Марис Берзиньш

Вкус свинца

© Märis Berzins, 2015. All rights reserved by the author and “Dienas Grämata”, Ltd.

© Ю. Касянич, перевод, 2019

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2020

Что тибетский священник увидел в Европе (фрагмент)

В Европу прибыл с визитом тибетский священник – мудрый и уважаемый в своей стране человек. Живя на своей горной родине, он не сталкивался с европейской цивилизацией, поэтому многие вещи показались ему новыми и чужими. Вернувшись домой, он подробно описал друзьям свои впечатления. […]

Люди в Европе показались ему не вполне нормальными. У него создалось впечатление, что они ежесекундно готовы вцепиться друг другу в горло.

«Курземес Варде» («Слово Курземе»), № 148, 20.06.1940

Торнякалнс когда-то и теперь

Ансис Штоке

Торнякалнс хочется назвать самой милосердной окраиной Риги. Здесь позаботятся о любом горемыке. В детской больнице […] заботятся о том, чтобы юные граждане выросли здоровыми и сильными. Те, для кого закатилось солнце разума, находят приют в неврологической клинике Шенфелда (Виенибас гатве). Хворающих бездомных радушно примет приют на улице Гимнастикас; а остальным полуночникам открыт приют на улице Телтс.

Здесь я повстречал людей, живущих в Торнякалнсе со дня рождения, которые счастливы уже тем, что не лишились возможности жить здесь и сейчас, в дни немощи. Они много рассказали мне о прежней веселой жизни торнякалнцев. Упоминали о пяти самых популярных местах отдыха, куда съезжались рижане, о местах, что исчезли под влиянием меняющихся времен и обстоятельств. Некоторые из них назывались весьма звучно, например, «Золотой конь». […]

В Торнякалнсе живет больше латышей, чем на любой другой окраине Риги. Большинство из них рабочие, владельцы маленьких домиков. Жизнь здесь течет тихо, воздух чище, чем в центре Риги, поэтому многие семьи десятилетиями не покидают Торнякалнс.

«Дарба Дзиве» («Трудовая Жизнь»), № 28, 08.07.1939

Литовцам запрещен выезд за границу (фрагмент)

ЛТА. Каунас, 26 авг. Вчера во второй половине дня литовский кабинет министров собрался на внеочередное заседание под руководством президента страны Сме- тоны. На заседании обсуждалось текущее международное положение. В числе прочего, правительство решило до дальнейшего распоряжения не выдавать гражданам Литвы разрешения на выезд за границу без особо важных причин. Выезд временно запрещен и тем гражданам Литвы, которые уже ранее получили заграничные паспорта и визы.

«Курземес Варде» («Слово Курземе»), № 193, 27.08.1939

Объявления

Маляры-треб. Юрмалас гатве 44 кв. 3, 8-00, Фогель

Маляры и строители – обращ. в мает. В. Виганта,

улица Кр. Барона 17, веч. с5до7

Маляр, спец, по филенкам, можно обр. – ул. Гайзиня, 3,

спр. Козловского. Хор. оплата.

– Ну что, юноша Биркен, карабкайся на небеса, – таким или похожим напутствием, начиная новый ремонт, благословляет меня Коля. Наведение глянца в очередной квартире идет полным ходом, и я уже с самого утра торчу под потолком. Наша работа всегда начинается с верха.

Малярных дел мастера Николая Брискорна кто-то зовет Ником, но ему самому больше нравится – Коля. Звучит солидно и убедительно. По-моему, не слишком по-латышски, но, коль барину хочется, кто б возражал. Коля никакой не пустозвон, ремесло знает крепко. Мамин двоюродный брат, дядя и начальник в одном лице. Дядьколе, как я звал его в детстве, сорок. Нет, ошибаюсь, в апреле исполнился сорок один. Мне в декабре стукнет двадцать четыре. И хотя разница в возрасте между нами все та же, различия в восприятии и в оценках как-то незаметно стираются. По крайней мере, так мне кажется. Начал работать у него сразу после школы, еще до службы в армии. Мне понравилось. Считай, уже года три малярствую. Однажды он сказал мне: «Ты работаешь со мной, а не у меня. Большая разница. Смекаешь?» Я смекнул. И оценил.

Терпеливо, не подтрунивая над оплошностями и ошибками новичка, Коля обучал меня азам и секретам ремесла. Конечно, не всегда выходит так же здорово, как у него, но я уже знаю, как должно получиться. А это, по крайней мере, половина успеха. Из ученика-неумехи я стал весьма хватким подмастерьем. За это Коле весь мой респект и превеликое спасибо, и мое уважение к нему не убывает. Не так чтобы я не переставая молюсь на него, как на икону, порою случается сказать и что-то едкое, но в целом мы отлично ладим и не сильно заводимся насчет каких-то там линий или углов. Правда, с Колиным настроением, как на карусели, – то заявится с утра мрачный, как слякотная осень, и что-то там бормочет под нос, но не пройдет и часа, а он уже смеется или чертыхается по пустякам, например, когда старые обои ни за что не хотят расстаться со стеной. Он работает так, что только искры летят, и тебе, человеку со стороны, сразу и не понять, как ему все удается так быстро, точно и безукоризненно.

За Колей водится одна странность – часто, по-моему, даже слишком часто, он мотается к тетке Алвине в Зиепниеккалнс. Помогает ей, особенно летом, когда нужно сено косить, и зимой – по двору, дорожки расчистить от снега и площадку перед хлевом, чтобы одинокая, но вполне себе крепкая хозяйка могла выехать на телеге и отвезти молоко в магазин на улице Коку. Ну и еще куча другой тяжелой работы, с которой женщине одной не справиться. И хотя я ее знать не знаю, так, издалека видел, у меня на нее зуб – не понимаю, почему эта коровница не наймет батрака, а без стыда и совести запрягла Колю. Не понимаю их странные отношения. Коля как-то обмолвился, что он учился в одном классе с сыном Алвины, который погиб в боях за свободу Латвии, и другой родни у нее нет. Нужно помогать. Да-да… почти все свое свободное время мастер тратит, потакая капризам старой и, как я понимаю, властной бабищи. За свою малярскую жизнь я повидал и таких. Интересно, а как будет, когда у нее силы иссякнут, вот что тогда Коля будет делать? Да что там, уже и сейчас знаю – станет обхаживать тетушку еще усерднее. Николаю совесть не позволит, потому что если по чести рассудить – то отправить седую старуху в приют для немощных – стыд и позор, не зря же он называется богадельней. Признаюсь, сам внутри не был, бо’знает, что там на самом деле, но, когда такой момент наступит, скажу ему, вот соберусь с духом и скажу, что приюты для стариков содержит государство, и, говоря по справедливости, жизнь там ну никак не может быть плохой. Правда и то, что пока нечего слова тратить попусту, тетка Алвина еще держится. А может, Коля рассчитывает на наследство? Если так, картинка становится чуток яснее… как мне раньше не пришло в голову.

И все-таки я сочувствую Николаю, потому что именно из-за тетки Алвины у него с молодыми бабенками, считай, ничего путного не выходило. Никогда никого я не видел рядом с Колей, и вообще непонятно: почему его не тянет примерить костюм мужа? Но… может, он не в мужской силе? Все-таки уже в изрядном возрасте. М-да, кто его знает. Порой язык так и чешется – расспросить, да как-то неловко, и он, скорее всего, рассмеется и скажет, что слишком многого хочу. Лучше воздержаться. В конце концов, это Колина жизнь, и чего соваться, если у меня своих хлопот хватает. У меня с девчонками тоже не слава Богу, правда, не так, как у Николая, тут свои анатомические проблемы. Но это уже совсем другая история, и в детали пускаться не хочется.

Стою на стремянке в квартире бухгалтера Осиса и смываю с потолка потемневший слой мела. Хозяин с женой и маленьким сынишкой укатил к родичам в Цесвайне и под ногами не путается. На самый верх стремянки подвесил ведро с теплой водой, куда окунаю маклавицу. Время от времени меняю массивную щетку на маленький шпатель с острыми краями, которым расковыриваю узкие трещины в штукатурке – потом будет удобнее замазывать. А мастер в это время растопил в кухне плиту и вскипятил воду. Когда Коля входит в комнату, краем глаза замечаю, что он ссутулился, как цапля на болоте, и явно не в духе, словно ожидает неприятностей.

– Что-то ты сегодня мрачнее тучи! Что стряслось? – не хотел навязываться, но не утерпел.

– Не знаю.

– Чего ты не знаешь?

– Не знаю, что происходит.

– Может, я знаю?

– Ты? – Коля вскидывает на меня удивленный взгляд. – Не знаю, может, и знаешь.

– Так, а что это, что я… может быть, знаю?

– Я не знаю…

Плеснув на гранулы столярного клея горячей воды, Николай приседает у ведра и медленно размешивает серо-коричневую жижу. Лица не вижу, но его затылок недвусмысленно говорит о дурном настроении.

– Не нравится мне эта заваруха в Европе. Непонятно, как теперь все наладится… это пугает, понимаешь? – говорит Коля, не оборачиваясь.

– Дело ясное, что дело темное. Но нам-то что с того?

– Не знаю… На днях сон видел. Мне эта картинка уже который год снится, еще с войны… а тут привиделось такое… просто тихий ужас.

Он умолкает, а я чувствую, что уши мои встали как у овчарки.

– Расскажешь?

– Ну… одно и то же, одно и то же… Сижу во ржи с ружьем в руках, порядком струхнув, как-никак – приближается с десяток солдат, а то и больше. Растянулись цепочкой, прочесывают поле, меня ищут, но все-таки прошли мимо, не заметив. Отлегло, м-да… но так было раньше, – Коля вздыхает и продолжает. – Мать честная, на этот раз все по-другому. Один из тех солдат, тыкая штыком в траву, идет прямо на меня. И у него такой жуткий взгляд, что озноб до костей пробрал. Я аж сел в кровати. Слава Богу, проснулся до того, как он меня успел ткнуть, но спина все равно мокрая. До утра не мог заснуть. Печенкой чую, это не к добру.

– Ну… сон это сон. Как-то на полный желудок лег спать, так всю ночь какой-то бред снился.

– Смеешься? Ну, смейся, смейся…

– Что ты, при чем тут – смеюсь… Я пояснить хотел… а разве так не бывает, что ли? И не воспринимай все буквально. Может быть, сон означает, скажем… – я кое-что читал из рассуждений доктора Фрейда, и мне очень хочется успокоить Колю.

– Что, скажем?

– Ну… например, страх, что хозяин начнет придираться к нашей работе. Среди этих рабов цифр попадаются такие жмоты и крохоборы.

– Страх? Не мели ерунды. Я тебе сейчас кое-что покажу.

Коля снимает с головы складную шапочку из газеты, вертит в руках, потом разворачивает ее, и она опять становится газетой.

– Ты ж у нас все больше по умным книжкам, газетки-то не читаешь, – говорит он.

Чего он докапывается? Если твоя мать работает в Народной библиотеке, ты с младых ногтей обречен читать. И даже вдвое больше, поскольку еще есть и Вольфганг, которому не удается выйти из книжного магазина с пустыми руками. Как будто между полками сирены поют: возьми Мопассана, купи Унсет и Барду…

– Посмотри, каких заголовков тут только нет! – Коля поднимается и подходит к стремянке. – «Совещание Даладье с главнокомандующим вооруженных сил Гамеленом». Думаешь, они там во Франции зря, что ли, совещаются?.. Смотри дальше – «Немецко-советские переговоры в остановке глубокой секретности». Значит, есть что скрывать – от всего мира! Вот еще – «Германия усиливает активность». Кто бы сомневался! «На Лондонской бирже упал курс ценных бумаг». Почему вдруг упал? «Как финны лечат своих алкоголиков»… ну, это не в кассу, – пока я давлюсь от смеха, он кладет газету на табурет. – Это из позавчерашней, дай свою, там будут вчерашние.

Нехотя снимаю шапочку и бросаю ему.

– Не получится прочитать, мелом замазано.

– Получится, – Коля отряхивает ладонью белую пыль и разглаживает места сгиба. Его глаза торопливо прыгают с одного заголовка на другой. – «Словаки требуют вернуть область, присоединенную к Польше». Как тебе это нравится? Начали грызню насчет земель… «Перестрелка между польскими пограничниками и немецкими солдатами». Глянь, уже палят один в другого… говорю тебе, это добром не кончится, – Коля настолько искренне огорчен, что даже и во мне отзывается минорная нота. От бодрого утреннего настроения – ни следа, а взгляд мастера все рыщет по газетному листу. – «Договор между Германией и СССР благоприятно повлияет на безопасность стран Балтии и Скандинавии. В Берлине убеждены, что перелом, который теперь наступит в отношениях между Германией и СССР и в политическом плане, может оказать положительное влияние на безопасность упомянутых государств…»

– Ну, и что – тебе не нравится? Будем островами мира между Россией и Германией, – встреваю, пока он еще не успел снова напустить своего пессимизма и подозрений. – Очень разумно с их стороны, и нам хорошо.

– Пой, ласточка, пой… фрицам я не верю. Русским тоже. Ты только послушай… – Коля читает дальше. – «Во влиятельных кругах Германии высмеивают сообщения многих английских и французских газет, будто бы в предстоящем немецко-советском пакте о ненападении могут таиться скрытые угрозы для стран Балтии и Скандинавии». Но так утверждают немцы, а вот англичане и французы вряд ли намерены пугать нас и говорить о том, чего нет.

– Не понимаю, как пакт о ненападении может таить в себе угрозы. Черным же по белому написано – о не-на-па-де-ни-и! Англичане ревнуют из-за договора, вот и болтают.

– Матынь, ну ты ж не дурак, – Коля вздергивает левую бровь чуть ли не на половину лба. Порой он становится на удивление неуступчив.

Спинным мозгом чую, мутны политические воды Европы, и в газетах тоже нет всей правды, но я – в отличие от Коли – не люблю думать о том, в чем мало разбираюсь. И так хватает, над чем голову ломать, а тут еще туманное будущее.

– Может, и не дурак, – я пожимаю плечами. – Ну, а что мы, простые работяги, можем знать о том, что там, наверху, происходит?

– Ну и что, что простые работяги? Не говори так, точно мы – слепые и не имеем своего мнения. Ты все об учебе твердил, забыл, что ли?

– Ничего не твердил. Если мама жужжит без перерыва, это не значит, что и я рвусь без памяти. Погоди, Коля, так насчет Европы – мы закончили?

– Нет, но еще успеется. Я думаю, тебе все-таки нужно думать о высшей школе.

– Ну вот, опять… Чем я тебе мешаю? Плохо работаю?

– Не городи ерунду. Работаешь ты – дай бог каждому, но я тебе желаю лучшего будущего. Хочется, чтобы родственник достиг в жизни больше, чем я.

– Вы что, с мамой сговорились? Что значит – достиг в жизни больше? Мне и так хорошо. Понимаешь, мне хватает!

– Как это – хватает… – Коля осекся.

– А вот так! – во всю ширь раскидываю руки. – Ну, что я буду делать, закончив высшую школу? Сам знаешь, как бывает: диплом – дипломом, а можно остаться интеллигентом, да без работы. И кто тогда будет в выигрыше? Не-а, такие абстрактные и рискованные перспективы не для меня. Не мое амплуа.

– Да, чего-чего, а уж умных слов ты нахватался, – усмехается Коля.

– Что есть, то есть – в книжках-то таких слов в книгах полно, – вот ведь, нет ему покоя. – Ты же знаешь, я в армии получил сотрясение мозга. Для вуза котелок уже не годится.

– Ну, это ты себе такое оправдание придумал. Лучше скажи, кто хоть раз в лоб не получал?

– Ну, не так же сильно, как я!

Коля затронул больную тему. Как подумаю об учебе, сразу чувствую – будто я на весах, которые застыли в вечном равновесии. С одной стороны, я совсем не против академических знаний, да и не так-то просто всякий раз отбиваться от заботливых призывов учиться, но, с другой стороны, мне просто не хочется. Не хочу несколько лет торчать на лекциях, как деревянный болванчик, трястись перед экзаменами. И вся эта дисциплина, ну почти что, как в школе. Заявится какой-нибудь засушенный профессор и заставит учить то, и то, да еще и это, хотя можно было бы усвоить что-то другое, куда более интересное и полезное. Наслушался от одноклассников, что пошли учиться. На кой мне лишние переживания в тисках системы образования? Жить нужно легко, не создавая себе трудности. И с чего мне, себя насилуя, следовать правилам, которые придумали другие, пусть даже в них и есть резон? Нет. На прожитье зарабатываю с лихвой, а дома могу читать и учиться тому, к чему душа лежит. Тем более, что у меня весьма пестрый круг интересов, если не сказать – мешанина. Как и подружек – много, но не могу решить, которую из них брать в жены и так, чтоб на всю жизнь. К примеру, сейчас меня занимают тайны психики, а до этого я штудировал Ветхий Завет, и какое-то время даже самостоятельно учил древнееврейский. Кто знает, может, завтра захочется разобраться в особенностях жизни птиц или выучить санскрит.

Один только Вольфганг меня понимает. Нечаянно подслушал его разговор с мамой. На ее стенания по поводу сына-чернорабочего Вольф ответил, что профессия и успехи не столь важны, главное, чтобы вырос хорошим человеком. Мама возразила, что хороший человек – это никакая не профессия, но Вольфганг стоял на своем и добавил, что голова у меня светлая, но ум еще не созрел и не нужно меня торопить. У Матиса все еще впереди. Хм-м…чтоб вырос хорошим человеком. Ну, и как этого добиться? А если в человеке уже с рождения злое нутро? Неприятное ощущение… будто сизифов камень меня придавил. Про несозревший ум, конечно, меня зацепило, ну да ладно, с этим еще можно примириться. Поскольку все остальное, что сказал Вольфганг, меня приободрило, как глоток воды родниковой.

В глубине души соглашаясь с тем, что некуда спешить и у меня все еще впереди, я уже куда спокойнее накатываю яркие цветы на стены комнаты. Я с удовольствием освоился в этой заковыристой, но несущей красоту профессии. Углублялся, вникал, разбирался со всеми этими банками с краской, рулонами обоев, мешками с мелом, пока своей малярной кистью не наваял уж точно не меньше, чем Улманис[1]и Вирза[2]. Если бы выучился на географа или теолога, или невропатолога – которые кажутся истинными воплощениями ума и достоинства, и, допускаю, таковыми и являются, – возможно, я был бы окружен и лестью, и уважением. Возможно даже, мою физию напечатали бы в какой-то газете или журнальчике и мама начала бы гордиться мной, она могла бы показывать ее коллегам и соседкам и даже повесить на стенке. Но кто может гарантировать, что и в другом месте мне будет тепло и радостно на душе просто от сделанной работы, как теперь, когда побелены потолки или выкрашены оконные рамы? Вряд ли из меня вышел бы такой же хороший ученый, как мастеровой, каким я стал сейчас. Торча под потолком или ползая с кистью по полу, я доволен и счастлив. Так к чему же еще, кроме счастья в жизни, нужно стремиться? Даже в детстве и в школьные годы я не чувствовал себя так здорово. А с военной службой и сравнивать нечего.

Пару лет назад армия своей железной рукой вырвала меня из малярских дел и впихнула в свои жесткие рамки. Вопли инструкторов и офицеров, которые сами они считали осознанными командами, целенаправленно и эффективно изменили мое сознание. Проведя год в пехотной дивизии, я усвоил, что не нужно думать головой, а все внимание сосредоточить на положении ног, уставе и стреляющем полене Росса-Энфилда. Единственное, что более-менее было по душе, так это вылазки в разведку и навыки маскировки. Там без выдумки и сообразительности не уцелеть. Во все остальном за меня решали другие. И я приспособился, был безропотным и послушным и в конце службы – вот она, военная тупость – меня повысили до ефрейтора.

Они даже не подозревали, что я читал о Ганди и в глубине души был сторонником его пацифистских принципов. Не знаю, что бы они сказали, услышав цитату из «Воскресения» Толстого. «Военная служба вообще развращает людей, ставя поступающих в нее в условия совершенной праздности, то есть отсутствия разумного и полезного труда, и освобождая их от общих человеческих обязанностей, взамен которых выставляет только условную честь полка, мундира, знамени и, с одной стороны, безграничную власть над другими людьми, а с другой – рабскую покорность высшим себя начальникам». Впрочем, ничего из своего пацифистского арсенала я им не предъявлял, к чему зря раздражать. Однако, если бы эти армейские господа знали об истинном отношении Матиса Биркена ко всему военному, петлицы на моем мундире остались бы без лишней полоски. А так, бог с ними, если уж они видели в этом толк.

Когда вся эта строевая подготовка, беготня, стрельба и прочие бессмысленные занятия закончились, снял солдатскую форму, недельку покуролесил на всю катушку, пока не почуял – тянет. Тянет обратно к кисточкам.

Николай напряженно скользит взглядом по газетным полосам. Наверно, хочет найти еще что-то ужасное и тревожное. Тем временем замечаю в углу комнаты стопку старых газет. Спускаюсь с лестницы и беру одну. «Утро», пару недель назад. Раскрыв газету, замечаю статью о солнечных пятнах.

– «В Ницце, на берегу Средиземного моря, известный французский астроном Фор в своей обсерватории открыл новые пятна на солнце, и он утверждает, что во время усиления солнечной активно стирастет число самоубийств, поскольку солнечные пятна ухудшают самочувствие человека, в особенности повышая эмоциональную зависимость. Выросло и число убийств, и количество катастроф. В этом году увеличение размеров солнечных пятен было самым сильным за последние семьдесят лет наблюдений, и теперь некоторые из них в пятнадцать раз превышают размер земного шара. Ученый прогнозирует, что начавшееся сейчас нарастание солнечной активности достигнет своей кульминации в 1940 году». На одном дыхании прочитав заметку, я смотрю на Колю, – на одном дыхании прочитав заметку, я смотрю на Колю.

– Ну, вот! Еще и пятна на солнце… такое чувство, что в воздухе висит что-то нехорошее.

– По-твоему, солнце виновато?

– Ну, солнце – не солнце, а без солнца-то куда? И все-таки, будь люди умнее и… как бы это сказать… в душе своей спокойнее, тогда и смогли бы сопротивляться влиянию этих пятен.

– Думаешь, легко с такими гигантами бороться?

– Наверно, нет. Но надо бы.

– Ты бы смог?

– Не знаю…

Смотрю в ведро, вода стала белой и густой. Нужно поменять. Коля складывает газеты, снова готовя нам обоим шапочки. По крайней мере, с потолком до вечера нужно закончить.

Из речи рейхсканцлера Германии Гитлера

(в опере Кролла)

Нейтральные государства обещали нам нейтралитет так же, как и мы в свое время им его гарантировали. Для нас это обещание священно, и мы будем соблюдать его до того момента, пока эти страны сами не нарушат нейтралитет. Чего же еще требовать нам от этих государств?

«Яунакас Зиняс» («Новости»), № 197, 01.09.1939

Декларация Президента страны

1) Провозглашаю, что в войне, которая развернулась между иностранными государствами, Латвия будет соблюдать строгий нейтралитет.

2) На основании закона об условиях нейтралитета, постановляю, что условия указанного закона в отношении всех воюющих государств вступают в силу с 1 сентября 1939 года.

Рига, 1 сентября 1939 года К. Улманис, Президент Латвии

«Брива Земе» («Свободная Земля»), № 198, 02.09.1939

Германия желает устранить последние преграды на пути к свободе

(фрагмент)

(по телефону от нашего корреспондента в Берлине)

Берлин, 2 сентября. Пошли вторые сутки, как началась военная акция Германии против Польши. Немецкие учреждения и пресса сообщают о большом успехе немецких войск. Война? Когда я употребил это слово в беседе с чиновником министерства иностранных дел Германии, он совершенно определенно ответил: «Нет, войны нет. Германия не объявляла войну Польше, и, скорее всего, не будет этого делать. Это не война, это ответ на польские нападения». Как бы странно это ни звучало, формально военное положение до сих пор не введено и поэтому в Берлине по-прежнему находятся чиновники польского посольства.

«Брива Земе» («Свободная Земля»), № 198, 02.09.1939

С того самого дня, как немцы вошли в Польшу с одной стороны, а русские – с другой, беспокойство Коли, как заразная болезнь, передалось и мне. Пытаюсь сопротивляться, всеми силами души выталкиваю дурные мысли и предчувствия на задворки сознания, но по-настоящему не могу с ними справиться. На мои робкие возражения, что вождь объявил Латвию нейтральным государством и что мы вообще теперь никого не интересуем и никому не нужны, Николай грустно усмехается: «Вот увидишь, как не интересуем…»

Неприятно, конечно, но повсюду слышны вопросы, полные тревоги. Докатится ли до нас европейская неразбериха? Что теперь будет? А, что будет, то и будет, не вижу большого смысла плутать в политическом тумане, но разве с Колей можно жить спокойно? Ничего подобного, прочитав какую-то заметку, он опять начинает действовать мне на нервы. Да забросил бы эти газеты и полистал какой-нибудь роман! Приходит в голову мысль: дать название его умственному состоянию – лихорадка политического неведения. А что мама и Вольфганг думают? Они пока уклоняются от ответов и говорят только на бытовые темы, как будто им дела нет до всего остального мира. Интересно, а что бы сказал мой настоящий отец, если бы он был жив?

Своего папу я не помню, он ушел в стрелки почти сразу после моего рождения и пропал. Ни слуху, ни духу. Два раза приходили извещения о его смерти, и были они весьма противоречивыми. В 1918 году маме сообщили, что пулеметчик Латышской стрелковой дивизии П. Биркенс был ранен и погиб, утонув в Волге, а еще через два года пришла бумага, что в связного той самой дивизии Петериса Биркенса попал артиллерийский снаряд. Ничего не осталось, похоронен на месте.

Маме такая двусмысленность не понравилась, и она сделала свой вывод: муж подался в стрелки, потому что воевать легче, чем содержать семью, а потом нашел себе русскую бабу и, не желая возвращаться домой, начал морочить голову фальшивыми известиями о своей смерти. Мама не стеснялась во весь голос излагать свою версию, и ее нимало не смущало, что у меня, совсем мальчишки, сердце болело от таких речей про моего отца. У других парней павшие на войне отцы почитались за героев, так пусть и мой таким будет. Когда пошел в школу, одноклассникам сказал, что мой отец, в отличие от других, еще больший герой, поскольку на войне погиб два раза. В ответ я услышал хохот. В тот раз от унижения на глаза навернулись слезы, но с годами все утихло. Кто умер – тот умер, что тут скажешь.

Моя мама – очень красивая женщина. Если судить по взглядам мужчин, что засматриваются на нее, привлекательности не утратила и по сей день. В юности, конечно, она была еще красивее, но так бывает со всеми матерями.

Сколько помню, после того, как отец пропал, мама не кинулась на поиски другого мужа. Она молча занималась книгами в библиотеке, пока однажды в библиотеку не заглянул немец по фамилии Венгер. Точнее говоря, балтийский немец. С корнями в Латвии, но без родных. Каждый второй день приходил за чтивом. Как человек может так быстро читать? Мама не удивлялась, она поняла. Предложения руки и сердца долго ждать не пришлось, несколько приглашений в кино, в оперу и на выставки картин, и… Господин Венгер оказался культурным, обходительным, и мама, долго не раздумывая, вышла замуж во второй раз. Да и какая радость – вдовствовать. Порою, наблюдая, как мама и Вольфганг заботятся друг о друге, я чувствовал почти что зависть. Ведь мои-то собственные отношения с юными дамами всегда заканчивались полным провалом.

Поначалу плотный немец мне не понравился, я ершился, однако, то ли я повзрослел, то ли немец стал добрее, но постепенно мы, считай, подружились. Умный мужик, за словом в карман не лезет. Он картограф. Вольфганг, или Вольфик, Вольфичек, как ласково его называет мама, или Вольф, как зову его я, помог восстановить дом, построенный еще маминым дедом, где мы живем и сегодня. Небольшой, но довольно красивый особнячок находится между улицей Ирбенес и пансионатом на улице Гимнастикас. Когда я окончил среднюю школу, мне позволили разместиться в мансарде. Вроде мы все под одной крышей, и все-таки есть, куда спрятаться. По-моему, очень удобно.

Вечером, смыв пот и пыль, спускаюсь ужинать вместе с мамой и Вольфом. У нас устоявшийся порядок: моя обязанность помочь Вольфгангу колоть и складывать дрова, накачать и принести воды, вскопать огород, если очень просят, по субботам выкрутить белье, потому что у меня руки посильнее. Хожу в лавку за продуктами, когда попросят, еще помогаю по дому и даю маме 50 латов в месяц, чтобы без угрызений совести мог садиться за стол завтракать и ужинать. Короче, живу хорошо, не жалуюсь. Я слегка припозднился, Вольф уже встал из-за стола и пошел в комнату слушать радио. Мама ставит передо мной глубокую тарелку и достает из духовки супницу.

– Коля думает, что все это добром не кончится, – начинаю без лишних слов, но мама меня не понимает.

– Почему? Вы же всегда управлялись. Что-то не так?

– Нет, с работой полный порядок. Его беспокоит Европа. Польша, немцы, русские… англичане… думает, как бы эта заваруханас не коснулась.

– Понятия не имею. И… – тяжелый вздох вырывается у нее. – Не хочется даже вникать в это. Пусть Коля поговорит с Вольфгангом.

Поужинав, направляюсь в комнату к отчиму. Он слушает передачу из Рейха, кажется, фюрер опять орет как резаный.

– Почему он всегда так кричит? – спрашиваю.

– Чтобы самый глухой немец смог расслышать голос правды, – усмехается Вольфганг, а потом добавляет. – Очевидно, такой рев действует на толпу. Геббельс не дурак.

– У тебя наверняка теперь будет много работы?

– С чего ты взял? А, новые границы наносить… хм-м…

– Коля волнуется, как бы и мы не попали в переплет. Как ты думаешь?

– Что скажешь… – Вольф встает и выключает радио. – Шайзе!

– Но ведь объявлен нейтралитет, и Германия обещает его соблюдать, – как утопающий, в отчаянии хватаюсь за воздух.

– Латвия выполнит обещание, в это я верю.

– Только Латвия?

– Ну… эстонцы и литовцы, скорее всего, тоже, но не мы же в этом оркестре решаем, какую музыку будут играть дальше.

– А большие? Русские, немцы?

Вольфганг ничего не отвечает, только тихо вздыхает и сокрушенно качает головой из стороны в сторону. Что они все так тяжело вздыхают – Коля, мама, Вольф?

– Ясно.

Больше вопросов у меня нет.

Распоряжение гражданам Латвии, имеющим заграничные паспорта

(фрагмент)

Все граждане Латвии, которые имеют заграничные паспорта, до 10 октября сего года должны сдать лично или прислать по почте для проверки свои заграничные паспорта выдавшему их учреждению в Риге, Лиепае или Даугавпилсе. Те граждане, которые в дальнейшем вернутся в Латвию, обязаны сдать свои заграничные паспорта в течение 7 дней после въезда.

Рига, 11 сентября 1939 года,

Я. Легздиньш, товарищ министра внутренних дел

«Рите» («Утро»), № 252, 12.09.1939

Латвийские немцы готовятся к отъезду

(фрагмент)

В Рижском порту уже находятся десять больших пароходов, которые предназначены для вывоза семей граждан немецкой национальности. […] В ближайшее время ожидается прибытие еще 15–20 пароходов в Рижский порт.

«Брива Земе» («Свободная Земля»), № 2302,10.10.1939

По пути с работы домой, сталкиваюсь с соседским Яцеком.

– Ну, и как оно? Уже намылился в фатерлянд? – карие глаза Яцека блестят, как орешки в шоколадной глазури.

Подмывает спросить, какое шило свербит у него в заднице, да не хочется так сразу огрызаться. Польская кровь кипит в нем на все сто, и больше всего кипит против немцев. И все-таки его слова меня бесят. Знает же, что я латыш, так нет же, все равно нужно прицепиться. И хочет поддеть Вольфганга, а, значит, и всю нашу семью. Становлюсь бесцеремонным. Даже – злым.

– Не знаю, будет ли где мне приткнуться в Германии, зато уж в Польше фюрер вдоволь места освободил.

Глаза Яцека становятся влажными и темнеют, а на шее появляются красные пятна.

– Ну… ты! – он угрожающе делает шаг навстречу.

– Яцек, ты обалдел? – не отрывая глаз, смотрю на него. – Какая муха тебя укусила? Ты же знаешь, я не немец.

– Знаю, а твой – немец.

Что на Яцека нашло? Желчь и моча разом в голову ударили?

– Ну и что? Вольф никому не причинил зла.

– Пока… – Яцек еще не утихомирился, но чувствуется, что с кулаками уже не кинется. – Они выгоняют поляков из домов и заселяют туда фрицев. Тех, что уезжают отсюда. Курва, они все одинаковые!

Я не пытаюсь осадить Яцека, нет смысла. На его месте я тоже вряд ли бы сладко ворковал.

– Хреново, – я вынимаю из кармана папиросы «Единство», протягиваю Яцеку. – Русские тоже влезли в Польшу.

– Русские такие же курвы, как литовцы. Вильнюс забрали… Теперь они заодно, против Польши. Порешить бы их всех.

– Англичане обещали помочь.

– Что англичане. Они только пиздят. Сидят на своем острове и пиздят.

– М-да… как думаешь, русские придут в Латвию?

– Ой, матка боска! Думаешь, придут?

– Не знаю, потому и спрашиваю.

– Курвы… и все-таки лучше русаки, чем немцы. Все-тки тоже славяне… – Яцек со всего размаху саданул ногой по электрическому столбу.

Пока Яцек трясет ногой от боли, я задумываюсь. Ему славянская кровь может помочь лучше найти общий язык с русскими, чем с немцами, а как в моем случае? Как для нас, балтов? Мы не славяне, не германцы, хотя – как ни крути – и та, и другая кровь подмешана в латышей… Ха, а в меня нет! По крайней мере в пяти последних поколениях никто из предков не путался с другими народами. Хотя, что такое – пять поколений, пустяк, но все же. В выпускном классе средней школы я провел генеалогическое исследование. Собрал по родственникам кипу пожелтевших документов и записей, старые семейные библии[3] и сборники песен, в которых «хроники нашей фамилии» записаны выцветшим готическим шрифтом. Кого я там только ни нашел – и рыбака из Румбулы, и егеря из Ропажи, старшего батрака в Калценавском поместье, и грузчика досок с Луцавсалы, и всех их жен и детей. Наш дом в Торнякалнсе построил мамин дед, булочник Крузулис, а сын его выучился на учителя. Дед научил меня читать и писать, но тяга к ремеслу совершенно точно идет по линии Биркенов – папин отец загонял в землю спицы[4] и на скважины устанавливал водяные насосы, а бабушка была белошвейкой. Другую бабушку я, к сожалению, не застал… оп-па, ну и занесло меня.

Ну, да, верно, они все были латыши. Ни немцев, ни русских, ни поляков, ни шведов, ни каких-то других я не нашел в нашем семейном древе. Ну, и что из этого? Есть ли какая-то польза от такой чистокровности? Вряд ли. Как-то на уроке географии, когда мы говорили о народах Европы, кто-то сказал, что я скорее похож на австрияка или мадьяра, чем на латыша. Странно было слышать такое мнение, но, может, и в самом деле я так выгляжу? Никакой я не жгучий красавец – волосы темно-коричневые, вьются, нос с горбинкой – в детстве сломал о чердачную балку. Тело волосатое, как у южанина, только глаза – голубовато-зеленые, хоть тут есть что-то латышское. Листая тома наших народных песен, узнал, что темноволосых больше всего среди ливов и куршей. Может, от них и наш род ведется? Фамилию тоже, наверняка в господские времена дали. Конечно, если уж ну совсем не по нраву, можно ее переиначить на латышский лад, скажем, на Берзса[5] или Берзиньша, как сделали другие, да нужно ли? Если бы Улманис поменял свою на Виксниньша или Гобиньша[6], можно было бы последовать примеру. А так, смех один…

Вот уж не знаю, стыдиться мне или нет, но по утрам никогда не просыпался с мыслью – да я же латыш! Правда, и насчет других народов, что здесь живут, я сильно не заморачивался. А теперь что получается? Яцек, конечно, болтает, но по всему выходит, что национальная принадлежность приобретает все большее значение.

– Эй, ты что, заснул? – Нога Яцека на месте, боль прошла.

– Задумался.

– О чем? – спрашивает он, не ожидая ответа. – Пока ты думал, я уже придумал. Что бы ни случилось, но фрицы сюда не придут никогда!

– Ого! В самом деле?

– Ну, сам посуди! Если бы немцы оставались здесь, Гитлер мог бы напасть, чтобы спасти своих. А если они теперь укатят в фатерлянд, то ему и делать тут нечего… Разве не так?

– Не знаю, может случиться… – перекатываю пальцами мундштук выкуренной папиросы. Не считаю, что Яцек семи пядей во лбу, и его рассуждения меня не убеждают, тем не менее он, хоть и не сказал вслух, а пришел к тому же выводу, о котором мне совсем не хочется думать. Так же, как не хочется, чтобы Коля оказался прав. – Ну, тогда у русских будут развязаны руки.

– Не горюй. Нальешь русскому водки, ему больше ничего и не надо. Они простые мужики. Не слишком умные, понимаешь? Обведем вокруг пальца так же ловко, как цыган лошадей крадет.

– Твои слова да Богу в уши, – спокойствия ради я не добавляю, что Коля считает Россию куда опаснее Германии.

– Так и будет, я знаю, что говорю! Пошли-ка лучше от всей этой херни по пивку пропустим.

От внезапного дружеского приглашения у меня прямо желудок свело. Вот уж, всего пару минут назад мне бив голову не пришло, что разговор закончится предложением пойти в кабак.

– В другой раз с удовольствием, а сейчас не могу, – смотрю на наручные часы, – меня дома ждут.

– Ничего – подождут, – Яцек толкает меня в плечо.

– Не могу, обещал, что буду, – смотрю прямо в карие глаза соседа и вру без зазрения совести.

– Ну, как хочешь.

Развожу руками и изображаю на лице гримасу сожаления. Мне не нравится выпивать вместе с Яцеком, захмелев, он становится задиристым. Придется еще руками махать, а я терпеть не могу драки. Помню, на службе особым шиком было забраться в огражденный канатами квадрат и боксировать. Стараться заехать противнику по морде так, чтоб в глазах потемнело, а того лучше – если противник упадет и уже не может подняться по крайней мере секунд десять. Нокаут. Страх или волнение – как у кого – боксеры пытаются скрыть самоуверенной усмешкой, рассчитанной на зрителей… Боксерские соревнования проводились между полками, батальонами, ротами и взводами. Старший лейтенант нашей роты Зиедс, выросший среди драчунов рыбацкого поселка в Юрмале, перед боями ободрял парней, говоря: «Это сказочное чувство, когда ты кому-нибудь так заедешь по носу, что аж чавкнет. Нужно стараться так вмазать, что у него в носу чавкнуло».

Я не был исключением. Не хотелось выглядеть трусом или слабаком, преодолел отвращение и полез между канатами. Запретил себе думать о том, как бокс согласуется или скорее не согласуется с любовью к ближнему. На удивление, успехи не заставили себя долго ждать. Тренер капрал Анкипанс сказал, что при хорошей работе из меня может выйти не только чемпион роты, но и чемпион полка. Научился предвидеть, куда целит противник, и ловко уходить от ударов. Довольно быстро выявился и мой козырь – быстрый и мощный апперкот, потом левый хук, и, по крайней мере, нокдаун обеспечен. И все же с каждым следующим боем во мне росла неприязнь к боксу. Видя окровавленные носы или рассеченные брови однополчан, никакого удовлетворения я не испытывал, напротив, с нетерпением ждал, когда прозвучит гонг и закончится это дурацкое состязание. Казалось, что с каждым выигранным боем я теряю какую-то часть себя. Мышцы быстро прирастали, с каждым днем я становился увертливей и сноровистей, но – что меня особенно бесило – и таким, что ли, жестким, бесчувственным, тупым. Все настойчивее в голове звучали мысли Цыбиньша из рассказа Порукса[7]: «Зачем бить товарища по голове, пока его глаз не посинеет или пока кровь из носа не пойдет?»

Хотелось уже покончить с этим, но всегда кому-то удавалось уговорить меня ну еще хоть разок защитить честь роты. Да разве так честь защищают? И вот однажды, не в силах отказать, я в конце концов так получил в лоб от чемпиона полка, что, говоря словами старшего лейтенанта Зиедса, ажчавкнуло. Все! Finita la comedia.

Продолжайте плющить носы – спортом я никогда не мог это назвать – без меня. Ничего себе, бои настоящих мужчин! Курам на смех.

Мне, однако, было не до смеха, после последнего боя замучила тошнота и головокружение. «Жизнь вне опасности, но сотрясение мозга ты все-таки получил,» – сказал врач и сослал меня на две недели в лазарет. Потом, как-то раз перед глазами вдруг появился маленький прямоугольник, светившийся всеми цветами радуги, потом закружилась голова, а еще через мгновение я провалился во тьму. Когда очнулся, доктор, наклонившись надо мной, в сомнении качал головой. Армии не нужны такие, кто падает в обморок, решила врачебная комиссия. Признали негодным к военной службе. Вручили бумагу с печатью и отпустили домой. К счастью, за пределами казармы в обморок уже не падал. На гражданке воздух все же куда как здоровее.

Слухи о репатриации немцев на родину, смущая умы, ходят уже довольно долго, и вот настает день, когда из сплошного тумана выступают четкие контуры и новости, которые еще недавно считались безответственной болтовней или пустыми выдумками, обретают официальную форму и содержание. Многие воспринимают предложение фюрера вернуться в Рейх с удовлетворением – как заботу о соотечественниках, как протянутую в сложный исторический момент руку помощи, как призыв стать едиными в объятиях Великой Германии, а не оставаться рассеянными по всему миру. Разумеется, немало тех, кто в сомнениях покусывает губы и мучается с принятием решения. Что выбрать – могучую отчизну, где многие никогда и не бывали, или родину, где поколения предков жили веками?

Возможность репатриации навела в нашем доме что-то вроде паники. Самое поразительное, что у мамы вдруг обнаружились взгляды и мысли насчет международной политики. Она ведет себя так, как, по-моему, должен вести себя Вольфганг, зато отчим держится как латышский крестьянин, которого силком хотят выгнать с возделанных им полей.

– Никуда я не собираюсь ехать, – Вольф стоит, обеими руками вцепившись в дверные косяки. И выглядит смешно.

– Дорогой, пожалуйста, пораскинь мозгами. Это не воскресная прогулка. Если так серьезно зовут обратно, тому есть причина. Откуда мы знаем, что еще нас ждет здесь. Придут русские и перестреляют всех немцев. Со всеми женами, – в уголках маминых глаз появляются слезы.

– Мария, ну что ты. С чего вдруг – сразу перестреляют? За что?

– Не знаю, но мне страшно.

– Германия ведь с Россией договор заключила… – я пытаюсь говорить, сам не понимая что.

Мама и отчим пристально смотрят на меня. Мама с сочувствием, Вольф слегка исподлобья.

– Что вы так уставились? – под их взглядами чувствую себя идиотом.

– Ой, сынок… – мама вздыхает.

– Да у меня нет никакого желания говорить на эту тему. У меня здесь дом, работа. И вообще – вся жизнь. Как ты сможешь оставить эти дубы, которые еще твой дед сажал? Смотри, какие вымахали, кронами сплелись… а как птицы поют по утрам летом…

Знаю, что на Вольфганга порой находит поэтический настрой, но, услышав такой мощный сентиментальный пассаж, я смотрю на него, просто вытаращив глаза.

– Майн Готт, Вольфи! Когда моему отцу вдруг приказали перебраться из Лиелвирцавской школы в Алуксне, он сказал: «Когда ты, человек, всем сердцем и душой прикипел к какому-то месту, вещам и людям, судьба тебя обязательно вырвет из безмятежной жизни и зашвырнет далеко-далеко, чтобы ты мхом не зарос».

– Может быть, с кем-то так и случалось, но это ж не правило. Большинство проживает жизнь на одном месте. Почему мне не любить свой дом, город, людей вокруг? Это же так здорово, разве нет?

– Да, конечно, но, если жизнь подает тебе знак, нужно прислушаться.

– Дорогая, не верю я в знаки.

– Ну, ладно, не будем про знаки. Но ведь от Германии есть официальное приглашение. Для тебя это пустой звук? Корабли уже в порту. И почему-то твои земляки, недолго думая, пакуют чемоданы. Орднунг мус зайн, ты же так говоришь?

– Ну, это ты не по делу. Порядок наступит тогда, когда Латвия и Германия заключат договор, в котором все будет четко и ясно прописано. А пока все происходит на авось, как у русских. Стоит заорать этому загребале шекелей, и…

– Загребала шекелей! – я усмехнулся. – Что ты этим хочешь сказать? Гитлер грабит евреев?

– Да, и на других тоже глаз положил. Цель у него совсем простая – захват Европы, а, если получится, то и всего мира. Увы и ах.

– Ну… – мама опять вздыхает. – Наверно, с такими взглядами тебе туда нечего соваться.

– Ао чем я тебе говорю! – Вольф оттаивает. – Поживем – увидим.

– Ладно, увидим… и все-таки не хочется опоздать на последний пароход и оказаться в лапах коммунистов. Сам хорошо знаешь, у них руки по локоть в крови. И цель та же, что и у Гитлера, пустить свою заразу по всему миру.

– О коммунистах знаю понаслышке. Из Германии мне друзья пишут, а вот, что у России на уме, – по газетам да по слухам. Не так страшен черт, как его малюют…

– Ну, это уж слишком. Адвокатом русских заделался? Ты, немец.

– Но ведь между Россией и Германией – мирный договор, – подчеркнуто невинным выражением лица Вольф пытается рассмешить маму.

– Пожалуйста, не паясничай!

– Между прочим, вчера, когда шел домой, встретил Пауля Шиманиса[8]. Так он никуда не собирается ехать.

– Как?! А разве он уже не уехал?

– Уезжал, но после австрийского аншлюса вернулся. Туда же, на улицу Атгазенес.

– Вот как…

Ну, с меня хватит! Пожелав спокойной ночи, отправляюсь наверх, а они, не меняя тон и не понижая голос, продолжают до глубокой ночи. Прямо как дети. А меня кто-нибудь спросил? Впрочем, и ни к чему это, они – пара, а я вырос, крепко стою на ногах, латыш, для которого Вольф – единственная ниточка к немцам. Я принял решение – даже если фюрер меня будет лично просить и ждать в порту с теплым яблочным штруделем со сливками под ванильным соусом, я все равно не уеду из Латвии.

Советские войска заняли Белосток и Брест-Литовск

(фрагмент)

Москва. 23.IX. Генштаб Красной армии сообщает, что вчера части Красной армии в Западной Белоруссии заняли Белосток и крепость Брест-Литовск. Начато преследование остатков поверженной польской армии в лесах Аугустова, к северо-западу от Гродно. На Западной Украине, где ликвидировано сопротивление остатков польской армии, […], частям советской армии сдались 6 пехотных дивизий и 2 отдельных стрелковых полка […]. По неуточненным данным, с 17 по 21 сентября в плен взято 120.000 офицеров и солдат польской армии.

«Яунакас Зиняс» («Новости»), № 216, 23.09.1939

Польша и Восточная Германия

Издан новый атлас с довоенными границами Германии и Австро-Венгрии, установленными Керзоном и Брест-литовским мирным договором.

Цена 1,50латов.

Институт картографии П. Мантиниека, ул. Вагнера, 31

«Яунакас Зиняс» («Новости»), № 216, 23.09.1939

Никому не отдадим и никто не отнимету нас свободу действий

(фрагмент)

(Обращение Президента страны Улманиса к народу)

Различие государственных систем Советского Союза и Латвии не было и не является препятствием для плодотворного сотрудничества между обоими государствами. В договоре оба государства подтвердили решимость не вмешиваться в структуру и общественные нормы другого государства, включая нашу внутреннюю и внешнюю политику. Еще одно замечание: в договоре упомянута и военная поддержка и оговорено присутствие в Латвии гарнизона Советского Союза. Однако, не следует забывать, что целью и задачей этого гарнизона является защита определенной территории, а не оборона нашего государства в целом.

«Курземес Варде» («Слово Курземе»), № 234,13.10.1939

– Будь у меня такая возможность, на месте твоих родителей я бы свалил отсюда на всех парах. И себя, то есть, тебя, взял бы с собой, – голос Коли звучит, как иерихонская труба.

– Еще чего! Зачем сваливать?

– Тебе непонятно?

– Я не вижу всё так, как ты, – стискиваю кулаки, потом разжимаю. – Чего я только ни передумал. Пускаться наутек, когда ты по-настоящему не понимаешь, от чего бежишь, выглядит глупо. Знаешь, не хочется испытать ощущение бегства. Оно унизительно, тебе не кажется?

– Как-кие мы гордые. Так самой природой заведено, хочешь выжить – избегай опасности, но человек лучше в петлю полезет, чем покажет, что боится.

– Я не боюсь. Просто хочу остаться здесь.

Заметив упрямство в моих глазах, Коля махнул рукой и сел.

– Может статься, с тобой ничего и не случится. Но вот, если придут русские, мне придется сматывать удочки.

– Тебе? С чего это? Мы же трудовой народ. Они таких защищают. Пролетарии всех стран…

– Ты что, в коммунисты решил податься?

– Боже сохрани… это я так, в шутку. Честно говоря, я без понятия, кто хуже – гитлеровцы или русские. Как говорится, все не без греха. Одним кажется, что русских нужно бояться меньше, чем фрицев, другим – совсем наоборот. Вот, к примеру…

– Ха! – Коля перебивает меня, не давая рассказать про Яцека. – И это говорит человек, который живет под одной крышей с немцем. Ты его боишься?

– Нет, Вольф – это же просто подарок судьбы, тут ни убавить ни прибавить. Я про германских фрицев, про фюрера и его банду… но…

пожалуйста, расскажи мне еще раз все по порядку, отчего ты так волнуешься насчет русских? Мне понять хочется.

Коля опускает голову и на мгновение умолкает. Потом встает и берет пальто.

– Не хочу плакаться, но, раз уж ты учинил мне допрос, так и быть, расскажу. Кто знает, вдруг и самому полегчает.

– Куда собрался, тут что – нельзя?

– Нет. Пошли в кабак. Без водки не получится.

Я удивлен. До этого Коля никогда не звал меня выпить. Поначалу вообще казалось, что он чуть ли не баптист. Такой праведник, не чета остальным работягам. Только летом позволял себе бутылку пива. А тут, на тебе – пошли в кабак. Похоже, дело серьезное. Быстро натягиваю пальтишко, и мы выходим. В остром воздухе октября листья деревьев стали желтыми, коричневыми и красными.

Место, где улица Елгавас встречается с Виенибас гатве, находится ближайшая забегаловка – кабак Озолса. Внутри стоит гул, то и дело слышно крепкое словцо. Мы находим место, нам приносят бутылку водки и несколько бутербродов с окороком, украшенных кружочками огурцов. Быстро опрокинув, одну за другой, пару стопок, Коля наливает третью.

– В девятнадцатом году я был у зеленых партизан, – не успев начать рассказ, он прерывается и снова выпивает. – Слыхал?

– Конечно, слыхал. Это те, что сражались с большевиками?

– Ну да, они самые, – Коля наливает стопку и тут же осушает ее. Бутылка уже почти опустела.

– Яне знал.

– Не знал, потому что я не болтал.

– Моей маме тоже не рассказывал.

– Полностью скрыть уже тогда не вышло, но, надеюсь, она забыла.

– Почему? Ты же герой! Этим нужно гордиться.

– Не ори! – Коля обводит подозрительным взглядом посетителей. – Не хочу, чтобы кто-то услышал. Пошли отсюда, тут слишком много народу.

Не понимаю его. Ладно, бутылку выпили, но можно же заказать еще. Мне тут кажется довольно уютно.

– Возьмем у Пинне еще полштофа и – назад.

– Ой! – вдруг вспоминаю, что, собравшись на скорую руку заштукатурить трещины в стене, добавил в гипс чистую воду, а не клей, но так и не успел использовать готовую массу. Опять получится гипсовый кулич, который придется выбросить.

– Что такое? – спрашивает Коля.

– Быструю шпатлевку не вымазал.

– Пустяки. Пойдем.

В магазине Пинне Коля покупает бутылку «Кристалла» и круг колбасы, в лавке Варны напротив – несколько заварных пирожных. Потом отправляемся обратно в дом поэта Плудониса на Виенибас гатве, где в одной из комнат остались некрашеными стены и пол. Старшая дочка хозяина Вайда еще несколько дней не сможет давать уроки игры на рояле и будет стеснять своих братьев и сестер.

По дороге, глядя на дома, в которых мы делали побелку, клеили обои и штукатурили, я ловлю себя на мысли, что Коля практически монополизировал Торнякалнс, Атгазене, Биерини и Зиепниеккалнс[9]. Нет, конечно, в округе работают и другие мастера, но, кажется, что на Николая самый большой спрос. Клиентов у него хватает, и, что радует больше всего, хозяева домов потихоньку знакомятся и со мной.

– Если ты еще можешь руками шевелить, замеси новую шпатлевку и заделай щели так, чтобы до утра мы могли все покрасить и закончить с этим вонунгом[10], – говорит Коля, расставляя выпивку и закуску на обтянутом тканью рояле, выдвинутом на середину комнаты.

– Не забудь – еще пол, – я выбиваю из посудины затвердевший гипс.

– Ну да, сразу после стен – пол. День предстоит длинный, но мы успеем, – Коля срывает металлическую крышечку и делает основательный глоток прямо из горлышка. – Эх! – Он с шумом выдыхает и отгрызает кусок колбасы.

– Пока буду штукатурить, ты мог бы закончить свой рассказ, – я напоминаю.

– Да, да, – Колин голос мрачнеет. Положив старую газету на табуретку, он садится и долго молчит.

То и дело поворачиваю голову в его сторону и многозначительно смотрю на него, но он, согнувшись, сдавливает лоб ладонями и не замечает меня. Потом он в одно мгновение выпрямляется и начинает сыпать словами, точно семенами, будто хочет как можно быстрее засеять пашню, опустошить себя, как мешок.

– Когда я был у партизан… однажды ночью пошел в разведку, но красные меня взяли. Молодой был, неосторожный, попался как кот на удочку. Лупили что было силы, хотели выбить из меня все, что знаю. Где мы скрываемся, сколько нас, как звать. Хотел прикинуться дурачком, наплести всякой ерунды, но они так хитро задавали заковыристые вопросы, что у меня все спуталось. От всей этой путаницы голова больше не работала, ну совсем. До этих дошло, что я вру, и они хотели меня прикончить, но все-таки отложили на завтра, надеясь, что, может, я ночью передумаю и с утра, испугавшись, что мне конец, расскажу правду. Меня втолкнули в старый сарай для дров, а у дверей приставили сторожа. И знаешь, кто был сторожем?

Не знаешь. Мой одноклассник Август Наделис. Такой мальчик-с-пальчик, на две головы ниже меня. Я не удивился, что он подался к большевикам. Уже в школе он тайком читал по слогам марксистские листовки. Густ считал меня своим другом и при первой возможности с пеной у рта втюхивал мне чуть ли не весь манифест коммунистической партии. В кармане у него всегда были портреты двух бородатых мужиков. Вырезал из газеты и показывал мне с диким почтением, как иконы: на одной – Маркс, на другой – Энгельс. Почти ангел, что тут скажешь, – Коля кисло усмехается и продолжает. – Мол, богачи да церковники затуманили нам глаза, обирают и дурачат святыми писаниями. Он говорил так увлеченно, что слюна изо рта летела мне прямо в лицо. Ну, дурак дураком, а я тогда ничего, не спорил… про богачей тоже ничего хорошего сказать не мог, а религия мне вообще – как рыбе зонтик… эх, надо было, надо было мне ему мозги вправить… а теперь-то что… Густик, Густик… – глаза Коли наполнились слезами. – Я прошу его, отпусти меня, помнишь, как в школе я защищал тебя от драчуна Пливана, но он только заносчиво сплюнул и сделал вид, что ничего такого не было. Если меня отпустит, самому будет крышка. Нет, нет, из-за меня он не хочет получить пулю. Все верно, можно понять, но я тогда ужасно обиделся. Цапануло, что у него такая короткая память и холодное сердце. Жутко разозлился. Не знаю, от злости или от страха смерти, во мне проснулась какая-то лисья хитрость. Подошел к дверям и прошу Густа, чтобы хотя бы попить дал. Он не отказал. Как только приоткрылась дверь и появилась рука с кувшином, я изо всей силы втянул его внутрь. Густ стал орать как резаный, но я заткнул ему рот и как-то дернул или повернул, позвоночник хрустнул, и он тут же замолк и весь обмяк в моих руках… От волнения и ужаса не придумал ничего другого, как драпать со всех ног. Все другие спали поодаль и не слышали, как я быстро рванул в лес. Только когда уже был далеко и страх прошел, понял, что я сделал… этими самыми руками! – Коля протянул руки ко мне. – Понимаешь, Матис?!

Он смотрит на меня полными слез глазами, но я не могу подобрать ни слова в ответ. Становится стыдно, что я так жестоко выудил из него страшный рассказ, который ему так тяжело было начать, а теперь, судя по всему, будет еще труднее закончить.

– Куда мне девать теперь эти руки? Никогда бы не додумался обидеть Густа, но, вишь, так жить хотелось, что придушил дружка, как цыпленка-задохлика. С тех пор кажется, что, если бы я умер вместо него, мне было бы много-много легче. Но в тот момент так не думал, не хотелось… Знай я, что всю оставшуюся жизнь придется мучиться, сидел бы в том сарае тише воды ниже травы, пальцем бы никого не тронул… Что молчишь? Больше не хочешь с таким разбойником разговаривать? – Коля сидит скорчившись.

– Что ты, Коля, ничего такого. Что тут скажешь? Что я тебе сочувствую, что я тебя жалею… Именно так, Коля, я на твоей стороне, но все слова, когда их произносишь, звучат так глупо, что лучше помолчать, – чувствую себя настолько не в своей тарелке, как будто и я виноват в Колином несчастье. Единственное, что приходит в голову, протянуть Коле бутылку водки. – Выпей.

– Да, дружище, – приложив стеклянное горлышко к губам, он не отрывает его, пока вся оставшаяся водка не проваливается. Коля выдыхает и крутит перед глазами пустую бутылку. – Жаль, но горькая не помогает.

– Хорошо, что не помогает. А то уже допился бы до гробовой доски.

– Нет, плохо. Я б тогда уже был там, где Густик, и мы бы помирились.

Казалось, сейчас я и сам был готов выть вместе с ним, но тут вдруг осенило: Колино нытье – полный вздор!

– Коля, напрасно ты себя мучаешь. Во-первых, у тебя и мысли не было кого-то убивать, и, во-вторых, была война, ты боролся за свободу Латвии, ты защищался, ты не предал товарищей… Коля, все было, как и должно быть, просто ты неправильно смотришь на это!

– Как должно… думаешь, я полный идиот? Я и сам пытаюсь себя убедить, но не помогает… Не знаю, если бы я его застрелил с большого расстояния, тогда, может, чувствовал бы себя по-другому, но когда так, своими руками…

– Забудь. Скорее всего, ты бы просто не стрелял. И как ты мог знать, что он такой хлипкий? Не мог.

– В том-то и дело, что мог. Он был маленький и худенький. Заморыш, одним словом…

– Нет, Коля, тебе пора кончать истязать себя. Получается, что всем, кто пошел на войну, нужно повеситься на первом же суку.

– Тебе легко говорить… но ты даже не представляешь, как это сковывает и ум, и тело.

– Ну, прости. Конечно, я не могу… не испытал такое.

– В том-то и дело, – Коля сжимает кулаки и грозит в потолок. Он порядком набрался. – Знал бы ты, как все поганят эти руки убийцы.

– Что поганят? Я ничего не заметил. Да лучше тебя в Торнякалнсе… и не только тут. На всю Пардаугаву лучше грунтовщика не найти. Да что там говорить, ты и сам знаешь.

– Ну, Матынь, хорош’ врать так безбожно, я ж не только о работе, – он скорчил рот, неприятно усмехнувшись. – О женщинах. О бабах я толкую. Ты ее раздеваешь и ласкаешь, телом прикасаешься, и тут вдруг вспоминаешь про свои руки, и хана. Все вдрызг, и ты от стыда готов сквозь койку провалиться. Из-за этих проклятущих рук ни хрена не выходит.

– И у меня тоже… – я так увлекся, что как-то бездумно вырвались слова, которыми я никому никогда бы и не обмолвился. – Я хотел сказать, что не из-за рук у тебя не выходит, все дело в башке… – стараюсь сменить неприятную тему, но не удается.

– Это-то понятно, а что у тебя там не выходит? – с Колиного лица разом исчезает вся скорбь, и его глаза удивленно буравят меня.

Вот невезуха. Отвлек его от грустных мыслей, да сам того не желая оказался на извилистой дорожке своей тайны. Уж как ни старался поглубже ее упрятать, каких только укрытий ни городил, препятствий всяких, а тут – на тебе.

– Парень – картинка, девки в очередь стоять должны… хотя, – Коля поворачивает голову набок и прикусывает зубами нижнюю губу. – А если вспомнить, так я и в самом деле ни одной милашки с тобой не заметил. Да и не рассказывал ты ничего… – пока я думаю, как выкарабкаться из неловкой ситуации, мастер идет в лобовую атаку. – Так чё там не так?

– Ай, да что там… У тебя своих заморочек хватает, куда еще мне с моими.

– В самый раз. Узнаю о твоих печалях, может, и мои немного поутихнут, – Николай грустно улыбается глазами. – Как там говорят – не было бы счастья, да несчастье помогло… Разделенное горе – это уже половина горя. Я тебе свое расстелил, как скатерть, теперь твоя очередь.

Все не решаюсь, но Коля уже порядком пьян и не обходится без сальностей.

– Ну, что там у тебя? Слишком маленький? Или что там, кривой, что ли? Ну, ладно, ладно, я не хочу тебя обидеть… – заметив мой угрюмый взгляд, он умолкает, но лишь на мгновение. – Может, и тебе, как и мне, плохие воспоминания мешают встать с полшестого на десять?

– Да нет. У меня, как это сказать, проблема механическая. Думаю, похуже, чем у тебя. На твоем месте я бы в два счета с головой разобрался…

– Ха! Да будь ты на моем месте, не махал бы тут руками, а сидел бы маленький и черненький, – в Колиных глазах появляется раздражение.

– Прости, я только хотел сказать, что теперь есть всякие приемы, как избавиться от черных мыслей. Гипноз, внушение…

– Такты будешь говорить?

– Да, да… ну… у меня на конце так узко, что не получается оттянуть как надо, – наконец смог выдавить. – Очень больно… нет, так-то не болит… но понимаешь, если с девчонкой, то, хочешь-не хочешь, но надо же оттянуть… и тогда так больно, что никакой мочи, какие уж тут забавы. Девчонка хихикает, а мне так стыдно… Это что – навсегда, что ли? – похоже, и мне водка промыла все пробки в мозгу, раз уж меня прорвало. Смотрю на Николая, а он странно морщит губы. – За что мне такое, Коля?

– Матис?

– А?

– Ты можешь снять штаны и показать?

Вопрос настолько неожиданный, что я краснею. От кого-кого, а от Коли я такого не ожидал.

– Ты что – мужика стесняешься?

– Нет… ну, как-то…

– Да я же ничего тебе не сделаю, только гляну.

Так что – снимать штаны и показать Коле свою беду? В самом бредовом сне мне бы такой стыд не привиделся.

– Представь себе, что я доктор.

– Хорошо, только, чур, – не изгаляться.

– Когда это я над тобой изгалялся? Даже, когда ты еще мел от гипса не отличал и всякой фигней занимался, я и то ни разу…

– Ну, хорошо.

Героически расстегиваю брюки и вынимаю свое достоинство пред Колины очи. Он бросает короткий взгляд и расцветает в улыбке, как майская роза. Ничего не понимаю.

– Оттяни чутка! Ну, сколько получится.

Мой лоб покрывается потом, как будто я поднял большой мешок мела.

– Все ясно, застегивай! – Коля махнул рукой.

– Ну, видел? Чего лыбишься?

– Да я ничего. Нужно быстро обрезать, и дело с концом! – он пытается быть серьезным. – Ну, поболит немножко, зато потом – никаких проблем.

– Ничего себе! Я как дурак поверил, что не будешь издеваться, – злость унижения просто капает из меня, как жидкая краска с кисточки. – Знаешь что, бери тесак и руби себе свой на здоровье. И тоже никаких проблем не будет, ведь так?

– Сынок, полегче на поворотах! – Коля продолжает улыбаться. – Ты и вправду балбес? Не всю же пушку нужно отрубить, а только шкурку отрезать. Обычная операция. Обрезание, слыхал?

Замешательство не проходит, но причина изменилась. Начинаю что-то смутно понимать, становится неловко от того, что сейчас, не вникнув в Колины слова, так некрасиво набросился на него.

– Слыхал, но так это же, мне кажется, только у евреев?

– Почему только? Тебе тоже нужно.

– Ну и что, я тогда буду как еврей?

– Делов-то! Что тебе важнее, хочешь дальше мучиться?

– Нет.

– Ну, тогда тебе нужно идти к доктору, что краниками занимается, или как их там называют… Я у одного как-то ремонт делал… как его, бишь, звали… – Коля пытается вспомнить. – Минц! Да, Минц, он работал в еврейской больнице, в Московском форштадте… «Бикур холим»[11]? Так, кажется, эта больница называется. Можешь туда. У них обрежут по всем правилам.

– Ты думаешь? А там не-евреев вообще принимают?

– Вот не знаю… Вспомнил! Уролог! – вот как этих пись-врачей называют.

– Нужно подумать… А, может, в амбулатории, что на Алтонавас,[12]спросить?

– Тоже можно попробовать.

– Да… только…

– Что – только?

– Ну… стыдно как-то.

– Бог мой! Может, ты книжек умных и начитался, может, в них даже и понял что-то и выучился чему-то, но, прости меня и не обижайся, ты все равно ведешь себя – как полный дурак.

Не люблю, когда меня называют дураком, но это не тот случай. Коле, считай, спасибо полагалось сказать. И в самом деле, каким дураком я был, когда молча и тупо стыдился, закрывшись в своей башне одиночества. Какой же идиотски основательный фундамент я подвел под свою глупость – тупая, но несокрушимая уверенность в том, что ничего нельзя изменить и нужно смириться со своим унижением на всю оставшуюся жизнь. И чтоб, не дай Бог, кто-то, кроме Карлины Ленчи и мадам Зелинг, перед которыми когда-то пришлось краснеть и чувствовать себя импотентом, узнав мою интимную тайну, посмотрел бы косо и начал глупо хихикать. Зато теперь так легко, что… А, пусть думают, что хотят, и смеются, сколько влезет. Только… получается, теперь никто не посмеет надо мной смеяться.

«И сказал Бог Аврааму: ты же соблюди завет Мой, ты и потомки твои после тебя в роды их. Сей есть завет Мой, который вы должны соблюдать между Мною и между вами и между потомками твоими после тебя (в роды их): да будет у вас обрезан весь мужеский пол; обрезывайте крайнюю плоть вашу: и сие будет знамением завета между Мною и вами. […] Авраам был девяноста девяти лет, когда была обрезана крайняя плоть его».

Первая книга Моисея, Бытие. 17 глава, стих 9,10,11, 24

Характеристика еврейского народа с исторической точки зрения

(фрагмент)

Моисей дал им новые законы, которые противопоставлены законам всех смертных: им неприемлемо все, что для нас свято, и дозволено то, что вызывает в нас отвращение. Они не знают меры в половой жизни. Обрезание они ввели для того, чтобы таким образом можно было опознать принадлежность к еврейскому народу.

«Таутас Вайрогс» («Щит народа»), № 8, 01.01.1932

ВРАЧ

Я, Страутманис

хирург-уролог

(забол. почек и пузыря)

вновь принимает пациентов

ул. Кр. Барона, 11

На следующее утро госпожа Эльфрида, супруга Плудониса, замечает нам, что мы вели себя слишком шумно. Детей чуть ли не силой пришлось гнать на другую сторону дома, чтобы они не торчали у дверей ремонтируемой комнаты и не слушали про всякие глубоко интимные и анатомические подробности, о которых господа маляры говорили, не понижая голос. К тому же в воздухе вчера подозрительно пахло алкоголем.

– Хозяюшка дорогая, от всего сердца просим прощения. У нашего близкого друга беда случилась, и… ну, да, мы, к несчастью, увлеклись, обсуждая его проблемы, – Коля, прижав ладонь к груди, уважительно сгибается и добавляет. – Но сегодня все доведем до конца. Даже на день раньше, чем договаривались. Завтра еще нет, а послезавтра можете проверить: если пальцы к полу не липнут, юная леди может вернуться в свою комнату. Одна только просьба – для вашего же удобства – перед этим протрите пол мокрой тряпкой, чтобы доски ярче блестели и подошвы не прилипали. Для свежей краски лучше не придумаешь.

– Хорошо… у этого вашего друга… ах, да ладно, – хозяйка смиряет сильную волну любопытства. – Я не в упрек, но дети… сами понимаете.

– Конечно! Еще раз – простите.

В очередной раз подумал, что Коля – мастер не только малярных дел. Хозяйка удаляется, а мы беремся за банки с краской.

– Хорошо, что сам хозяин в деревне. Мне больше нравится говорить с бабенками.

Все-таки мне жаль, что не удалось повидаться с поэтом. Конечно, я бы не осмелился лезть с вопросами, но встретиться с Плудонисом лицом к лицу в его собственном доме, может быть, даже поговорить, это было бы событием, о котором можно было бы рассказывать грядущим поколениям. Хотя по улице друг мимо друга проходили не раз. И Райниса с Аспазией[13], когда они жили на улице Дикя, часто видел еще когда был подростком. Да и есть в этом что-то особенное – повстречать на улице Райниса или Плудониса? М-да, не густо, чем внуков удивить. Разве что про тот раз, когда с дедом ехали с рынка в одном трамвае с Аспазией, и поэтесса, сидя прямо напротив нас, хрустя, уплетала соленый огурец. Дед брюзжал, что госпожа Плиекшане подает дурной пример школьникам и остальной публике, а мне понравилось, и тоже захотелось такого же хрустящего огурчика.

К вечеру докрасили пол, сгребли свои инструменты и ушли. О следующем заказе Коля еще не договорился, поэтому все причиндалы уносим по домам.

Никак не могу решиться, к какому доктору идти. Да и не только это, еще меня волнует религиозная сторона вопроса. Я крещеный, верю в Бога. Порой, когда накатывает духовная жажда, иду в храм, а тут все так поворачивается, что нужно совершить едва ли не самый древний еврейский ритуал. Как это выглядит с христианской точки зрения? Евреи же Христа отвергали! Может, сходить в Торнякалнскую церковь и поговорить со священником Биргелисом? Ну… а какое дело духовному пастырю до моей плоти? Нужно в Библии посмотреть. Не писал ли апостол Павел что-нибудь насчет обрезанных и необрезанных? Листаю Святое писание, жадно ища оправдание своим намерениям. Прямых и несомненных указаний не нахожу, но в общем и целом понимаю, что Христа этот вопрос не волнует. Есть дела поважнее. И тут до меня доходит – ведь Христос и все его апостолы тоже были обрезаны! И каждый год начинается в день обрезания Иисуса, это же в церковном календаре написано. Начинает бесить собственное узколобие. Как будто годы напролет жил зажмурившись. Спасибо тебе, Господи, что через Колю наконец просветил меня, и заодно прости меня, грешного! Теперь остается только выбрать врача. Взвесив за и против, в конце концов решаю податься в частную клинику старика Озолиньша.

Доктора Озолиньша знаю сызмальства – ветрянка, свинка и прочие детские болезни. Прикидываюсь, что не знаю, что он не лечит взрослых, и вхожу в кабинет. Поначалу доктор удивлен, что это такой дылда, как я, у него потерял, но, когда я напоминаю ему о себе как о давнем пациенте, добавив, что по такому щепетильному вопросу могу полагаться только на его огромный опыт, он смягчается и уже готов выслушать мою печальную историю.

– Phimosis, – осмотрев меня, господин Озолиньш возглашает по-латыни. – У вас фимоз. Как я раньше этого не заметил?

– Но вы же не смотрели… то есть, я не показывал и не жаловался.

– Ну да, ну да… знаете, разумнее всего операцию сделать в больнице. Там есть все необходимые условия, персонал, – седой врач садится к письменному столу и что-то чиркает на листочке. Закончив писать, он протягивает мне бумажку. – Отправляйтесь в урологическое отделение к доктору Цыбульскому. Он вам обязательно поможет.

– Спасибо, господин доктор!

По дороге домой впадаю в отчаяние. Мне же нужно что-то сказать домашним! Нехорошо будет, если без предупреждения исчезну из дома на несколько дней. А что наплести? Если скажу, что иду в больницу, тут сразу начнется. Можно сказать… например, что еду к… а к кому тогда я еду? К брату отца в Стенде? Да, сначала придется соврать маме, потом просить дядю, чтобы и он соврал маме. К тому же, он наверняка захочет узнать, что за причина на самом деле. И вообще, лет десять у него не был и тут вдруг… К тому же, как я с ним свяжусь, у него же нет телефона. Нет, не годится, лучше скажу, как есть. Как в детстве, когда учитель арифметики влепил первую пару. Ух, как тогда было! Мне стало так стыдно, что я решил стереть оценку. Ничего хорошего не вышло, бумага протерлась. Тогда выдрал проклятый лист, но стало выглядеть еще подозрительнее.

Что поделать, выбросил всю тетрадку в дырку туалета и, взвалив себе на душу порядочный камень, побрел домой. Решил сказать, что тетрадка запропастилась неизвестно где. Пришел мрачнее тучи, мама уже по моему виду поняла, что с мальчиком не все в порядке. Приложила ладонь ко лбу, уж не заболел ли, но температуры нет. Стала донимать вопросами про школьные дела, а я плел свои сказки, пока не сорвался и не начал реветь. И тогда, неожиданно для самого себя, сознался. Слезы еще капали, но тяжесть из груди ушла, и стало так легко, невыразимо легко. В тот момент в моем детском сознании оформилось забавное откровение – нужно говорить все, как есть на самом деле! Конечно, жизнь для правды не слишком приспособлена, но порой все-таки можно. Зато на сердце будет спокойно. Отчего с годами это важное открытие подзабылось?

Все еще немного нервничаю, но уже куда увереннее поднимаюсь на порог дома.

– Мама, я на несколько дней лягу в больницу.

– Ах ты Боже мой! Ты болен? – в глазах матери метнулась тревога. Этого взгляда я боюсь больше всего.

– Нет, нет! Полностью здоров, только требуется маленькая гигиеническая операция. Давно уже надо было, но как-то…

– Почему я ничего не знаю?

– Потому что я ничего не рассказывал. Чисто мужское дело, не хотел тебе голову морочить.

– Ну и? Я же твоя мать.

– Хорошо, если тебе так важно, скажу, – делаю паузу. Про себя надеюсь, что она отстанет, но нет.

– Ну, так говори!

– Мне нужно сделать обрезание, – рублю ладонью воздух перед брюками.

– Что? – мама выглядит смущенной. – То есть как? Как у иудеев?

– Да что вы все с этими иудеями? Как будто им принадлежит монополия. Я же говорю – у меня там в одном месте слишком узко, поэтому немножко… ну, немножко нужно обрезать. Все, больше ничего не скажу. Если хочешь знать детали, спрашивай Вольфганга.

Мне кажется, что мамины щеки порозовели. Ну и хорошо, сколько можно терзать.

– Ах, так… кажется, начинаю понимать. Ну… раз нужно, значит, нужно. Поэтому у тебя девушки… – она осекается.

Тут уже краснею я.

Если б не эта грозная сестра, можно сказать, что в больнице все шло как по маслу. После встречи с врачом и размещения в палате у моей кровати появилась она. Плотная, средних лет, с ножницами, бритвой и небольшим зеркальцем в руках.

– Молодой человек, вам нужно там все как следует сбрить, чтобы к операции ни одного волоска не осталось, – она кладет инструменты на тумбочку.

Мое лицо, видимо, выражает такое непонимание, что она не мешкая добавляет еще кое-что. Уже гораздо более суровым тоном.

– Я проверю. Если что-то будет не так, я лично займусь вами.

Невольно представляю себе, как она это делает, и мой желудок покрывается гусиной кожей. Будь сестричка молодой и красивой, я, может, и сам попросил бы помочь, но не эту. У меня даже возникли подозрения, что она тут и топчется только для того, чтобы при первой возможности хватать за одно место таких молодых парней, как я. Хорошо, если она только до плоти охоча, а вот если еще получает удовольствие от страданий других, тогда мне конец.

– Ванная комната в конце коридора, – уходя, говорит она.

Ничего такого в жизни не делал. Так неудобно, что кажется – да лучше бы эта крепкая тетка сама все сделала. Это тебе не щетина на подбородке, требуется куда больше внимания и времени, но, в конце концов, зеркальце показывает, что процедура закончилась вполне приемлемо. Кожа, правда, горит, а никакого одеколона или крема я с собой не взял.

По пути из ванной вижу, что она сидит в сестринской. Не хочется, но нужно зайти и отдать доверенные мне инструменты.

– А, уже готово. Ну, спускай штаны!

От такого зычного голоса мне кажется, что я опять попал в армию. Как дисциплинированный солдат, недолго думая, выполняю распоряжение, даже не покраснев. Она осматривает обработанное место, пока я смотрю в окно.

– Хорошо постарался, – похвалы от нее я не ожидал. Сестра берет со стола коричневую баночку и протягивает мне. – Вот, помажь, чтобы не было воспаления.

Начинаю скручивать крышку баночки, чтобы помазать чувствительные места, но она меня останавливает.

– Иди-ка ты куда-нибудь, мне уже надоело смотреть на ваши краники. За мазью зайду потом, в палату.

Ха! Так и подмывало крикнуть: «Да за то, что вы пялитесь на краники, вам деньги платят!», но взял себя в руки, натянул штаны и ушел.

На следующее утро – операция. В области бедер – наркотическая нечувствительность, зато голова работает. Вижу перед собой натянутый над животом полуметровый кусок белой ткани, за которым, склонившись, работает доктор. Чувствую, как он там ковыряется, но боли нет.

В какой-то момент засыпаю, ничего не помню, а просыпаюсь уже в кровати. Однако, болит! Один из моих соседей по палате, который явно разбирается что к чему, выходит в коридор и зовет – он проснулся! Приходит сестричка, куда симпатичнее той первой, и всаживает мне укол.

– Это обезболивающее, – сообщает она и уходит.

Освободившись от маленькой и мешающей полоски кожи, чувствую себя как-то странно. Душевный подъем и смущение одновременно. Я все тот же, но какой-то другой. Заживая, побаливает, но это уже мелочь.

Проходит месяц, а я уже и не помню, что когда-то меня было чуточку больше. Ну, девушки, держитесь…

Не умеет вести себя на улице

X. Добелис с улицы Тикло 22, будучи пьяным, дерзил на улице солдатам Советской Армии. Для отрезвления он помещен в изолятор префектуры.

«Курземес Варде» («Слово Курземе»), № 295, 29.12.1939

Непрошенного гостя усмирили охотничьим ружьем

В селе Цауни Варкавской волости на торжество к Юрису Упениексу без приглашения заявился сосед Язеп Вилцанс со своим двоюродным братом Эдуардом Вилцансом. Язеп Вилцанс перебрал пива и принялся буянить, поэтому хозяин выгнал его из дома. Непрошенный гость стал неуправляемым и принялся ломиться обратно в комнату. Тогда Упениекс схватил охотничье ружье и выстрелил в сторону Язепа Вилцанса. Две дробинки ранили Вилцанса в грудь, а остальные – в руки. Пострадавший доставлен в больницу Красного креста в Даугавпилсе.

«Яунакас Зиняс» («Новости»), № 294, 28.12.1939

Добровольное общество пожарных Лиепаи, осн. в 1871 г.,

приглашает на ежегодный

МАСКАРАД

по случаю наступающего Нового года

31 декабря 1939 года, площадь Пожарных, 2

(в помещении бывш. Лиепайского Латышского общества)

Шляпки, серпантины, национальные кушанья

Играет штабной оркестр 15-го Лиепайского полка айзеаргов

Иллюминация и прожектор

Начало в 20 часов, окончание в 2 часа

Контрамарки выдаваться не будут. Плата за вход 1 лат с человека.

Комитет по развлечениям

«Курземес Варде» («Слово Курземе»), № 295, 29.12.1939

Ничего не могу поделать с глазами, они безотчетно впиваются практически в каждую молодую женщину, идущую навстречу. К сожалению, зимой трудно высмотреть что-то стоящее. Дни короткие, сумрачные, а девушки, укутанные в толстые пальто, поспешно разбегаются во все стороны и прячутся в теплых уголках. Они в основном смотрят под ноги, чтобы не поскользнуться на неровной ледышке; моего взгляда не замечают, а, если какая-нибудь и заметит, то тут же опускает глаза и продолжает изучать тротуар. Хочется подойти и заговорить, но смелости не хватает. А вдруг грубо отошьет, что тогда, от стыда сквозь землю провалиться? Нет, лучше не рисковать, пока ясно не почувствую – да, и я ее интересую.

По вечерам читаю Чака[14]:

Он только сошел с корабля,

до блеска начищены туфли,

в нем плещет как в полном бассейне

жажда женского тела.

Как я его понимаю! Может, начать с улицы Марияс[15], пока я еще ни с кем не познакомился,? Нет, все-таки – нет. Да, моряк Чака наверняка с презрением высмеял бы меня. У него бассейн чувств и море по колено, а я… неужели я трусливый слюнтяй? Нет, скорее робкий романтик, который мечтает о чем-то возвышенном, неизведанном, о прекрасном создании… я чувствую, что готов влюбиться в любую секунду. По- настоящему, так, чтобы ликующая нежность переполняла сердце, а не только бушевала там, ниже пояса. Улица Марияс мне не нужна. Не хочу так. Во мне бушует целый океан чувств, а там только туда-сюда да еще и триппер можно подцепить. Лучше уж проводить долгие зимние вечера дома с книгой и дожидаться весны.

Весной девичьи глаза засверкают ярче и взгляды станут сердечнее. Успокаиваюсь тем, что удержу себя в руках, и еще уповаю на судьбу. Ничего… никуда они не денутся.

Коля с того самого вечера в доме Плудониса ходит какой-то притихший, ни полслова о европейских политических бурях. То ли газеты перестал читать, то ли на солнце пятна исчезли? Или, может, до него дошло, что в тревогах о завтрашнем дне повинны бесы его собственного прошлого? Ну, в самом деле, уже давно пора прогнать их с божьей помощью. Вот если опять начнет впадать в панику, так и скажу – пора, Коля, тесать осиновый кол и гнать прочь эту нечисть.

После третьего Адвента[16] идем работать в Детскую больницу. Благодаря Колиным знакомствам и благосклонности предпринимателя Рейнбаха мы обеспечены работой надолго. По крайней мере, до марта, а то и до апреля. На территории больницы, отмечающей в этом году четырнадцатилетний юбилей, шум и грохот – кипят строительные работы. Главное – строительство двадцати четырех новых изоляторов, но это еще не все. И старым помещениям требуется ремонт. Палаты для маленьких пациентов, процедурные и другие помещения – работенка для нас. Стирая слои старой краски, конечно, поднимаем тучи пыли. Врачи морщат лбы, сестры милосердия – носики, и все вместе пытаются заслониться от нашего вторжения белыми простынями. Как же иначе, понятное дело, но иногда, выходя наружу, когда я неожиданно встречаю существо в сине-белом облачении, вдруг чувствую себя, словно грешник, случайно затесавшийся в царство ангелов. До работы в больнице гордился, что мои портки, вконец заляпанные краской, стали такими жесткими, что, если их поставить, они так и будут стоять – сложить нельзя, только сломать можно. А вот теперь, рядом с накрахмаленной белизной, уже не чувствую себя столь уверенно. То, что недавно вызывало гордость в собственных глазах, теперь пробуждало чуть ли не стыд. Более того, теперь, чтобы пройти несколько шагов от дома до больницы, надеваю приличную одежду, а в маляра переодеваюсь, лишь когда оказываюсь среди банок краски и мешков мела. Коля усмехается над моими переодеваниями.

– Ну, ты вырядился прямо как на прием к китайскому императору. Стал стыдиться спецовки маляра? Может, и самого ремесла тоже?

– Прекрати, что тебе взбрело в голову? – так я и думал. Разве Коля обойдется без своих шпилек? – А тебя что – досада берет, что я хожу по улице нормально одетым? Для работы-то я переодеваюсь, не во фраке же крашу.

– Ха-ха, во фраке. Ну, насмешил, – Коля улыбается дружелюбно. – Да я тебя понимаю. Самому по молодости нравилось прифрантиться. Ясен перец, в грязных обносках красивую девчонку не подцепишь.

– Ну, не поэтому.

– Поэтому, поэтому…Скажи, как на духу, Матис, ты чем занимаешься по вечерам? Книжки читаешь?

– Ну, читаю… и что?

– Ничего, ничего, молодец. Мне только кажется, что тебе нужно чаще бывать на людях. При полном параде.

– И где это?

– Да где угодно. Сидеть дома в твои года… какой смысл?

Вдруг такие странные вопросы. Не понимаю, к чему он клонит.

– Ну, и что мне нужно делать? Теперь, зимой?

– Ну… у меня тут нарисовалась одна идейка. А что если нам в новогодний вечер посетить мероприятие Торнякалнского общества помощи латышам? То есть, бал.

– И что я там буду делать? Я же не состою в обществе.

– Ничего. Хватает того, что я состою. Приглашение на двоих.

Вдруг представил себе, как Коля берет меня под руку, и мы вдвоем, словно дружная пара, гордо входим в двери общества. Меня разбирает смех.

– Что ты ржешь, как придурок? – Коля хмурит брови, а я не могу остановиться.

– Не сердись, но, может, тебе бы лучше подошла какая-то дама, а не я?

– Дурак он и есть дурак. Кто это ходит в лес со своими дровами? Я ж для тебя стараюсь. Может, там кого себе найдешь.

– А почему ты думаешь, что я ищу?

– Не петушись. Можно подумать, я не вижу, как у тебя глаза начинают бегать, как только рядом юбка появляется.

Тяжело вздыхаю. Может, и начинают… может быть… Что он ко мне привязался? Думал бы лучше о себе.

– Но ведь сначала – Рождество, – увиливаю от темы. – Где будешь отмечать?

– Нигде… дома.

– Один?

– А что такого? Зажгу свечку, откинусь в кресле с бокалом грога… отлично. Мне больше ничего и не нужно.

– Так приходи к нам, – приглашаю я, хотя с мамой и Вольфом еще не договаривался.

– Спасибо, но не хочу у вас путаться под ногами. Это же семейный праздник.

– Как будто ты чужой. Родственник все-таки.

– Ну, не знаю… А Мария в курсе, что ты меня приглашаешь?

– Конечно, знает. Сказала, что будет здорово хоть раз в году тебя увидеть, – слегка привираю, но уверен, что мама думает так же. – Если придешь к нам на Рождество, тогда я пойду с тобой на новогодний бал.

– Ишь ты, шутник выискался! – смеется Коля. – А что мне с подарками прикажешь делать?

– Не нужно никаких подарков. Возьми какую-нибудь интересную бутылку для Вольфа, маме – конфеты, и все.

– Ты думаешь? – Коля в раздумье покусывает нижнюю губу. – Нет, без подарков нельзя… посоветуй что-нибудь!

– Ну, правда – не нужно. Вечно все носятся с этими подарками. Это же праздник для души, Иисус родился…

– Да, но восточные волхвы несли ему всякие дары.

– И все-таки подарки не самое главное.

Какое-то время продолжая спорить, договариваемся до того, что вместо елки можно использовать фикус, но цель достигнута – Рождество будем праздновать вместе.

«Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!» – завершая богослужение, провозглашает священник Биргелис, мы все вместе поднимаемся и выходим из храма. Женившись на маме, Вольфганг сменил немецкий приход на латышский. А сегодня вечером даже и Николай – раз в год-то можно – пришел вместе с нами в Торнякалн- скую церковь.

Уже стемнело, но лучи фонарей, отражаясь в сугробах, щедро освещают дорогу домой. Как и полагается в дни торжества. Церковные колокола еще звонят, там и сям из открытых форточек доносятся голоса, пахнет тушеной квашеной капустой и только что испеченными пирожками, и легко представить, что в квартирах, где еще не задернуты шторы, украшены елки, горят свечи и накрыты столы. Кажется, вся округа охвачена предпраздничной радостной суетой, и мое настроение – лучше не бывает. Вольфганг с мамой под руку идут впереди, а мы с Колей за ними. Мы не обсуждаем только что услышанную проповедь, как делаем обычно, нам хорошо и так.

Приближаемся к перекрестку улицы Оливу с Виенибас гатве. Навстречу шкандыбают два мужика, явно под сильным газом. Один высокий, лицо в оспинах, другой – бородатый.

– Ничего себе! Лупит в колокол, будто конец света настал, – досадливо говорит бородач.

– Верно, господчики из молельни топают, – громко отвечает высокий и приближается к нам. – Эй, Рига в какую сторону? Заблудились мы в этой глухомани…

– Вы уже в Риге. Глухомань, как вы изволите выражаться, но все-таки Рига, – с достоинством отвечает Вольфганг.

– Не задирай нос, тоже мне, умник нашелся, – подвыпивший вызывающе смотрит на Вольфа. – Фриц, что ли? Эй, тебе уже давно пора отправляться в фатерлянд. Чего ты тут забыл?

– Атебе какое дело, забулдыга? Прочь с дороги!

– Что ты сказал? Браток, ты слышал, как он меня послал?! – рябой глянул на бородача.

– Пощекочем перышками? – бородатый испытующим взглядом обводит меня и Колю.

У меня от страха живот скрутило, потому что я знаю, что такое «пощекотать перьями». Ножи. Определенно, у них в карманах острые ножи.

– Что вылупился? – Коля делает шаг навстречу бородатому. – Вали куда подальше и оставь человека в покое.

– Постой-ка… а я этого знаю! – указывая пальцем на Николая, он отступает и поворачивается к собутыльнику. – Он одному из наших шею свернул.

– Когда? Кому? Это Ансису, что ли?

– Да нет, другому. Еще на войне. Поймали мы его, партизана, а он ночью охранника – чик, и удрал. Ну, милок, на этот раз не выйдет! – он резким движением вынимает из рукава нож и направляет его на Николая. – Что? Уже дрожишь, как старая шлюха?

– Да уж не тебя, красная сука, мне бояться. Забыл, как сам драпал в девятнадцатом году, наложив в штаны? – Коля в долгу не остается.

Бородатый открывает рот, но душераздирающий крик останавливает его.

– Поли-ци-я-я-яа! – никогда в жизни не слышал, чтобы мама так громко кричала.

– Ах, ты стерва! – высокий злобно цедит сквозь зубы и направляется к маме, но неудачно – Вольф не какой-то там слабак, он даже выше этого длинного.

Он хватает рябого за затылок и резко опускает вниз. Нос встречается с поднятым коленом Вольфа, и длинный, скорчившись, падает.

– Так в какую сторону тебе нужно было идти? – Вольф поднимает его за воротник и пихает лицом в сугроб. Ощупывая свое окровавленное лицо, длинный шипит, как вскипевший чайник.

Пока отчим разбирался с одним, другой, перекидывая нож из руки в руку, надвигается на Колю. Николай отступает и начинает раздеваться. В первый момент не понимаю, что он задумал, но, когда он набросил свое пальто на голову бородатому и у того от неожиданности выпал нож, я начинаю действовать. Тут же наступаю противнику на ногу и кричу Коле, чтоб он бил. Получив удар кулаком в грудь, бородатый теряет равновесие и валится на своего уже лежащего напарника. Коля поднимает пальто и тщательно отряхивает.

На земле сверкает нож. Поднимаю его и провожу большим пальцем по лезвию. Острый. Обычные алкаши с такими тесаками не ходят. Внезапно в голову приходит дикая идея. Бородатый пытается подняться на ноги, а я приседаю на корточки и подношу нож к его горлу. Чтобы рука не дрожала, сильнее прижимаю лезвие. Слегка перестарался, надрезал кожу, и потекла тонкая струйка крови. Хоть царапина небольшая, все равно неприятно, хочется отвести нож. Так и есть, какой-то я мягкотелый. Когда служил, как-то раз наш взвод отправили в картофельный погреб – перебить расплодившихся там крыс. Парни давили их ногами, кололи заостренными кольями, а меня как сковало. Смотрю на крысу – она отчаянно бежит, топ-топ-топ, в страхе ищет, где спрятаться. Не знаю, от отвращения или жалости, но ни одну ударить не смог. Тварь ничтожная, ну как такую мучить.

Но сейчас было по-другому. Собрался, сколько было сил, и, скрипя зубами, все-таки удерживаю руку – спектакль нужно доиграть до конца. Уголком глаза замечаю маму – она застыла, как жена Лота, и, прикрыв рот ладонями, сверху смотрит на меня.

– Матис… Матис… не делай этого… – упавшим голосом шепчет она, но я прикидываюсь, что не слышу.

– Молись Богу, придурок! Это твое последнее Рождество, – крови не жажду, но разыграть эту пьянь очень хочется.

А вот Николаю не до шуток – он хватает меня за плечо и оттаскивает меня от перепуганного бородача. Я же, напротив, вхожу в роль жаждущего крови и веду себя как бешеный. Коля напрягается и почти что валит меня на землю.

– Не будь с нами дамы, заколол бы, как последнюю свинью, – сую нож в карман и смотрю на Колю. – Ладно, пусть живет. Из-за такого дерьма еще на нарах чалиться?..

– Быстро домой! – одной рукой мама хочет ухватить меня за рукав, другой не отпускает локоть Вольфганга.

– Надо бы вызвать полицию. Как положено, – замечает Вольфганг.

– Фараонов? Ну, нет, самим еще придется канителиться, – подхожу к лежащим и снова вынимаю нож. – Радуйтесь, что не отправили в кутузку. Праздник все-таки. И чтоб лежали так, пока госпожа спокойно дойдет до дома и согреет лапки. Вот тогда можете уматывать. Буду стоять на стреме. Если подниметесь раньше, поймаю и яйца отрежу, дошло?

– Четверо на двоих, не велика наука, – бормочет бородач.

– Ты еще голос подаешь?

– Братан, все путем… Ты же наш? – с вопросом выдыхает длинный.

– Наш, но не ваш. Торнякалнс – святая земля. А вы что? На Рождество идете в кабак, а потом еще честных людей цеплять вздумали? Чтоб вашего духу тут больше не было, иначе… – провожу пальцем по горлу. – Прочухали?

В заборе Детской больницы, что через дорогу, выбита доска, болтается на одном гвозде. Знаю этот ход уже давно – самый прямой путь, чтобы через территорию больницы добраться до улицы Робежу у железнодорожного переезда. Никогда им не пользовался, но на этот раз сгодится.

Пробираюсь в щель, еще кричу: «Я вас вижу! Ни с места, а то хуже будет!», а сам неслышным, но быстрым шагом вдоль другой стороны забора, через больничный парк или Торнякалнский лес, как его кое-кто называет еще с давних времен, крадусь до главных ворот. Там встречаюсь со своими.

– Матис! Как ты меня напугал! – мама в потрясении смотрит на меня.

– Пожалуйста, успокойся! Это же только теантер… для этих мазуриков.

– Не знаю, что и думать, сынок, – она тискает варежки в руках. – Мне даже показалось, что ты и сам разбойник. Где ты таких слов набрался?

– Книги читать надо, – усмехнувшись, отвечаю я.

– О чем ты говоришь? Какие книги?

– Про преступников.

– Нашел, что читать! – мама качает головой. – Какая неприятность в рождественский вечер… ф-фу! – ее передергивает. – Поскорее бы выбросить это из головы.

Согласен с мамой, но сомневаюсь, что случившееся быстро забудется.

Светлое, торжественное настроение растаяло, как золотые часы в руках фокусника.

Мы идем молча. Обсуждать происшедшее никому не хочется, а заговорить о чем-то другом нет ни сил, ни желания. Внезапно на меня накатывает волна отвращения. Осадок от стычки с криминальными типчиками, от ножа в руке и капель крови на шее бородача, от своего воинственного бахвальства. Я же восторгался мужеством Ганди идти навстречу злу, а сам – на лежачего с ножом к горлу. Только что в церкви выслушал призыв подставить щеку и отдать одежду и был согласен с этим, но в жизни действовал совершенно по-другому. А как было правильно? Что – нужно было прикинуться невинным ангелочком, пока Вольфганг и Коля сами справятся? Ну, нет… хотя – я же прикидывался и всех заставил поверить, даже сам себя. Достойно сожаления… О Боже, прошу, прости мои мерзкие выходки и пусть унесет далеко-далеко тошнотворную муть из души моей… И молю, одари меня своим покоем!

К сожалению, спокойствие наступает не сразу. В памяти всплывают неприятные воспоминания из подростковых лет. Мне было почти тринадцать, когда я в последний раз гостил у брата отца. Уже в меру окреп, чтобы летом заработать несколько пур[17] картошки да и другие дары поля для семьи. Как-то перед полуднем к нам зашел сосед. Остался, мол, один на хозяйстве, нельзя ли на полчасика попросить парнишку, то есть меня, помочь? Хозяин он был бестолковый, но старательный, да и не по-соседски отказывать в помощи. Опять нужно что-то подержать? Ну, да, мелочь, немножко подержать. Занятый ремонтом сепаратора, дядя не стал расспрашивать и мотнул головой, чтобы я шел.

Подержать нужно было теленка. Я не знал, как правильно забивать телят – стрелять или ударить обухом по лбу, а потом заколоть? – не знаю и теперь, но сосед решил ему просто отрезать голову. Молочный теленок, со связанными ногами лежит под яблоней, жалко мыча. «У меня сегодня такое боевое настроение,» – держа нож в руке, хозяин склонился над затылком теленка. «Ты ляг на него сверху и держи ноги, чтобы не лягался». Я так растерялся и испугался, что делал все, как он велел. Сосед резанул, кровь брызнула во все стороны, а я дрожал и дергался вместе с теленком. «Нож бы поострее или пилу», – сетовал скотобоец. «Черт, ну и шерсть у него!» – вскрикнул он, и я невольно перевел взгляд. Шея теленка была уже перерезана наполовину, а его глаза смотрели, еще живые и вопрошающие – люди добрые, за что? Слезы теленка, смешанные с брызнувшей кровью, текли по светло-рыжим, замшевым щекам. Не выдержав его взгляда, я завыл. «Не ори, не ори, готово! Поднимайся!» – хозяин поставил меня на ноги. «Что – скотинку пожалел? Ничего, малец, закаляйся». В окровавленной одежде, на ватных ногах, мыча, как только что мычал теленок, я побрел обратно, к дому дяди. «Погоди, не торопись, я тебе за помощь свежую курицу дам. Сегодня утром забил…» Я только прибавил шагу и кинулся прочь.

Ух, передернуло. И с чего это такие гадкие воспоминания именно в Рождество? Поднимаю глаза, в небе сияют звезды. Красиво… Прочь, дурные видения, прочь из моей головы!

Под нашими неспешными шагами похрустывает белый снег, и мама начинает тихонько напевать: «О, тихий город Вифлеем». Тут же к ней присоединяется Вольф. И Коля тоже пытается гудеть. Я не решаюсь вступить, как-то не до песен, но мотивчик такой прилипчивый, что затягивает и меня. Раскрываю рот и ору, что есть силы:

Но в эту ночь святую сияет вечный свет:

Звездой мерцает над тобой надежда многих лет.

– Матис, не кричи, – успокаивает меня мама.

Мы смотрим друг на друга, скупо улыбаемся и поем дальше. Голоса нашего квартета проникают сквозь тонкие стены домов рабочих, раздвигаются шторы, к окнам приникают любопытные носы. Машем им, и на лицах за стеклами, раскрашенными ледяными узорами, расцветают улыбки. Слава в вышних Богу, и на земле мир, в человеках благоволение!

На елочке горят свечи, Вольф готовит огненный глинтвейн, мама вынимает из духовки тушеную капусту и жаркое, мне поручено накрыть на стол, а Коля, на правах гостя, изучает книжную полку и время от времени спрашивает, не нужно ли чем помочь. Все идет в обычном ритме рождественского вечера, и все-таки, несмотря на то, что усиленно заставляем себя думать только о елочке, трапезе, подарках и, может быть, даже о рождении Христа, мысли о недавнем происшествии никак не утихают в каждом из нас. Кажется, мы все находимся во внутренней борьбе – помнить или забыть, говорить об этом или нет.

Когда мы отведали глинтвейна, первым не выдерживает Вольф. Он хочет знать, что случилось с Колей двадцать лет назад. И маму это тоже интересует, но она не осмеливается спрашивать. По крайней мере, не этим вечером. Предполагаю, что Коля будет упрямиться и вряд ли захочет поведать про трагический случай с Густиком, но ошибаюсь. Он рассказывает не так подробно и эмоционально, как в тот раз, когда были вдвоем, оно и понятно: пара бокалов глинтвейна – это не полштофа. На сей раз он обходится одним длинным предложением: был в партизанах, меня поймали большевики, заперли, но я прибил охранника и сбежал. Все. Вольфганг выпытывает детали, но Николай отмалчивается, и мама берет его сторону:

– Что было, то было. Сегодня же праздник, к чему эти разговоры.

Мы продолжаем застолье и благодарим маму за ароматные кушанья и Вольфа за сладкий согревающий глинтвейн.

Позднее, когда настроение заметно улучшилось, подарки распакованы и прозвучали взаимные благодарности, Вольф предлагает угоститься специально для этого вечера припасенным коньяком. Налив темно-янтарный напиток в пузатые бокалы, он вспоминает о сигарах.

– Опять целый месяц нельзя будет избавиться от запаха! – согревая коньяк в ладони, мама как бы невольно поворачивает голову в сторону кухни.

– Ну как, господа? Будет не так шикарно, но что поделаешь, – Вольф понял намек.

Мы с Колей – ребята понятливые и тут же поднимаемся из-за стола. В кухне тоже неплохо, даже уютнее.

Мы начинаем с подготовки к ритуалу курения – нужно осторожно отрезать кончик сигары, чтобы табачные крошки не лезли в рот, потом нужно как следует разжечь ее специально предусмотренными для этого длинными и толстыми спичками. Вольф рассказывает, что некоторые окунают кончик сигары в коньяк, вроде бы это улучшает букет, однако, это не соответствует правилам хорошего тона и знатоки не рекомендуют – теряется изысканный вкус и коньяка, и сигары. Честно говоря, мне не нравится ни то, ни другое, по мне, так лучше глинтвейн и папиросы «Единство», но какой-то шик и особая атмосфера в этом ритуале определенно есть. Утехи богатых господ, проносится в голове, почему бы и нет?

Молча дымим и медленно отпиваем из бокалов. Вьется легкий дымок, Вольф млеет от удовольствия, а вот на Коле лица нет. Или это мне из-за дыма так кажется? Открывается дверь, и, наморщив нос, входит мама.

– Мне стало скучно одной.

– Иди к нам, дорогая, – Вольфганг улыбается маме и наливает ей коньяку. – Честно говоря, у нас тут не очень весело.

– Зато уж надымили…

Вольфганг, не реагируя на замечание, обращается к Коле.

– Николя, – ему кажется, что французская нотка звучит изысканнее, – отчего такое хмурое лицо, как тебя развеселить?

– Все было бы отлично, да вот бокал пустой, – Коля выталкивает бокал на центр стола.

– Простите-с, не заметил-с, – Вольф наливает. – Слушай, мы же свои, разве не так?

– Конечно, свои.

– Да не бери ты в голову эту шваль, правильно Матис сказал.

– Да я и не беру… не брал бы… – Коля мнется. – Но, если сюда придут русские, то такой красный голодранец заделается тут господином и не будет мне спокойного житья. Хреново, двадцать лет прошло, а меня помнит… хотя, что такое двадцать лет? Пролетели, как птицы по небу. Кажется, еще совсем недавно была война, и уже опять воюют. Польша, Финляндия… Не верится, что вокруг Латвии крюк сделают и мы в стороне останемся.

– Вообще-то уже сделали… – Вольф выпускает овальное колечко дыма. – Но ты прав, нечего себя дурачить.

– Да…

– А что делать? Куда-то удирать, прятаться? А куда?

– Как куда? У вас-то все шансы рвануть в фатерлянд и жить припеваючи.

– С чего ты взял, что я об этом думаю? – голос Вольфа немедленно становится жестким.

– Прости, Вольфганг! – Коля прижимает ладонь к груди. – Я не хотел тебя обидеть, ты честный мужик. Я только хотел сказать…

– Все в порядке, Николай. Ты прав, уезжают, многие уезжают, почти все уезжают; вот и Мария хочет ехать.

– И правильно, что хочет, – добавляет Коля и понимающе переглядывается с мамой.

– Я-то нет. Лично я не имею ни малейшего желания оставлять Ригу… Слушай, сейчас дырку пробьешь!

– Вряд ли получится, – Коля, задумавшись, безостановочно тычет окурок сигары в хрустальную пепельницу. – Я тоже не хочу драпать, как последний трус, и все-таки, будь у меня твои возможности, я бы улепетывал без оглядки.

– Ах так? – Вольф подносит бокал к губам и, медленно втягивая коньяк, поверх бокала наблюдает за Колей, пока тот, прикрыв глаза, елозит ладонью по лбу и волосам.

Мне хочется присоединиться к разговору, но даже не знаю, что сказать. Чувствую себя так же, как Вольф, но, похоже, Колин страх возник не на пустом месте. Что тут добавишь? Помолчу, пусть они выговорятся.

– Коля, репатриируйся вместо меня, – внезапно говорит Вольф.

На столь неожиданный поворот острее всех реагирует мама. Она буквально отшатывается от плеча мужа и, откинув голову, внимательно изучает его лицо. Быть может, он всего лишь выпил слишком много коньяку?

– Я не шучу. Это не так уж сложно, – Вольфганг откидывается на спинку стула.

– Тебе хватит, дорогой! – мама отодвигает коньячный бокал на другой край стола.

– Ты мне не веришь? – Вольф пытается взять маму за руку, но она поднимается и отходит к печке.

– Я ничего не понимаю, – мама открывает крышку поддона и зачерпывает миской горячую воду для мытья посуды.

– Николай, перестань играть в молчанку, изреки хоть что-нибудь! – Вольф пристально смотрит на Колю.

– Что тут сказать… как это вообще возможно?

– Просто. С моим паспортом.

– Что?

– Я дам тебе свой паспорт, ты идешь, регистрируешься и уезжаешь.

– А разве сам Коля не может ехать, куда он хочет? Со своим паспортом? – вмешивается мама.

– Не может, у него нет заграничного паспорта, – поясняет Вольф и опять берется за Колю.

– Немецкий знаешь?

– Знать-то знаю, но давно не употреблял. Акцент. Будет сложно прикинуться немцем.

– Это ничего. Ты же будешь… ты – балтийский немец, подзабыл родной язык, живя среди латышей. Пустяки. Уедешь, освоишься, айн-цвай-драй, и будешь говорить, как Бог.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Я так не могу. Что ты будешь делать без паспорта? Возьмешь мой и мной прикинешься? Погоди… мы же совсем не похожи. Мне твой паспорт не подойдет.

– Не переживай, это можно уладить. Я знаю, как.

– Вольф, ты сошел с ума? – мама с размаху швыряет тряпку в миску. Несколько капель падает мне на брюки. – Ты от меня отказываешься? Мне придется ехать в Германию с Колей?

– Нет, дорогая. Ты не так поняла. Фотографию в паспорте я переклею, сделаю печать на фото. Слава Богу, в издательстве есть все необходимое. Потом Коля уедет с моим паспортом, а я пойду в полицию…

– Зачем в полицию? – напрягается Коля.

– Зачем? Чтобы заявить, что меня ограбили и паспорт украли. Могу даже описать нападавших – один высокий с рябым лицом, другой – пониже, бородатый. Может помнишь, как бородатого зовут?

– Нет, я вообще его не узнал.

– Ничего, не беда… Мне выдадут новый паспорт, а свой настоящий, Коля, можешь сохранить на всякий случай. Мне твой не нужен. И мы, – Вольф поворачивается в маме, – мы, дорогая, останемся вместе. Такой, вот, план… ну, станет в мире на одного Вольфганга Венгера больше, ну и пусть. Мне не жалко.

– План у него! – мама не унимается. – Мне не нравится, потому что то, что ты, Вольфганг, предлагаешь, незаконно.

– Ты права, но бывают случаи, когда про законы можно забыть. Особенно в ситуации, в которую попал Коля… не по своей воле. И не только Коля, мы все, в известном смысле, попали.

Восхищаюсь отчимом. Такой тонкий ход мне бы никогда не пришел в голову. Но главное – я в восторге от того, что Вольф ставит избавление Коли от грозящей ему опасности выше уложений закона. Может быть, сам он и не считает это чем-то особенным и достойным уважения, ноя – да.

– Я тоже так думаю. С моральной точки зрения – это очень благородный поступок, – бросаю на Вольфа одобрительный взгляд.

Все молчат. Внезапно чувствую, как защемило в области сердца. Догадываюсь, в чем дело – хоть идея Вольфа и великолепна, мне не хочется расставаться с Колей. Смотрю на своего мастера.

– Ты поедешь? – задаю вопрос.

– Не знаю… слишком неожиданно… нужно обдумать.

– Ну да, конечно… но, Коля, ведь нигде же еще не написано, что русские и в самом деле придут! – не могу придушить свою наивную веру в хорошее.

Сидим, не проронив ни слова. Судя по лицам Коли, Вольфа и мамы, наверно, я сморозил глупость. Глупое ощущение. Мама легонько щелкает меня по затылку, а потом гладит ладонью.

Ночью, уже лежа в постели и припоминая все, что произошло в этот рождественский вечер, чувствую, что мое настроение опять на нуле. Похмелье? Похмелье не от выпитого, а от дурного предчувствия, что вряд ли мне доведется разрешить противоречие между душой и телом. Похмелье еще и от мысли, что Коля может уехать, и от идиотской ситуации, которая возникла в целом мире. Мутное настроение разодрало мою сонливость в клочья, только под утро удается заснуть.

На новогодний бал сходить не удалось, сразу после рождества Коля разболелся. Чихает, кашляет, его знобит под толстым одеялом. Но утверждает, что в первую неделю января будет снова как огурчик. Врач выписал капли, можешь сходить в аптеку? Конечно, могу. Еще принесу из дома банку меда и черносмородиновое варенье. Коля, конечно, хозяйственный мужик, но еще не достиг такого уровня холостяка, что и варенье сам себе варит. Еще одна просьба – сходить к тетке Алвине и рассказать, что с ним приключилось, иначе волноваться будет. Он сначала объясняет, как туда добраться, а потом берет лист бумаги и рисует таки мне настоящую карту.

– Посмотри, пожалуйста, как она там справляется, – Коля виновато смотрит на меня.

– Да, но мне же нужно идти красить.

– Только так, посмотришь и сразу обратно, больше ничего не прошу.

– Ну, ладно, ладно.

– И еще. В случае, если Вольф сам не забыл, скажи ему, что не придется паспорт подделывать. Я не собираюсь драпать.

– Серьезно? – от радостного известия улыбка сама появляется на моем лице. – Но ты же…

– Что я?

– Нет, ничего… Но ты же сам сказал, если б ты был на нашем месте, рванул бы отсюда.

– Ха! Я же сказал, если бы был! Если бы! – повторяет Коля. – Но я не на вашем месте. В кухне можно трепаться, о чем угодно… Знаешь, я, тут полеживая, пораскинул мозгами и понял, что затевать такую рокировку очень сложно. В действительности, это просто невыполнимо, если понимаешь, о чем я.

– Наверно, понимаю… – не ожидал от Коли подобного философствования. Очевидно, долгое пребывание в постели все-таки оказывает свое воздействие на мозг.

– Смириться с иноземцами в своей стране, наверно, еще смогу, а вот по силам ли прижиться в чужом месте? Не уверен.

– М-да, что тут скажешь.

– Именно, поэтому я и остаюсь на своем месте, а вы – на своем. Как говорил старый Лавиньш, в чужие штаны и мешок запихать можно. Каждый сам должен решить, что ему делать. А если будет невмоготу, где-нибудь тут и спрячусь.

– Под кроватью?

– Не валяй дурака! Иди.

Алвина со своими коровами обитает за южной границей Зиепниеккалнского кладбища. Здесь, среди песчаных дюн, где кадеты военной школы в девятнадцатом году сражались с бермонтовцами, здесь, где мы, мальчишки-подростки, гоняли с горок на лыжах – они тогда казались такими высокими, – земля здесь довольно скудная, но для нескольких коров и коз корма хватает. С другой стороны улицы Малу – пастбище, да и опушки полны густой травы – летом вволю и на зиму можно сеном запастись с лихвой. Если идти по улице Реймерсмуйжас – еще недавно она звалась улицей Мисы, то кажется, что в каждом доме держат какую-то скотинку и кур. Сельский воздух здесь врывается в ноздри куда сильнее, чем в городе. Да что говорить – тут городом и не пахнет.

– Кого ищем? – хозяйка за веревку тащит из сарайчика старую жестяную ванночку, полную дров.

– Вы Алвина… – вдруг вылетела из головы ее фамилия. – Тетя Алвина, я от Николая. Брискорна. Коля заболел. Меня зовут Матис, мы вместе работаем.

– Ах, Боже ми… Никак в больницу попал?

– Нет, не так страшно. Дома лежит. На Рождество простудился, кашляет, сопли текут… Но надеется через неделю быть на ногах.

– Жалость какая! Как он там один управится? – веревка выскальзывает из пальцев Алвины, когда она взволнованно прижимает ладони к груди. – Я ж говорю, жил бы у меня, вылечила бы в два счета. Зову, зову, а он ни за что. И на работу далеко ходить. Не завел ли он там себе милашку, а?

– Ни одной не заметил. Нет у него времени, много работы, – похоже, тетка Алвина собралась языком почесать, но у меня нет ни малейшего желания слушать бабью болтовню. – Разрешите! – поднимаю упавшую на землю веревку и тащу ванну с дровами в сторону крыльца.

– Да я и сама могу, но, раз уж такой помощник сыскался, возражать не буду.

Ну, я влип. Она выпытывает, кто я, кто мои родители, где живу и так далее. Отвечаю вежливо, но кратко и неохотно, спрашиваю, не нужно ли еще чем-то помочь. Нет, сама справится, только поленья такие тяжелые. Приношу дров по крайней мере на неделю, а, когда направляюсь к дверям, хозяйка ставит кофе на стол. Напрасно я талдычу про срочные малярные работы. Насильно усаживает меня за стол, потому что так же нельзя – работать заставила, а кофе с печеньем не предложила. Стыдоба. Пока лакомлюсь угощением, она берет с полок мешочки с травяными чаями, отсыпает в небольшие бумажные пакетики и, не прерываясь, рассказывает, как раньше служила у хозяев в Эргли, а сюда перебралась к брату, который уже на том свете. Теперь ей нужно все тянуть одной. Мужа Господь прибрал на войне в семнадцатом; сын связался с большевиками, погиб в девятнадцатом. «Спасибо Нику, добрый человек, находит время помочь. Могли бы жить вместе, но как сойтись с мамой своего дружка Густыня. Я же помню, как оба они в коротких штанишках в школу ходили. И Николай такой сдержанный, наверно, надеется встретить кого помоложе. Да, годы летят, все мы стареем. И что там я, старуха…»

– Ой! Ну, малыш, я тебя заговорила. Ты уж не серчай, хочется же с кем-то поболтать.

– Конечно… вам спасибо большое за кофе. Ну, я пойду.

– Тут тысячелистник, малинка, ромашка, липовый цвет… пусть Никиньш пьет и поправляется, – на прощание она сует мне в руки пакет с травяными чаями.

Встаю из-за стола, и чувствую – у меня голова кругом идет, поскольку, говоря словами Вольфа, на карте каждой кочке место нашлось – девятнадцатый год, школьный товарищ Август, Николай родился под Эргли. Выйдя на дорогу, припоминаю и фамилию Густыня – Надель. Die Nadel. Иголка, хвоя. Поэтому и дом называется Скуиняс[18]. Ха, меня не проведешь!

– Я знаю, кто такая тетка Алвина! – войдя в комнату Коли, кладу на стол пакетики с чаями.

– Ну, и кто она? – Коля смотрит на меня.

– Сам знаешь. Мать Густыня!

Коля отворачивается. Тьфу ты, как неловко вышло. И как я, дурак, не подумал о том, что раскрытая тайна может его огорчить. Ну хоть бы раз прикусил себе язык.

– Пинкертон, ничего не скажешь, – Коля говорит, не глядя на меня. – Я думал, что будет лучше тебе не знать про это… Ей-то, я надеюсь, ничего не ляпнул?

– Конечно, нет! Может, ума мне не хватает, но не совсем же я тупой. Она от всего сердца велела тебе пить травяные чаи, – скосившись на Колю, замечаю, что он трет глаз, словно в него что-то попало. – Не волнуйся, я никому ничего не скажу, но разве не лучше, что я теперь знаю?

– Думаешь?

– У меня же от тебя нет тайн.

– Да уж…

Объявление

Ты, люби, юное сердце. – Тебе еще улыбается весна! Мы симпатичные, 19-летние красавицы со средним образованием. Любим песни, музыку, танцы, солнце и звонкие просторы. Если чувствуешь то же, что и мы, напиши с серьезными брачными намерениями двум дочерям природы, томящимся в рижских стенах. Розмари – 167 см, брюнетка, Джесси – 170 см, блондинка. Желательно фото.

Розмари, Джесси 15647 – в Риге

«Магазина», № 400,12.01.1940

Объявление

Ищу женщину с чистой детской душой, которой могу довериться, о которой заботиться, вместе переносить невзгоды, вместе радоваться и черпать силы для жизненной борьбы. Мне 32 года, 157 см, ремесленник. Мой капитал – профессия и душевная боль. Цель – супружество.

Мечта 16027 – в Риге

«Магазина», № 406, 23.02.1940

Мои интимные тревоги не унимаются, а, наоборот, растут как на дрожжах. Не помогают ни мороз, ни снег, ни темнота. Но надежда умирает последней: каждый следующий день становится длиннее, а оттепели – слякотнее. Поскольку время тянется, как… нет, заливаю. Поскольку я охвачен каким-то внутренним беспокойством, начинаю покупать выпуски журнальчика «Магазина». Понятное дело, из-за брачных объявлений. Бывало, краснел до кончиков волос, когда порой мне говорили, что я наивен, однако, читая газету, даже я не могу поверить, что искатели счастья думают о серьезных отношениях. Особенно, пацаны, что моложе меня. Я знаю, что у редакции строгие правила – никаких развязных и двусмысленных знакомств, нужно, чтобы из объявления следовало желание создать серьезные отношения.

Да, притворщики все портят. Вот как мне, человеку бесхитростному и без злого умысла, но все-таки не готовому к созданию семьи, разобраться, что в действительности скрывается за этими «любящими песни и музыку детьми природы с серьезными брачными намерениями»? Может быть, девочки просто мечтают, чтобы кто-то их отвел в ночной клуб, угостил вином и потанцевал с ними. На такое я готов как штык, ну, а если там «серьезные брачные намерения» и в самом деле серьезны, а озорной текст появился всего лишь потому, что нет опыта, а в юности жизнь прекрасна? Эх… а знают ли сами, чего хотят? Вряд ли. По мне, так в девятнадцать лет серьезное отношение к жизни просто невозможно. Ну, хотя бы двадцать один, тогда еще можно было бы подумать. И почему многие пишут на пару? Что это, неуверенность? Страх перед настоящей жизнью? Могу представить себе, как две подружки, то и дело прыская от смеха и перебивая друг друга, сочиняют брачное объявление. Жутко смешно. Впрочем, смотри-ка, иные пишут и похлеще!

«Приходи в сердце – весна! Мы две интеллигентные девчонки, 19 и 20 лет, рост 167 и 155. Мы ждем тебя стройного, интеллигентного, не моложе 23, желательно – брюнета. Цель – брачный союз. Высокая, Низкая – в Риге».

«Если ты живешь без ласки и любви, позволь окутать Тебя ароматом цветов… Будем Тебе верными и нежными спутницами жизни. При взаимопонимании – брак. Ласточка – 26 л., Пчелка – 26 л. В Риге».

«Ждем тебя…», «Позволь окутать Тебя ароматом цветов…» – ха, звучит так, что им на пару одного достаточно! М-да, и о таких шалостях слышать доводилось… Они вообще понимают, о чем пишут? «Будем Тебе нежными…» – сладкие обещания кружатся вихрем приятных фантазий. Интересно, а как это, когда по девочке с каждой стороны? А уж когда полетят пух и перья… пикантно, но не слишком ли горячо? Поцелуй одной, поцелуй другой, но кому сначала? Вторая-то может обидеться. Как-то так… странновато. А может, я чего-то недопонимаю? Да и не очень-то понятно, конечно, если относиться с доверием… Ласточка и Пчелка, что тут скажешь. Шутки ради, нужно бы написать, а то до правды не докопаюсь. Дорогие Ласточка и Пчелка? Хорошо, а дальше? Мечтаю познакомиться и встретиться с вами, чтобы ощутить вашу нежность одновременно и по очереди… нет, так, наверно, не годится, еще напугаются. Ха-ха, и к алтарю тоже обе сразу пойдут? Еще чего! Ну, полный бред! Они даже не пытаются перечитать, что написали, и не понимают, как это выглядит со стороны. Лучше выберу предложение, которое написала одна. По крайней мере, поначалу.

Глаза бегают по строчкам, пока не останавливаются на объявлении: «Друг, хочу, чтобы Ты написал мне и Твои мысли стали моими, хочу обрести честного, сердечного, дорогого спутника жизни. Если ты одинок и хочешь расстаться с одиночеством, то приходи! Постараюсь от всего сердца тебя понять. Хочется, чтобы ты был мужественным, до 35 лет. Я женственная, искренняя и сердечная сиротка, 23 лет, 167 см. Люблю детей. Красная Розочка – в Риге». Вот это куда благоразумнее. Сирота?! С одной стороны, кажется, хорошо – не будет никаких проблем с ее родителями, но, с другой, не исключено, что, раз нет ни отца, ни матери, значит, нет и дома и нужно сразу брать к себе. Да и потом она согласна встретиться с куда более опытными мужчинами – даже до тридцати пяти лет! Нижнюю границу не указала, не покажусь ли я ей слишком зеленым? И все-таки что-то невыразимо приятное исходит от этих строк. Да и возраст и рост мне подходят.

Эх, нечего гадать, хотя бы одной нужно написать. Целый вечер ушел на сочинение письма Красной Розочке. Корзина для бумаг наполовину заполнилась скомканными неудачными попытками, пока к полуночи я не написал что-то более-менее путное. Перечитываю раз, другой, кажется, годится. Конверт с письмом, где указан номер объявления, запихиваю в еще один конверт, надписываю на нем адрес редакции, кладу внутрь почтовую марку за десять сантимов и заклеиваю – готово!

Когда засыпаю, приходит в голову мысль, что с этими объявлениями одна большая беда – если писать многим, рука отсохнет. Похоже, нужно самому поставить объявление, пусть лучше мне пишут. А почему бы и нет? Буду получать письма с фотографиями, смогу выбирать, кого сердце подскажет. И в самом деле, сочинить одно объявление – пальцы не отвалятся. Завтра займусь.

Так со мной часто бывает – когда что-то сделаю второпях, оказывается, без этого легко можно было обойтись. Так вот, как только я отправил письмо незнакомой даме и разместил брачное объявление в «Магазине», на следующий же день в больнице я познакомился с прелестной сестрой милосердия. Суламифь. Суламифь, из-под Валмиеры. Позже узнал: она – сирота. Правда, есть приемные родители, но от них она ушла.

Уже часа два вожу кистью по плинтусам коридора. Когда невмочь стоять на карачках, поднимаюсь и, прогнувшись, растираю спину. На столике в конце коридора замечаю забытый кем-то журнал. Передохну и полистаю. «Мир женщины», довольно свежий. Открываю наугад, в глаза бросается стихотворение Вирзы:

Жуткое лето

Не будет этим летом все, как прежде.

Цветам взгрустнется и прогоркнет мед.

Жасмина белый куст не зацветет.

И не дождаться жеребцу упряжки.

Свет солнца будет зря стараться.

Ночь Янова безрадостно пройдет.

И сорванный цветок в руке умрет.

И тени станут по кустам скрываться.

Туманом красным занесет поля.

В плодах незрелых будет вся земля.

Обузой станет все, чему есть имя.

Краса земли умолкнет навсегда,

И станет родниковая вода

Полынью в час, когда меня покинешь.[19]

Стихи прекрасные, но настроение как корова языком слизала. В голове тут же закопошились грустные мысли. Но отчего же такой тягостный пессимизм? Как будто с Николаем поговорил. А про какое лето говорит поэт? Про следующее? Или про то, что через год? Через десять лет? «…и станет родниковая вода полынью в час, когда меня покинешь. Меня! Все ясно, это он о личных печалях – разбитое сердце, душевные муки.

Не успеваю как следует обдумать стихотворение Вирзы, как мое внимание отвлекает скрип дверей. Из палаты напротив выходит существо, одетое в белый халатик и почему-то внимательно смотрит на меня. Так долго, что мне становится неловко. Но девушка красивая. С каждым мгновением она кажется мне все красивее, и я просто не знаю, куда мне деться. Она подходит ближе и обращается ко мне. Позже, перебирая в памяти наш первый разговор, понимаю, что иначе и быть не могло. Тут мимо меня то и дело пробегали привлекательные сестрички, однако я бы никогда не осмелился остановить хоть одну из них. Да и что я мог сказать этим чистым и возвышенным красавицам? Когда я сталкиваюсь с созданиями противоположного пола, которые мне нравятся, мой язык становится тупым невежей, а все слова куда-то исчезают.

– Так это вы?

– Да… я, – вопрос настолько странен, что я удивляюсь вместе с ней.

– Вы маляр?

– Ну… да. А что – не видно? – говорю я, но она не отвечает, и мне становится неуютно. Хочется отступить и исчезнуть, но некуда, за спиной – толстая стена. Ее взгляд ставит меня в тупик. – Ну и что, что маляр? Кто-то же должен красить, чтоб у вас тут все было красиво. Разве не так? – бормочу я и делаю полшага в сторону.

Она смеется так звонко, что я замираю.

– Вы молодцы. После вашей работы вокруг становится светлее и уютнее, – сестра действительно милосердна. Сказанное ею действует на меня, как луч солнца в середине марта. – Я вас спутала…

– Спутали? С кем-то другим? – у меня предчувствие, что приятное тепло сейчас отберет темная туча.

– Нет, не с другим. Я подумала, что вы врач. Из новых врачей, которые недавно начали здесь работать.

– Я – врач? – неожиданный порыв ветра застает меня врасплох, но на ногах удерживаюсь.

– Да. Заметила вас, когда смотрела во двор из окна больницы. Когда утром идете на работу и когда вечером уходите. Вы так солидно выглядите в светло-коричневом пальто, и мне казалось, кем же еще вы можете быть, если не доктором. Только не могла понять, в каком отделении работаете.

– Теперь видите.

– Вижу… я вас обидела?

– Нет, почему? Не на что обижаться.

– Вы погрустнели.

– Дане… – пытаюсь рукой разогнать серые облака.

– Не знаю… но теперь я поняла, почему приняла вас за врача. Не из-за одежды.

– Да? Интересно, из-за чего же тогда?

– Вы не похожи на ремесленника. У вас такое, как сказать… интеллигентное лицо.

Она обращается с моим настроением, как буря с флюгером. Я краснею и смущаюсь. В сознании всплывает лицо Коли. А у него интеллигентная внешность? Не задумывался об этом, но мне кажется, он выглядит весьма достойно.

– Ну… а если я скажу, что учусь и только подрабатываю маляром?

– Правда?! Чему вы учитесь? – ее любопытство меня пугает. Какого лешего я заговорил об этом… – А вам не нужно сейчас быть на лекциях?

– Наверное, нужно было бы, но только я еще не… пока учусь самостоятельно. Но планирую поступать в институт…

– Ах, так… учиться нужно обязательно. Я тоже буду учиться медицине.

– Да, это замечательно, – протяжно отвечаю я. Нужно быстро переключиться на другую тему. – Я тут у вас работаю, хотел бы познакомиться, если не возражаете. Как вас зовут?

Она смотрит прямо на меня и не отвечает. И долго будем играть в молчанку? Кажется, вопрос-то самый невинный.

– Ваше имя – это ваша тайна? – пробую еще раз.

– Хорошо, я скажу, только, пожалуйста, не смейтесь, – кажется, ее щеки розовеют. Может, это от весеннего солнца, что ломится прямо в окно? – Меня зовут Суламифь.

– Суламифь. Очень приятно! Имя такое же красивое, как и вы, – вдруг становлюсь на редкость находчивым и разговорчивым, зато девушку просто вгоняю в краску. – Не понимаю, почему кто-то должен над вами смеяться? – силюсь вспомнить, в каком месте Ветхого Завета встречается это имя. – Это же из «Песен Соломона»? Верно?

– Да… а вы?

– Что – я?

– Свое имя не назовете?

– Ах, да, прошу прощения! Матис, меня зовут Матис Биркенс.

Открывается дверь, и в коридор выходит еще одна белая сестричка.

– Лайми, куда ты пропала? Иди же! – увидев меня, коллега Суламифи в полном удивлении высоко вскидывает брови, а губы складывает буквой «О». Выглядит забавно, и я невольно улыбаюсь.

– Сейчас иду! – Суламифь не оборачиваясь откликается и через мгновение шепчет мне. – Она еще там?

– Ага.

– Любопытная. Придется идти.

– Очень рад был познакомиться.

– Да, я тоже рада.

– Даже несмотря на то, что я не врач? – не понимаю, какой бес меня за язык потянул.

– Разве… зачем вы так?

– Простите, как-то по-дурацки выскочило.

– Больше так не делайте, – она натягивает на лицо нарочито строгую гримасу. – Между прочим, мне еще тоже до врача далеко. Ата[20], Матис!

– Ата, Суламифь! Надеюсь, еще увидимся?!

– Как же иначе, мы же в одном месте работаем, – бросив на прощание пронзительный взгляд, она торопливо уходит.

Слова, слетевшие с ее сочных губ, кажется, поднимают меня в воздух, и какое-то время я парю в полном блаженстве. У нее глаза светло-голубые и прозрачные, как пруды Хешбона у ворот Батрабима[21], не удивительно, что ее нарекли Суламифью. Суламифь…

Тут с земли раздается Колин бас.

– У тебя сейчас кисточка засохнет, – он поднимает с пола оброненную кисточку и кладет в банку с краской. – Что ты на меня вылупился? Будто привидение увидел?

– Разве? Я просто задумался, – не говорить же ему, что я только что разговаривал с ангелом.

О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое – ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои – как два козленка, двойни серны; шея твоя – как столп из слоновой кости; глаза твои – озерки Есевонские, что у ворот Батраббима; нос твой – башня Ливанская, обращенная к Дамаску; голова твоя на тебе, как Кармил, и волосы на голове твоей, как пурпур; царь увлечен твоими кудрями.

Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью!

Песня царя Соломона, часть 7, стихи 2-7

Перемещают население (фрагмент)

Ватиканское официальное издание «Osservatore Romano» сообщает, что Советская Россия перемещает сотни тысяч жителей бывшей Польши в районы Дона, Волги и в Сибирь.

«Ригас Вестнесис» («Рижский вестник»), № 15,11.04.1940

С тех пор, как мы познакомились, встречаю Суламифь, по крайней мере, три-четыре раза на дню. Ее не пугает грязь, она не морщит нос, вступая в наши владения, улыбается, мы перебрасываемся короткими фразами, и она опять спешит по делам. В отличие от многих других сестер милосердия, семей врачей и прочих работников, Суламифь не живет в больнице. Тут обитает даже знаменитая оперная певица Герта Лусе, муж которой работает завхозом, а вот Суламифь – нет. Не хочет чувствовать себя дома, как на работе, и наоборот. Она снимает комнату на улице Бривземниека у какой-то пожилой дамы. До этого недолго жила на улице Коку, откуда до больницы рукой подать, но хозяин оказался изрядным дерьмом, и пришлось съехать.

Суламифь Целмс – так значится в ее паспорте, но, сколько слышу, ее часто называют Лаймите. Иногда Огоньком – из-за рыжих волос. Лаймите и Огонек звучат очень мило, но мне в голову пришло другое имя – Соле Мио. Суламифь, Соле Мио, Солнце Мое, Суламифь, – да, Соле Мио ей подходит больше. Звучит куда красивее, чем Целмс.

Минуло три дня, и я напросился проводить ее домой. Мне улыбнулись оба Солнышка – и та, что рядом, и то, что на небосводе. Весенние запахи крепчают, хочется вдыхать их до самой темноты. Затягивая путь домой, мы проходим почти что всеми тропинками парка Аркадияс.

– Меня нашли маленькой, на большом пне в лесу, поэтому в сиротском приюте мне и дали фамилию Целмс. Мне было тогда года три. Через какое-то время меня взяли приемные родители, и их фамилия тоже была Целмс. Когда выросла, они открыли мне, что я не их ребенок. Мама рассказала, что, когда забирали меня из приюта, совпадение фамилий было знаком, который для них с мужем решил все.

– Ну, не за это тебя взяли. Наверняка понравилась.

– Да уж, наверно! – она засмеялась. – Не могу жаловаться, они ко мне хорошо относились, старались быть ласковыми, но я все время чувствовала отчуждение, словно какую-то невидимую стену. Не могу подобрать слов… Как закончила среднюю школу, сразу рванула в Ригу, – Суламифь отбросила волосы со лба. В лучах вечернего солнца они вспыхнули огнем. – Еще раз вокруг пруда Мары?

– С удовольствием.

Меня радует, что миг расставания отдаляется. Значит, и она хочет подольше побыть вместе! Ура!

– Такой чудный весенний вечер, не хочется идти домой, – добавляет она.

– Мне тоже… а почему тебе такое имя дали, знаешь?

– Знаю, – Суламифь опять засмеялась. – Но ты никогда не догадаешься.

– Хм. Наверно, какой-то знаток Библии? Хотя – кто не слышал имя Суламифи. Им ведь и теперь девочек называют.

– Пожалуй. Но на самом деле, все было гораздо проще, как и с фамилией. Это было в апреле, рядом со мной положили бутылку с березовым соком. Какой-то остряк предложил, что с такими рыжими волосами, да еще и когда сок[22] от земли поднимается, меня нужно назвать – Суламифь. Так и осталось. Никакой поэзии.

– Вот уж не думал, что так можно получить имя.

– Жаль только, что свое настоящее имя никогда не узнаю. И национальность тоже.

– Ты – латышка, – мой голос звучит уверенно. – Если у латышей выросла, то ты можешь быть только латышкой, даже если кожа у тебя черная и глаза узкие.

– Ха-ха-ха! Ты умеешь утешить, спасибо! – она легонько касается моего рукава, потом быстро делает шаг вперед, останавливается напротив и, улыбаясь, смотрит мне прямо в глаза.

Мы останавливаемся.

– Где тебе больше нравится – в Риге или в Валмиере?

– Конечно, в Риге. Слушай, ты мне настоящий допрос устроил.

– Неужели? Ну… я просто хочу получше узнать тебя. Да ты скажи, если я слишком…

– А что если ты шпион? – она берет меня за лацкан.

– На твое счастье – нет. Ты… ты мне очень нравишься. Поэтому и любопытствую.

Белые щеки Суламифи порозовели. Пока у меня на языке вертятся другие доказательства симпатии, наши лица неудержимо приближаются друг к другу, и через мгновение наши губы соприкасаются. Алилуйя!

– Как хорошо, что я тебя встретил.

– Как хорошо, что я встретила тебя.

В толк не возьму, и как время может лететь так быстро. Давным-давно растаяли последние порыжевшие полоски снега, промелькнул апрель с его пасхальными днями и березовым соком; уже май, птицы чирикают изо всех певчих сил, словно участвуют в соревнованиях, на ветвях деревьев распускаются почки и бутоны. Цветет над головой, цветет под ногами. Весна спешит переодеться в лето.

Когда по улице Индрика мы дошагали до дверей дома Соле Мио, она предложила присесть на скамеечку в парке Аркадияс. В такое чудное время с большой радостью. С еще большей радостью я задержался бы в ее комнатке или пригласил к себе, но не гоню коней, потому что чувствую – миг более тесной близости уже совсем рядышком.

– Я не хочу ничего скрывать от тебя и очень хочу, чтобы ты со мной был таким же, – глаза Суламифи – сама серьезность, и я замираю, хотя внутри все кричит: улыбайся, смейся и гони прочь печали!

– Что с тобой? Мне кажется, мы уже откровенны друг с другом, – мне и не приходило в голову что-то скрывать от своей девушки. Правда, не обо всем я рассказал, но еще не солгал ни разу.

– Да, и все-таки мне нужно тебе кое-что показать. Не волнуйся, милый, ничего плохого не случилось, – поймав мой неуверенный вопросительный взгляд, Суламифь сжимает мою ладонь.

Она вынимает из сумочки конверт, из него письмо и начинает читать.

– Дорогая Розочка! Ваше объявление было единственным, на которое мне захотелось ответить, – она прочитала всего одно предложение, а мое лицо тут же побагровело, как флаг.

– Хватит! Не читай дальше!

– Тут говорится – я маляр, и в конце подпись – Матис. Это ведь твое?

– Да. Но, значит, объявление было твое?

– Да, – ее голос едва слышен.

И тут мое смущение как рукой сняло, я понимаю, что лучше и быть не могло.

– Ясно. Но я не собираюсь выяснять, сколько писем ты получила и со сколькими мужчинами встречалась. И знаешь, почему?

– Я мало кому отвечала и ни с одним так и не встретилась. Не успела, потому что познакомилась с тобой.

Ее голос звучит испуганно, и, кажется, губки слегка надулись. Теперь нужно держать ухо востро, чтобы не вышло недоразумения, но и мямлить нельзя, нужно говорить уверенно и спокойно.

– Ну вот! Если мы с тобой сейчас вместе, значит, все остальное больше не имеет значения. Милая Соле Мио, это же просто замечательно!

– Замечательно? – удивилась Суламифь. – Меня это смущает. Ты в самом деле ответил только на это объявление?

– Да, честное слово! Знаешь, чему я рад больше всего?

– Чему?

– Что я написал тебе, но познакомился без помощи этого письма. Нам было суждено встретиться! Так или иначе, но все равно мы бы с тобой познакомились. Понимаешь?

Суламифь, не ответив сразу, погружается в раздумья, и я вижу, как лицо ее постепенно светлеет. Моя Соле Мио не может быть мнительной дурочкой. Иначе я бы это уже давно заметил.

– Ты искала кого-то, я искал, и мы нашли друг друга, – продолжаю я. – Причем идя двумя дорогами одновременно. Разве это не великолепное доказательство благосклонности судьбы?

– Да, – напряжение отпускает ее, и она теснее прижимается ко мне. – Я и сама теперь не понимаю, что себе нафантазировала. Ты мне поверишь, если скажу, что после того, как мы познакомились, я не хотела, чтобы в почтовом ящике оказалось еще чье-то письмо?

– Конечно, верю! – обнимаю Соле Мио за плечи и прижимаюсь щекой к ее волосам.

И все-таки не все еще сказано. Она не знает, что я тоже разместил объявление и получил пару десятков писем. Можно и смолчать, но буду ли я спокоен? Вряд ли. Да и нечего мне скрывать, тем более, что первый ответ я получил, когда Суламифь уже основательно вошла в мою жизнь. Я боялся, что другие письма собьют меня с толку, и мне казалось, что их чтение стало бы каким-то предательством возникавших между нами сердечных отношений, поэтому конверты так и остались неоткрытыми. Собираюсь с духом и рассказываю ей.

– Правда-правда, ни одно не прочитал? Трудно поверить… я бы так не смогла.

– Если не веришь, могу их тебе показать. Хочешь – сама открой и прочитай.

– И все-таки ты их хранишь… она проводит пальцами по лбу. – Прости! Я не лучше. Я ведь тоже не бросила в печку те, что получила сама.

– Я просто бросил их в ящик стола, да и думать забыл… Слушай, отличная мысль! Давай возьмем наши письма и вместе их спалим.

– Да… но где?

Воистину Господь благословил этот день, поскольку я очень хорошо знаю, где мы могли бы устроить костер из ненужных писем.

– Давай – бери свои письма, идем ко мне и там растопим печку. Мама с Вольфом сегодня в Опере. Никто не будет таращиться, и ты наконец увидишь, как я живу.

– Ой, не знаю. Так неожиданно, к тебе…

– Пожалуйста, не пугайся… я и в мыслях не допускаю, что в своем доме могу совершить что-то… против твоей воли.

– Я верю тебе, Матис… Подожди меня здесь, я заскочу домой предупредить хозяйку.

Когда Суламифь выходит из дома, замечаю, что лицо ее изменилось, – на губах ярко-красная помада. Эффектно, как у настоящей дамы, но не скажу, что броский цвет мне очень нравится. Хм, а что, собственно, мне не нравится? Искусственность? Нет, не только… так что еще? Химия… да, теперь вспомнил! Природоведение в школе нам преподавал учитель Витолиньш. Он умел захватывающе рассказывать про химические элементы, всякие реакции и формулы и непременно дополнял свое повествование примерами из реальной жизни. На том уроке господин Витолиньш рассказывал о свинце и среди прочего заметил, что женские губные карандаши содержат этот тяжелый металл. Свинец токсичен, значит, ядовит, но что поделать – красота требует жертв, усмехнулся учитель. Танненберг с первой парты обернулся, обвел класс взглядом и полным возмущения голосом закричал: «Как это так?! Они будут краситься, а мы травиться?» Все засмеялись. «Не волнуйся, – успокоил его Маркитанс, – столько свинца, сколько в ружейной пуле, не будет». «Или в пушечном ядре,» – добавил один из трех наших Берзиньшей, сейчас не помню, который.

Класс продолжал ржать, а Витолиньш показал небольшую бутылочку с белым порошком.

«Здесь ацетат свинца, который называют свинцовым сахаром. В Древнем Риме использовали в качестве подсластителя, пока не поняли, что это яд. Кто смелый, можете попробовать». Смелыми оказались все. «Только по чуть-чуть!» Учитель пинцетом сыпал в протянутые ладони почти невидимые щепотки. Так вот почему губная помада такая сладкая, вырвалось у светловолосого Забиняко, и тут же последовал шквал смеха.

– Красивые губки! – я улыбаюсь, обдумывая, как потактичнее сказать Суламифи про свинец.

– Ой, знаешь, я раньше не красила, но хозяйка подарила, – она вынула из сумочки губной карандаш «Mat». – Тебе нравится?

– Нравится, только…

– Что – только?

– Ну… ты должна знать, что там есть свинец.

– Не может быть! Как?! Свинец же ядовит. Мы проходили в школе…

– Ну, вот. Мы – тоже.

– Но о губной помаде ни слова… А как же другие?

– Когда узнают, подумают – прежде, чем покупать.

– Вряд ли, ты женщин не знаешь. Как неприятно. В больнице нам не разрешают краситься, она вынимает платок из сумочки и тщательно вытирает губы. – Ну как, еще осталось?

– Немного.

С ее губ я готов слизнуть что-то и куда более опасное… Легкая сладинка еще осталась, вкусно, не могу оторваться. Суламифь первой прерывает затянувшийся поцелуй.

– Идем.

Мое предложение расположиться в большой гостиной Суламифь отвергает.

– А где твоя комната?

– Наверху.

– Тогда пошли туда. Я хочу посмотреть.

– На мой беспорядок?

– О, да! – она засмеялась. – Тогда я пойму…

– Что поймешь?

– Да так, ничего. Иди, я за тобой.

Веду ее наверх с довольно спокойным сердцем. Не в моих привычках расшвыривать вещи, вот пыль – это да. Вытираю редко. Когда это было в последний раз?

– Неплохо, уютно, – войдя в комнату, Суламифь смотрит по сторонам.

– Сам обустроил.

– Не сомневаюсь. Ты же мастер.

– Спасибо, конечно, но до мастера мне еще далеко.

Вынув письма из ящика стола, бросаю их на стол. Суламифь вынимает из сумочки пачку своих писем и кладет рядом. Стопка моих заметно толще.

– Женщины больше любят писать.

– Выходит что так.

– Ну, и где мы совершим этот акт ритуальной кремации? – она спрашивает таким серьезным голосом, что нас обоих прошибает смех.

– Здесь, – я открываю печную дверцу. – О! Давай отметим это дело бокалом вина!

– Ну… в небольших дозах вино улучшает кровообращение и пищеварение. У тебя есть вино?

– У Вольфа есть. Спущусь, посмотрю, – прыгая через несколько ступенек, бегу к барному шкафчику Вольфа. Надеюсь, он не рассердится.

Выбираю французское вино – французское, по-моему, должно быть самым изысканным. Откупорив бутылку и подцепив пальцами два бокала, поднимаюсь наверх. Когда вхожу, Суламифь отводит взгляд от книжной полки и проводит ладонью по корешкам книг.

– Не думала, что ремесленники так много читают.

– Имей в виду, я вырос в библиотеке. Тут еще не все. Внизу куда больше.

– Да, я заметила.

Засунув конверты в печь и наполнив бокалы вином, я чиркаю спичкой.

– Ну, прощайте, невстреченные незнакомцы! – даже не знаю, что сказать в такой торжественный момент.

– Надо бы как-то поэффектнее. Пожелаем, чтобы они нашли свои вторые половинки, как и мы! – Суламифь высоко поднимает бокал.

– Великолепно!

Мы чокаемся, и оба смотрим в открытую топку. Огонь желтыми щупальцами перебирает конверты, они мучительно выгибаются, открываются, обнажая исписанные листы бумаги.

– Смотри, там была фотография! И еще! Все-таки жаль, что не посмотрели, – женское любопытство не умирает молча.

Мне кажется, будь она одна в комнате, взяла бы кочергу и вытащила фотографии.

– Ну что уж теперь. Лучше не видеть. А то еще во сне привидятся.

– В самом деле. А вдруг там какая-то была красивее меня.

– Это просто невозможно, – комплимент простой, но действенный. Губы Суламифи прикасаются к моей щеке.

Пока в печи угасает пепел, мы пьем вино и молча ловим взгляды друг друга, пока они не замирают. Синие омуты Суламифи становятся все глубже, кажется, что я начинаю в них тонуть. Она встает со стула, подходит к окну и смотрит в сад.

– Я захмелела.

– Может, тебе нужно прилечь?

– Да, пожалуй, – она откидывается на моей кровати, раскинув руки. – Как хорошо!

Поза Суламифи настолько соблазнительна, что я просто не могу усидеть на месте. Присев на край кровати, наклоняюсь над ней. Поцелуи, долгие, долгие поцелуи.

– Мне жарко, – она шепчет в мгновение передышки.

– Я могу помочь тебе снять одежду.

– Ты хочешь меня раздеть?

– Хочу… а ты?

– Милый, ну, я же сказала – мне жарко.

Она улыбается, пока я, молча ругая себя за нерасторопность, стеснительность и глупые вопросы, выковыриваю пуговицы из блузки, ищу, где застегнута юбка, где лифчик. Она чувствует, что опыта у меня кот наплакал, и помогает с расстегиванием всяких крючочков и петелек. Прежде, чем я улетаю в мир, где все мысли кажутся лишними, в сознании вспыхивает откровение, что у девушек с медицинским образованием, вероятно, не такие жесткие взгляды на интимную жизнь, как у большей части общества. Все-таки образование что-то, да значит.

Под утро, ругая коммунистов и русских, мимо окна проковылял пьяный в хлам Яцис.

НОВЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ

Встретим, товарищи, день свой рабочий —

Плотник и пахарь, учитель и зодчий!

Пламя знамен согревает нам руки,

Как они выстыли в злобе и муке!

Кровь в наших жилах – горячая медь,

Нас ни фашист не пугает, ни смерть!

Шли наши дни за колючим забором

В тщетных мечтах о спасении скором,

Долго мы жили, сердца свои пряча,

Долго нас тьмою душила неволя,

Хватит нам сил, чтобы думать иначе,

Нам предназначена лучшая доля!

Нужно с утра приниматься за дело,

Противфашизма мы выступим смело,

Чтобы и плуг не тяжел был для нас,

Чтоб над заводами лился рассказ

Светлый о жизни, что жаждет начаться,

Где обретем мы свободу и счастье!

Здравствуй, наш день, трудовой и рабочий! —

Скажут и плотник, и пахарь, и зодчий.

Ждет нас, товарищ, удача в пути,

Нужно под знаменем красным идти.

АЙНАСМИЛГА

«Брива Яунатне» («Свободная Молодежь»), № 1, 26.06.1940

Президент Литвы Сметона за границей (фрагмент)

Каунас, 16 июня. […] «Вчера, 15 июня, президент государства Сметона уехал за границу. В сложившихся обстоятельствах правительство рассматривает отъезд президента государства как отставку.

«Брива Земе» («Свободная Земля»), № 134,17.06.1940

Сторонники рушащейся власти любыми низменными средствами пытаются отдалить нашу победу, распространяя разные провокационные слухи и настраивая массы против Красной Армии и Компартии. Они сознательные провокаторы и враги народа и рабочего класса. Не верьте им! Выявляйте их, помогайте выяснить их личности и сообщайте Компартии! Соблюдайте строгую дисциплину!

«Циня» («Борьба»), № 9, 25.06.1940

В последний день мая мама входит в мою комнату.

– Матис, я хочу отписать тебе дом, – она обходится без лишних слов.

– Что? – у меня глаза полезли на лоб.

– Да-да, этот самый дом.

– Почему?

– Ну, кто знает… в общем, мы с Вольфгангом поговорили и решили, что так будет лучше и безопаснее.

– Кому безопаснее? – по-прежнему ничего не понимаю.

– Тебе, нам, дому… пойми, ничего страшного, и, может быть, этого и не нужно делать, но на всякий случай… Ты же знаешь, что Вольф не хотел уезжать, и мы действительно никуда не собираемся, но времена такие, что ничего нельзя знать заранее. И если вдруг придется… Тогда, сам понимаешь, будет лучше, если дом будет записан на тебя.

– Вам кажется, что придется дать тягу?

– Я же говорю, все так непонятно. Люди всякое говорят, сам знаешь.

– Не нравится мне.

– Да и мне тоже… – она видит, что, напуская туману, меня не уговорить. – Хорошо, скажу, как есть. Вольфганг получил письмо из Германии, у него там друг, тоже картами занимается, армейскими картами… Ну вот, и друг этот знает, что русские скоро придут в Латвию.

– Тоже мне новость, они уже и так тут. Армейские части.

– Да, но… он видел такие русские карты, где вся Прибалтика одного цвета с Советским Союзом. Понимаешь, что это значит?

– Не может быть!

– Я ничего не выдумала. Ужасно, но теперь они придут навсегда, со своим порядком и правилами. И тогда уже никто не скажет, что и как будет. Может, и коммунисты погонят немцев обратно в Германию, всяко может статься. А если так, я поеду с ним. Поэтому, сынок, этот дом…

– Понимаю… понимаю, и все-таки не понимаю. Может, русские этот дом все равно отберут и отдадут пролетариям всех стран?

– Ну, вряд ли до такого дойдет. Где ж мы тогда жить будем?

– Не знаю… в коммунизме жить будем.

– Матис, прекрати. Это юмор висельника. Если согласен, нечего тянуть. Пока все бумаги оформят… – глаза мамы полны такой щемящей мольбы, что у меня в душе все переворачивается.

– Ладно, согласен, – помогаю ее лицу вернуть достоинство. – Не боитесь, что заломлю непомерную арендную плату?

– Сколько? – мама продолжает на полном серьезе. – Сейчас принесу кошелек. Сколько ты будешь с нас брать?

– Ну, мам, что ты сразу дуешься, как мышь на крупу. Уже пошутить нельзя… Когда и куда мне идти?

– Договорюсь с нотариусом и сразу тебе скажу, – она встает. – Будешь хозяином… возможно, это тебе поможет принимать решения по-взрослому.

– Какие решения?

– Ну… может быть, задумаешься о женитьбе. Чтобы не нужно было прятаться по углам.

– Так вот в чем дело?

– И не только в этом, – говорит мама, закрывая за собой дверь.

Они познакомились вечером, когда Суламифь в первый раз была у меня в гостях. Голоса родителей, вернувшихся из оперы, и звук шагов вырвал нас из ласковой дремоты. Мне не хотелось, чтобы Суламифь сразу встретилась с ними, да не вышло. Тревожился, как бы мама не подумала лишнего. Не волнуйся, сказала она и гордо спустилась вниз. Рада познакомиться. Я тоже рада. Я тоже… То, что я краснел и бледнел, никто даже не заметил. Не стой, как столб, проводи же свою девушку домой, шептала мама в ухо. Сам знаю! Что ты все время меня учишь, прошептал в ответ. В конечном итоге, хорошо получилось. Да… красивая, хорошо держится, мне понравилась, с добрыми нотками в голосе сказала мне потом мама. И все-таки люди могут неправильно понять такие ночные визиты.

– Какие люди? – я не понимаю.

Пророчество Вольфганга сбывается – как только дом перешел в мою собственность, приходит новость о нападении Красной Армии. В Масленках убиты пограничники и гражданские, есть раненые, многие пропали без вести. Пограничный пункт сожжен. Генерал Боль- штейн выезжает расследовать роковое происшествие, а президент страны по радио призывает всех оставаться на своих местах. Мы тоже остаемся, куда тут денешься. Смотрится все не очень – танки на улицах Риги выглядят угрожающе, как любой большой кусок металла; взгляды солдат кажутся бесстыдными и хвастливыми, мол, уже многих им удалось поставить на место. Школьники, разглядев на головах русских солдат забавные буденовки с острым концом, дразнятся: «Сверху колпачок, снизу дурачок». Пацаны развлекаются, а солдатам безразлично, шагают себе дальше. Николай, угрюмым взглядом проводив гремящую по Виенибас гатве бронетехнику, сплюнул и отправился красить оконные рамы. Неизвестность, страхи, тревога нарастают в арифметической или даже в геометрической прогрессии и стремятся к апогею. Правительство встает и уходит. Приходит новое – тощий Церковный камень, два Медведя[23] и разные другие звери. Вроде бы земляки, но уже в красную телегу уселись. Впереди кучер с густыми усами и трубкой в зубах. Господи, помилуй!

Чего ждать? Что теперь будет?

– Что теперь будет?

– Ничего не будет, – отвечает Николай. – Нет больше Латвии.

– Как нет? – ерничая, верчу головой в разные стороны. – Ничего и с места не сдвинулось.

– Ты тут дурачка из себя не строй! Нет больше свободной Латвии, – уточняет Коля.

– Улманис же сам согласился. Правительственное заявление. Согласие… дружественно встретим советские войска… – пытаюсь вспомнить фразы из речи президента по радио.

– Про царька-то и говорить не стоит.

– Думаешь, он мог что-то предпринять?

– Не знаю, всю ночь думал… На чудеса он рассчитывал, что ли? Ну, хотя бы говорил посуровее, сказал бы русским, всему миру, что так негоже… наших пограничников порешили, а он нам заливает про дружбу с Советским Союзом, с этой сворой коммунистов. Такой уступчивый, прямо тошнить хочется. И не пил вроде, а после той речи, честное слово, накатило похмелье. Нисколько не удивлюсь, если кому-то придет в голову назвать его предателем народа.

– Ого! Только что был предводителем народа, цветами закидывали, а тут раз – и стал предателем.

– С вождями так случается. От трона до сортира зачастую всего полшага. Видишь, как получается – он… сколько прошло-то? – Коля считает про себя. – Шесть лет назад сам захватил власть – я большой, я один справлюсь, но, когда красная толпа взяла за горло, сразу – плюх, и лапки кверху. Ну нельзя так. Если уж взялся править страной, когда власть сама в руки пришла, тогда и в тяжкие дни иди, делай, борись, да хоть умри. А этот – нет, я остаюсь на своем месте.[24] Разве это достойно президента? По-моему, нет.

– Мне кажется, ты слишком суров. Сам-то знаешь, как нужно было действовать?

– Нет, но я же никогда и не стремился править страной. Разницу ощущаешь?

– Не совсем.

– Мне больше нечего сказать. Я говорю, а ты не слышишь.

– Я слышу.

– Ладно, хорош языком трепать, все равно смысла никакого.

Довольно долго работаем, не открывая рта. Неприятная тишина, будто вокруг колышутся обледеневшие лохмотья. Приди в голову слова, что помогли бы избавиться от мерзкого чувства, произнес бы немедленно. Но нет, ни одного толкового слова. Вынимаю из кармана папиросы и закуриваю.

– Папиросы «Единство»[25]! – кручу в руке коробку. – Единство. Так что все-таки имеется в виду – единица измерения, боевой отряд, или, может быть, нерушимое единство курильщиков всего мира? Ты, папиросина, лишь мелкая единичка.

– Что ты сказал?

– Да так, дурачусь. Думаю о единстве народа.

– И до этого было хреново, а теперь и подумать страшно. Коммунисты расколют народ, разжигая взаимную ненависть. Обиженные на Улманиса, оскалив зубы и размахивая красными тряпками, уже бегают по городу. Как бы до поножовщины не дошло.

– Не пугай.

– Тебе нечего бояться. Чистый и невинный, как ангел, только нос в краске.

– А тебе?

– Знаешь, об этом я тоже думал… и придумал. Может, и не так страшен черт, как его малюют. Таких вояк, как я… да вся Латвия такая! И кому придет теперь в голову старое ворошить? Нужно успокоиться и красить себе дальше. Ты тогда верно сказал, помнишь?

– Не-а.

– Ну, что мы простые ремесленники… или трудовой народ. Что-то такое.

– Да? Может, и сказал, не помню.

– Сказал, сказал. Так что спокойно зарабатываем на хлеб и не наступаем на грабли. Пока никто не призывает к народному восстанию, остаемся на своих местах и в грызню не ввязываемся.

– Думаешь, будет народное восстание?

– Об этом тоже ночью думал. Мне кажется, должно быть. Не может быть, чтобы все, кто хотел бы красным дать по мордасам, вдруг испарились.

– И ты бы пошел? Смог бы опять кого-то… – я осекся. – Прости, я не хотел.

– Ничего, – Коля подтачивает нож для нарезания обоев. – Кто знает, может, мне именно это и нужно. Смыть старую кровь новой.

– Погоди, Коля… разве ты сможешь краску смыть краской?

Коля не сразу отвечает, потом делает шаг ко мне и хлопает по плечу.

– Ты прав. Так оно и есть – вроде и гроза в тебе вскипает, а рука не поднимается! Тяжело.

– Да… ну, поживем – увидим, что да как… будет народный бунт – хорошо, но пока мне хочется обойтись восстанием других.

– Каких – других?

– Ну, тех самых, – на ум приходят строчки Чака. – Когда закат увянет розой алой, и улицы во тьму уйдут опять, вооружен своей пацанской палкой, иду для сердца радостей искать…[26] Вечером увижу свою подругу. Вот так!

– Матис, не морочь мне голову!

– Я- что? Не обращай внимания, я так, просто дурака валяю.

– Что теперь будет?

– Пришла пора учить русский язык, – говорит мама. – Почитай что-нибудь, освежи знания, пригодится. Мне самой тоже придется. «Мэ» и «жэ», я так давно не говорила, ничего больше не помню. Раньше-то знала… Ах, уехали бы в Германию, ничего бы и не понадобилось… – она смотрит в сторону мужа, но Вольфганг прикидывается, что не слышит.

Многие умеют говорить по-русски, особенно старшее поколение, еще с царских времен. Многие умели, но без надобности чужой язык забывается. В средней школе учил русский язык только год или все же два… не помню. Правда, вот Гоголя усердно читал по слогам, никто не заставлял. Я был под большим впечатлением от «Носа» и «Шинели». Но когда это было, да и было ли вообще… Ха, живи я на Московском форштадте, знал бы куда больше.

– Не плакай, мама, я нанимаю па руски. Спасиба. Раз, два, три, четыре, пять, добрий день, да свиданья. Пажалуста, мать твая и мая. Отрезал нос, сударь, кабель и сука, все не так страшно, кое-что со школы еще осталось.

– Матис, пожалуйста, только без грубостей. Это ведь язык и Пушкина, и Лермонтова.

– Про Лермонтова не знаю, но Пуштин и сам крепко ругался.

– Не Пуштин, а Пушкин.

– Нет, Пуштин, поскольку произошел от слова pušķis[27]. Его прапрапрадед был латыш Пуштис из Тобаго, у которого жена была негритянка, просто об этом никто не знает.

– Ну, что с тобой, Матис? Не говори глупости!

– Мой разум потерял равновесие, как и весь мир. Да свиданья, дамы и гаспада! – я театрально раскланиваюсь и убегаю на встречу с Суламифью.

– Про господ лучше позабудь! – предупреждает Вольф. – Одним из самых главных слов теперь будет – таварищ. А самый главный – та- варищ Сталин.

– Да свиданья, main kamerad.

– Что теперь будет? – спрашивает Суламифь.

– Чему быть – того не миновать. Ты русский знаешь?

– Не совсем… иногда слышу, как русские мамы разговаривают со своими детьми. Понимаю почти все, но говорить… А почему ты спрашиваешь? Теперь нужно будет уметь по-русски?

– С завтрашнего дня. Тех, кто не будет бегло говорить, уволят с работы и отправят в Псков. Как Райниса когда-то.

– Что ты болтаешь?

– Да, да! Об этом в газетах пишут. Ты газеты-то читаешь?

– Нет… мне некогда.

– Ну, вот видишь. Теперь уже недостаточно читать «Досуг», «Девушек» или «Женский Мир». Или нашу любимую «Магазину». Нужно читать серьезную прессу, – смотрю в землю озабоченным взглядом, но Суламифь уже пришла в себя.

– Ты меня разыгрываешь. Как тебе не стыдно.

– Прости, мое солнышко. В последние дни мне хочется нести ахинею и смеяться, смеяться… правда, сам не знаю, над чем, – похоже, уголки моих губ растянулись аж до ушей. – Ой, не могу! – смех вырывается из меня наружу, его ну никак не удержать, правда, самому мне кажется, что смех какой-то странный – то ли механический, то ли напоминает ржание.

– Придется тебе раздобыть успокоительное, – на ее лице ни тени улыбки. – У тебя истерика.

– Как смешно! Зачем?

– Ты взволнован, и тебе страшно. От этого и истерика.

– У меня? С чего вдруг? – услышав диагноз, поставленный Суламифью, я мгновенно прерываю свое ржание. – Когда страшно, не смеются.

– Смеются. Ты никогда не слышал про сумасшедший смех?

– Тогда выходит… по-твоему, я сошел с ума?

– Нет, кажется, до этого еще не дошло.

Она гладит меня по голове так нежно и по-матерински, словно я один из ее маленьких пациентов. Хочется отвести голову, но шея не слушается. Настроение меняется так непредсказуемо, как узор горсточки цветных стеклышек в калейдоскопе. Внезапно под веками собираются слезы. Печали никакой, да и не с чего слезы лить, так откуда эта влага в глазах? Странно.

– Мне не страшно, – провожу ладонью по глазам, – это от смеха.

– А я вот чувствую себя неуверенно, – Суламифь опускает руку. – Что теперь будет?

– Не знаю, но только ты не бойся, – обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе. – О, у меня идея! Пойдем ко мне, посмотрим, что в этих газетах пишут. Вольф теперь покупает все подряд.

– Такой совсем невинный повод опять зайти к тебе в гости, только…

– Что? Ты подумала про родителей? Слушай, мы ведь уже не школьники.

– Ну да, и все-таки. Я соглашусь, если ты скажешь, что мое присутствие не причинит им неудобства.

– Какая чушь! – в памяти вдруг всплывают мамины слова. – Ты же не знаешь – мама сказала, что ты ей нравишься.

– Правда?!

– Да! Идем.

Мы решаем устроиться в беседке, густо увитой виноградом, в отдаленном углу сада, рядом со старой туей.

– Здесь нам никто не будет мешать.

– Волшебное место. Укромное и уютное.

– Я рад, что тебе понравилось, – смотрю на Суламифь и понимаю, что во мне пропало желание читать газеты. Представляю, как чудесно мы могли бы провести это время просто так. – Слушай, а, может, ну их, эти несчастные газеты? Тебе еще хочется… читать?

– Матис, дорогой, куда исчез твой энтузиазм? – лукаво улыбается моя девушка. – Принеси, принеси, хотя бы ради приличия.

Приличия ради иду в дом и собираю с письменного стола Вольфа целую кипу. Мы с Суламифью в беседке почитаем свежую прессу, отвечаю на мамин вопросительный взгляд. Ах, вот так? Ну, если нечего делать, то можно, конечно, и газеты…

– Вот, – бросив газеты на столик, долго не мешкаю – тут же припадаю к губам Суламифи.

– Погоди! А вдруг кто-то придет.

– Кто сюда придет? Никто не придет.

– Ну, потерпи, – она плавно высвобождается из моих объятий и берет газету. – Нужно по крайней мере посмотреть заголовки. «Свободная Молодежь», первый номер. Мне такая еще не попадалась на глаза.

– Мне тоже.

– Центральный орган СРМЛ, – рассмеялась Суламифь. – Никак не могу привыкнуть, что, кроме человеческих органов, бывают еще и другие органы. Смотри, тут стихотворение! Называется «Новый рабочий день».

– Название настолько красивое, что читать не тянет. Лучше почитай прозу.

– Прозу?

– Ну, какую-нибудь статью, новости.

– Хорошо. «Устав союза Рабочей молодежи Латвии. Молодежь Латвии освободилась от оков фашистского рабства. Мы завоевали свободу, во имя которой сотни юношей и девушек принесли в жертву свою личную свободу и даже жизни. Начинается новый день, когда молодежь после удушья фашизма под красным революционным знаменем берется за формирование своей жизни и воплощение своих целей и чаяний. На смену преступной фашистской клике пришло новое правительство, которое претворяет в жизнь все справедливые требования трудового народа. Времена, когда фашизм уродовал дух и плоть молодежи, лишал трудовую молодежь ее прав и свобод, закончились навсегда. Главное задание молодежи ликвидировать все последствия фашистского рабства и реализовать новые демократические права. Долгие годы молодежь Латвии задыхалась в фашистском рабстве. Рабочие юноши и девушки были бесправными рабами предпринимателей и помещиков. Фашисты хотели, чтобы молодежь оставалась в невежестве, навязывали идеологию рабства и ненависти, пускали в ход нечеловеческое угнетение… Но фашистская власть пала. Могучая Красная армия принесла свободу Латвии и латвийской молодежи. Активное участие латвийской молодежи в событиях последних дней говорит о том, что она встала под красное знамя борьбы, что она следует учению пролетарского интернационализма, что она идет путем борьбы, который указали великие вожди рабочего класса…» – Суламифь опускает газету и откидывается на стенку беседки. – Не чувствовала, что было плохо, и все-таки радует, что будет еще лучше.

Не успеваю ничего сказать, потому что в беседку входит мама с подносом.

– Вот вам чай и печенье, – мама замечает замешательство в наших лицах. – Простите, я не помешала?

– Ничего, все в порядке. Ты знаешь, что тут написано? – показываю ей газету.

– Не люблю читать прессу. Полагаюсь на Вольфганга, он всегда пересказывает мне самое важное.

– Он тебя щадит! Ты все время с книгами и не имеешь понятия, что тут происходит… Не знаешь, что молодежь Латвии теперь свободна от кандалов фашистского рабства. Ты понимаешь! Наконец, мы свободны! – меня опять подмывает расхохотаться. Но нужно сдержаться, не хочу, чтобы меня считали истериком. – Вот оно как, а мне и в голову не приходило, что я в кандалах. А ты?

– Было бы смешно… если бы не было так грустно, – мама прислонилась плечом к столбу беседки. – Который час?

– Пять минут восьмого.

– Вольфганг говорил, что Вейдниекс издал приказ об общественном порядке, если не ошибаюсь. До десяти вечера все должны быть по домам и до четырех утра нельзя выходить. Да, и не собираться в труппы больше четырех человек, иначе грозит штраф в 1000 латов и три месяца за решеткой. И еще – запрещено продавать алкоголь: и в магазинах, и в ресторанах. Вот это правильно, а то народ пьет без меры.

– Мам! Кто такой Вейдниекс?

– Как кто? Министр внутренних дел.

– Был, мамочка, был. Теперь министром внутренних дел стал любимый народный писатель Вилис Лацис. Вольф не сказал тебе?

– Ах, да, кажется, слышала по радио… Значит, больше не Вейдниекс?

– Ну, двое одновременно не могут.

– Какой ужас. Неужели за то, что его читал народ, нужно сразу давать портфель министра? Что он понимает в делах полиции?

– Мадам, в ваших рассуждениях нет государственного подхода, – за спиной мамы появляется Вольфганг, на губах – насмешливая улыбка. – Именно потому, что народ возлюбил его духовные потроха, его и назначили министром. Почти что по Сенеке: Vox populi – vox dei.[28]Это, во-первых. Во-вторых, он коммунист… хотя партийная принадлежность – все-таки – во-первых. В-третьих, как пишут в газетах, которые я искал по всему дому, а, как вижу, они тут… ничего, читайте! – Вольфганг примирительно поднимает ладонь. – Так вот, в-третьих, на похоронах товарища Бориса Криша народ потребовал, чтобы разоружили айзсаргов[29], ликвидировали полицию и вместо них создали народную армию и народную милицию. Поэтому позволю заметить, что Лацис, вероятнее всего, вскоре и возглавит такие же органы, как в России, поскольку в работе полиции, допускаю, он действительно ничего не смыслит.

– Но ведь это же тихий ужас! – мама касается руки Вольфа.

– Да. Но, если вам нужно ужасов погромче, почитайте во вчерашней «Цине» про бунт в Рижской Центральной тюрьме.

– А кто такой Борис Криш? – тихо, на ухо, спрашивает у меня Суламифь.

– Понятия не имею, – шепчу в ответ.

– Борис Криш… – у Вольфганга просто волчий слух. Пальцем разворошив кипу газет, он находит нужную. – Так… «Латвийские рабочие проводили в последний путь своего товарища Бориса Криша, которого 17 июня убила фашистская полиция, когда он вместе с массами трудящихся приветствовал Красную Армию-освободительницу». Это про Криша, но ты почитай вот это, – Вольфганг протягивает мне вчерашнюю «Циню».

– «Бунт в Рижской Центральной тюрьме. Администрация фашистской тюрьмы, несмотря на крушение фашизма, по-прежнему демонстрирует нетерпимость и ненависть к рабочему движению, расправляясь с левонастроенными уголовно-заключенными. 22 июня, выйдя на прогулку, четверо уголовно-заключенных, выражая свои симпатии к революционному трудовому народу, прикололи на грудь красные ленточки. За это они были заключены в карцер и жестоко избиты. Это, естественно, вызвало гневное возмущение всех заключенных, которое привело к беспорядкам в первом корпусе. Заключенные принялись крушить инвентарь в камерах, выбили все окна, вывесили красные флаги и заявили, что не успокоятся, пока не будут выполнены их требования: 1. Освободить четверых, заключенных в карцер! 2. Сменить фашистскую администрацию! 3. Выгнать тех надзирателей, которые известны как палачи заключенных. Требования заключенных полностью основаны…» Ха-ха, уголовнички смекнули, какого цвета ветер дует.

– Какой ужас! – восклицает мама, а мне хочется, ерничая, сказать ей, что слово «ужас» пора заменить на какое-то другое. – Что происходит? Теперь бандиты станут хорошими?

– Мадам, вы угадали! – Вольф исполнен сарказма. – В России они правят с тысяча девятьсот семнадцатого года и только набирают силу.

– Я не понимаю, – мой легкомысленный настрой как рукой сняло. – Зачем мы им понадобились? Такая громадная страна…

– Простите за банальности, но это правда – мы им понадобились, потому что аппетит приходит во время еды и цель оправдывает средства. Как и любой империи в мировой истории. Просто и подло. Русский еще не осознал себя – но пока мозги тонут в родной грязи, глаза жаждут западной цивилизации. Хочется прыгнуть выше головы, а у самого задница-то голая. Европа над русским посмеивается и даже открыто смеется. А кому такое понравится? Поэтому он и буянит, несчастный и обиженный на весь мир. Ничего нового, так повелось еще со времен Ивана Грозного и Петра Первого. К примеру: когда Петр Первый напал на Ригу, он лично руководил стрельбой по городу только потому, что задолго до этого шведы его откровенно унизили и спровадили восвояси[30]. Ведь он, только вообразите, будучи гостем в Риге, задумал тайком разнюхать, как построен Рижский замок. Ну разве не чудак? А вас я о другом хотел спросить – знаете ли вы наивысшее выражение политической власти? – Вольф выдерживает короткую паузу. – Наивысшее выражение политической власти – это когда нам, картографам, велят перерисовывать карты.

Меня не покидает чувство изумления. Как будто я вдруг попал на далекую, неизвестную планету. Мир перевернулся. Смотрю на маму, Вольфа, на свою Соле Мио. Они, мне кажется, остались такими же, как прежде. По крайней мере, они.

Пример строителей

Недавно строители отметили праздник стропил[31] возле акц. общ. «Майзниекс». По предложению рабочего комитета, рабочие приняли решение – 32 лата, полученные на выпивку, пожертвовать 9 району Красной помощи. Приветствуем поступок товарищей строителей. Праздник стропил с выпивкой – это явление капиталистического строя, которому теперь больше не места.

«Дарбс (Труд)», № 12, 22.08.1940

Новые названия рижских улиц

Правление города Риги переименовало улицу Бискапа[32] в улицу Дарвина, улицу Балтбазницас в улицу Лашу (Лососевую), Вознесения в улицу Менесс, Езусбазницас в улицу Бездиевью, Крустбазницас в улицу Накотнес, Мазпулку в улицу Бернударза, Петербазницас в улицу Петера, Скауту в улицу Атпутас, Светцелиниеку в улицу Целиниеку, Эдварда Вирзас в улицу Стрелниеку.

«Бривайс Земниекс» («Свободный крестьянин»), № 60,18.10.1940

Случайность или нежелание?

Включившись в социалистическое соревнование, работники центральной прачечной Детской больницы вызвали на соревнование работников прачечной больницы Сарканкална[33]. Текст был адресован прямо больнице Сарканкална и опубликован в газете. Хотя прошло уже больше двух недель, работники прачечной больницы Сарканкална до сих пор не приняли вызов и не ответили отказом. В чем причина?

Л. Кл.

«Дарбс (Труд)», № 12, 22.08.1940

Писатели у рабочих (фрагмент)

Советские писатели пришли к рабочему классу. Рабочие могут уверенно положиться на них.

Во время встречи писатели прочитали свои произведения. Ю.Ванагс читал фрагмент поэмы «Партия». А.Григулис прочитал фрагмент поэмы о социалистической культуре. А.Григулис еще прочитал стихотворение «Вечер в Москве». А.Балодис читал стихотворение о советском гражданине, который знает, как и кого выбирать, и обещает избрать только самого достойного.

И. Леманис читал рассказ о трактористке Кристине. В.Лукс читал стихи, посвященные труду стахановцев, упоминая передовиков завода «Красная звезда». Я. Плаудис прочитал перевод большого стихотворения, посвященный туркменскому народу. Энергичные стихи, посвященные Красной армии, читал М.Рудзитис.

«Циня» («Борьба»), № 151, 07.12.1940

Нисколько не удивлюсь, если в один прекрасный день увижу людей, которые ходят на руках, на четвереньках или пятясь задом. Нововведения коммунистической партии выглядят странно, и их так много, что перестаешь обращать внимание. Нормальная жизнь пошла вверх тормашками, такой кавардак, что сам черт ногу сломит. Возникает ощущение, что какой-то безумный великан, выкрикивая непонятные заклинания, неуклюжими лапами пытается переделать глиняный кувшин, украшенный узорами, в серп или молот.

Не добавляет радости и случай с Яцеком. Милиционеры забрали его прямо из дома, посадили в машину и увезли в неизвестном направлении. Поговаривают, что он в кабаке поносил Советы, избил представителя новой власти или даже пырнул его ножом – никто точно не знал, а те, кто знал, молчали, как рыба. День и ночь старуха Локшиене выла в небеса, слезы в глазах матери Яцека не высыхали. Без Яцека на сердце невесело, и я грызу себя за то, что посмеивался над ним, держался с легким презрением, будто недолюбливал его. Если б он сейчас вдруг показался в конце улицы, точно подбежал бы к нему и обнял как брата.

И вот сегодня, на радость маме Яцека, да и мне тоже, приходит известие, что Яцека осудили всего на один год за хулиганство. Что такое год тюрьмы в советской стране? Пустяк, да и только.

В нашем разговорном языке происходят первые перемены. У мамы три самых популярных слова: ужасно, невероятно, абсурд. Вольф чаще всего говорит: «Это интересно», «Нарочно не придумаешь». Еще он начал употреблять английское «нонсенс», а иногда обходится протяжным «м-да-а».

Николай попроще – он просто грубо ругается, а, когда надоедает, молчит дольше обычного. Суламифь тоже удивлена новыми переменами, однако нос не вешает и высказывается сдержанно. Порой ей даже удается заметить в новом строе что-то хорошее, например, что образование теперь будет бесплатным. Оптимистка. Уставая от ухода за маленькими пациентами, она еще умудряется в добровольно-принудительном порядке участвовать в общественной жизни и в каких-то нелепых мероприятиях свободной рабочей молодежи. Конечно, пострадали мы оба – встречаемся реже, усталость Соле Мио от коммунистического труда все чаще вынуждает меня заваливаться на боковую и дрыхнуть в одиночестве, а не вместе с нею. Когда же встречаемся, нередко начинаем ссориться: то, что для нее – активная работа во имя светлого будущего, для меня – полный идиотизм и бесполезная трата времени.

И на работе у мамы и Вольфганга общественная работа сплелась в один клубок со служебными обязанностями. И нельзя понять, что важнее. Нужно оборудовать ленинские красные уголки, добиваться новых побед в коммунистическом труде, участвовать в коллективной самодеятельности, искоренять алкоголизм, экономить народное имущество, побеждать в социалистическом соревновании и так далее и тому подобное. Однако они, в отличие от Суламифи, стараются, по возможности, уклониться от навязываемых глупостей.

Нам с Колей казалось, что перемены вряд ли затронут жизнь маляров, – как красили, так и будем красить, поплевывая. Ничего подобного. Длинные руки системы социалистического труда схватили нас за шиворот в Детской больнице и заставили вступить в бригаду штукатуров 1-го строительного района Риги, который теперь входит в Государственное строительное предприятие. Раньше я думал, что бригады и бригадиры бывают в конторах, где установлены военные порядки, – в армии, в полиции и еще на железной дороге, да, вишь, как заблуждался – в СССР бригады повсюду. На советском трудовом фронте без военизированных атрибутов никак не обойтись. Бригада маляров, бригада дворников… может, есть и бригада девиц коммунистических радостей?

С покраски палат и коридоров нас в начале октября перебросили на работу в строящемся новом изоляторе. Хорошо, что рядом. Николаю работа штукатура знакома, меня вначале ставят мешать раствор, но со временем Колины советы и божья помощь помогают мне получить новые навыки. Кельма и затирка становятся все послушнее в моих руках.

Начальство предлагает работать в ударном темпе и двухнедельную работу выполнить за десять дней, да еще и сэкономить материалы, повысить качество и выпустить стенгазету. С губ Коли и других мастеров то и дело срываются крепкие словечки, они ударяются о стены новостройки и осыпаются на землю.

– Вот тебе, стена, и стенгазета! – Коля яростно приклеивает газету «Циня» к мокрой штукатурке. – Чем плохо? – он смотрит на остальных. Большинство похихикивает втихомолку, но Илмар Гауза возражает.

– Не погань мою работу!

– Ах, ты ж! Бумага такая же гладкая, как и твоя мазня. А заодно и стенгазета.

– Лучше сними, пока кто-то из начальства не заметил, – бригадир Калныньш выглядит встревоженным. – А то еще возьмут под белы руки и поведут на проработку.

Жаль, а мне понравилась Колина придумка. Неохотно сдираю со стены печатный лист и, скомкав, подбиваю ногой как футбольный мяч.

– Не надо бы пинать ногами центральный орган Коммунистической партии Латвии, – кто-то шепчет мне в ухо. – Большевистские соглядатаи не дремлют.

– Так мы ж все свои… – мне трудно поверить, что среди порядочных трудяг могут оказаться стукачи.

– А хоть бы и так, но нынче ведь и не скажешь, кто завтра утром придет в пальто наизнанку.

– Ты говоришь загадками.

– А ты как хотел? В Эс-эс-эс-эр только малые дети могут говорить, что думают, даито, спрятавшись под маминой юбкой.

– Ах, вот как! А говорят, что в Советском Союзе самая свободная свобода слова во всем мире.

– Забудь и молчи! Ты, конечно, еще зеленый, но на дурака не похож.

Слов нет. Там, где все от страха стали серьезными, моя легкомысленная болтовня звучит, как шутки врага народа. Невыносимо. Идти по узкому канату темной ночью безопаснее, чем разговаривать в советской стране. Ха, в несусветской стране… Надо будет сказать Коле. Ему понравится.

Когда штукатурка высохла, нам привезли краску с Рижской фабрики свинцовых красок. Коля мрачно ходит вокруг бочек. Одну так саданул ногой, что она заухала.

– И что этим будут мазать?

– Стены, – говорит бригадир.

– Снаружи?

– Нет, изнутри.

– Свинцовой краской изнутри? Они что – полные идиоты? Детскую больницу свинцовыми белилами?

– Я тебя понимаю, но нам другую не дают, – Калниньш не знает, куда деваться. – Вон идет заместитель начальника.

– А, Гольдман! Когда-то железяки старые на Агенскалне скупал, а теперь в полуначальники строительства выбился. И как это еще его министром не назначили.

– Тише ты, а то услышит.

– Никакого тише не будет, – Коля идет навстречу заместителю начальника. – Господин Гольдман…

– Товарищ, – поправляет Гольдман. – Товарищ Гольдман. В чем дело?

– Товарищ Гольдман, с тех пор, как Латвия присоединилась к Женевской конвенции, использование свинцовых красок при внутренних работах категорически запрещено. Уже давно, – поясняет Николай, пока я удивленно таращу глаза.

– Ишь ты, какой умник! – краснеет Гольдман. – Что такое Женева? Женева – гнездо извращенцев, и Советскому Союзу нет никакого дела до всяких фашистских кон… конций. Советские свинцовые белила не могут нанести вред детям трудящихся. Ясно?

– Да, – присвистнул бригадир.

– Хорош болтать. Пора красить, – Гауза откручивает пробку. – Белее колера не найти.

– Правильно, товарищ. А если я еще услышу антиправительственные речи, наш разговор может закончиться в другом месте, – Гольдман пялится на Николая, который носком сапога пинает бочку с краской. – И берегите народное имущество! Ты меня слышишь?

– Слышу-слышу, – Коля с наигранной покорностью отступает на три шага.

– Как тебя зовут?

– Николай.

– Фамилия?

– Брискорнс.

– Очень хорошо, – начальник вынимает из кармана записную книжку и, проговаривая по слогам имя и фамилию Коли, записывает. – За такое поведение… – Гольдман обращается к бригадиру. – Сознательность кадров на недопустимо низком уровне. Поставлю вопрос на следующем собрании. А сейчас за работу, и так, чтобы выполнялся график социалистического соревнования! Не забывайте, это самое главное! – старательно обходя строительный мусор, заместитель начальника добирается до автомобиля и отчаливает.

Объединенная бригада штукатуров и маляров стоит молча и пялится на бочки. Калныньш смотрит на часы.

– Рабочий день закончился. Утро вечера мудренее, – говорит он, и мы без лишних слов расходимся по домам.

Так хочется увидеться с моей Соле Мио, а у нее нет времени – для смотра самодеятельности нужно поставить драматический монтаж «Светлый путь». А потом нужно сделать домашнюю работу по русскому языку. Сестры милосердия, – нет, теперь их называют медицинскими сестрами – Тамара и Луция стоят в сторонке, шепчутся и усмехаются. Не понимаю, о ком они там щебечут – обо мне или о Суламифи. А может, о нас двоих? Мне совсем не смешно.

Следующее утро и в самом деле мудренее вечера – бригадир надумал сообщить руководству больницы о намерении использовать свинцовые белила. Пускай они сами разговаривают с руководством стройки и сами решают вопрос. Пока Калныньш околачивается в администрации, выглядываю Колю, но нигде не вижу. Странно, обычно он никогда не опаздывает.

Появляется главный врач – на нем лица нет.

– Эти ваши начальники – идиоты, враги народа! До министра здравоохранения дойду, если нужно, до Кирхенштейна. Медик медика поймет! Где эта отрава?

Бригадир указывает на бочки с краской, и тут замечает черные пятна на металлической поверхности. Он открывает бочку – белила почернели. Он бросается к следующей, открывает их одну за другой – везде черно. Что за дела? Главный доктор верещит еще громче.

– Что они себе думают? Черные стены в изоляторе? Таким только в психушке место, подальше от детской больницы!

– Упаси Боже, – бригадир старается успокоить врача. – Да мы к этой и не притронемся. Вы позвоните в стройучасток и скажите, чтобы привезли мел и столярный клей. Колера у нас еще есть, сами краску состряпаем. И будет она такой безвредной, хоть обед запивай.

Главврач бросает гневный взгляд на бригадира, потом, поняв шутку, чуток оттаивает.

Через пару часов приезжает Гольдман.

– Черная, – бригадир открывает бочку.

– Это саботаж, – вопит начальник. – Вам привезли белую. Вот же написано, а вот и белым по краю намазано! Что, это ничего не значит? Вокруг одни враги народа! – вертится во все стороны, разглядывает рабочих. – Где этот вчерашний трепач? Как его…

– Брискорнс, – Калныньш услужливо подсказывает. – Где-то тут должен быть, разыскать?

– Да, разыскать!

– Товарищ начальник, не стоит, он сегодня еще не заявлялся, – услужливо сообщает Гауза и произносит больше, чем ожидалось. – У Брискорна была газетная краска. Крутая, чайной ложки хватит, чтоб такую бочку черной сделать.

Мой затылок напрягся. Вот откуда такие гниды берутся? У Коли всегда были типографские краски, разные пигменты, сам не раз видел – добавишь капельку к основному колеру, и такой оттенок наколдовать можно, что хозяева и вообразить себе не могли. Неужели Коля? По затылку опять мурашки бегут, потому что Гауза указывает Гольдману на меня.

– Он вот с этим вместе держался. Может, что-то знает?

– Ага! Ну, парень, рассказывай, как было! – Гольдман подходит ко мне.

– Я ничего не знаю. Сам удивляюсь, куда Николай пропал.

– Не болтай. Как тебя звать?

– Матис. Матис Биркенс.

– Как это так? Ничего про своего друга не знаешь?

– Знаю… то есть, не знаю… – ну вот как теперь выкрутиться после этого выскочившего «знаю».

– Только что сказал, что знаешь! А теперь не знаешь. Так, парень, не пойдет, – Гольдман дышит мне прямо в лицо. – Тебе будет лучше, если сам сознаешься, а иначе – на пару в тюрьме сгниете. Ты ж еще молодой, чего тебе в тюряге сидеть?

– Хорошо, – пока он моросит, я придумал, что сказать. – Сказал, что знаю Николая, потому что вы об этом спросили. Знаю только то, что он хороший и порядочный мастер. Не женат… ну, шрам у него на левом плече… что еще?

– Ты мне тут баки не заливай! – орет Гольдман.

– Все так, товарищ начальник, честное слово! Я понимаю, подозрения падают на Колю, но, мне кажется, виноват кто-то совсем другой.

– Кто?

– Тот, кто кричит – держите вора, обычно сам вор. Определенно, это Гауза. Он давно на Брискорна зуб держит.

– Он врет! – взревев, Илмар Гауза бросается на меня.

– Вот видите! – уклоняясь от нападения, прячусь за спиной Гольдмана. – Кто виноват, тот и орет громче всех. Кто тут землю носом рыл, когда Коля тебе вломил за неровную штукатурку? Ты! Поэтому ты и хочешь его подставить!

– Товарищ начальник, это неправда. Я вчера ушел вместе со всеми, а Брискорн остался.

– И что? Немудрено. Пока за тобой уберешь… Но позже, ночью, ты пришел сюда, украл у Коли черный колер и сделал свою грязную работу, что – не так? С треском вылетишь из комсомола! – сыплю бесстыдными обвинениями, самому противно. Чудеса! Совесть помалкивает, как будто несу чистую правду.

– Что?! Да я тебя прикончу! – Гауза уже не владеет собой.

– Тихо-тихо! – вмешивается бригадир. – Товарищ Гольдман, вон тот самый доктор идет.

– Да. Ну, мы еще разберемся. Будет нужно, сообщим в милицию… или даже в органы, – повернувшись, он направляется к главному врачу.

Гауза опять хочет броситься на меня, но остальные его оттаскивают. Его мало кто поддерживает, только еще двое из бригады покраснели, как свекла, но сейчас они будто языки проглотили.

– Тихо! – Калныньш повышает свой негромкий голос. – Без нас разберутся. Пошли работать.

Позже, обедая на подоконнике, замечаю, что к главному зданию больницы подъезжает черная машина. Выходят три мужика в мундирах, на головах – синие фуражки и кобуры на боку. Им навстречу выходит главврач и товарищ Гольдман. Врач что-то объясняет, но люди в форме, кажется, и не слушают, а входят внутрь. Не проходит и получаса, как прибегает запыхавшаяся старшая сестра и приглашает бригадира, Гаузу и меня идти с нею.

Сначала в кабинет вызывают бригадира, а мы с Гаузой остаемся в коридоре. Никакой потасовки тут не получится, слишком много народу ходит, садимся поодаль друг от друга и молчим.

Что им от меня нужно? Понятно, будут выпытывать про Колю. Где Коля? Дома? Вряд ли. Если виноват, в квартире сидеть не будет. Предполагаю, где он мог бы быть, но этого я могу не знать и скажу, что не знаю. А что если меня самого подозревают? Про Гаузу будут спрашивать? Повод у него был, на том и буду стоять. Но в меру. Постараюсь говорить внимательно, чтобы не раздражать этих, с пистолетами.

Скрипнула дверь, и появляется голова бригадира.

– Где Гауза?

– Не знаю, кажется, вышел покурить.

– Пулей зови сюда!

Встаю и иду искать своего противника.

– Бригадир тебя зовет.

– Опять брешешь.

– Да пошел ты! – поворачиваюсь к нему спиной и ухожу. Гауза все-таки следует за мной.

Он забыл, в какой кабинет нужно идти.

– Сюда? – он показывает на другие двери.

– Нет, туда – на расстрел. А пытки будут здесь, – показываю ему на вход.

– Ну, ты дождешься! – сначала он слегка приоткрывает узкую щелку, потом, убедившись, что на этот раз я не соврал, входит.

Сижу и гоню мысли прочь. Считаю, сколько человек в коридоре. Правда, задача невыполнима – один уходит, другой приходит. Внезапно в конце коридора вижу свою Соле Мио и вскакиваю.

– Суламифь!

Она застывает на мгновение, а потом, заметив меня, идет навстречу.

– Здесь нельзя так кричать!

– Прости.

– Что ты тут делаешь?

– Вызвали на допрос, – быстро рассказываю о происшествии с краской и чекистами НКВД.

– Кошмар. Как тебя угораздило? – она так странно смотрит на меня, что я больше не понимаю, что звучит в ее голосе – сочувствие или упрек.

– Ерунда. Ничего плохого я не сделал.

– Все равно, неприятно.

– Да пустяки. Лучше скажи, когда мы наконец сможем встретиться?

– Не знаю, – она опускает глаза.

– Что-то случилось?

– Нет… наверно, нет… Много работы.

– Может, сегодня вечером?

– Нет, сегодня не выйдет.

– Тогда завтра?

– Завтра? Нет, на этой неделе не получится… хотя…

– Ну… говори, когда? – похоже, замаячило.

– Да… надо бы как-то. Нам нужно поговорить, – ее голос посерьезнел.

– Что-то стряслось?

– Нет, еще нет, но…

– Ну, говори!

– Не сейчас. Когда смогу… – Суламифь думает. – Встретимся в субботу… нет, в субботу не могу. У нас общее мероприятие с «Летре» и фабрикой «Текстилиана»[34].

– Это еще что такое?

– Ну… важное мероприятие. Мне нужно читать доклад. Там будут из партийного руководства…

– Ты – доклад? Ого! О чем?

– О многом. О том, как мы улучшили результаты социалистического труда, как выполняем задачи, поставленные партией… Потом будут выступления коллективов нашей самодеятельности в честь годовщины сталинской конституции.

– Ничего себе, – не понимаю, как она может так ловко и без отвращения выговаривать эти слова.

– Ты отстаешь от жизни.

– А почему именно ты будешь читать доклад?

– Потому что так надо. Потом расскажу. Знаешь что, давай встретимся в воскресенье. В двенадцать.

– Где? У меня?

– Нет… давай лучше в парке. Погуляем. После больницы хочется на свежий воздух, понимаешь?

– Понимаю… но потом ко мне?

– Там видно будет…

Открывается дверь кабинета, выходит Гауза и кивает головой, чтобы я входил.

– Удачи тебе, – говорит Суламифь и убегает.

– Ему повезет, – ухмыляется Гауза.

Меня усаживают напротив офицера, который занял стул врача, а двое других, похоже, званием пониже, топтались у меня за спиной. Врач, Гольдман и бригадир Калныньш сидят ближе к дверям возле книжной полки.

– Матис Биркенс?

– Да.

– Комсомолец?

– Нет.

– Почему – нет? Вы против комсомола?

– Нет, почему? Идеи Ленина и Сталина мне близки, и я уже собирался вступить, но не успел… – я четко гну свою лживую линию, но щеки начинают краснеть. Как бы не догадались.

– Где твой друг?

– Какой друг?

– Не придуривайся. Николай Брискорнс.

– Яне знаю, утром должен был быть на работе.

Внезапно один из солдат хватает меня за подмышки и ставит на ноги, а другой бьет кулаком в живот так, что дыхание перехватило. Согнутого пополам, меня опять швыряют на стул.

– Товарищи, так же нельзя!

– Можно. С врагами народа и не так еще можно. И нужно, – этот, в синей фуражке, немигающим взглядом вонзается в глаза доктора. Врач умолкает.

– Ну? Все еще не вспомнил, где твой дружок?

– Не знаю, может быть, дома.

– Где он живет?

– Не знаю.

– Я знаю, – вмешивается бригадир. – То есть, в отделе кадров могу выяснить.

– Вас кто-то спрашивал? Я хотел, чтобы молодой человек сам сказал, – чекист бросает на бригадира такой же взгляд дохлой рыбы, как недавно на врача.

– Если позволите, я схожу в отдел кадров, узнаю и тогда скажу вам, – предлагаю я.

– Ты мне тут комедию не ломай, – говорит один из-за спины. Не ломай комедию – припоминаю, что слышал эти слова, но в другом исполнении. – Вломить еще этому умнику?

– Ну, вломи.

Меня снова поднимают на ноги, удар под дых и опять швыряют на стул.

– Почему ты обвинил комсомольца Гаузу? В его лице ты оскорбил весь союз коммунистической молодежи. И это очень плохо. Очень неприятно.

– Я не хотел. Я забыл, что Илмар комсомолец… Он нам про комсомол ничего не рассказывает, как будто это масонская ложа какая-то. Но я знаю, что комсомольцы хорошие, и все же… У Гаузы был очевидный мотив подставить Брискорна.

– Как складно поет – забыл, что комсомолец, очевидный мотив… – главный живодер переглядывается со своими подчиненными. – Про мотив мы уже слыхали. Так, а кто виноват? Может быть, ты?

– Мне кажется, виноваты те, кто хотел отравить советских детей ядовитой краской, а тех, кто их спас, нужно наградить орденом Трех Звезд[35]. Может быть, комсомольца Илмара Гаузу?

– Гаузу? Каким орденом?

– Ну… красным орденом Трех Звезд.

Офицер громко смеется мне прямо в лицо, а другие осмеливаются только криво ухмыльнуться. Запутался от волнения, но, кажется, вышло неплохо. Даже какая-то надежда промелькнула в воздухе.

– Так! – лицо офицера молниеносно становится суровым. – Теперь все вон, а ты, – синяя фуражка смотрит в бумаги, – ты, Биркенс, останься. Мне с тобой нужно с глазу на глаз поговорить, – он делает жест своим подчиненным.

Когда все вышли, лицо офицера становится человечнее. Он поднимается со стула, садится передо мной на край стола и предлагает папиросы. Не вполне понимая, с чего такие перемены, беру одну.

– А ты неглупый малый. Хорошо работаешь, благоразумнее даже самого Гольдмана, который только о своем кармане думает. Трудно изменить еврейскую природу, поэтому ему придется ответить по всей строгости законов власти трудящихся. Может, оказавшись за решеткой, что-нибудь поймет. Ты же не хочешь в тюрьму, а?

– Нет…

– Вот и молодец… С Гаузой не нужно было так, хотя… сам виноват. Еще не дорос до понимания того, когда и где нужно рот разевать.

А о своем друге Брискорне не волнуйся, с ним все улажено, – улыбается чекист. – Он уже сидит у нас и во всем признался. И о тебе рассказывает интересные вещи.

Что Коля может обо мне рассказать? Офицер определенно ловит на дурака, но даже от одной мысли мурашки побежали. Надеюсь, он не заметил. Нет, от него ничего не скроешь.

– Что трясешься? Холодно стало? Чувствуешь вину?

– Не чувствую, но, как говорится, не очень-то приятно.

– Он сказал, что вы оба краску испортили.

– Это неправда. Я всю ночь был дома. Мать и отчим могут подтвердить.

– Ну, со своими договориться – это пара пустяков. Любящая мать, библиотекарша, заботливый отчим… немец, так?

– Да. Откуда вы знаете?

– Я все про тебя знаю, все. Такая работа. И про прошлую ночь знаю.

– Насчет прошлой ночи я чист. Если он на меня валит, значит, врет, чтоб не одному на нарах чалиться.

– Ха! На нарах чалиться? Такие слова знаешь, будто в тюрьме сидел.

– А что такого, многие так говорят, – пожимаю плечами и удивляюсь, с чего это я перешел на такой отчаянный тон. Наверно, от волнения.

– Из торнякалнских парней? Как твоего отца звать?

– Петерис.

– Ну, конечно, Петерис Биркенс.

– Вы его знаете?

– Я же сказал, мы все про тебя знаем. Отец бился с белыми, герой Перекопа, а сын тут шкодит. Куда это годится?

Так и хочется сказать – шел бы ты лесом, тоже мне, еще стыдить вздумал.

– Не хочешь записаться в Красную Армию? У тебя не было бы времени на всякие глупости.

– Уже отслужил. По мне – так армии вообще могло бы и не быть.

– Интересно, однако! А кто ж тогда воевать будет?

– Никто не будет воевать.

– Как – не будет воевать? А как ты с врагами справишься, если не будешь воевать?

– Как Ганди! – сейчас он точно причислит меня к районным придуркам, ну и пускай, что сказано, то сказано.

– Не смеши. Где этот твой Ганди живет? Где-то в Индии?

– Да.

– Вот, видишь! Там тепло, можно чудить по-всякому, но не здесь. Слушай… было бы лучше, если б ты… – офицер внимательно смотрит мне в глаза, но предложение не заканчивает.

– Что – я?

– Был начеку и запоминал, что народ говорит. Понимаешь?

– Не совсем… – протянул я.

– Не прикидывайся, вижу, что понимаешь. Я как-нибудь загляну, расскажешь, – он смотрит на наручные часы. – Твою мать, полдня насмарку! – он встает. – Все! Иди работай и не занимайся ерундой.

– А Николай? – невольно вырывается у меня.

– Какой Николай? Слушай, парень, у нас куда более важные дела, чем с вашими красками возиться.

Ничего не понимаю. У меня еще есть вопросы, которые хотелось бы задать чекисту, но не осмеливаюсь, уж очень он угрюм и явно заторопился куда-то. Мы выходим из кабинета, там торчат его подчиненные, главврач и Гольдман. Командир берет Гольдмана за локоть и быстро направляется к автомашине, синие фуражки – за ними вслед. Бригадир еще торчит на крыльце.

– Ты… у тебя все в порядке? – он подозрительно смотрит на меня.

– Да. Раскрыли заговор и расстались лучшими друзьями. Видишь, Гольдмана увели.

– Как?! Но они же били тебя.

– Спутали, с кем не бывает. Бригадир, мне нужно идти. Проверить кое-что очень важное, – выкарабкавшись, становлюсь почти наглым.

– Ах, так? Он приказал?

– М-м-м… простите, не могу сказать.

– Ладно, иди.

– Завтра буду как штык.

Коля! Что случилось с Колей? Чертов чекист, трепло – то арестовали, то делает вид, что не знает. А может и, в самом деле, не знает? Если он не у этих, то скорее всего прячется у Алвины. Но прежде всего нужно сбегать на квартиру к Коле. На всякий случай. Стучу, стучу, но мой настойчивый стук ничего не дает – дверь не открывается. Вдруг накатывает такое чувство голода, просто никакого терпежу. Медленно, обдумывая последние события, топаю домой. Суламифь… подступают нехорошие предчувствия. Ладно, дождемся воскресенья, там видно будет.

Мама хлопочет на кухне. Фасолевый суп так вкусно пахнет, прямо слюнки текут.

– Что ты сегодня так поздно? – спрашивает она.

– Социалистическое соревнование. Месячную норму нужно выполнить за два часа.

– С ума сойти! – мама улыбается. – Тебе привет от Коли.

– От Коли? Где он?

– Не знаю. С утра заходил, но тебя уже не было. Сказал, что нужно уехать на время. Чтоб не искали. Сам даст знать.

– Слава Богу.

– А что случилось?

– Ну… там с красками неприятность случилась… я не могу, с полным ртом трудно говорить.

– Ты поешь-поешь, потом расскажешь, – мама вынуждает на откровенность. От нее никуда не денешься, рассказываю почти все, пропустив только встречу с чекистами. Женщин нельзя слишком волновать.

– И как там у твоей Суламифи?

– Жутко занята, но вообще, кажется, хорошо. В воскресенье увидимся.

Мама бросает такой сочувственный взгляд, что кусок в горле застревает.

Отлеживаясь в постели с книгой, слышу, что пришел Вольфганг. Смотрю на часы – позднее обычного. Голоса Вольфа не слышу, зато мама говорит громко и взволнованно. Слов не разбираю, они сливаются в один поток; тон, похоже, стонущий, плаксивый, но звук ее слов потихоньку гаснет. Что-то случилось! Откладываю книгу, открываю дверь и останавливаюсь у лестницы, но они оба уже умолкли. Медленно спускаюсь вниз, обдумывая, как обставить свое появление. В конце концов, стакан воды.

В кухне вижу Вольфа – на нем лица нет. Не помню, когда видел его таким.

– Привет, Матис. Коньяк будешь? – спрашивает он у меня.

– Не похоже, чтоб у тебя был праздник.

– Какой тут праздник… – Вольф что-то крутит в голове. – М-да, но… – его лицо быстро проясняется. – Правильно! Если посмотреть с другой стороны… Не праздник, но могло быть намного, намного… – он срывается с места и скрывается в комнате, даже не заметив, что плечом зацепился за дверной косяк, – Мария, Маруся, успокойся. Все намного лучше, чем могло быть.

– О чем ты? – мама сидит с покрасневшими глазами.

– Посмотри со светлой стороны. Во-первых, наше издательство уже давно в списке национализируемых предприятий. Что будет потом, никому не известно. Во-вторых, меня не объявили врагом народа, я не сижу в подвале энкавэдэшников, меня не уволили с работы. К тому же, меня не выгнали за плохую работу и всякое такое, а мягко посоветовали уходить, пока не поздно. Я еще как дурак рычал на них. Начальство оказало мне услугу.

– Ничего себе услуга, – мама не успокаивается.

– Да. Краем уха слышал о себе всякую ерунду, так, смех один, ничего серьезного. Зазнайство, не так ли? Как до меня не дошло, что последние глупости и ложь в этой безумной системе в один миг могут стать серьезными обвинениями? Кто скажет, скольких дней не хватило, чтобы нашелся желающий выслужиться подхалим, который додумался бы заложить меня, к примеру, как немецкого шпиона? О Боже, давно уже могли…

– Заложить? – я вмешиваюсь. – Это как в спину ложь воткнуть, как нож.

– Да… Радоваться надо, что я не буду маячить у них перед глазами! – Вольфганг вынимает из буфета бутылку и три бокала. – Конечно, для сильного ликования повода нет. Не следовало в последнее время переписываться с Германией. За это одно могут вздернуть на крючок. Весьма шаткая ситуация, – он протягивает нам наполненные бокалы. – Прошу, дамы и господа! Для поправки нервов.

– Ты думал, что делать дальше?

– Да. Уедем. Есть сведения, что очень скоро Германия заключит с Россией договор о репатриации немцев.

– Ну, наконец и до тебя дошло.

– Да, милая, ты давно была права, – Вольфганг гладит маму по плечу. – Видит Бог, как мне этого не хочется, но лучше терпеть неудобства, чем рисковать жизнью.

– Только бы успеть! – мама осматривается вокруг, словно уже прикидывает, что взять с собой.

– Занятно все-таки мозги работают, – Вольф делает глоток коньяка. – Неужели, если б не замаячила возможность уехать, мы б и дальше жили себе спокойно?

– Каждый день в тревоге живем. Так можно и концы отдать.

– Как гласит немецкая поговорка – как только человек родится, он уже достаточно стар, чтобы умереть.

– Ну, знаешь, Вольфганг!

– Ничего, ничего, все будет хорошо. И время покажет – быть может, понемногу все устроится, и мы еще вернемся, – коньяк добавляет Вольфгангу оптимизма, в который я не очень верю.

– Поживем – увидим, – мамины щеки тоже порозовели.

Воскресенье. Полдень. Идет мокрый снег.

– Пойдем ко мне? – уже издалека окликаю Суламифь.

– Хорошо.

– Как вчера все прошло?

– Отлично. Много выступлений.

– А твой доклад?

– Не знаю… Аплодировали довольно долго.

– Поздравляю!

– Спасибо.

От ветра хочется съежиться, втянуть голову в плечи и намотать шарф по самые глаза. Спокойного разговора не получается, все время приходится перекрикивать ветер.

– Я хочу тебе сказать, пока мы еще не пришли, – сквозь прижатую к губам варежку кричит Суламифь. – Меня вчера приняли в комсомол.

– Что? – видно, в белом порыве снега я ослышался.

– Теперь я – комсомолка. Ты удивлен?

– Удивлен, – я хотел спросить, что она ищет в этой стае сталинских фанатиков, но осекся – кто знает, еще обидится. – Зачем ты это сделала?

– Новые перспективы.

– И что ты собираешься перспектировать?

– Ах, Матис, не смейся. Ты не понимаешь, началась совсем другая жизнь, широкие возможности, по всему Советскому Союзу, – она перекрикивает ветер.

– Какие возможности? – я не узнаю свою Соле Мио.

– Я поеду в Москву, в детскую больницу Феликса Дзержинского. Советская власть ее построила, чтобы заботиться о беспризорных детях. Благодаря…

– Тебе точно нужно ехать?

– Это огромная возможность, по комсомольской линии.

– Ах, по линии… Значит, поэтому ты так усердно учила этот русский язык…

– Да.

– Ты переменилась.

– Да? Быть может… Выживает, кто меняется. Помнишь, у Райниса[36]? – она улыбается.

– Да, да… Тебе на самом деле хочется ехать?

– Конечно. Я же такой опыт получу!

– А как же я… мы.

– Мы… – Суламифь сжимает губы в ироничной улыбке. – Ты – единственный ребенок в семье, поэтому, пожалуйста, не веди себя как эгоист.

– Да, да, я уже это слышал! – Надоело. Как будто я виноват, что у меня ни братьев, ни сестер? Ха, хотелось сказать – можно подумать, у тебя есть, но я промолчал. – Когда едешь?

– Сразу после Нового года.

– И надолго?

– Только до июля.

– Постой… получается, на полгода?!

– Да… это же только на шесть месяцев.

В голосе Суламифи звучит почти сожаление. Звучит так, словно она была бы готова уехать и на шесть лет. Господи, какой хлоркой ей выжгло мозги? Сердце сжалось от обиды. Хотелось кричать в отчаянии: девочка, милая, что с тобой происходит? В снежных вихрях, заметающих глаза, вдруг почудилось – я держу ее в объятиях, но она ускользает из них и исчезает, смотрю кругом, но ее нигде нет.

– Ты знаешь, что в России будет куда холоднее? – мы вошли в мою комнату и прижались к теплой печке.

– Пустяки. Нам рассказывали, что там континентальный климат и мороз не кажется таким суровым. Воздух сухой, не то, что в нашей сырости.

– Похоже, тебе совсем не нравится у нас.

– А тебе нравится мокрый снег?

– Да, нравится. Мне здесь все нравится. Точнее говоря, нравилось до последнего лета. Слушай, а, может, и я тебе не слишком…

– Ну, зачем ты так? Ты – милый, хороший. Только немножко странный. Такой нежный… Порой даже слишком нежный…

– Слишком? В каком смысле?

Она молчит, и ее взгляд уклончиво скользит вокруг.

– Ты имеешь в виду… там? – киваю головой в сторону кровати.

– Может быть… но это не главное. Я не чувствую, что ты хочешь чего-то достичь. Что ты можешь дать мне ощущение уверенности. Мужчина должен быть как скала…

– За которой можно укрыться, так, что ли?

– Ну да, как-то так.

– Удивляюсь тебе – ты готова ехать черт знает куда, и там тебе не нужны ни уверенность, ни скалы, за которыми спрятаться.

– Яне боюсь ехать в Москву. Как ты не понимаешь – я же говорю про всю жизнь.

– Ах, так?! – начинаю кружить по комнате, как циркуль Вольфганга по карте. – Получается, что я тебе больше не нужен.

– Я так не сказала, но…

– Что – но? – кажется, я слишком повысил голос. Глаза Суламифи темнеют.

– Знаешь, мне лучше уйти.

– Прости! Я не хотел.

– Да ты такой и есть.

– Ну, иди ко мне, моя дорогая! – я обнимаю Суламифь, но кажется, что обнял дерево. Она стоит, опустив руки, не сделав ни малейшего ответного движения. Не противится, но в лице холод и губы вялые. – Я так давно не ласкал тебя. – Мои руки скользят вдоль ее тела, я стараюсь направить ее в сторону кровати, но ничего не выходит – она стоит, как стояла, и не трогается с места.

– Не хочу.

Убираю руки и отступаю. На миг вспыхивает мысль – уложить ее в кровать силой и… ну, и что дальше? Я не могу. Если не чувствую отклика, такие приставания мне кажутся унизительными и противоестественными. А может, она только такого и ждет? Может быть, тогда я перестану казаться ей слишком нежным? Ну, уж нет. Пусть лучше называет меня слабаком или слюнтяем. И пускай ждет кого другого, грубого и бесцеремонного мужика. Какой есть, такой есть, не собираюсь изображать мужлана.

– Я люблю тебя, – пытаюсь вглядеться в ее опущенные глаза.

– Я знаю.

– А ты меня?

Она медлит.

– Пожалуйста, скажи мне правду. Хоть такой малости я заслуживаю?

– Хорошо… да, мне казалось, что люблю тебя, но теперь я в этом не уверена. – Слава Богу, она больше не притворяется. – Матис, по-настоящему я тебе отвечу, когда вернусь из Москвы. Мне нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах. Понимаешь меня?

– Понимаю, – киваю головой и повторяю про себя – «нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах». Очень вежливо отшила.

– Но мы ведь останемся друзьями? И будем писать друг другу, правда? – Сульмифь фальшиво улыбается, что становится просто невыносимо.

– Будем писать.

– Хорошо… а теперь я пойду. Ладно?

Молча киваю головой.

– Ты ведь не обиделся?

– Нет. Разве есть на что?

Незадолго до Нового года наша бригада заканчивает работу в новом изоляторе Детской больницы. Приезжает начальство, среди них Гольдман. Думал, за махинации с красками его посадили, но, смотри-ка, ничего подобного! Выглядит еще упитаннее – щеки лоснятся, презрительно-оценивающий взгляд скользит вверх-вниз по потолку, стенам, полу.

– Всегда можно сделать лучше, – сощурив глаза, пытается разглядеть, покрашена ли стена за радиатором центрального отопления.

Так и хочется крикнуть, что ты несешь, мартышка. Сам попробуй сделать на отлично за три недели то, что обычно делается за полтора месяца.

– Мне казалось, чекисты его в тюрягу загребли, – шепчу стоящему рядом Грантыню.

– Чего захотел. Еврея швыряй, как хочешь, он все равно на все четыре приземлится. Разве не знаешь, что они все из одной шарашки?

– Ты так думаешь?

– А ты сомневаешься?

Правильное понимание политики – это мое слабое место. Замечаю, что под красный флаг русских тянутся многие. В любом народе есть аутсайдеры, но что же их гонит в эту задницу – страх, убежденность? Если из страха – я еще могу понять, но, если по убеждениям, тогда просто крышка. Не мозги, а мякина.

После скучного осмотра помещений и кучи опрокинутых стаканчиков водки, которые униженно, но ловко подают бригадир Калныньш и комсомолец Гауза, большая комиссия принимает решение оценить нашу работу на хорошо. Начальники подписывают бумаги и отваливают. Мы облегченно вздыхаем и направляемся в комнату, где уже заготовили угощение для себя. У врачей выклянчили несколько бутылок спирта. Сливаем все в огромную – екатерининскую – бутыль и разводим водой. Штукатур Бондаре вносит небольшую елочку и ставит в пустое ведро.

– Ну, думаю, как-то так, – он отходит и оценивает, не криво ли стоит.

– Ах, елочка, ax, елочка, стоишь довольно прямо, – запевает Акментыньш, кое-кто начинает смеяться.

После первых выпитых стаканчиков настроение становится более расслабленным. Некоторые семейные расходятся, но более молодая и, как выражается Гауза, прогрессивная часть общества остается до конца. Я понемногу погружаюсь в сладко-горькие воспоминания о Суламифи и едва не пускаю слезу.

– Чего грустим? – рядом садится кафельщик Квятковский.

– Не грущу я. Немного захмелел.

– Сейчас начнется потеха.

– Где?

– Смотри туда! – он указывает в противоположный угол комнаты, где Гауза сидит с малярами-альфрейщиками[37] Ниживитсом и Аболиньшем. Пока Аболиньш не переставая подливает в стаканчикГаузы, Ни- живитс что-то втюхивает комсомольцу и дружески хлопает по плечу.

– Имей я право слова, я б тебя сразу в кандидаты взял, – бормочет Гауза. – Ты – человек, Сашиньш. Ты – единственный, кто меня понимает.

– Я тоже понимаю, – добавляет Аболиньш и снова наливает спирта.

– Правильно, и ты тоже, – Гауза делает неопределенный жест в воздухе. – Нет, я могу. Я завтра пойду и обо всем договорюсь… и вас обоих в один момент примут в комсомол. Да, я могу. Они ко мне прислушаются! Завтра…

Еще несколько глотков и голова комсомольца начинает заваливаться, а глаза слипаться. Когда Гауза перестает подавать признаки жизни, маляры принимаются за работу. Аболиньш отстегивает манишку комсомольца, а Ниживитс тонкой кисточкой рисует портрет Сталина на его голом животе. Издали кажется, что это та самая несчастная свинцовая краска. Ниживитс считает, что Сталина будет недостаточно, он подыскивает еще более тонкую кисточку и выписывает на лбу Га- узы – КОМСОМОЛЕЦ. Аболиньш, склонив голову, осматривает надпись и хмуро изрекает: – Нужно было красным.

Выглядит забавно… нет, скорее жалко. Как он эту ядовитую краску смоет? Если вообще смоет…

Национализировано предприятие «Ernst Plates»

Недавно было национализировано бывш. a/о «Ernst Plates». Этому было посвящено торжественное собрание рабочего коллектива, которое открыл государственный комиссар тов. Гравитис. Он сказал, что теперь коллектив предприятия сможет основательнее включиться в решение задачи построения социализма. Происшедшие перемены дадут новый импульс социалистическому соревнованию и стахановскому движению.

Представитель рабочих тов. Прусакова указала, что после национализации предприятия трудящимся нужно проявить еще большую сознательность при выполнении своих обязанностей. Нужно увеличивать производительность труда и укреплять дисциплину. Так работники «Ernst Plates» докажут, что они являются хозяевами этого предприятия.

На собрании принята следующая резолюция:

«Благодарим ВКП(б) и Советское правительство за создание лучших условий жизни, обещаем быть усердными в труде и всегда верными знамени Ленина-Сталина. Приложим все свои силы, волю и знания, чтобы воплотить решения и указания партии и правительства. Трудом докажем, что сынами и дочерьми нашей большой Родины.

«Циня» («Борьба»), № 17, 18.01.1941

Школьники – безбожники (фрагмент)

В субботу, 15 марта учащиеся 4 класса 2-й неп. средней школы организовали первый вечер безбожников. Открывая вечер, Э.Дравиньш указал на негативное влияние лживого религиозного учения и лицемерие черноризников. В дальнейшем школьники в своих докладах осветили вопросы происхождения религии и нелепости и противоречивость библии. Выяснили так же, кому религия нужна и каким целям она служит. После этого ученики-безбожники рассказывали анекдоты про священников, в которых очень точно отражен моральный облик поповства. Признательность и аплодисменты присутствующих заслужила прочитанная В.Янсоном проповедь о том, как «пастору Диевкоциньшу» пришлось еще раз прощаться с «любезной паствой». В заключение коллектив безбожников заявил: «Нет мракобесию! Нет поповству! Бога нет!» Первый вечер безбожников завершился пением Интернационала […] Отрадно видеть, что антирелигиозная пропаганда глубоко укоренилась в стенах 2 неп. средней школы и что среди учащихся уже образовалось ядро безбожников, которые активно выступают против религии.

«Брива Вента» («Свободная Вента»), № 32, 20.03.1941

Сколько немцев выехало из других стран в Германию

(фрагмент)

Отъезд немцев (в 1939 году) из Латвии в Германию продолжался примерно 45 дней. За это время в Германию выехало 60.000 немцев («Frankf.Zeit»., 17 дек. 1939 года) […] с учетом всех соглашений в Германию, «начиная с осени 1939 г. выехало около 430.000 немцев». […]

11 января 1941 года опубликовано коммюнике о заключении Советско-немецкого соглашения. […] [В нем] было указано, что в «течение последних недель в Риге и Каунасе состоялись переговоры между делегациями Германии и Советского Союза о репатриации немецких граждан и лиц немецкой национальности из Литовской, Латвийской и Эстонской ССР в Германию и о возвращении в СССР лиц литовской, русской и белорусской национальностей из Германии (бывшие округа Сувалки и Клайпеда) […] На основании этого Соглашения вышеупомянутые лица, изъявившие желание выехать, могут осуществить этот выезд в течение двух с половиной месяцев со дня подписания Соглашения в порядке, который определяется этим Соглашением.

Немецкое информационное агентство сообщило («Правда», 17 января 1941 г.), что в соответствии с заключенным 10 января 1941 г. Советско-немецким соглашением о репатриации немцев в Германию должны вернуться 45.000 немцев, которые проживают в Литве, и 17.000 немцев, которые остались в Латвии и Эстонии после отъезда осенью 1939 г.

После выезда немцев из этих трех стран общее число немцев, вернувшихся в Германию в период 1939–1941 гг., достигнет примерно 500.000.

«Циня» («Борьба»), № 65, 15.03.1941

В январе Cуламифь уезжает московским поездом. Молча вглядываюсь в нее, хочется что-то сказать, как-то удержать, но нет ни слов, ни мыслей. Зачем я вообще приперся? Суламифь не противится ни объятиям, ни прощальному поцелую, но, ощутив ее тело в своих руках, вдруг понимаю – более мучительного мгновения не было в моей жизни. Зачем я так себя терзаю? Мои глаза как туманом заволокло, зато в ее зрачках светится радостно-тревожное ожидание всего нового и неведомого, с чем она встретится через какие-то часы.

– Счастливого пути… не хватает сил выговорить – моя Соле Мио. – Ата, Матис!

Двери вагона закрываются.

В феврале мама и Вольфганг отправляются в противоположном направлении. Мои шаги в пустых комнатах звучат в два, нет, в три раза громче. Еще недавно так хотелось – подольше пожить в доме одному. Мечта исполнилась, но долгожданное одиночество вовсе не радует. Даже наоборот – на душе кошки скребут. Прощаясь с Суламифью, еще смог удержать слезы, а после отъезда родителей глаза постоянно на мокром месте. Если б они все не сорвались почти в одно время, а уезжали с приличным промежутком, я бы понемногу привык и не чувствовал себя теперь таким брошенным. Эх, кто знает, если бы да кабы…

Лежу в кровати, пялюсь в потолок, слезы текут по щекам, капают на наволочку. Вдруг в голове начинают метаться дурные мысли – веревка, перекинутая через чердачную лагу, даугавский омут на Луцавсале, рельсы возле станции Атгазене и поезд, мчащийся в сторону Елгавы. Нет Суламифи, нет мамы, нет Вольфа, нет Коли, даже соседского Яцека нет. Никого нет.

В груди – саднящая пустота, но слезы свое дело сделали – нужно было по-настоящему выплакаться, чтобы стало легче. Мерзкие видения понемногу рассеиваются! Сейчас бы их смыть как следует, чтобы забыли дорогу обратно. Будь Яцек на месте, честное слово, позвал бы его в кабак, не задумываясь.

Спускаюсь вниз промыть глаза, но как только замечаю, что в комнату мамы и Вольфа дверь приоткрыта и понимаю, что за ней ни одной живой души, губы немедленно складываются в плаксивую скобку. Ну нет, довольно! Беру себя в руки и иду к буфету – бутылки Вольф не взял с собой. Быстро откупориваю коньяк и прямо из горла отпиваю изрядный глоток. Ух, в глотке запылало, и по телу разом растеклось тепло. Именно то, что нужно. Опорожнив бутылку, чувствую, что желудок скорчился в спазмах. Нет, не так худо, чтобы все добро рванулось обратно, но закусить не мешает.

Иду в кухню в поисках съестного. Сделать бутерброд, что ли? Как вспомню о маминых котлетах с картошкой и мучной подливкой, опять ком к горлу подкатывает. Никогда не любил ее перловый суп, но теперь бы хлебал так, что за уши не оттащишь, и добавки просил, только бы все стало, как было прежде… Нет! Нет! Нет! Нельзя так раскисать! Нужно взять себя в руки. Сжевав кусок хлеба с сыром, иду за следующей бутылкой. Что там? Ром. Отлично, буду пить, как настоящий морской лев. Как капитан, что остался последним на тонущем корабле. И не нужно мне никого! Бегите, валите отсюда, сам со всем справлюсь! Ха, никто мешать не будет, смогу делать все, что захочу! Прозит!

Утром просыпаюсь там же, за кухонным столом. Во рту как будто кошки нагадили, а клин, вбитый в голову, разносит мозги вдребезги. Господи помилуй, уже восемь! Пора бежать – кисти и краски ждут.

Понемногу привыкаю жить один. Если подумать, я никогда не был сильно общительным. Друзей детства иногда встречаю на улице, а одноклассников уже лет сто как не видел. Выходит, и к отсутствию близких тоже можно привыкнуть. Если бы только… если бы только дом не был таким стылым. Не думал, что придется капитально маяться с печами. Выстудив первый этаж, не могу нагреть верх. Перебраться вниз и топить только там? Или сдать кому-то комнату? Ну нет! Как бы ни было зябко и одиноко, вряд ли уживусь с чужаком под одной крышей.

Воскресным утром иду в церковь. Там тоже пронизывающий холод. Людей меньше, чем обычно. Как известно, в Советском Союзе бога нет, может, поэтому люди больше не приходят? И все же богослужение идет своим чередом – за исповедью следует славословие, священник проповедует, как обычно, для причастия всего хватает.

– Господи, спаси и сохрани! Господи, просвети и помилуй! Господи, услышь меня и даруй утешение!

– Аминь.

– Идите с миром и служите Господу нашему с радостью, – говорит священник и растворяется в глубинах алтаря.

Пока паства поет хорал, прикидываю про себя, действительно ли я «служу Господу нашему с радостью» или нет. И откуда ей взяться, этой самой радости? И какое мое действие есть служение Господу, а какое – нет? Трудно разобраться. Ловлю себя на мысли, что выхожу из церкви умиротворенным и даже как будто одухотворенным, но по дороге все услышанное довольно быстро улетучивается. О чем он сегодня проповедовал? О том, что жизнь полна трудностей, о том, что никто не ведает, когда он простудится или потеряет кошелек, а, когда умрем, тогда и начнутся судные дела. Мы всегда должны быть готовы. Приходит в голову, что сейчас нужно быть готовым к чему бы то ни было: «Будь готов к труду и обороне, будь готов к борьбе за дело Ленина-Сталина, будь готов к СО[38], будь готов к ПВХО[39], будь готов…» Обалдеть можно, каким нужно быть готовым.

– Эй, поэт! Да постой же! – слышу за спиной знакомый голос.

Про Поэта уже давно позабыл. Как-то раз не выучил заданное на дом стихотворение, но не растерялся – изложил стихотворение Барды своими словами. Класс смеялся, учитель, улыбаясь, влепил пару, а ко мне на короткое время прилипло прозвище Поэт. Глянь-ка, кто-то помнит! Оборачиваюсь – мой одноклассник Рудольф Пёле собственной персоной. Рудис…

– Куда ты так несешься? – он запыхался.

– Никуда… Привет, Рудис! Привет, паршивая овечка нашей школы!

– Ой, Матис, когда это было! – Рудис протягивает руку. – А ты не изменился. Походка все та же, чуть медленнее трамвая.

– Холодно же. А тебя каким ветром сюда занесло?

– Э… занесло. А ты? Оттуда? – он показал на церковь.

– И так можно сказать.

– Да ты в своем уме, в такое время к культовым делам склоняться? Давай лучше сгоняем куда-нибудь согреться. Куда идет латыш, выйдя из церкви?

– Только не говори, что в кабак, – улыбаюсь в ответ.

– Куда ж еще! С утра такой сушняк в горле, – он сильно поморщился.

– Что – перебрал вчера?

– Да тут неподалеку день-рождень отмечал у одной подруги. Основательно приложились.

– Ты ж тогда на юридический-то поступил?

– Да. Когда это было! Выперли меня, и слава Богу, – Рудис засмеялся. – Корпорации ликвидировали, больше никакого веселья… Да разве это учеба? А ты что делаешь?

– Малярничаю, делаю ремонты…

– Да, я слышал. Работяга. Ну и как?

– Не жалуюсь. А ты – что?

– Я… ну… кручусь помаленьку, – Рудис улыбается.

Ну, правильно, у Копельсона, отчима Рудиса, много продуктовых магазинов. Наверно, пошел по его стопам.

– Ну, а в чем конкретно, если не секрет?

– Да… всяко-разно, – одноклассник говорит уклончиво. – А тут где-то поблизости хоть какой кабак остался?

– Остались, но какие-то занюханные. Слушай, можем пойти ко мне. Тут недалеко, да и у меня кое-что найдется, – неожиданно становлюсь гостеприимным.

– К тебе?

– Живу один, так что никаких проблем.

– О, это здорово! Но я все-таки кое-что захвачу.

По дороге Рудис забегает в магазин и, выходя, размахивает над головой двумя бутылками вина.

– Захотелось чего-то покислее. Надеюсь, у тебя нет возражений против вин с родины нашего великого вождя? Саперави.

– Хорошо, вино мне напоминает женщин, – подумалось о Суламифи, но Рудис, ничего не зная, истолковал по-своему.

– Ого! Прости, у меня на дам мозги еще не настроены. Постараемся это по-быстрому исправить, – он подносит бутылку вина к моим глазам. – А там увидим.

До созданий противоположного поля мы не добираемся. У обоих набралось много такого, о чем рассказать, пойла хватает, и наш симпозиум затягивается допоздна.

В школьные годы мы дружили с Рудисом, но позже, как это часто бывает, каждый пошел своей дорогой. Сегодня я бесконечно рад этой случайной встрече. Одиночеству тоже нужен выходной, а самое замечательное, что с Рудисом мы можем перемолоть такие темы, которых я не касаюсь с коллегами-малярами. Мы с ним довольно разные, но так даже интереснее. Пожалуй, только одна линия судьбы нас объединяет – у обоих отцы были стрелками, которым было суждено погибнуть, обоих воспитывали отчимы. Мы разговорились и об этом.

– Как дела у твоих там? – спрашивает Рудис.

– Еще непонятно. Власти хотели их разместить в Польше, но Вольфганг добился того, что они попали в Магдебург. У него там дальние родственники. И это, пожалуй, все. Вот снова напишут – тогда узнаю.

– М-да, политически тебе с отчимом больше повезло. Твой-то вернулся в фатерлянд, а вот моему там, как говорят, вряд ли поздоровилось бы. Хрустальная ночь, слышал?

– Краем уха.

– Арон через своих получает такие сведения, что потом руки еще три дня трясутся. И здесь тоже не дают дышать. Ходит бледный, как по лезвию бритвы. Устроишь небольшой шахер-махер, и бац – уже враг народа. Красные лавочников не любят. Спекулянты…

– Да, наслышан.

– А что делать? Жить-то надо, – Рудис предлагает поднять бокалы. – Эх, давай выпьем, где наша не пропадала!

– Давай!

– А вообще-то… – мне вспоминается Гольдман. – Мне кажется, что евреи довольно хорошо умудряются ладить с коммунистами.

– Ну… они изворотливы, что есть, то есть, но не знаю таких, кому красные по душе. И мой и вся его хеврия четко против. Русскому завидно до слез, когда он видит умного и состоятельного еврея. Ты только подумай, еврейские школы закрыли, общество тоже, дома национализировали. Вот тебе… зато всякая шваль, без корней в Латвии, теперь на коне… Многим кажется, еврей – это еврей, все равны, ан-нет. Нельзя сравнивать рижского еврея в десятом поколении с каким-то вшивым босяком, который забрел сюда в смутные времена.

– Да, но смотри, как странно получается – пока латыши умирали за родину, с этих, как с гуся вода. Наши в земле гниют, а евреи цветут и пахнут. Так кто умный, а кто дурак? Разве нашим отцам нужно было идти в пекло, чтобы я жил с немцем, а ты с евреем?

– К твоему сведению, по крайней мере, тысяча евреев сражалась за Латвию! А потом, годы спустя, президент поблагодарил еврейскую общину за вклад в восстановление Латвии. И если бы Арон со своими барыгами маме не встретился, мы бы просто подохли с голоду, голые и босые. Ты так странно говоришь… ты что, не жалуешь евреев? – голос Рудиса тяжелеет. – Скажи, как есть. Знаю-знаю, евреи для латышских парней, как бельмо в глазу. Завидуют, потому что у самих не получается.

Как он чувствителен, этот Рудис! Я неосторожно высказался, и тут же пламя полыхнуло. Спорить со старым приятелем не хочется, тем более потому, что ничего плохого я о евреях не думаю. Точнее, я вообще ничего о них не думаю. Нужно исправлять ситуацию.

– Ты неправильно меня понял. Если бы я был против евреев, я бы не ходил в церковь. Иисус, его ученики и все пророки Ветхого Завета – все они были иудеями. Совсем наоборот, я хотел сказать, что евреи умны, даже и не в этом дело. Меня другое интересует – стоило ли вообще воевать, если в конце концов столько латышей в земле оказалось?

– Ну, ты несешь чепуху. Как бы мы тогда свою страну удержали, если бы не надавали по морде кому следует? Ты так говоришь, как будто историю не учил.

– Ха! Помнишь, что говорил наш историк Мейер – прошлое, как комок глины, лепи, что хочешь. Хочешь горшок, пожалуйста, хочешь миску, еще лучше… Про защиту Латвии после восемнадцатого ноября ничего не скажу, бои за свободу оставим в покое, но почему наши до этого рвались воевать в царской армии и столько крови пролили лишь для того, чтобы немцы не дошли до Петербурга? Они не Латвию защищали, а империю. И потом, как с цепи сорвались, на всю Росси- ю-матушку. Красные латышские стрелки, как их там. Какая тупость! И мой тоже. Куда попер – на Перекопе копыта отбросить? С какой такой радости?

– Хм, далековато от дома.

– А я что говорю? На своей земле, еще было бы понятно. Хоть и кровный отец, но как дурак…

– Мой раненым замерз в Тирельском болоте. Я еще сидел у мамы в животе.

– В рождественских боях? 1916 год…

– Семнадцатый, – поправляет Рудис.

– По новому – семнадцатый, по старому – шестнадцатый. Да, как- кая разница. Вольфганг всегда говорил, что латышам пора осознать, как их мало, и беречь себя. Спрятаться, пока Россия и Германия будут биться и добьют друг друга. А потом так или иначе образовать свое государство. Такой тогда была политическая ситуация.

– Ага! Теперь все такие умники, нужно было так, нужно было эдак. А потом, когда пришла независимость? Что, разве нужно было стоять по стойке «смирно», когда красные шли, Стучка[40], а потом еще и Вермонт[41], кто только ни лез. Опять же фрицы, чтобы снова господами заделаться. Если бы мы не сопротивлялись, теперь тут была бы Россия или Германия, между Эстонией и Литвой. Твой отчим – немец, оттого и речи у него такие. Я не согласен.

– Да ты же меня не слушаешь! Разве я сказал, что свою страну не нужно защищать? Между прочим, балтийские немцы, тоже за Латвию сражались, – о том, что часть из них воевала на другой стороне, умалчиваю. – Вижу, немцы тебе все-таки не по душе. Ну, да, какому настоящему латышу они нравятся. Знаю, знаю, семь веков держали нас в рабстве и так далее.

– А что – разве не так?

– Ну, было, было. Только запомни, если бы не немцы, мало что было бы у нас из того, чем мы теперь гордимся. Не было бы ни нашей красивой Риги, ни образованных латышей, ни много другого. Скорее всего, жили бы мы в вонючей и грязной русской слободе, которая называлась бы не Ригой, а каким-нибудь Усть-Двинском или еще похлеще. Жиды, конечно, шустрили бы тут в любом случае, – насупившись, умолкаю. Кажется, я опять переборщил.

– Жиды? Если ты хочешь, чтобы я ушел, так я уйду, – Рудис неохотно поднимается.

– Прости, Рудис! – опомнившись, вскакиваю. – Честное слово, я не хотел! Просто за Вольфганга стало обидно. Прости! Мы так давно не виделись, неужели сразу начнем собачиться? Глупо!

– Вовсе даже не глупо, – Рудис еще сохраняет обиженный вид, но, кажется, понемногу отходит. – Типично для латышей. Как говорил тот самый господин Мейер: искусство спорить и искусство посмеяться над собой никогда не было сильной стороной нашего народа.

– Да… понимаешь, Вольфганг в боях за свободу был на стороне латышей, в ополчении. Он и в Германию не хотел ехать, мама уговорила. Поэтому, когда о нем заговорили… ну, меня зацепило. Еще раз – извини.

– Ну, это меняет дело, я-то не знал, – Рудис уверенно опускается на стул. – Тогда, знаешь, и ты меня извини, – он покаянно опускает голову, а, когда снова поднимает ее, на лице играет хитрая улыбочка. – В глубине души ощущаю, что не все фрицы одинаковы. Если хорошенько присмотреться…

– А я о чем… вот, когда в «Досуге» вижу картинку с японцами, то тут уже не вижу между ними никакой разницы.

– Ха-ха, я тоже.

Ну, слава Богу, унисон вернулся. Рудис наполняет бокалы.

– Я тебе так скажу, одинаковых нет. Нет… то есть, все одинаковы… нет, все-таки не одинаковы… все не одинаковы… ой, у меня такое…

– Матис, ну ты набрался, – смеется Рудис. – Слышь, а милашка-то у тебя есть?

– Ну… как сказать…

– Так и скажи. Не робей.

– Ну… – набираюсь смелости и вываливаю свою печальную историю о Суламифи.

– Боже ты мой! Наставила тебе красные рога! Вот… – он замечает, что я мрачнею. – Прошу, не бери в голову, я же по-дружески. Все они такие, ничего тут не поделаешь. Думаешь, мне никогда не изменяли? Еще как. И что – сразу слезы лить? Нет, нахожу другую, еще лучше. И тебе найдем. Хочешь сестру милосердия, будет сестра. Я тут кое-кого знаю из той больницы. И трохен-трахен будет еще лучше, чем у арабского шейха со всем его гаремом.

– Да мне нафиг не нужна твоя больница, – отмахиваюсь я, – ты, наверно, не въехал, я Сула… Суламифь любил по-настоящему. Ты понимаешь? Ты меня понимаешь?

– Понимаю, понимаю, но нельзя раскисать. У меня есть одна мамзель, которая тебя вылечит в два счета!

– Да пошел ты…!

– Да ты ж не знаешь… Ну, ладно. Не хочешь ее, найдем кого другого. Не боись, Матис, все будет по высшему разряду. Устроим у тебя вечеринку… как думаешь?

– Какую вечеринку? Ты про вечеринку ничего не говорил…

– Так вот и говорю. Что толку сидеть в пустом доме, как собака на сене?

– Я? Не-е-е… не буду сидеть… Давай! – пытаюсь встать, но край стола мешает, и я падаю обратно. – Давай, устроим вечеринку! Кавалеры приглашают дам, дамы любезно раскланиваются…

– Ну, вот это уже по-мужски! Чуешь, на улице уже запахло весной… – Рудис глубоко вдыхает прокуренный воздух.

Допивая бутылку, еще пытаемся удержать беседу, но ничего путного не выходит. Слова, как каша, во рту, сам уже не понимаешь, что хочешь сказать. Пора завязывать, да и тело уже просится на боковую. Рудис заваливается на кушетку прямо в гостиной – чего ему ночью плестись домой, а я, вцепившись в перила, втаскиваю себя наверх.

В голове туман, кровать ходуном ходит. К счастью, успеваю рухнуть в сон до того, как накатит тошнота.

Весна приходит под неусыпным контролем Диониса. А с ним рядом и Афродита, да и Гермес околачивается неподалеку. Как обычно, с южной стороны дома зацветают подснежники, но я их даже не замечаю. От развеселой жизни на глазах все чаще такие узорчатые очки, что, даже если не выходить из дома, весь мир кажется поляной, полной цветов. А если каким-то утром вдруг накатывает отвращение, то это лишь от недостатка кое-каких веществ в крови. Достаточно пустить по венам духа вина, и жизнь снова предстает в розовом цвете. Бывают дни, которые просто не помню, что уж там говорить об исторических событиях. Да и не сильно меня это тревожит. Мне просто хорошо.

После нескольких вечеринок и недолгих уговоров, Рудис становится полноправным жильцом. Пускай живет в комнате мамы и Вольфганга, чего ей пустовать. Он все-таки ловкач и проныра, ни минуты не сидит на месте. В его делишки нос не сую, как говорится, меньше знаешь – лучше спишь. Только наблюдаю, как приходят и уходят разные грузы, крутится масса народу, порой прямо-таки как на Рижском центральном вокзале. В какой-то день обнаруживаю, что в сарайчике чуть ли не дюжина великов. Как только что-то пропадает из магазинов: обувь, шерсть, сукно, электропроводка, зеленое мыло, запчасти для мотоциклов, жир, макароны, радиоприемники и всякое другое – Рудис тут как тут. Если хорошо постараться, раздобыть можно все, что угодно, говорит Рудис и добавляет, что он в меру своих сил латает прорехи советской торговой системы. А я вот свою работу послал подальше. Поначалу еще ходил, но, когда бригадир начал цепляться по мелочам и ругать за перегар, которым якобы от меня несло, пришлось откланяться. Зачем мне, успешному рантье, пачкать руки красками и жилы рвать в социалистическом соревновании.

Мой школьный друг шустрит не только в области коммерции, но и в общественной жизни. Приемы с изысканно накрытым столом и участием прекрасного пола у нас теперь чуть ли не каждый третий день. Чего-чего, а уж умения убалтывать красивых девчонок Рудису не занимать. Если бы не он, я бы никогда не узнал Гермину. Порой, когда немного трезвею, сердце покалывают щемящие воспоминания о Суламифи, но я справляюсь и слезы больше не лью. Она уехала в январе, а первое письмо прислала только в конце марта. Правда, с извинением, что так поздно. У нее много новых впечатлений, ах, как в Москве все грандиозно, с огромным коммунистическим размахом – нам еще многому нужно учиться. И еще была ужасно занята, а доктор Всеволод Егорович очень умный и внимательный, в Латвии таких хороших специалистов не сыскать. Медсестры съехались изо всех республик, каждый вечер ходят по городу или смотрят кино на огромном экране и так далее и тому подобное. Похоже, ей там нравится и по дому она не тоскует. С ответом не спешу. Не знаю, что ей написать. Сказать, что безумно жду ее, мог бы месяц назад, а сегодня это уже будет полным враньем. Рассказывать о том, как я тут развлекаюсь, не хочется. Она вряд ли поймет. Да и потом для письма нужно подгадать свободный момент и соответствующее настроение, а мне все недосуг. Пускай немножко подождет.

И хотя в моем доме благодаря Рудису гостит много девушек, далеко не все они приносят с собой ощущение уюта и расслабленности. Как-то, в не самый удачный вечер, промелькнули две коллеги Суламифи. Люция задержалась совсем ненадолго, Тамара на пару часов подольше. Люция, узнав меня, вначале держалась натянуто, а потом стала вести себя вызывающе. С нажимом в голосе, так, чтобы все слышали, она спрашивает, как дела у Суламифи и знает ли моя возлюбленная, как я провожу время. Свинство, конечно, да и тон, такой язвительный, что после ее вопроса мое хорошее настроение как корова языком слизала. Ну, что ты, деточка, знаешь о наших с Суламифью отношениях? И какое тебе дело до того, как я живу?

– Тебе что-то не нравится? – я спрашиваю. Она недовольно вскакивает, всем видом показывая, что собирается уйти. «Ты не идешь?» – она задерживается возле Тамары. «Нет, я еще побуду. Извини,» – когда подруга скрывается за дверью, Тамара переводит взгляд на меня. Очень симпатичная брюнетка, кажется, что должна быть довольно темпераментной, но Тамара сидит съежившись, тихо, как остановившиеся часы, и ни у кого из парней не возникает ни малейшего желания заговорить с ней или как-то иначе высказать свое внимание. У меня тоже. То, что Тамара знакома с Суламифью, а, может, даже и подруга, мешает не только смотреть в ее сторону, но и вообще чувствовать себя раскованно. Слава Богу, и она долго не задерживается – еще рано, немного за десять, когда Тамара прощается с нашей гоп-компанией.

– Матис, не пей столько, – остановившись на пороге, говорит мне она, – ты же не такой.

Да, да… конечно. Удачи! И тебе тоже. Мое беззаботное настроение упало уже после стычки с Люцией, но слова Тамары роняют его ниже плинтуса. Не помогает и сочувственный шепоток Рудиса – ему со стороны показалось, что Тамара смотрела на меня с симпатией. Меня это никак не вдохновляет, а, наоборот, лишь усиливает чувство неловкости. Впрочем, не проходит и часа, как все становится на свои места.

В сопровождении веселой компании появляется Гермина и, как ловкий стрелочник, резко переводит мои мысли на другие рельсы.

Гермина уже давно маячила в поле моего зрения. Правда, мы не были знакомы, я заприметил ее еще несколько лет назад, когда она грациозно, мелкими шажочками шла по нашей улице. Такая красотка и живет прямо здесь, в Эбельмуйже? А почему бы и нет? Когда потом доводилось встречать ее на улице, особенно летом, не мог сдержать вздох – казалось, волна ее женственности накрывает меня с головой. Глядя на ее виолончельные формы: плавно колышущуюся грудь, стройную талию, аппетитные бедра – тут же ловил себя на мысли: как было бы, если бы… Но потом я встретил Суламифь, и, благодаря ей, о Гермине как-то забылось, да и на улице, по какому-то странному совпадению, мы больше не встречались. И вдруг негаданно-нежданно наступает день, точнее, ночь, когда Гермина рядышком, на расстоянии вытянутой руки. И в этом самом доме – здесь, где шум лесов сосновых, мне и счастье и покой[42], – лишь в двенадцати ступеньках от моей спальни. И почему это так бывает – мечты сбываются лишь тогда, когда о них напрочь забываешь?

Мешкать нельзя, поскольку замечаю, что и у парней глаза горят и руки подрагивают. Раньше, на улице, робел заговорить с Герминой, но теперь другое дело. Во-первых, стыдливость еще в семь вечера как рукой сняло; а во-вторых, на своей территории у меня право первой руки. По крайней мере, так должно быть. Спасибо Рудису, он мне подыгрывает.

– Гермина, познакомься, это Матис, хозяин этого гостеприимного дома.

– Ах так? Очень приятно. Мне кажется, я вас уже где-то видела.

– Да, и я вас тоже. Очень рад наконец видеть вас здесь, у меня.

– В самом деле?!

Усаживаю ее рядом и предлагаю вино и ликер. Она выбирает ликер. Предлагаю выпить на брудершафт и перейти на «ты». Гермина смеется и соглашается, не ломаясь. Она обольстительно улыбается, когда я обнимаю ее за талию. Позднее, когда мы танцуем, мои пальцы скользят ниже… еще ниже…

– А ты шалопай.

– Разве?!

– Трудно не заметить, ха-ха-ха! Так этот дом принадлежит тебе?

– Так получается.

– Иты живешь в нем один?

– Если не считать, что сдаю Рудису комнату, то один.

– А сам где обитаешь?

– Наверху. Хочешь, покажу?

– Пожалуй…

– Тогда пошли, – взяв ее руку, веду вверх по лестнице.

Гермину утомить непросто. Она успокаивается только под утро. Кажется, удовлетворенно.

– А ты жид? – она без стеснения разглядывает меня, когда в полдень я голым вылез из кровати.

– С чего ты взяла?

– Ты же обрезанный, – она показывает пальцем. – Такой, как у тебя, я видела только у жидов.

– У многих?

– Что? Нет… ты, пожалуйста, не подумай, что я такая… непонятно, Гермина сердится, что ли. – Однажды случайно видела, и все.

– Что ты! Я же пошутил. Ничего я не думаю… ты очень милая, – я наклоняюсь к ней и целую.

Прошлое Термины меня не волнует. Ну, может быть, чуточку узнать было бы интересно, но только праздного любопытства ради, не более. Совсем наоборот – очевидная и всей плотью ощутимая искушенность выше всяких похвал, она избавляет от любых неловкостей в постели, и я купаюсь в наслаждении. Чего еще желать в такой ситуации?

Гермине у меня понравилось. Через пару дней она решила сбегать к себе домой и вернулась спустя несколько часов с чемоданом – смены чистого белья и пара платьев. Я же могу у тебя пожить? Конечно, моя дорогая. В первую неделю от всей души радуюсь тому, что она со мной. Зато на следующей, когда понимаю, что выдохся до тошноты и почему-то протрезвел, начинаю слышать в душе тревожные нотки. Пытаюсь поговорить с ней на темы, не относящиеся к гедонизму или бытовым мелочам, но, оказывается, наши интересы и взгляды на мир сильно разнятся. Она уклончиво говорит о себе, зато весьма охотно высказывает мнение об окружающих. Обычно оно далеко не лестно. Стыд гложет, что иногда из солидарности поддакиваю, хотя самому вряд ли пришло бы в голову сказать, что Зелма – жирная неряха и ходит в лохмотьях, а Вилис – слюнявый импотент с прической, которую может себе позволить только идиот. Чувствую, что наши отношения не будут длиться до момента, пока смерть разлучит нас. Брр-р, так долго не хотелось бы.

С удовольствием какое-то время побыл бы в одиночестве, но никак не получается. Гермина все время крутится рядом, задавая глупые вопросы.

– Что это за плешивый старикашка, твой дедушка? – она указывает на фотографию Ганди. Я ее поставил для вдохновения. Мне кажется – глядя на великого индийского мыслителя, я мог бы стать приветливее, спокойнее и сдержаннее.

– Нет. Это Махатма Ганди, индийский духовный вождь.

– Не понимаю, зачем… лучше бы поставил Мориса Шевалье или Грету Гарбо.

– А это кто такие? – с усмешкой спрашиваю я.

– Не знаешь? Вот невежа! Книжек полно, а настоящих знаменитостей не знаешь.

– Не так уж и много.

– Мой папаша считает, что книги нужны тем, кто сам ничего не смыслит в жизни.

– А чем твой отец занимается?

– Не знаю, он редко бывает дома. Ха-ха-ха, а я еще реже! – Гермина смеется.

– А мама?

– Мамаша? Торчит дома с моим тупым братцем. Невыносимо! А что в этих ящиках?

– Это Рудиса.

– Можно посмотреть? – она поднимает крышку прежде, чем я успеваю возразить. – Ой! Какие красивые лодочки! – она быстро сбрасывает старые туфли и уже примеряет новые. – Мне идет! Как влитые! Подаришь?

– Это Рудиса, не мои.

– Ну и что? Разве он тебе откажет?

– Если не откажет, тогда и получишь. Договорились? – напяливаю на лицо кривую улыбку, но на лице Термины такая досада, как будто она опоздала на последний трамвай.

– Ты же можешь купить у него!

– Ну, если будет не слишком дорого…

– Ну, ты и вправду жид.

– Вне всякого сомнения! Вот такие мы жмоты, и ничего тут не поделаешь, – ирония, которую Гермина, похоже, воспринимает на полном серьезе, дает возможность перевести дух. А вдаваться в тонкости давно минувших дел мне неохота.

Туфли ей достаются. Как только я обмолвился Рудису, он тут же протягивает обувную коробку.

– Побалуй девочку. Она это заслужила.

– Ты думаешь?

– А что – не так? Иногда ночью просто боюсь, что ваша кровать с треском рухнет мне на голову, – улыбается Рудис.

– Да… в этой области у нее высшее образование.

– Ну, так и пускай носит. На здоровье.

Конец мая и начало июня проходят в крепнущем ощущении, что присутствие Термины в моем доме стало тяжким бременем и каждое слово из ее уст приближает мою или ее смерть. К тому же, красивая внешность и прелестные формы больше не радуют меня. И это еще мягко сказано. Удивляюсь, как быстро сильный восторг и влечение способны перерасти в мрачную неприязнь и даже в отвращение. Еще совсем недавно был абсолютно уверен, что нет наслаждения выше, чем радости любви, а теперь кажется, что одиночество во много раз слаще. Может, пора податься в монастырь? Прочь от мирских радостей, которые неминуемо превращаются в смердящий пепел и моральное похмелье. Покой, тишина и просветленный взгляд в Небеса – не такая уж и плохая мысль.

Чтобы побыть одному, ссылаюсь на важные дела и пускаюсь в долгие прогулки по Торнякалнсу, Зиепниеккалнсу, Биериням. Деревья и кусты зеленеют, цветы во всей красе, птички щебечут, солнышко сияет, никто не пристает – блаженство! Позднее, отмахав приличный километраж, заворачиваю в кабак перевести дух. Хорошо, но ненадолго. За кружкой пива начинаю пинать себя за то, что не могу ясно и четко послать Гермину за тридевять земель или еще куда подальше. Больше нельзя тянуть, нужно собраться с духом и сказать ей сегодня же вечером. Малодушие, выплескивайся прочь! Собираясь с силами для решительного шага, засиживаюсь в заведении до самого закрытия. Выйдя на улицу, чую – настрой ого-го! Как кол, что зацвел.

На первом этаже непривычно тихо. В гостиной почти пустая бутылка «Кристалла», на треть выпитая бутылка шоколадного ликера и три бокала, а Рудис, заснув в мягком кресле, храпит с открытым ртом. Больше никого, наверное, ушли. Перед тем, как подняться наверх, чтобы начать разговор с Герминой, решаю на минутку присесть. Пропустить еще одну для смелости или лучше уж потом? Пока размышляю, краем уха улавливаю какой-то приглушенный шорох из комнаты Рудиса. Значит, там кто-то есть. Но кто? Мгновенно вспыхнувшие подозрения заставляют меня вскочить и рвануться наверх. Термины там нет. Значит, она в комнате Рудиса. И там еще кто-то! Жаром полыхнуло по щекам. Сейчас ринусь вниз и ворвусь, как черная туча!.. Но голова сдерживает ноги. Стоп! Нужно подумать. Если Гермина там с кем-то… Двойственные чувства разрывают меня – с одной стороны, бесит, что она, возможно, наплевала на меня и наставила мне рога, но, с другой… С другой стороны, все складывается даже лучше, чем я задумал. Воистину, нужно молить судьбу, чтобы она и в самом деле оказалась в объятиях другого мужчины.

Все спланировав на три шага вперед, медленно приотворяю дверь в обитель Рудиса и вглядываюсь в щелку. Да! Есть! Еще одеты, но уже порядком раскочегарились и не расслышали скрип двери. Что за парень? В полумраке не могу разглядеть, да это не так уж и важно. Так же аккуратно прикрыв дверь, снова поднимаюсь наверх.

Хорошо, что Гермина не приволокла сюда много вещей. Торопливо скидываю в чемодан все ее одежки и возвращаюсь в гостиную. Спектакль можно начинать. На всякий случай сжав в руке топорик для мяса, стремительно вхожу, включаю свет и занимаю угрожающую позу. Они отрываются друг от друга и ошарашенно смотрят на меня. Ого, так это Карлис Бундурс, друг и помощник Рудиса, частый гость в последнее время. Мне казалось, что он не пялился на Гермину. Или я просто не заметил?

– Ты? – Гермина отпрыгнула от Карлиса. – Матис, дорогой! Наконец, слава Богу! Он ко мне приставал! – она начинает колотить его кулачками по плечам и груди. – Ты свинья! Подлец! Негодяй!

– Что ты несешь? – Карлис, уворачиваясь от ударов, отступает. – Не верь ей. Она сама стала клеиться. Старик, прости, что не удержался.

– Прощаю, а теперь оба проваливайте отсюда. Твои вещички, Гермина, в чемодане, а чемодан у выхода.

– Что?! – Гермина хватается за сердце и сползает на кровать. – Ты выгоняешь меня?

– Слушай, довольно тут цирк устраивать, я твои штучки знаю. Карлис, как хочешь, ее хоть на плечи себе грузи, но отнеси подальше от моего дома. По крайней мере, на это я имею право рассчитывать.

– Да, да, – он пытается поднять мою бывшую подружку, но она и сама приходит в себя.

– Не лапай! Сама уйду. Не думала, Матис, что после всего, что между нами было… – Гермина делает плаксивое личико, но мне понятно, что это опять игра.

– Поплачь, поплачь, меньше писать будешь, – я остаюсь непреклонным и грозным, как кухонный причиндал в моей руке.

– Ну, ты мне это еще попомнишь, жиденок! – Гермина бросает на меня гневный взгляд и, гордо выпятив подбородок, выходит из комнаты.

– Проводи ее до дома, – шепчу я Карлису, который, чувствуя свою вину, согласно кивает.

Перекрестив воздух им вслед, я закрываю входную дверь и сажусь за стол. Тут уж без стопочки не обойтись. Рудис по-прежнему дрыхнет. Не понимаю, как при таком тарараме можно спать. Но через мгновение он просто вынужден проснуться – камень, разбив оконное стекло, падает ему прямо в руки.

– Что?! Кто?! – вздрогнув, но еще не вполне проснувшись, он вскакивает на ноги. – Что это было?

Злость на Гермину за разбитое стекло вспыхивает лишь на секунду. Рудис выглядит настолько забавно, что трудно сдержать улыбку.

– Стекло? Что тут происходит?

– Прощальный привет от Термины. Как говорится, от Перуна-громовержца…

– Что за бред?

– Никакой не бред. Моя ягодка нашла себе нового хахаля, так что прикажешь мне делать? Пришлось выгнать.

– Ни фига себе! Когда ты успел?

– Пока ты кемарил. Эй, не ходи по стеклу!

– О, Господи!

– Давай вынимай осколки из рамы, а я подмету.

Пока убираем стекла, излагаю Рудису недавние события.

– Ты действительно ничего не заметил?

– Ну, если б заметил, я бы не дал им тут крутить амуры. Но глаза просто сами захлопнулись, – Рудис, словно желая показать, как крепко спал, широко зевает.

– Эта Гермина… Хреново. Но бывают и такие красотки, которые одновременно и жуткие стервы. Как бы эта мамзелька не подложила тебе свинью. Если уж камнем запуляла, значит, обиделась до смерти.

– Да уж… а что насчет христианского прощения?

– Ты смеешься? Женщины таких вещей не прощают, – Рудольф удивленно смотрит на меня, словно я неотесанный болван. – Ха! Ты ж ей тоже не простил!

– В другое время и другой красотке – может быть, но сегодня вечером прощение не входило в мои планы, потому что… – я не спеша объясняю другу причины случившегося.

Выслушав мой рассказ, Рудис вздыхает и наполняет стопки.

– Ну, тогда за здоровье прекрасных дам и за то, чтоб им хватало ума! Если ты не против.

– Не против. Пусть будут волки сыты и овцы целы! – поднимаю стопку. – Когда увидишь Карлиса, скажи, что зла на него не держу. Скорей это мне его нужно наградить орденом за героизм.

Осужден спекулянт

Бывший торговец и механик по швейным машинкам Эрнест Моте скупал различные вещи, чтобы продать их по спекулятивным ценам и обеспечить себе средства для жизни без работы. Во время обыска в квартире Моте обнаружены швейные машинки, детали швейных машинок, ножницы, ножи, наперстки, нитки, портновские метры, рамочки ручной работы, рисунки ручной работы, предметы рукоделия, плодовый сок, конфеты, консервы, почтовые открытки, карандаши, чернила и другие предметы общей стоимостью свыше 8000 руб. Народный суд 14 уч. города Риги осудил Э. Моте к лишению свободы на срок 5 лет и 6 месяцев с конфискацией имущества.

«Падомью Латвия» («Советская Латвия»), № 111,10.05.1941

Постановка ансамбля НКВД (фрагмент)

Хорошая песня и хороший танец доставляют удовольствие сами по себе. Но мы видим, […] какое огромное значение для более глубокого восприятия и одновременно для более широкой популяризации песни приобретает сюжет и весь комплекс постановочных работ.

Поэтому становится понятно стремление сочетать песни и танцы в музыкальном представлении. И прежде всего это характерно для ансамблей песни и танца. […]

Разумеется, такое содержание предполагает и новые формы исполнения. […] Это новое слово в музыкальном исполнительском искусстве.

По этому пути творческой деятельности идет сравнительно недавно созданный в Москве ансамбль песни и пляски НКВД Союза ССР, художественным руководителем которого стал композитор 3. И. Дунаевский[43] […]

Рижские трудящиеся могут познакомиться с результатами первой значительной постановки. Название программы – «По родной земле». Сюжет несложный, но вызывает интерес. […]

В музыкальной части русские, украинские, грузинские песни чередуются с разнообразными танцами. В прологе – песни про чекистов… […]

«Циня» («Борьба»), № 140, 13.06.1941

Братский привет писателям Советской Латвии – новому отряду социалистической литературы

Убеждены, что писатели Латвии, сохраняя верность лучшим традициям своей классической литературы, посвятят все свои силы народу, его процветанию и пробуждению его потенциала.

Убеждены, что писатели Латвии создадут замечательные работы о новой жизни, труде и борьбе своего народа в условиях братского содружества всех народов СССР.

Н. Асеев, В. Лебедев-Кумач, А. Фадеев

«Циня» («Борьба»), № 141, 14.06.1941

Утро начинается с неожиданности. Глянул в окно – чуть заикой не стал. Вижу Рудиса, который тащит по чемодану в каждой руке. Пока Рудис прячет чемоданы в сарайчике, по двору начинает шастать рослый незнакомый мужик с лицом в оспинах. Точно где-то видел. Приглядываюсь, и в животе похолодело – он из тех двух, с которыми на позапрошлое Рождество наша семья сцепилась на улице. Тот самый, которому Вольфганг расквасил нос и который в конце концов признал меня за своего. Да уж, свой. Одно неясно – это он резко поднялся в своей жизни, или я сильно упал.

Когда они ушли, брожу по дому как неприкаянный, не находя места. Выхожу в сад – хоть воздух свежий. Захожу в беседку, закуриваю и начинаю заниматься самоедством. Все спуталось в один клубок – испорченные отношения с Герминой, этот криминальный тип, который, оказывается, связан с Рудисом, да и осадок от образа жизни, который я веду в последние месяцы. Барахтаюсь в болоте, как потерявшийся головастик. Гермина оказалась духовным ничтожеством, ну, а я-то сам лучше, что ли? А тут еще этот, в оспинах… начинает казаться, что скоро придется сидеть за одним столом со сливками преступного мира. Хреново… Если бы можно было повернуть время вспять и все изменить… А что бы Коля сказал, узнав, что я больше не работаю? Память о совместном малярном прошлом настолько свежа, что кажется – я и сейчас чувствую острый запах олифы. Может, опять взяться за кисть? Все ж достойнее, чем бить баклуши дома. Дай чувство удовлетворения от сделанной работы… При этой мысли в груди что-то ёкает. Видно, думаю в правильном направлении.

По тропинке через сад ко мне идет Рудис. Уже успел обернуться?! Время полдвенадцатого, а у него в руке бутылка пива. Не рановато ли?

– Кто это утром был с тобой?

– Э… Шкоре, помог товар привезти. Почему ты спрашиваешь?

– Помнишь, я тебе рассказывал, как мы на позапрошлое Рождество подрались на улице. Так вот один из них был Шкоре.

– Да ты что! Теперь он заведующий складом, уважаемый советский гражданин, ха-ха-ха… Времена меняются, и должности тоже! – Рудис поднимает палец вверх. – Такое, наверно, только при русских возможно.

– Невероятно, – теперь моя очередь удивляться.

– Да… между прочим, только что Гермину на улице встретил.

– Ну и?

– Не хотела даже остановиться и поговорить. Только и бросила, мол, передай привет этому мерзкому жиду. То есть тебе. И усмехается, как фурия. Странно, вот если бы она меня из-за отчима или торговых дел жидом назвала, не удивился бы, а тебя-то за что? Ты же не еврей?

– Ну да, еврей. А если б назвала меня вонючей свиньей, ты бы спросил, не свинья ли я?

– И все-таки не нужно было с ней так жестко. Оскорбленная женщина опаснее, чем смесь гадюки с динамитом.

– Это я уже слышал. Хочешь, чтобы я попросил у нее прощения?

– Нет… но…

– Какие «но», Рудис! – я закипаю. – Сам знаешь, она слаба на передок.

– Только не говори, что та легкость, с которой ты ее заполучил, тебе не понравилась.

– Понравилась… но, говорили же древние мудрецы, как пришло, так и ушло.

– Не понимаю, чего тебе нужно.

– Да… тут я с тобой согласен. Сам не понимаю, чего хочу, а чего нет.

– Бывает…

Рудис открывает бутылки. Ладно, пускай, немножко пива не повредит. Какое-то время молча посасываем ячменную бражку.

– Слушай… – я нарушаю молчание. – Тебе нравится, как мы живем?

– А что?

– Какое-то ощущение пустоты.

– Выпей пива, станет полнее.

– Пью, да не помогает. Пиво, водка, девки каждый день… один сплошной разгул. Ну, сколько можно… Такую жизнь и богемой-то не назовешь, как бы ни хотелось. Если б еще между делом писать стихи или картины, было бы хоть оправдание, а так…

– Ну, для таких рассуждений нужно смертельное похмелье. Хм… ну, тогда начинай рифмовать снова, как в школьные годы. Кто мешает? Может, и смысл найдется. Времени у тебя навалом.

– В том-то и дело, что навалом. Поэтому и начинаю подумывать, не вернуться ли к кисточкам. Знаешь, как хорошо себя чувствуешь, когда побелил потолок. Он такой белый и чистый…

– Вот-вот, иди и новыми трудовыми победами помоги папаше Сталину построить коммунизм.

– А ты сам? Ты же все время чем-то занят. Меня совесть мучает, когда вижу, каким усталым ты порой приползаешь домой, а я целыми днями дурью маюсь… а иногда, как говорится, даже пальцем не пошевелю.

– Ты охраняешь дом и мой товар. Это тоже работа, – Рудис протягивает бутылку, чтобы чокнуться. – Разве ты не понимаешь, что я рву жилы не в угоду Советам, а совсем наоборот – своими делишками подрываю их торговую систему? Да не будь я таким скромным и стеснительным, назвал бы все это движением сопротивления. И вовсе не те, кто тайком вывешивает красно-бело-красные флаги, – настоящие борцы за свободу. Это чтобы подразнить русских, а толку-то никакого. Ради собственной гордости, а если поймают и к стенке поставят, что тогда? Да у каждого душа в пятки уйдет и страха перед коммунистами станет еще больше. Вот если б какой завод подорвать или главных коммунистов пострелять, я еще понимаю… Только кто на это отважится? Я тебе так скажу: именно мы, кого называют спекулянтами, именно мы точнее всего бьем социализму по морде, ибо подрываем его экономику, которая есть основа основ любого государства. Помнишь, в средней школе нам кое-что рассказывали о политике и народном хозяйстве?

– Ну…

– Именно так! У коммунистов такие нелепые взгляды на хозяйствование, что я просто диву даюсь, как эта страна вообще может существовать. А если мы еще приложим руку к тому, чтобы подорвать их тупой рынок товаров, то Советский Союз кончится сам по себе, как снежная баба весной. И без всякой крови. А ты, Матис!.. Если со стороны кажется, что ты ничего полезного не делаешь, то это вовсе не так. Своим разгульным образом жизни ты подрываешь безвкусную идеологию социализма и разрушаешь светлый образ советского человека. Ты – самая настоящая ложка латышского дегтя в бочке искусственного меда коммунистов. Поверь мне, если кто-то и пустит по ветру эту красную лавочку, то только сами коммунисты вместе с жуликами, ворьем, лодырями, пьянью и… и…

– И прочими подонками.

– Ага. С такими помощниками любое государство пойдет на дно.

– Ноя полагаю, ты не только меня, но и себя к этой ораве причисляешь?

– Ясен перец! Ради Бога, Матис, ну, вспомни, к кому Христос пошел? Не к добрым и честным.

– Ого! Вот как ты вывернул! Мне бы и в голову не пришло…

– Ведь если посмотреть, так мы никакие не подонки, а бойцы невидимого фронта. Одна печаль, не напишут о наших подвигах в книгах по истории.

– Да уж, вряд ли.

– Ине беда, мы ж не ради славы, ведь так?

– Само собой, – говорю серьезным голосом, хотя губы растягивает усмешка. – Из тебя бы получился великий оратор и непревзойденный демагог, может быть, даже политический вождь, жаль только, что славы ты не ищешь.

Не проходит и секунды, как мы уже катаемся от смеха. Добавив еще по паре язвительных реплик, не даем веселью зачахнуть, но тут его решительно прерывает шум мотора. У калитки резко тормозит милицейская машина, из нее выходят четверо милиционеров с ружьями.

– Ну, старик, дело труба, – шепчет Рудис. – Берем ноги в руки и линяем, пока не накрыли.

Как коты, через забор прыгаем в соседский сад, бежим пригнувшись как можно ниже, топча свежепрополотые грядки, пересекаем следующий двор и вылетаем на улицу Вайнодес. Хвала тебе, влажный и нескошенный газон, благодаря тебе я, выходя, пожалел комнатные тапки и сразу обулся в туфли.

– Ты что? Да не туда! – Рудис хватает меня за плечо.

Мне кажется, что ближе и надежнее укрыться в лесу Зиепниеккалнса, но друг тянет меня в другую сторону.

– Погнали ко мне. Ну и сволочь же она!

– Кто? Ты думаешь, Гермина?

– А кто ж еще? Чует мое сердце, дерьма не оберешься. Эх, голубки! – в глазах Рудиса вспыхивает недвусмысленный упрек.

– Знаешь, что! Если чуял, тогда какого черта ты ее ко мне позвал?

– Ладно, ладно, не психуй! Не так уж важно, кто… но знать бы не мешало. Хреново, что за поленницей только что привезенный товар остался… да и в доме еще кое-что есть.

– Может, не найдут. Не придет в голову…

– Смеешься? Эти каждое полено обнюхают. Эх, что упало, то пропало.

Пошли. Не верю я в приметы, но говори, что хочешь, а сегодня – тринадцатое, вот и не повезло. Как бы еще черная кошка дорогу не перебежала. Тьфу-тьфу-тьфу. Надо позвонить Шкоре… – Рудис вдруг задумывается и замедляет шаг.

– Говорят, что забирают по ночам, а тут среди бела дня.

– Это чекисты, а простым ментам и свет не помеха. Честному торговцу просто некуда деться.

– Знал бы, оделся поприличнее, – на мне неопрятный свитер с драными рукавами и старые штаны, через которые коленки просвечивают.

– Знал бы… что за детский лепет.

– И паспорт остался.

– Это уже хуже. Ты что, не знаешь, что документы нужно хранить как зеницу ока и лучше – поближе к телу? Ну, ладно, не горюй. Спрошу у Арона, не сможет ли он какие-то бумаги раздобыть.

Незнакомый и не заметил бы, но я-то знаю – Рудис на взводе. Когда он нервничает, становится угрюмым, будто встал не с той ноги, но это и все. Характерные для других признаки волнения в нем не проявляются.

– Мне кажется, я знаю, куда нам податься, – по дороге говорит Рудис.

– Куда?

– Еще нужно выяснить, но, если получится, все будет по высшему Разряду.

Примерно в час дня мы добрались до дома Копельсонов на улице Гоголя. Рудис ходил в последний класс, когда они перебрались сюда.

– Жди меня тут. Так будет быстрее, – Рудис исчезает за парадной дверью.

Давненько я не бывал на правом берегу Даугавы. Вышагиваю вдоль дома Рудиса и глазею по сторонам. Похоже, тут советская власть куда внушительнее, чем в Торнякалнсе. Брандмауэр пятиэтажного дома напротив украшен куском красной ткани, который, пожалуй, будет побольше, чем десять моих комнат – изображение чернявого отца народов колышется под ветром, а под ним подпись: «Со Сталиным к новым трудовым победам». Интересно, и как им удается столь аккуратно изобразить эту ахинею на такой жиденькой тряпке? Сильно натягивают? Мои размышления о технических секретах изготовления плакатов большого формата прерывает Рудис, хлопая по плечу. В другой руке у него массивная, но с виду – пустая – сумка.

– Нам туда… – Рудис показывает в сторону железнодорожного вокзала. – Но, знаешь, сначала мне нужно сесть и подумать вслух. Ты тоже слушай, а, если что-то придет в голову, тут же говори.

Мы усаживаемся в арке ворот на дворницкий ящик с песком.

– Что-то тут не так… – неторопливо начинает Рудис. – Я позвонил Шкоре, он позвал к себе, мол, переговорить. С одной стороны, вроде бы – да, если такая невезуха, то нужно переговорить, но я не слышал в его голосе ни тревоги, ни злости, ни страха. Как-то странно…

– Ты его давно знаешь?

– Познакомились на новогоднем вечере, но потом долго не пересекались. Это у нас первое дельце вместе. Что заставляет задуматься – он изо всех сил рвался помочь мне довезти товар до твоего дома. И я как-то размяк от такой сердечности, хотя это было грубое нарушение конспирации. Mea culpa[44]. А самое главное, помню, когда мы познакомились, он уже порядком набрался и бормотал мне в ухо, что у него дружок работает в органах и в случае чего он сможет все устроить.

– В каких органах?

– В чека, в милиции, какая разница. Я тогда не обратил внимания на его болтовню, но, может, Шкоре и самом деле повязан с ментами и ко мне прилип с целью провокации? Скажем так, подставить меня, чтобы самому выкрутиться… или что-то в этом духе.

– М-да… думаю, к нему идти не стоит. Пусть ждет.

– Мне тоже так кажется, – Рудис встает, потом снова садится. – А тут еще Арон…

– Что Арон?

– Стал орать, что я вожусь со всякими сомнительными типами и явно дал маху. Ну, в общем… потрепал нервы, а крыть-то нечем. Да, может, зря на Гермину подумал… Но как теперь до правды докопаться?

– А что твои будут делать?

– В каком смысле?

– Ну, если придут у них тебя искать?

– Пускай приходят. Мои ничего плохого не делают, а я пропал уже с прошлого года. Они и понятия не имеют, где я. Понимаешь?

– Ага. И что будем делать?

– Мы? Сейчас на улицу Дзирнаву. Арон позвонил одному… Короче, ему удалось договориться о паспорте для тебя. Ты везунчик.

– Как же это можно устроить?

– Ну… знаешь, лучше не спрашивай.

– Понял. А потом?

– А потом – к моему дядьке на улице Дартас. Надо же где-то залечь.

– Да уж, – больше не задаю вопросы. Со временем и так все прояснится.

Отмахав хороший кусок по ту сторону железной дороги, оказываемся почти что на улице Марияс. Рудис опять велит подождать, а сам ныряет во внутренний двор какого-то дома. Иду посмотреть афиши на тумбе, что в нескольких шагах от меня. Впрочем, ничего толком разглядеть не успеваю, потому что в арке появляется Рудис и зовет меня. Только и успел узнать, что сегодня в Художественном театре дают «Свадьбу Белугина», а завтра – «Скомороха».

– Подождем тут. Сейчас выйдет.

Внезапно перед нами возникает невысокий мужичок, лет так шестидесяти.

– Повернись к свету, – говорит он и пристально разглядывает меня. – Мог бы быть более похожим, но придется обойтись тем, что Бог слепил. Пошли со мной, – он говорит Рудису. – Аты иди на улицу и не оглядывайся.

Последняя фраза адресована мне. Оба они исчезают куда-то у меня за спиной, буквально растворившись в воздухе. Беззвучно, ни одна из четырех дверей подъездов не скрипнула, не хлопнула. Я послушно выхожу в арку и снова направляюсь к афишам. 19 июня в большом зале Латвийского Государственного университета будет выступать лауреат Сталинской премии, звезда советского кино Любовь Орлова. Завтра в парке Аркадия мероприятие…

– Привет, Максим Кошкин! – слышу голос Рудиса. – Если хочешь, буду звать тебя Максимилианом фон Кошкинбергом.

Рудис озирается по сторонам, не смотрит ли кто, и сует мне в ладонь паспорт.

– Давай пройдемся, потом посмотришь. Вон там есть скамейка.

Новый и чужой документ вызывает волну жгучего любопытства, чувствую, что покраснел, и в пальцах – зуд от нетерпения. В голову приходит странная мысль, что от долгого созерцания портрета Сталина у меня началась чесотка.

Мы садимся, и меня охватывает страх. Боязно открыть серую книжечку, которая с этого момента заставит меня выдавать себя за другого человека.

– Что такое? – Рудис не понимает мое замешательство.

– Ничего, – вопрос друга действует как команда, и я открываю первую страницу.

Фамилия – Кошкин, имя – Максим. Листаю дальше. Что за рожа? Не вижу никакого сходства с собой. Только и всего, что у него тоже темные волосы.

– Мне теперь нужно так выглядеть?

– По-моему, довольно сносно. Только волосы нужно зачесывать…

– Да тут сразу видно, что это не я. А подпись? У меня такие кренделя не получатся.

– Бог ты мой! Что ты собираешься подписывать? Радуйся, что нашелся столь подходящий документ. Готовый. Поверь мне, со стороны никто и не заметит разницу. Если бы ты хотел со своей фоткой, так быстро не получилось бы.

– Я мог бы подождать.

– Ну, ладно… сделают тебе паспорт с твоим фото, впишут имя, какое сам выберешь, но придется ждать несколько дней. Недельку потерпи с этим, ничего от тебя не отвалится. А фотография-то у тебя есть?

– Не знаю. Дома, наверно, есть, но туда уже не попадешь.

– Ничего, сходишь в фотоателье. Поверь мне, все будет хорошо.

Как Рудис ни старается, а на душе кошки скребут. Хватает того, что страшно идти в свой собственный дом, так теперь и я – уже больше не я. Получается, с сегодняшнего дня всю оставшуюся жизнь придется прятаться под чужим именем? Может, не стоило убегать, а позволить, чтобы задержали, забрали в полицию… милицию или куда там положено? В тюрьму? Ужасно, но, если подумать, тогда по крайней мере я бы сохранил свое имя. Кто этот Максим? Национальность в паспорте не указана, но ясно, что он никакой не латыш. То есть я-не латыш?!

– Макс, когда у тебя день рождения? – зубоскальство Рудиса бесит, но как на него сердиться – он же старается искренне и в его иронии нет ни капли злобы.

– Перестань. И так хреново… Родился 15 июня 1909 года. Выходит… старше меня на шесть с половиной лет. Разве я выгляжу таким старым?

– Конечно, выглядишь. Шесть лет, не бери в голову. Эй, у тебя послезавтра день рождения! Вот это нам нужно будет отметить!

Рудис смеется так заразительно, что от его смеха и моя печаль начинает осыпаться, пока не исчезает вовсе. В конце концов, я сам на свою голову ввязался в авантюру, как-то нужно выкручиваться. Весна все-таки прошла лихо, и дороги обратно не видать, поскольку ее попросту нет. Рудису тоже не шибко весело, но он же смеется. Там видно будет, как эта неразбериха закончится. В жизни ведь всякие чудеса случаются, и это здорово.

– Погнали в кабак, нужно мозги прочистить, – предлагает Рудис. – По полстакановцу пропустить.

Стакановец – новое слово в нашем местном жаргоне. Кто-то случайно назвал стахановцев стакановцами, все дружно посмеялись, тут у слова и появилось новое значение. Стакановец – это полный граненый стакан водки. Местные кабачки уже приноровились к русским питейным традициям, и никто уже не удивляется, если посетитель желает залпом выпить сто или двести граммов водки, то бишь, опрокинуть одного стакановца.

– И что теперь? – спрашиваю, когда осилили по два полстакановца.

– Как – что? Садимся в трамвай и едем к маминому брату.

– А удобно?

– Он с мадам и моей сестренкой Байбой в деревне. Вернется – хорошо, если после Лиго[45]. А может, и того позже. В Риге ему делать нечего. Поэтому польем цветочки, чтобы моя мама из центра длинные концы не делала, а заодно и поживем несколько деньков, – Рудис вынимает из кармана ключи и машет перед моим носом.

– А кто он, твоя дядя?

– Совсем недавно был хозяином лесопилки. Высший класс, доски шли на экспорт. Весьма обеспеченный мужик… Был. А что теперь, после национализации, не знаю. Наверно, какую-то заначку сохранил. Погоди! Совсем забыл! А что мы пить-есть будем? Провиантом надо запастись. Иначе для чего я эту торбу взял?

Похоже, все окрестные торговцы – старые кореша Рудиса. Разживаемся деликатесами, которых и близко нет на полках магазинов. Наполнив сумку, грузимся в восьмой трамвай и едем на место. В Пардаугаве мне всегда куда уютнее, да и Торнякалнс неподалеку. Тут даже с чужим паспортом не так жутко, как в центре города.

Дверь отворяется, и мы входим в залитую солнцем четырехкомнатную квартиру.

– Неплохо.

– Да. В центре такую большую не разрешили бы. Я буду спать в той комнате, атыв этой.

Наконец можно дух перевести. Жарю яичницу с копченой грудинкой, пока Рудис накрывает на стол и открывает бутылки с пивом.

– Может, позвонить какой-нибудь цыпочке?

– Ну, ты еще куда ни шло, а я… глянь – в каких лохмотьях. Только шапку в руку – и подаяние клянчить на углу.

– А по-моему, не так все страшно, но, если хочешь, подберем что получше. Альберт примерно твоего роста. Фрак не желаете? – Рудис открыл шкаф и перебирает вешалки.

– Нет. Хочу белый смокинг. Все-таки лето.

– Непрактично. Не пройдет и часа, как будет в пивных пятнах.

– Эт-точно. Завтра в Аркадии бал. Будет играть объединенный джазовый оркестр Штрома и Рубениса. Может, сходим?

– Во фраках?

Мы ржем, как кони. Рудис вынимает из шкафа фрак и раскладывает на кушетке.

– Когда-нибудь надевал?

– А ты?

– Случалось. А ты, я вижу, нет. Ну, можно же раз в жизни вырядиться господином.

– Можно. Смеха ради.

– Ха! Дело серьезное. Шутки в сторону! Так… – Рудис еще что-то ищет. – Если фрак, то и остальное должно быть по высшему разряду. Вот, брюки…

Он находит белую рубашку, белую жилетку, белую бабочку и черные носки.

– Туфли… где у него туфли? Не в лаковых же он уехал грязь месить. А, вот они где. Примерь, подойдут ли. Вот еще… – Рудис роется по ящичкам трюмо, открывает шкатулочки, пока не находит то, что искал. – Не золотые, но будут в самый раз, – он подает мне запонки с жемчужинами.

Ух! Страшновато надевать такую красоту. Перво-наперво иду в ванную и только потом прикасаюсь к белоснежной рубашке. Пока одеваюсь, Рудис с видом знатока оценивающе ходит кругами, отряхивает пылинки с лацкана, поправляет бабочку, похлопывает по спине, чтобы я выпрямился. Туфли великоваты, но с ног не сваливаются.

– Ну, старик, прямым ходом к королю Георгу. Надо бы немного мясца нарастить, а в остальном – отлично, – друг, отступив на пару шагов, улыбается. – Посмотрись в зеркало.

Ого-го! Такой утонченный господин, сам себя не узнаю. Готовый апаш во фраке. Все выглядит роскошно, и все-таки настолько непривычно, что хочется поскорее снять хвостатый костюм.

– Уже снимаешь? Постой! – восклицает Рудис. – Потерпи немножко, к фраку нужно привыкнуть. Через час будешь чувствовать себя, как настоящий аристократ, уж поверь мне. И ничего другого уже не захочешь.

– Именно это меня и пугает. Советский человек не должен привыкать к капиталистическим тряпкам. Они приводят к моральной деградации и подрывают стремление строить коммунизм… Не понимаю, что тут смешного. Мне кажется, я уже начинаю привыкать. Пожалуйста, подайте мне сигары и бренди! – элегантным движением откинув в стороны полы фрака, я опускаюсь в мягкое кресло. – И побыстрее!

– Да, милорд. Разумеется, пиво и фрак несовместимы. Посмотрим, что у него тут есть.

Рудис, похохатывая, проводит ревизию буфетных полок.

– Простите, сэр, но сигар нет. Вспомнил, хозяин этого дома не курит. Зато есть настоящий арманьяк.

– Как это – нет сигар? – бросаю на Рудиса осуждающий взгляд. Почему мне вдруг кажется, что с ним что-то не так? И тут же понимаю, в чем дело. – Слушай, а у твоего дяди нет еще одного фрака? Мне кажется, вы слишком неприлично одеты, чтобы пить коньяк в одном помещении со мной.

– Ты смотри-ка, действует! Я же сказал, что быстро освоишься.

– А в самом деле! Если б ты тоже нарядился, мы бы провели этот вечер, как два джентльмена. Правда, тут уже какие-то цыпочки из предместья не подойдут, придется искать настоящих леди.

– Ха-ха-ха… посмотрим, – Рудис еще раз пересматривает шкаф и вытаскивает смокинг. – Как насчет этого?

– Ну… конечно, не так торжественно, но все же лучше, чем пиджачок цвета паштета.

– Как вы суровы!

– Такой уж я. Тем более во фраке.

Рудис переодевается в одежду дяди только частично. А брюки на нем весьма сносные, да и дядины вряд ли бы подошли – Рудис плотнее. Смокинг маловат, но налезает, и потом – для такого кривляния больше и не требуется. Забавно, однако, опустив глаза на белые манжеты и жемчужные запонки, чувствую себя торжественнее, хочется говорить неспешно и достойно, а напиток смаковать неторопливо, по глоточку, по капельке…

К двум бутылку прикончили, я начинаю задремывать, но через мгновение снова просыпаюсь.

– Ты уже носом клюешь, – шепелявит Рудис. – Давай на боковую.

Расслабившись, глубоко утопаю в кресле, похоже, вряд ли смогу подняться на ноги. А уж добраться до кровати в другой комнате кажется так же трудно, как Антыню забраться на Стеклянную гору[46]. Да и как тут было не выбиться из сил, когда столько приключений в один день. Довольно часто доносится шум машин, причем совсем неподалеку. Поначалу удивляюсь, но потом вспоминаю – мы рядом с улицей Бариню, где оживленное движение не затихает ни днем, ни ночью. Но все-таки – уже далеко за полночь.

Из дремы нас вырывает скрип тормозов. Этот звук мы уже слышали, поэтому вскакиваем как ошпаренные. Снаружи раздаются звуки, которые не сулят ничего хорошего. Рудис бросается к окну, я – за ним. Успеваем разглядеть только грузовой фургон и красноармейца, хлопает входная дверь и на лестнице слышен топот. И через мгновение уже настойчивый стук в нашу дверь. Рудис на секунду замирает, и этого хватает, чтобы принять решение.

– Шевелись! – он хлопает меня по плечу, и мы мчимся через всю квартиру.

Вбежав в хозяйскую спальню, Рудис распахивает окно и вскакивает на подоконник.

– Прыгай за мной!

Не думая, следую за другом. Всего-то второй этаж, но теряю равновесие и падаю на все четыре.

– Цел?

– Да.

Мы бежим через двор к сарайчикам, которые соседствуют с территорией соседнего дома. Поленницы невысоки, помогая друг другу, быстро забираемся на крышу. С перепугу не могу думать связно, но руки сами находят, за что ухватиться, а ноги, как оттолкнуться. Спрыгнув в соседний сад, на миг замираем.

– Стой! Стрелять буду! – до нас доносится возглас.

Не видно, но, похоже, кричащий стоит у окна, через которое мы только что сбежали. Вот же громилы, даже дверь им не преграда!

– Быстро к сараям, им больше негде спрятаться! Бабы далеко не убегут, – командует кто-то другой.

Клянусь прахом предков, эту глотку я уже слышал раньше. Да, двух мнений быть не может, это тот бородач, который напал на Колю с ножом и к горлу которого я потом прижал тот самый тесак. Вот так совпадение – в течение суток два старых врага появились поблизости. И каждый в новом обличье. Кто бы мог…

– Слышал? Бабы, – Рудис толкает меня локтем. – Они пришли за Лидией и Байбой… за Ульбертом. Не нас они ищут.

– Все равно, сматываемся. Не найдут их, так скрутят нас.

– Пожалуй. Они нас не видят, но нельзя, чтоб услышали.

На цыпочках добираемся до забора, который граничит с улицей Талсу. За спиной остается грохот рассыпанных поленниц и брань преследователей. Перемахиваем через забор и, вжимаясь в стены домов, быстрым шагом направляемся в сторону улицы Нометню. Время от времени делаем передышки, вбегаем в подворотни, замирая в нишах или за стволами деревьев. Убедившись, что опасности нет, спешим дальше.

– Куда мы бежим?

– Мы еще не бежим куда-то, мы бежим от.

– Тогда побежали в Торнякалнс, а не в другую сторону.

– Хорошо. Но Агенскалнский рынок все-таки обойдем стороной, слишком уж открытое место.

По улице Пилсоню достигаем улицы Вентспилс, потом сворачиваем влево на улицу Марупес, по которой можно наяривать не сворачивая до самой железной дороги. Правда, улица широковата и хорошо просматривается, и по ней то и дело проносятся легковушки и грузовики. Поскольку неясно, кто в них разъезжает, решаем, что не стоит маячить в свете фар. Возвращаемся на улицу Вентспилс, чтобы добраться до Аркадии и улицы Алтонавас, но на Малой Нометню опять неприятный сюрприз – машины подозрительного вида курсируют еще чаще.

– Куда они едут? Не похоже, чтобы в сторону города.

– Останови и спроси.

В миг, когда нет ни одной машины, перебегаем через Малую Нометню и оказываемся на улочке, название которой меняется так часто, что уже и не понятно, где ты находишься – долго была улица Мейстару, потом с год носила имя Ниды, теперь улица Коклес.

– Не мешало бы промочить горло.

– Да, жаль, что пруд Мары остался на той стороне.

– Дурак, из помпы в каком-нибудь дворе.

– Шум поднимем. Если твой живот не будет привередничать, можем хлебнуть из Марупите.

– Мне все равно, но в горле пересохло.

С улицы Коклес на улицу Херманя, еще три шага, бегом через трамвайные пути и мы в Аркадии. Скорее к мостику, где плещется водопад. Пьем взахлеб, не боясь намочить изысканную одежду. Утолив жажду, Рудис поднимается и, вслушиваясь, вертит головой в разные стороны.

– Слышишь?

– Что?

– Похоже на какую-то возню, не могу понять.

– Успокойся, это вода шумит.

– Нет, тут что-то другое. Там, – Рудис показывает в сторону станции Торнякалнс.

– Что там может быть? Наверно, вагоны загружают.

– Так, как на базарной площади. Голоса слышишь?

– Грузчики перекликаются.

– Погоди… прислушайся! Так громко, как будто женщины плачут. Слышишь?

Станцию заслоняют деревья, кусты и забор, и, кроме вагонов, которые виднеются сквозь зеленую листву, ничего толком не разглядеть. Как-то незаметно светает. В полумраке утра Аркадия выглядит причудливо, а посреди мы, как два призрака – один в смокинге, другой во фраке. Внезапно мне становится так жутко, что все тело покрылось гусиной кожей. Наверно, с похмелья.

– Давай подойдем поближе.

– Да…

Раздвигаем кусты, но увидеть больше не удается – только то, что происходит в промежутках между вагонами и в обоих концах состава, но этого хватает с лихвой, чтобы дыхание перехватило. А когда приходит осознание происходящего, ноги сами подкашиваются. Становится ясно про эти ночные рейсы – кого и куда везли. Машины все прибывают и привозят новые грузы. Так и есть – загружают вагоны[47]. Их битком набивают еще теплой кровью, отчаявшимися душами и самыми горькими слезами в мире. Почему?! За что?! Куда?! Удивление и смятение быстро сменяются гневом и ненавистью. Хочется орать во весь голос, хочется мчаться, бить, пинать, душить вооруженных военных, которые вталкивают в вагоны невинных людей. С губ срывается непонятный хрип, и я инстинктивно бросаюсь вперед.

– Тихо! – Рудис, удерживая меня, шепчет в ухо. Мотнув головой, он показывает влево.

– Что там? – ладонь друга зажимает мне рот.

Пытаюсь успокоиться, напрягаю зрение и смотрю в куст. Какое-то движение, и, наконец, я замечаю между рельсами солдата с винтовкой на плече. Метрах в десяти от него стоит еще один, дальше – еще… смотрю в другую сторону – и там тоже красноармейское оцепление.

– Хочешь, чтобы нас пристрелили? – Рудис, еле слышно шепча, тянет за собой. – Тихо!

Мы удаляемся на приличное расстояние от ограды и карабкаемся вверх по склону в сторону улицы Бривземниека. Добравшись до вершины, замечаем еще одного охранника на железнодорожном мосту. Быстро прячемся в густых зарослях жасмина. Тут столько места, что можно даже лечь.

Не понимаю, что со мной происходит, но ненависть, быстро нахлынув, так же стремительно угасает, оставляя внутри только печаль. Рвущую душу печаль, которая, в отличие от ненависти, не выгорает быстро, а тлеет долго и мучительно.

– Давай тут останемся.

– Ты что, спятил? – Рудис смотрит на меня, как на больного.

– Весь мир спятил, почему я должен быть исключением.

– Нам нужно отсюда уматывать поскорее.

– Зачем нам куда-то идти? Вот наша Аркадия. Понимаешь, наша! – Тише! Я с тобой согласен, но что ты один против целой армии?

– Ничто. Но я все равно буду жить так, как я хочу. Пускай убьют, пускай пристрелят, если уж так мешаю. Пусть уничтожат всех, кто путается у них под ногами. В небесах много места, нам хватит. Или ты думаешь, лучше жить здесь, в аду? Нет, пускай эти выродки остаются здесь и пытаются обрести счастье.

– С катушек съезжаешь? Я тоже переживаю, но ты несешь полный бред, – Рудис опирается на куст.

– Я пойду к тому солдату, пусть стреляет, если его это порадует, – я поднимаюсь на ноги.

– Успокойся, псих! – Рудис дергает меня вниз.

Непонятным образом, словно волнение может убаюкать, мы умудряемся уснуть. Нас будит свисток локомотива. Поезд, тяжело вздыхая, трогается с места, грохочут колеса и металлические сцепки, дым из трубы окутывает здание станции скорбным облаком. Теплушки напоминают процессию уродливых гробов. Безмолвно взирая, мысленно осеняю увезенных – крестом. Когда паровая телега скрывается за поворотом, охранник покидает пост.

– Ну что, очухался? – Рудис встает.

– Я пойду домой.

– Ты думаешь?

– Яне думаю, я знаю.

– Хорошо, но я пойду с тобой. Твой новый паспорт, наверно, остался в дядиной квартире.

– Да, зато у меня есть фрак.

– Слава Богу!

– За что, за фрак?

– Нет. За то, что не потерял чувство юмора.

– Потерял, но пытаюсь себя взбодрить.

– Получается?

– Не совсем.

В почтовом ящике нахожу повестку с требованием незамедлительно явиться в отделение милиции. За неявку будут применены соответствующие статьи закона. Рудис тоже читает, потом вынимает спички и сжигает листок.

– Не получал, не видел. Понятно?

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

Через дверной косяк наклеена белая бумажная полоска, на которой неразборчиво накарябаны несколько слов и шлепнуты печати.

– Если опечатано, то – по закону – открывать нельзя.

– И это ты говоришь? Сначала сжег… Мне нужно переодеться.

– Яжене сказал, что законы нужно соблюдать.

Товары Рудиса забрали – сарай стоит нараспашку, дрова рассыпаны как попало. Что пропало из моих вещей, можно только гадать. Такой вид, словно по комнатам ураган прошел. Ящики письменного стола вырваны и лежат на полу, паспорт нигде не нахожу. Одежда разбросана, но, кажется, ничего не забрали. Купюры, спрятанные под фотографиями в семейном альбоме, к счастью, остались в неприкосновенности. Переоделся сам, и Рудису выдал пиджак. А смокинг отправляется в шкаф, расположившись рядом с фраком.

– Долго тут оставаться опасно.

– Похоже, что так. Хотя… почти собрался сказать, что мне все до лампочки, но все уже не совсем так. С утра в Аркадии и в самом деле было безразлично – жить или умереть, но апатия все-таки понемногу отступает. Жить хочется и жить свободно. Даже если придется убегать и скрываться. – Я только соберу рюкзак и пойдем.

– У тебя есть куда?

– Есть одно месте на примете.

– Где?

– В Зиепниеккалнсе.

– А мне туда можно?

– М-м… думаю, да. Но, если тебе откажут, я тоже там не останусь.

– Хорошо, – Рудис улыбается, но лишь на мгновение. – Нужно позвонить домой, все ли там в порядке.

– Да, идем.

У меня дома нет телефона, поэтому идем в магазин Этельсона на углу улицы Гимнастикас и Виенибас гатве. Этельсон никогда не выказывает недовольства, что его телефоном пользуются бесплатно. Правда, ему приятно, когда у него заодно что-то покупают. Хотя бы леденцы.

Рудис, прижав трубку к уху, покусывает губы. Никто не отвечает.

– Надо ехать домой – проверить, куда они подевались, – друг с кислой миной пощипывает бородку.

– Яс тобой, а?

– Лучше не надо… не болтайся без документов. Кто знает…

– Простите, что вмешиваюсь, – говорит хозяин магазина. – Теперь у многих такая ситуация. Латвийский паспорт сдали, а новый, советский, еще не получили.

Переглядываемся с Рудисом. За весельем такие мелочи пролетают мимо.

– Почему сразу паспорт? Надо было метрику сдать и предъявить домовую книгу. Если есть… но нельзя оставаться совсем без ничего. Обязательно должен быть документ, удостоверяющий личность, – похоже, Рудис не зря пару лет штаны протирал на лекциях по юриспруденции.

– Должен-то – должен, а что это такое, я не знаю, – Этельсон разводит руками.

– Тогда получается, я мог… могу не беспокоиться! Зря только напрягал тебя и Арона. Если бы спросили, сказал бы, что…

– Что бы ты сказал, если только сейчас узнал? Заикался бы и больше ничего, – Рудис обрывает меня на полуслове. – Так или иначе, раз ты без документов, сегодня не высовывайся. Кто знает, может, эти еще шныряют и ловят следующих. Договоримся так – я позвоню сюда и сообщу, что да как, и ты можешь мне перезвонить. В худшем случае можем договориться, что встречаемся… скажем, через неделю, в воскресенье. В двенадцать сможешь?

– Да, но где?

– Ну… давай тут.

– Хорошо. Заметано.

Оба покупаем папиросы и отправляемся каждый в свою сторону – Рудис на улицу Гоголя, я на холмы Зиепниеккалнса в надежде отыскать Колю.

Москва, Кремль, И. В. Сталину

Дорогой Иосиф Виссарионович!

Мы, писатели Советской Латвии, собравшись сегодня на свой первый съезд, шлем Вам сердечное приветствие и нашу горячую благодарность за освобождение нашего народа от ига поработителей.

В пламенном порыве наш народ строит новую социалистическую жизнь под солнцем Конституции, созданной Вашим гением.

Следуя примеру писателей старших братских республик Советского Союза, мы горим желанием внести свой вклад в искусство, которое воспитывает строителей социализма, и бороться за то, чтобы это искусство и в нашей молодой социалистической республике стало верным оружием в руках рабочего класса в борьбе за коммунизм.

Примите наше приветствие, приветствие писателей Советской Латвии, которые выражают радость и чаяния своего народа, – народа, который любит и уважает Вас, лучшего сына человечества, вождя и учителя, который ведет Коммунистическую партию и трудящихся СССР к окончательной победе коммунизма.

Да здравствует Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)!

Да здравствует великий Сталин!

«Циня» («Борьба»), № 142, 15.06.1941

«По родной земле» – так называется постановка, которую показал ансамбль песни и пляски комиссариата внутренних дел СССР во время своих первых гастролей в Государственном театре оперы и балета. Спектакль заслужил бурное одобрение переполненного зала, восторженные аплодисменты звучали даже в середине представления. Большой коллектив продемонстрировал отличную дисциплину и взаимодействие, удивительную чуткость и увлеченность в исполнении. В первую очередь, следует отметить выступления танцовщиков, полные кипучего темперамента и страсти. Здесь вкус и фантазия хореографа А. Мессерера слились с акробатической ловкостью и поразительной выносливостью отдельных исполнителей. […] Импульсивно, но уверенно управлял оркестром главный дирижер ансамбля З.Дунаевский. Талантливо и проникновенно прозвучали сочиненные им песни: особенно исполненные в заключение концерта «Баллада о Сталине» и «Песня чекистов». […] Порадовали остроумные и живые интермедии, пронизанные искрами настоящего юмора.

«Циня» («Борьба»), № 142, 15.06.1941

Агрономы в борьбе с барбарисом

Заболевание злаков ржавчиной является одним из самых злостных для сельского хозяйства. Самой губительной является бурая ржавчина, которая весной развивается на листьях барбариса, а потом переходит на злаковые культуры. По этой причине барбарис нужно уничтожать не только вблизи хлебных полей, но и везде, где он встречается.

[…] Подавая пример крестьянам, работники земельного отдела исполкома Цесисского уезда вместе с заведующим отделом т. Казаксом, ст. агр. Скривеле и специалистом по защите растений растений т. Зирнитисом 12 июня начали уничтожение барбариса вдоль канала Даукшу Приекульской волости. Обычной вырубкой барбарис не уничтожить. Для уничтожения куста барбариса среднего размера требуется 3–4 кг соли. Сотрудники земельного отдела занимались уничтожением барбариса с полудня до наступления сумерек. Такие толоки по уничтожению барбариса будут организованы и в дальнейшем. (ЛТА)

«Циня» («Борьба»), № 142, 15.06.1941

– Добрый день! – во дворе встречаю тетку Алвину. Интересно, вспомнит меня или нет?

– Б-день… кому добрый, кому не очень… – сощурившись, она вглядывается в мое лицо. – А, это ты. Как там тебя звали?

– Матис.

– Точно, Матис.

– Где Николай? Дома?

– Нет, милок, тут его нет.

– Куда-то ушел? Далеко?

– Нет, он тут рядом, на кладбище.

Как услышал про кладбище, у меня в глазах потемнело. Беда не приходит одна. В голосе Алвины – грусть и обреченность. Да что ж за день такой окаянный – беда за бедой.

– Как?! – губы задрожали и к горлу подкатил ком. – Он умер?

– Свят-свят-свят! – хозяйка перекрестилась. – Работает он на кладбище. Могильщиком. Господи, а ты что удумал… – она снова крестится.

Оседаю на скамеечку у колодца. Как мало надо человеку, чтобы испытать облегчение, – нужно только как следует испугаться, а через мгновение понять, что весь страх выеденного яйца не стоит.

– Ты спроси в конторе, если сам не найдешь, – советует Алвина и отправляется по своим делам.

Останавливаюсь на главной дороге кладбища, навострив уши. Птичьих голосов так много, что кажется – вместе с воздухом я вдыхаю и их щебет. Расслышав доносящиеся справа приглушенные звуки, направляюсь туда. Так и есть, две высокие кучи, каждая со своей стороны могилы, только кончик лопаты мелькает в воздухе, выбрасывая очередную порцию желтоватого песка. Останавливаюсь так, чтобы меня не было видно, и спрашиваю в воздух:

– Как там, до центра земли далеко?

– Что? – копающий выпрямляется, а я выхожу из укрытия. – Ах, ты ж! Матис! – Коля тут же выкарабкивается из могилы.

Сначала пожимаем друг другу руки, как солидные мужчины, но для встречи после столь долгого перерыва такая сдержанность не годится, и мы обнимаемся. Потом садимся и закуриваем.

– Прости, что раньше не нарисовался. Совсем недавно нос из дома высунул, когда договорился о работе могильщика. Заведующий кладбищем – постоянный клиент Алвины, так что все сложилось… Но дальше – ни шагу. Соседи знают меня сто лет, лишних вопросов не задают, а, если какой чужак забредет с вопросами или еще что похуже приключится, я сразу – как заяц в нору и был таков. Зимой тут нечего делать, так я в конце хлева устроил что-то типа бункера. Отличное место, правда, песок немного осыпается, потолок нужно как следует укрепить, зато грунтовые воды здесь глубоко. Да, для потолка кусок брезента не помешал бы… – Коля на мгновение погружается в технические проблемы. – Короче говоря, землянку… да что там землянку, настоящий бункер бы сварганил. Топай себе сверху, никто не догадается. С настоящей печкой, вытяжку вывел бы в ствол дерева, а были бы трубы, так протянул бы и до основного дымохода в доме. Да, стены из бревен, да и потолок тоже, на пол – доски. Никому и в голову не придет! А если сильно захотеть, так под землей можно целый дворец сработать. Правда, многоэтажный не получится! – он засмеялся. – Зато вширь, сколько душа пожелает. Ну, да… главное, грунт нужно проверить, вентиляцию продумать… в подземном строительстве важны такие вещи, о которых при постройке обычного дома и не задумываешься, да… Ну, вот, так давно ни с кем не разговаривал, что все свои секреты сразу, как простыни, развесил, – Коля встает и потягивается. – Но ты же никому не проболтаешься.

– Конечно. А не трудно было, в промерзшей земле-то?

– Так это ж только верхний слой. Даже лучше, земля твердая, не осыпается. И не жарко, когда приложишься как следует… Да что я все о себе, ты-то как? Как мать, Вольф? Ой! А что там в больнице было, когда я драпанул?

– Мне три дня понадобится, пока все расскажу.

– Ну и ничего. У меня по вечерам времени навалом… а у тебя?

– Ну… и у меня тоже.

– Тогда пошли в дом, – Коля отряхивает штаны и сует лопату под куст. – Туточки готово. Потом приду, немножко подправлю.

Пока петляем по тропкам между холмиками, мне в голову приходит занятная, но отнюдь не лишняя мысль.

– А вход в твой бункер хорошо замаскирован?

– А как же. Куча сена сверху, а под ним… – Коля разводит руками. – Вот такой лист фанеры залит цементом. Я тебе скажу, выглядит, как настоящий пол. Лучше не придумаешь. Правда, тяжеловат… ну так нечего бегать туда-сюда. Как думаешь?

– Пожалуй… но мне кажется, было бы надежнее, если бы в тайник можно было попасть через могилу. Я имею в виду – ненастоящую могилу. Где-то около забора, чтобы не напороться на захоронения.

Коля вначале таращится на меня как на слабоумного, потом выдавливает смешок.

– По своей воле в могилу лезть? Брр-р, вот уж совсем не тянет.

– Да ну! Ты ж каждый день в могиле с головой.

– Ну да, так это по-другому…

Входим во двор. Николай, усадив меня на скамейку, отправляется в погреб и выносит банку с перебродившим березовым соком. Вроде бодрит, но под лучами закатного солнышка так тянет на боковую, что, зевая, чуть челюсть не вывихнул. Коля походкой рачительного хозяина вышагивает по двору, заглядывает в хлев, потом идет к сараю и, взяв кое-какие инструменты, возвращается.

– Потихонечку становлюсь заправским крестьянином, – подтесывая новый черенок для вил, говорит Коля.

– Где Алвина? В доме?

– Не знаю, наверно. А может, копается в огороде. Хочешь с ней поговорить?

– Нет, сначала у тебя спрошу. У нее случайно комната не пустует? Или хоть койка свободная? Охотно сниму. А летом согласен и на сарай… или, может, на твой тайник?

– Что? И тебя за задницу взяли? Во как… о ночлеге не беспокойся. Если поможешь по хозяйству, Алвина только рада будет. Не сомневаюсь… Такты хоть расскажи!

– С чего бы начать… – в голове завертелось, как в калейдоскопе. – Сегодня утром видели, как они увезли тысячи людей… понимаешь?

– Да, мы слышали. В голове не укладывается, – Коля сидит, уставившись в траву.

– Дом опечатали… паспорт потерял, второй тоже… мы с Рудисом деру дали… мама с Вольфгангом сбежали в Германию, Суламифь – в Москву… – когда нахлынуло все, что случилось, слезы полились сами собой, а я больше не мог выговорить ни слова. Навалилась такая усталость, что кажется – сейчас грохнусь со скамейки. – Мне бы какой часик покемарить. Хоть прямо тут.

– Ну, брат, видно, крепко тебе досталось. Пошли в дом, уложу тебя.

Коля доводит меня до кровати и укрывает шерстяным платком. Через несколько секунд вихрь в голове утихает, и я падаю в темный колодец сна.

Лучи восходящего солнца щекочут веки. Спросонья поворачиваюсь на другой бок, но, осознав, где я, открываю глаза и осматриваюсь. На бледно-желтом фоне стены накат – зеленоватые метелки Лаймы[48]. Явно Колина работа, валик с таким рисунком исчез вместе с ним. В углу – шкаф, напротив комод, накрытый белой кружевной, с фестонами, салфеткой. Ничего громоздкого нет. Это Колина комната? На полу – дорожка из лоскутков, пара стульев, на одном из них моя одежда. Хоть убей, не помню, как я снимал одежду. Во сне? Потягиваюсь, хочется еще понежиться во власти дремоты, но со двора доносятся голоса. Коля с хозяйкой, небось, уже заняты делом, так что негоже и мне дрыхнуть.

Напившись в кухне холодной воды, выхожу во двор. Издалека вижу – Коля косит. Довольно ловко и умело.

– Ну, доброе утречко! – из хлева выходит Алвина. – Как спалось? – Спасибо, хорошо! Волшебно, давно так сладко не спал.

– Я тебя помню. Дрова помогал принести. Хороший мальчик.

Меня разбирает смех. В памяти всплывает, как Круминьш из третьего дома гладит свою собаку и, вытянув губы трубочкой, глуховатым голосом повторяет: «Хороший мальчик, Джерик хороший мальчик…» – Чего смеешься?

– Да так. Могу еще помочь, если нужно.

– Никки уже говорил мне. Вон, идет сюда. Пошли завтракать.

– Ну, наверно, отоспался за все свои недосыпы. Как улегся, так на пятнадцать часов кряду, – Коля прислоняет косу к стене сарая и, снимая на ходу потную рубашку, идет к колодцу. – Давай-ка, полей из ведра!

Коля, покряхтывая, плещет холодной колодезной водой на грудь, плечи, спину, а потом с удовольствием растирает тело льняным полотенцем, пока кожа не покраснеет. Мне тоже захотелось. Раздеваюсь до пояса и нагибаюсь так, что руки касаются земли, а Коля льет мне прямо на затылок колючую воду. Ледяные струйки текут по шее, за ушами, на лицо, забираются в волосы. Зато, кажется, окончательно проснулся.

За завтраком сидим долго. Ужасно проголодался, но трапеза идет медленно – все время нужно что-то рассказывать и отвечать на вопросы.

– Дай же парню поесть, – тетя Алвина говорит Коле, но тут же сама задает вопрос.

Когда доходит до рассказа об увиденном на станции Торнякалнс, оба мрачнеют и умолкают. У меня опять в горле комок. Не хочется говорить об этом, а как не сказать.

– Люди же всегда и везде стремились к счастью, ведь так? – со вчерашнего дня в голове, как заноза, застряла недодуманная мысль. – С увезенными ясно – они страдают, их постигла беда, но те, кто их увез… Я не понимаю, разве они, сотворив такое, смогут дальше жить спокойно? Видел рожи солдат у вагонов – не сильно радостными они выглядели.

– Не сильно, не сильно… Матис, ты еще молодой… и на мир смотришь сквозь все хорошее, чему тебя родители научили. Это совсем неплохо – смотреть на мир сквозь розовые очки, ничего не говорю, но вот вдруг случаются такие вещи… и что? Рехнуться же можно! Господи прости, но я должен тебя огорчить – эти гады и в самом деле получают удовольствие от чужих страданий. И таких людей всегда было немало… Да что я тут распинаюсь, будто сам не знаешь. Даже маленькие дети мучают животных и радуются.

– Да, но разве так должно быть?

– Не знаю…

– Бог их накажет! – свое слово вставляет Алвина. – Сейчас они радуются нашему горю, а потом в аду гореть будут. Вот увидите!

– Как же, увидим! Тогда и нам в ад лезть придется, – возражает Коля.

– Не шути так! Ты ж не дитя малое. Если б ты, язычник, верил, тогда б понял, о чем я говорю!

Суровые нотки в ее голосе звучат забавно, и улыбка сама возникает на губах. Да, Коля тут уже неплохо обжился, раз не побаивается поддеть хозяйку. Язык зачесался от желания помочь Алвине словами Иисуса: «Вы будете страдать в мире, но мужайтесь! Я победил мир!» – но вовремя притормозил. Не уверен, что сам способен «мужаться». И никогда бы не посмел сказать что-то подобное увезенным, кого зло коснулось безжалостнее и больнее всего. Даже в мыслях. В устах такого, как я, купающегося в свободе, подобные речи были бы чистым лицемерием или даже кощунством. Сказать им такие слова может только Христос, только он и никто другой.

– Сосед нашептал, что эта нечисть и тут шныряла. Эглитисов забрали. Они-то чем согрешили? И что теперь будет? Каждую ночь будут ездить, пока всю Латвию не вычистят?

Ответа не знает никто. Будут ездить, не будут, нужно быть начеку. Коля встает и начинает топтаться по кухне, пока я торопливо доедаю завтрак.

– Пойду сено поворошить. Наверно, уже подвяло.

– Давай я тебе помогу?

– Э-э… лучше не маячь. Кто знает…

– Тогда давай другую работу.

– Посмотрим. Алвина…

– Мне не к спеху. Что я – настоящего мастера в огород полоть отправлю?

– Ну, побездельничай пока. Я тебе что-нибудь придумаю.

– Тогда схожу к Этельсону, может, есть новости от друга, – вспомнил про Рудиса.

– Ане опасно?

– Я осторожно. Думаешь, за мной уже собак по следу пустили?

– Ну, не так чтобы… ноты смотри! Мало ли что…

– Я тебе папиросы принесу.

– Ну, это в точку. У меня как раз заканчиваются, – Коля вынимает кошелек и протягивает деньги. Я отказываюсь, мол, у меня есть, но он силком запихивает несколько бумажек в карман моего пиджака.

От Рудиса никаких известий. Звоню, но впустую. Купив курево, отправляюсь обратно. Тянет пройти мимо своего дома и глянуть, как там, но беру себя в руки. Чего лезть, раз не уверен. У Алвины и Николая по крайней мере не нужно дергаться на каждый шорох. Но Рудис… с Рудисом пойду встретиться, как договаривались, через неделю.

– Здесь, в тишине окраины, никаких дурных мыслей, но после таких событий – какой уж тут покой, – признается Коля. – Как думаешь, если и по ночам присмотрим за дорогой, от нас не отвалится?

– Да уж, конечно.

– Что выбираешь? Вставать спозаранку или дрыхнуть до обеда?

– А ты?

– Все равно с петухами поднимаюсь, но могу и пораньше.

– А мне наоборот. В последнее время привык поздно ложиться, – в памяти всплывают ночные посиделки.

– Отлично. Значит, до трех ты, а потом я.

– Хорошо.

Так проходит неделя – по ночам, погрузившись в раздумья, наблюдаю за дорогой из-под крыши хлева, а во второй половине дня, выспавшись, колю дрова, перекапываю грядки в саду или по мелочи помогаю Алвине да и – хочется сказать – Коле по хозяйству. И еще – Коле копать могилы. Хозяйка рано поутру везет молоко в магазин, а домой возвращается с хлебом, сахаром, спичками и, что самое главное, с последними новостями. И про высылку людей. Если сложить вместе все, что услышала Алвина, картина получается жуткая. После ужина садимся на пару с Колей и дымим.

– До сих пор трудно поверить, что в такое просвещенное время, как сейчас, людей можно, точно скот или мешки с картошкой…

– Железо плющит железо, а человек – человека. Это такая кузница советского народа, черт бы их всех побрал. Дурак должен прикончить умного, лентяй – прилежного, бедолага – счастливого, таков закон партии коммунистов.

– В то утро мне казалось, что русские скрутили одних латышей, но выходит, что не только русские, но и евреи и латыши пихали в вагоны латышей, евреев и русских.

– А если бы было так, как тебе казалось сначала, тебе стало бы легче?

– Может быть… не знаю… когда один народ губит другой народ, это убийство, но, когда свой идет на своего, это, по-моему, самоубийство. Самоубийство народа. Когда за нами с Рудисом гнались, там были и латыши. От этого стало особенно мерзко.

– Тоже мне новость. Такие, как ты говоришь, самоубийства случаются со всеми народами. А что русские со своими делают? Да что там говорить, разве сто или тысячу лет назад было по-другому? Было, есть и будет. Во веки веков, аминь.

– Ты хочешь сказать, что в мире нет ничего нового?

– Ине надейся, что будет, – Коля зевает.

– Жаль. Вроде бы новые поколения должны быть умнее, а получается, что они так же глупы, как их предки.

– Ну, не совсем так. Электричество, телеграф, машины всякие – сто лет назад ничего такого не было.

– Яжне про науку, а про здравый смысл людской.

– Прости, Матис, вот тут я не знаю, как тебе помочь.

– Да что там… Нет, погоди, все-таки ты сможешь мне помочь. Завтра с утра мне нужно встретиться с Рудисом. Сменишь меня на часок раньше? Надо бы выспаться перед походом.

– Ну, на час-другой можно.

О РОДИНЕ

Валдис Лукс и Юлий Вана

Пробил,

товарищи, час —

смело

сомкните строй!

Солнце ведет нас в бой!

Родина

вызвала нас!

Слышите, с песней идут

армии Красной полки!

Чтоб от советских границ в страхе бежали враги.

Пробил,

товарищи, час —

смело

сомкните строй!

Советская Родина и Сталин родной

вызвали нас!

«Циня» («Борьба»), № 149, 22.06.1941

Оживление на семейных садовых участках (фрагмент)

На семейных садовых участках вокруг Риги царит большое оживление. Усердные огородники высаживают капусту, брюкву, помидоры, расчищают дорожки, занимаются прополкой.

На садовых участках товарищества Лапеню работают даже по утрам в воскресенье. […]

По территории колонии проходит сточная канава, которую прочистили самые сознательные огородники. Но есть такие граждане, которые сваливают в эту канаву различные отходы. Подобные действия недопустимы.

[…] Рижское городское коммунальное хозяйство построило небольшой домик, на обустройство которого выделено еще 8000 рублей. Здесь будет оборудован красный уголок, комната отдыха и читальня. На некоторых огородах нет таких домиков. Во время дождя огородникам негде укрыться. И негде сложить инструменты.

Не может ли городское коммунальное хозяйство оказать им помощь для приобретения материалов и строительства таких садовых домиков?

И. Сниедзе «Циня» («Борьба»), № 150, 23.06.1941

Наращивают темпы работ

В последние дни на фабриках и других предприятиях неуклонно растет трудовой подъем. Обеспечивая тыл героической Красной армии дисциплинированным и непрерывным производством, передовики труда с каждым днем все больше перевыполняют свои нормы. Работник Латвийской лесопилки Милгрависа т. Плугис, изготавливая доски для полов пчелиных ульев, уже несколько недель назад перевыполнил дневную норму на 50 проц.

После начала войны т. Плугис еще больше увеличил темп работы, превышая норму на 100 проц. «Буду стараться еще больше перевыполнить норму, чтобы доказать, что напрасно немецкие фашисты пытаются дезорганизовать тыл Красной армии и нашу промышленность,» говорит т. Плугис. И другой работник лесопильни т. Я.Палманис выполняет дневную норму примерно на 115 проц. Производительность труда остальных работников лесопилки тоже растет день ото дня.

«Дарбс» («Труд»), № 175, 27.06.1941

Патриотизм женщин Советской Латвии

На Рижские юридические курсы, проходящие в помещениях комитета Красного креста Пролетарского района города Риги, пришли 24 слушательницы. Молодые патриотки всеми силами желают помочь Красной армии одержать быструю победу над врагом. Активистка санитарного кружка Анна Гербе рассказала им, что требуются люди для санитарной службы.

Приехавшие на курсы собрались со всей Латвии. Дочь крестьянина Мирдза Дундуре из Алшвангской волости, домработница Берта Бриндже из Валмиерского округа, упаковщица фабрики 17 июня Герта Баска, Лидия Амите и их подруги выразили свое желание стать санитарками Красного креста. И уже через несколько минут они прослушали лекцию об оказании первой помощи раненым.

Кружки санитаров организуют во всех районах Риги. Многие члены этих кружков просят записать их еще и в доноры крови – два кружка в Пролетарском районе записались полными составами.

– Это наш долг перед родиной, – говорит дежурная по кружку Лидия Амите, – быть там, где больше всего нужна наша помощь. Мыс радостью отправимся на фронт, чтобы помогать солдатам – героическим защитникам нашей любимой родины, борцам с кровавым фашизмом. (ЛТА)

«Циня» («Борьба»), № 154, 27.06.1941

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАСТРАХОВАТЬ ДОМАШНЕЕ ИМУЩЕСТВО

от пожара и других стихийных бедствий

Для заключения договора страхования вызывайте агента к себе домой.

Агенты работают во всех городах и деревнях.

Управление Государственного страхования ЛССР в Риге, Телефон 33240

«Дарбс» («Труд»), № 173, 25.06.1941

Воскресным утром выйдя во двор, замечаю Колю и соседского хозяина, стоящего за забором. О чем они говорят, не слышно, зато видно, как вовсю руками размахивают. Выглядят взволнованными. Качают головами, словно не могут договориться о чем-то, а потом озабоченно смотрят друг на друга – ничего не понимаю. Наконец, они прощаются, и Коля идет к дому.

– Ну, Матис, держись. Началась война! Сегодня немцы перешли русскую границу.

Хоть и болтали вокруг всякое, тем не менее новость шибанула так неожиданно, что внутри все онемело. В изумлении даже не нахожу, что ответить Николаю. А его лицо то дрожит в нервной улыбке, то покрывается глубокими складками. Он в задумчивости покусывает верхнюю губу, пока не понимает, что сейчас может помочь папироса.

– Как ты думаешь – это хорошо или плохо?

– Не знаю… кто его… может получиться лучше, чем теперь. Не придется больше прятаться.

– Они уже в Латвии?

– Хм… возможно, если напали с моря. Тогда, наверно, уже в порту.

– Как все меняется…

– Да…

Пока рассуждаем и предполагаем, часовая стрелка минует одиннадцать, последний момент, чтобы я еще успел к Этельсону в условленное время.

– Ну, я пошел.

– Если надо, значит – надо, но будь осторожен. Когда обратно?

– Не знаю. Домой нужно заскочить. Нельзя так надолго оставлять без присмотра.

– Но не задерживайся. Тут все-таки безопаснее.

Пройдя через Эбельмуйжу, выхожу на улицу Залениеку. Выглядит спокойно. Воскресные возгласы из дворов, соседи, по двое, по трое и больше, стоят у калиток, заборов или просто на обочине. Все возбуждены, перебивают друг друга, иногда слышен громкий голос, но в основном они говорят приглушенно – еще побаиваются открыто радоваться.

– Слыхал? – раскрасневшийся мужик нетерпеливо топчется на пороге дома. Он напоминает большого ребенка, который не может дождаться, когда же на арене цирка появятся слоны или другие животные. Кажется, он хочет сказать мне что-то большее, к примеру: «Наконец красные получат по заднице» или «Ну, теперь мы этим вшивым покажем», – но, видя незнакомца, в последний момент осекается и только произносит:

– Война началась.

– Да. Знаю, – я ускоряю шаг.

В условленное время Рудиса возле лавки нет. Заходить не тянет, ведь придется говорить о начале войны, а никто ничего путного не скажет. В конце практически каждой фразы – знак вопроса.

Полчаса с приличным хвостиком болтаюсь неподалеку, однако, друга не видать. Гашу папиросу и иду в магазин – звонить. Ну, если и сейчас не откликнется, тогда не знаю…

– Эй, приятель, ты уже… – очевидно, что Этельсон тоже собирается сообщить мне о грандиозном событии.

– Я уже знаю.

– Ну, да, все уже знают…

– Меня никто не спрашивал?

– Было! – лавочник открывает тетрадку и водит пальцем по странице. – Да. Твой друг просил передать – сегодня его не будет и чтобы ты ему позвонил, – Этельсон подвигает мне телефонный аппарат.

Какого лешего я ждал, как дурак, и не зашел сразу? Быстро набираю номер Рудиса и слушаю сигнал.

– Аллооо… – судя по протяжной интонации, Рудис как следует набрался.

– Привет, Рудис! Это Матис.

– Матис… ой, Матис!

– Уже с самого утра закладываешь?

– Ах, Матис, если б ты знал…

– Что случилось?

– Увезли… моих увезли. Ты понимаешь?! Той ночью… как скотинку…

Что я могу ему сказать? Выразить сочувствие – мне очень жаль, какой ужас, кошмар. Все фразы кажутся такими плоскими, затертыми. Никогда мне не удавалось сердечно, лишь словами, выразить человеку свое сострадание.

– Матис, чего ты затих?

– Ну… это ужасно. У меня просто нет слов, – говорю, а самому досадно от того, что произношу. – Я приеду к тебе, так будет лучше.

– Да… нет, лучше я к тебе. Да… – Рудис на миг умолкает, а потом добавляет. – Но позже. Дико хочется спать.

– Война началась, ты хоть знаешь?

– Какая война, в каких краях?

– Немцы напали.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда.

– Ну, мать честная… война… ну тогда… ты будешь дома?

– Да.

– Хорошо, я буду.

– Когда, ну, примерно?

– Когда-нибудь… Погоди, мне нужно это все уразуметь… постараюсь быстро.

– Договорились, буду ждать.

Положив трубку, помахал Этельсону и направляюсь к дверям. Тут вспоминаю, что ничего не купил и возвращаюсь к прилавку.

– Прости, я невольно услышал. У него родных увезли, да?

– Да, – вынув кошелек, обвожу полки затуманенным взглядом.

– Не нужно ничего покупать! – Этельсон поднимает ладонь. – Такое горе, такое горе… но все-таки лучше купи, пока еще есть.

– Да, и я тоже так думаю. Две буханки ржаного, фунт масла, чесночную колбасу и… и тминный сыр, – вспомнил, что дома нет ничего съестного, – и полштоф, нет, два, на всякий случай.

– Может, соль и спички? Пока все не выгребли.

– Да? Не знаю, а сколько брать?

– Ах ты, Господи, да забирай все.

– Ну, это будет слишком, мне кило хватит. Тогда еще хлеба. Нет, лучше галеты и макароны. И еще вон тот кусок сала, и еще три полштофа… папирос десять, нет, двадцать пачек… Спичек дайте побольше. Они ничего не весят.

Из магазина выхожу с полными руками, едва могу нести. Хуже всего, что я почти все деньги потратил. Боковым зрением замечаю остановившуюся женщину. Она смотрит на меня и тут же бросается в лавку. Я удовлетворенно выпрямляю спину и улыбаюсь. Мои закупки дали ей ценный сигнал – в военное время запасы нужно делать вовремя. Люди добрые, поторопитесь!

Беспорядка в доме не стало меньше, зато солнечные лучи ярко высвечивают слой пыли. Пасмурным днем смотрелось бы чище. В окно замечаю соседа из дома напротив. Набургс стоит в открытой калитке и попеременно смотрит то направо, то налево. Кажется, он ждет, что вот- вот появится немецкая армия, только не знает, с какой стороны улицы. Идти разговаривать не хочется, но неплохо бы узнать, может, кто-то искал меня в последнее время. Да разве это настолько важно? Даже если искала милиция или другие органы, то теперь у них вряд ли будет время возиться со мной. Сейчас у них полно забот совсем другого масштаба. А если заходил друг или знакомый ко мне или Рудису, то оставил бы записку. Почтовый ящик пуст.

Уборка дома не относится к моим любимым занятиям, но, когда я управился, самому стало приятно. Правда, на сердце все равно неспокойно, ведь я остался без документов. Придет немец, спросит, а ты кто такой – иди докажи ему, что я честный сын своего народа. Может, Рудис еще раз поможет? Бедный Рудис… не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы моих запихали в вагон и увезли в неизвестном направлении? Скорее всего, тоже топил бы горе в бутылке.

Уже десять вечера, а от друга ни слуху, ни духу. Зная, насколько он непредсказуем, сильно не тревожусь. Он может заявиться в любую минуту. После недосыпа ночью веки тяжелые, как свинец. Нет смысла зевать, пора давить подушку. Когда придет, тогда придет, не пропущу.

Просыпаюсь, когда солнце уже высоко. Все тихо. Сквозь сон чудилось, что где-то далеко стреляют и взрывают, но, скорее всего, это был только сон. В окно доносятся птичьи голоса, и больше ничего. Но куда Рудис подевался? Идти снова звонить? Неохота… Ой, Коля! Нужно было ему сообщить, что со мной все в порядке. Но как – телефона в Скуиняс нет. Наяривать такой кусок туда и обратно? Будь у велика покрышки в порядке… Алвина! Она сегодня везет молоко в магазин. Смотрю на часы – несколько минут десятого. Может, уже и поздно. Ну только если она задержалась, ожидая привоза товаров. Второпях натягиваю одежду и выметаюсь. Если побегу наперерез, может, повезет. Да, мне повезло. Пегий Принц стоит, привязанный к столбу, пока Алвина покупает прессу в киоске на улице Робежу. Прибавляю ходу и появляюсь перед нею. Сообщаю, что еще какой денек задержусь дома, пусть Коля не волнуется. Хозяйка добродушно грозит пальцем, мол, будь осторожен, и уходит к своей телеге. Я тоже покупаю «Циню». Газетам верить нельзя, но просмотреть нужно. Сразу в глаза бросается декрет о мобилизации военнообязанных. М-да, я числюсь в резервистах… Ну и? Неужели они думают, что после всего, что случилось, я вступлю в Красную армию и буду защищать советскую родину? Потерпят. Меня нет дома, и газеты я не читаю. Ищите ветра в поле, товарищи!

Пока меня не было, кажется, никто не заходил. Ну нет, так нет. Сегодня еще подожду, но, если завтра утром не придет, подамся обратно в Скуиняс. Сколько можно ждать.

Быстро завтракаю и иду в беседку почитать «Циню». Объявлено военное положение. Каждый трудоспособный должен участвовать в подготовке убежищ полевого типа, чтобы жители могли укрыться во время воздушных налетов. Что дальше? С восьми вечера до пяти утра нельзя выходить на улицу. Граждан, которые нарушат приказ и проявят непослушание, будут рассматривать как врагов советской власти и судить по всей строгости законов военного времени. Звучит устрашающе. Чтобы не испортить настроение, быстро пробегаю взглядом только по заголовкам. Врага уничтожим. Всеми силами поможем фронтовикам. Обеспечим победу Красной армии. Трудящиеся Лиепаи обязуются работать, как никогда, сознательно и дисциплинированно. Такое ощущение, что все с каменными лицами вкалывают до седьмого пота или чистят ружья красноармейцам. «Падение Парижа», роман Ильи Эренбурга, 25-е продолжение. Вышел шестой номер журнала «Карогс». Немецкие оккупанты обрекли народ Бельгии на голод. Пропаганда в условиях начавшейся войны. Физическая культура в сложившихся обстоятельствах. Петров возглавляет колонну идущих. Готовы к борьбе с историческим врагом латышского народа. Оживление на семейных садовых участках. Продают беговые коньки, 42 размер…

Все, газета закончилась. По инерции пробегаю кое-какие бытовые заметки из мирной жизни, но в целом тон газеты – боевой. Опять нужно к чему-то быть готовым, опять… Невыносимо, как утомляет смена власти! Хочет заорать – да пошли вы все к чертям со своей войной и оставьте меня в покое! Возвращаюсь в дом и ложусь в постель. А что делать, перед войной нужно отдохнуть. И почитать какой-нибудь роман, чтобы успокоиться. Дотягиваюсь до книжной полки и вытягиваю наудачу. Александре Грине, «Тобаго»[49]. Не знаю, именно его ли моему сердцу не хватало, но пускай будет.

«Даже самая долгая человеческая жизнь подобна быстро летящему дню, вечером которого, оглядываясь назад, нам кажется, что еще недавно был знойный полдень и пройдено совсем немного с того мига, когда в небеса взошло солнце и стала высыхать утренняя роса.

Скоро мое солнышко закатится, и моей усталой душе распахнутся врата иного мира, поскольку что-то должно быть за порогом земной жизни, раз многие говорят об этом и еще больше тех, кто им верит…»

Начало настолько убаюкивающее, что веки стали слипаться, и я уплываю на Тобаго моих снов.

– Ничего себе, его можно выносить прямо на кровати! – от громкого ироничного возгласа мои глаза открываются. Ну, конечно, Рудис, кто же еще. – Подъем, вставай! Почему у тебя двери нараспашку?

– Так тут красть нечего, – хоть еще не вполне проснулся, за словом в карман не лезу.

– Привет, Матис! – в дверном проеме замаячил еще один силуэт.

– Привет, – неуверенно отвечаю. Спросонья не могу понять, кто этот второй гость. И стоит он в тени шкафа. Чтобы рассмотреть, сажусь. – Карлис… так я и думал.

– Приключениями зачитываешься? – Рудис держит в руке «Тобаго». – Настоящие приключения еще только начинаются.

– Не дай Бог.

Рудис слишком резко разбудил меня. Я – как в трансе, подняться выше моих сил, неодолимо хочется рухнуть обратно. И все-таки заставляю себя встать – так или иначе, спать уже не дадут.

– Ты, часом, не с похмелья?

– Нет. Наверно, переспал, голова тупая. Пошли на улицу. Покачаешь.

По пути раздеваюсь до пояса. Рудис берется за рукоятку водяной колонки и начинает энергично качать, пока я, нагнувшись, жду струю холодной воды.

– Ни фига! Пересохло, – Рудис отступает.

– Эх, ты, горожанин! Сперва нужно воздух выгнать.

– Давай я! – Карлис качает более медленно и умело, вода поднимается наверх и льется мне на голову, шею, плечи, смывая остатки сна в некошеную траву.

Закончив процедуру, вижу, что весь забрызгался, и иду переодеть брюки. Рудис и Карлис направляются в беседку.

Пока переодеваюсь в комнате, пытаюсь представить, что меня ждет снаружи. Печальный Рудис? И мы будем угрюмо сидеть рядом? А может, он постарается не делать упор на своем горе и прикинется веселым, как обычно? Зная Рудиса, думаю, что последний вариант предпочтительнее.

Затворяя двери, слышу песню.

– Пусть льется гордо песня Латвии свободной…

Начало бодрое, но продолжение быстро увяло. Похоже, запала надолго не хватило.

– Скажи честно, как ты? – сажусь рядом с Рудисом.

– А как ты думаешь? Представь, если бы твоих увезли…

Я молчу. Никого из моих не увезли, но разве у меня сердце не сжимается, когда вспоминаю чудовищную несправедливость? Разве не болит? Допускаю, что моя боль не столь остра, в ней нет глубоко личного, как у Рудиса. Но я ее ощущаю, как ожог на сердце. И кто способен измерить и сравнить душевные раны?

– Бить и мочить! – Карлис вынимает из кармана пистолет и со стуком кладет на стол. Parabellum. – Пусть только кто-то из красных попадется.

Нехорошее предчувствие мурашками пробегает в груди.

– Убери, нечего хвастаться! – Рудис бросает Карлису.

– Так никто ж не видит, – тот неохотно соглашается и нарочито медленно запихивает пушку в карман пиджака.

– Матис, если б ты принес стаканы, мы могли бы… – Рудис извлекает бутылку из пакета. По звяканью стекла понимаю, что там есть еще.

Приношу не только стаканы, но и тарелку с хлебом, колбасой и тминным сыром. Как память о коммерческом успехе Рудиса, в подполе до сих пор стоит ящик с мясными консервами, но их я решаю приберечь.

– Впервые вечер Лиго без пива, – сетует Рудис.

– Радуйся, что сам здоров и на свободе, – я не поддерживаю нытье.

– Альфред наварил бочонок… – сообщает Карлис.

– Альфред? Который в Брамбергене?

– Тот самый.

– Так чего мы ждем? – Карлис уже готов гнать за пивом.

– А ты что думаешь? – Рудис не торопится.

– Э-э… ну, можно, правда, уже восемь…

– Ну и?

– А вы не в курсе? – расправляю «Циню», что валяется в беседке с полудня, и зачитываю приказ Рижского гарнизона.

– Начхать! – Карлис делает презрительный жест рукой. – Примем для храбрости, и вперед.

– Послушай, Матис, – Рудис вертит в руках стакан, – да кто тут, на окраине, будет шастать? Вообще никто никого ловить не будет. У русских поджилки трясутся, они сейчас всем скопом рванут в Московию.

Звучит резонно, и я сдаюсь. Карлис разливает оставшуюся водку.

– Давайте выпьем за тех… – голос Рудиса срывается.

– Выпьем за то, чтобы они выдержали и вернулись к нам живыми и здоровыми, – добавляю я.

– Конечно! Немец даст русскому по мордасам, и все увезенные скоро вернутся обратно, – Карлис резко опрокидывает стакан, а за ним и мы.

Уношу в кухню тарелку с нетронутой закуской, и мы направляемся к Альфреду. Там будет если не лучше, то, по крайней мере, веселее.

Дождавшись, пока на Виенибас гатве не будет ни одной машины, перебегаем через улицу. По извилистой улице Атгазенес добираемся до улицы Дикя и уже через минуту вскарабкиваемся на железнодорожную насыпь.

– Стой! Кто идет? – раздается возглас по-русски.

Метрах в ста, ста пятидесяти от нас, небрежно клацая, по шпалам в нашу сторону идут два красноармейца с винтовками в руках. Мы пригибаемся и соскальзываем по склону вниз.

– Ну, сейчас они у меня получат, – Карлис все-таки застрял наверху. – А вы давайте по краю.

Боком он оперся на уклон насыпи, в руке пистолет. Первый выстрел точен, один из солдат вскрикивает и падает, невольно толкая другого, который, зацепившись ногой за рельс, катится в нашу сторону. Между нами высокая трава, не понять, что он предпримет. Карлис – парень опытный, он тут же пригибается, падает на землю и, едва заметив движение красноармейца, палит в него. Правда, безуспешно, но пули начинают лететь и в нашу сторону. Мы с Рудисом уже успели затаиться в кустах, но укрытие хилое, листья и тонкие ветки от пуль не защитят. Опыт пехотной роты, подсказывает, что нужно искать укрытие понадежнее, но, к сожалению, место ровное и поблизости нет даже дерева с приличным стволом. Придется сидеть на месте, поскольку бежать, не зная, чем ответит противник, было бы полным безумием.

В миг, когда я пригибаю плечи Рудиса к земле, в левую щеку впивается что-то режуще острое. Зубы хрустят, язык охватывает огнем, и я ощущаю пронзающий удар в правую челюсть. Во рту – настоящий костер Лиго. Пытаюсь сплюнуть жар, боль и кровь, но ничего не получается – прокалывает насквозь от любого движения языком. Инстинктивно наклоняю лицо к земле, чтобы не захлебнуться собственными жизненными соками. Пробую двигать только мускулами шеи, чтобы сплюнуть все лишнее. По щеке, по губам в траву текут теплые струйки, образуя красную лужицу. Кажется, что голова разбита вдребезги, но, раз чувствую такую дикую боль, значит, пока еще жив. Похоже, в челюсти что-то застряло. В крови, пенящейся во рту, появился приторный металлический привкус. В мозгу щелкнуло – пуля! Свинцовая пуля, которая неведомо за что и совершенно не вовремя напомнила о щепотке свинцового сахара на том самом уроке химии. Но у свинца пули все же другой вкус – такой тяжелый, что, кажется, он перешибет любой другой. Но не вкус крови.

– Матис, что с тобой? Жив? – Рудис пытается меня перевернуть.

Хочется кричать, дурак, прекрати, мне нужно ртом вниз, но, к сожалению, членораздельные звуки не получаются. Краем глаза замечаю спешащего Карлиса.

– В него попали?

– Да, в голову.

– Покажи. В щеку… Бог даст, не так страшно, как выглядит. Ты меня слышишь?

Слышу, слышу… Собираюсь с силами и становлюсь на четвереньки. Голова от боли тяжелая, как чурбан, но все-таки нужно встать на ноги. Не получается, падаю обратно в траву. На земле легче. Рудис с Карлисом поднимают меня на ноги. Не так резко, кричу, не трогайте меня, но меня никто не слышит.

– Идти сможешь?

– Хо… – выдыхаю, и новая порция крови выплескивается на рубашку и брюки.

– Как бы язык не оторвало.

– Сплюнь! Тот, второй, больше не будет стрелять?

– Уполз по траве, как угорь. Наверно, патроны кончились.

– Тогда хорошо. Берем за подмышки и тащим.

– Куда?

– В больницу.

– На Шенфельда, к психам?

– Нет, в детскую.

– Шенфельда ближе.

– Я там никого не знаю.

– Ав детской знаешь?

– Да. Там надежнее. Понесли.

Они тянут меня, и я тоже помогаю, насколько сил в ногах осталось. С каждым шагом в глазах становится все мутнее и темнее.

– Эй, смотри, как вылупилась.

– Ничего… Мадам, ничего страшного, – Рудис, похоже, объясняется с какой-то прохожей. – Парень получил по зубам. От русских.

– Ах ты ж, боже мой, как же так… не нужно ли помочь? – в голосе женщины звучит сочувствие.

– Спасибо, хозяйка. Сами справимся.

– У вас нет чего-то на колесах?

– На колесах? Есть. Садовая тачка. Иди-ка сюда.

Мы останавливаемся. Кажется, Карлис меня поддерживает, пока Рудис пошел за тачкой.

– Пожалуйста, потом прикатите обратно.

– О чем речь, хозяйка. Огромное спасибо!

Рухнув в тачку, поворачиваюсь набок и обхватываю голову руками. Лучше бы несли, но им невдомек, какую боль я испытываю на каждой рытвинке. Кажется, эта дорога никогда не кончится. В каком-то месте резко сворачиваем и останавливаемся. Слышу неподалеку шум проехавшей машины.

– Не нас ли ищут?

– Пусть ищут до второго пришествия. Давай перетащим его через забор.

Сквозь ресницы различаю конец улицы Дикя и забор Детской больницы. Хочу выпрямиться, но, когда тачка наезжает на очередную неровность, темнеет не только в глазах, поив сознании.

На мгновение прихожу в себя, когда чувствую, что моего лица касаются чужие пальцы. Аккуратнее, больно же! Открываю глаза, но под неожиданно ярким светом тут же зажмуриваюсь. Кто-то колет в щеку. Шприц. Еще один укол. Боль отступает. Чувствую, что кто-то вовсю орудует в моем рту, но мне все равно. Просто понимаю, что там что-то вытаскивают, сверлят, прижимают, зашивают. Нёбо, язык, нос слегка онемели. Пытаясь понять, что со мной происходит, отключаюсь.

Что-то с грохотом катится прямо на меня, и я просыпаюсь. Открыв глаза, вижу небольшой, накрытый белым столик на колесиках и руки женщины в светло-голубых рукавах, которая берет шприц и ампулу с лекарством из овальной металлической ванночки. Ясно, что я в больнице, правда, помещение странно маленькое – примерно два на три метра.

Вглядываюсь в лицо женщины, кажется очень знакомым, но не узнаю сразу. Она медсестра, она была у меня… это Луция? Нет… Тамара? Да, Тамара, теперь я не сомневаюсь. Хочу поздороваться, но сквозь боль из губ вылетает только свистящий воздух. И ноют не только щеки, язык тоже как неживой. Лежит неподвижно, точно камень, и распух на весь рот. Во рту противный, тот самый, свинцовый вкус. Он не однородный – похоже, в нем смешались потные портянки, сера, дерьмо и металл. Может, еще что-то, не могу определить. Правда, ничего, кроме пули, у меня во рту не было, все остальное скорее вкусовые фантазии. Однако, вкус металла перешибает все прочие.

– Не пытайся говорить! Я сделаю укол, и тебе нужно лежать спокойно, пока все не заживет. Слюну можешь сглотнуть?

Сглотнуть могу, но жжет нестерпимо. Я бы не против, чтобы слюна стекала через уголок рта, но мускулы горла решают по-своему – они сталкивают слюну вниз без остановки. Раньше казалось, что я и не глотаю вовсе, слюна сама собой стекала, куда надо, а теперь я только и делаю, что глотаю, глотаю…

– Отвечай глазами!

Легко сказать. Верчу глазными яблоками во все стороны, но вряд ли Тамара может что-нибудь понять из моего кривляния.

– Больно, да? – нетрудно догадаться. – Расслабься и постарайся не думать об этом. Через день-два будет уже гораздо легче.

Замечаю на столе стакан воды с соломинкой. Тут же ужасно захотелось пить. Чего она еще ждет? Не отводя глаз, пялюсь на стакан, наконец она замечает мой взгляд и понимает, чего я хочу.

– Сейчас попьешь. Только втягивай медленно, не навреди себе.

Пить, оказывается, непросто, но влага сейчас – самое главное. Стакан быстро пустеет, хочется еще, но не успеваю подать знак, поскольку входит женщина в белом халате. Она старше Тамары, наверно, доктор?

– Пьем водичку? Хорошо, нужно выполаскивать. Вчера такой душок стоял, что с ног сшибало. Где был разум? Напились и стрельбу затеяли. Еще настреляетесь… – склонившись, она быстро осматривает мое лицо, потом откуда-то вынимает блестящую металлическую пластинку и пытается с ее помощью открыть мне рот. – Ну-ну, не напрягаемся, мне нужно посмотреть язык.

Пытаюсь расслабиться, но более-менее широко раскрыть рот не удается ни мне, ни ей. Слава Богу, врачихе достаточно и того, что получилось.

– Хорошо, – удовлетворенно говорит она. – Лежите спокойно, слушайте меня, Тамару и встанете на ноги. Тогда сможете бежать на фронт и стрелять до одури.

Хочу возразить, что я не стрелял и по фронту не тоскую, но сказать ничего не могу, да и она быстро уходит.

– Это твой доктор. Она делала операцию.

Интересно, как сильно я пострадал? Как об этом спросить? Руками показываю, что мне нужны бумага и ручка.

– Да, принесу, – Тамара вынимает из фаянсового сосуда что-то маленькое и серое. – Это та самая пуля. Хочешь посмотреть?

Конечно, хочу! Кроме грусти и сожаления, маленький свинцовый цилиндрик с расплющенным торцом других эмоций не вызывает. Как бы там ни было, хочу сохранить его на память. Не уверен, что Тамара отгадает мой вопрос, и все-таки кончиками пальцев провожу по губам, по щекам.

– Хочешь знать, что с тобой случилось? Пуля пробила щеку, сломала два зуба, разорвала язык и застряла в верхней челюсти. Щека и язык зашиты, челюсть не сломана, но в кости есть трещина, нужно ждать, пока зарастет. А зубы… потом вставишь новые. Не смертельно, но придется потерпеть. Какое-то время… Есть хочешь? Могу предложить овсяный тум… ах, да, тебе, наверно, в туалет нужно. Я помогу.

Медленно поворачивая голову, даю понять, что не хочу ни того, ни другого.

– Знаю, знаю, можешь и сам. Но поначалу будет лучше под присмотром.

Тамара вкалывает мне лекарство и велит лежать спокойно.

– Ребята божились, что вы баловались с револьвером и тот случайно выстрелил. Доктор в это не верит. Будь выстрел с близкого расстояния, ты бы так легко не отделался.

Мои глаза напряженно молчат.

– Не бойся, мы никому не скажем. Отдыхай, я потом еще зайду, – говорит Тамара и увозит медицинский столик.

Оставшись в одиночестве, думаю о том, что самолеты сбрасывают бомбы где-то за Даугавой, немецкая пехота еще не появилась, а я уже стал жертвой войны. Смешно! Улыбнулся б, не будь так больно. Чувствовал же, что добром не кончится, а все равно поперся с ними. Да уж, отметил Лиго – так отметил!

– Мы на минутку!

– Только посмотреть, как он там, – из коридора доносятся голоса Рудиса и Карлиса.

– Нет! – строго говорит Тамара. – Ему нужен покой, а вы его только растеребите.

– Ты не понимаешь! Что он о нас подумает. Друзья одного бросили, даже навестить не приходят. А ты знаешь, что Матис мне жизнь спас! Я должен его поблагодарить!

Хлопает дверь. Похоже, Тамара прислонилась в ней спиной.

– Спас жизнь – как это понимать? Ты же сказал, что случайно вышло. Так кто тогда стрелял?

Воцаряется молчание. Хотя все происходит за стеной, нетрудно представить усмешку на лице Тамары и обоих смущенных друзей.

– Ну… там была такая кутерьма, кто теперь разберет, – Рудис все-таки начинает сочинять. – Вечер Лиго, костер, сама понимаешь…

– Понимаю, тут Детская больница, но не нужно и меня считать ребенком. И сказки рассказывать.

– Тамарочка, дорогая, никто тебе сказки не рассказывает… так-так и не пустишь?

– Нет! Приходите через пару дней… нет, лучше через три. И трезвые, понятно? Выпивших не пущу.

– Ну, когда это…

– Хотя бы скажи, что приходили, хорошо?

– Об этом скажу.

Ничего себе – жизнь спас. От слов Рудиса становится неловко. Незаслуженная похвала. Что это ему в голову пришло? Ничего же я не делал… может, Рудис имеет в виду тот момент, когда я прижал его к земле? Если б не пригнул, в него бы пуля попала? Может, и так, но я же не специально на ее пути оказался… Любит он преувеличивать… Да что я! Как сразу не дошло – Рудис так сказал, чтобы разжалобить и уговорить Тамару. Ну да, скорее всего, так и есть.

Следующие дни в больнице проходят ни шатко ни валко. Со стороны Елгавы по Виенибас гатве в большой спешке отступают красноармейцы и оставляют раненых. За неполных два дня их тут уже около сотни. Легко больных детей отправляют по домам, плановые операции отменяют, а меня Тамара переводит в так называемый докторский дом.

– Там одна квартира пустует, я принесу ключи. Выпросила для героя войны.

Она ни за что не отдает мне сверток с постельным бельем, несет сама.

– Тебе пока нельзя. Еще увидят и подумают, что я эксплуатирую больных, – она отбегает от меня на пару шагов.

Квартира мне нравится – светлая мебель с березовым шпоном, стулья обтянуты зеленым плюшем, на стене – несколько картин, но повсюду следы беспорядка, словно кто-то второпях покинул квартиру. Там и сям валяются предметы женской одежды, которые Тамара спешно собирает и прячет в шкаф. На полу – листки бумаги, тетради, книги. На столе – ваза с цветами, которые трудно назвать увядшими, – они скорчились, почернели, стебли заплесневели. Вопросительно указываю на разбросанные вещи, касаюсь пальцем сгнивших цветов.

– Если не нравится, могу спрятать тебя в морге. Там никто не оставляет за собой кавардак.

Мне по душе мрачноватый юмор, но в лице Тамары ни капли иронии. У входных дверей стоят женские туфли. Поднимаю одну и в воздухе имитирую шаги.

– Очень хочется знать? Ее увезли, – Тамара всхлипывает. – У нас двух докторов увезли. Анну Пециню и Милду Вейсс.

Ну, я болван. Подозревал, о чем говорит беспорядок, и все-таки напросился. Но на улице она выглядела такой жизнерадостной, откуда мне было знать… Вихрь эмоций бушует и во мне, и, утешая, я ее невольно обнимаю.

– Ничего, Матис, все как-то… работы много, горевать некогда. Устраивайся. Я бы охотно тут навела порядок, но у меня и в самом деле нет времени.

Одной рукой прикасаюсь к своей груди, а другую опускаю в сторону пола.

– И не думай. Тебе нужен покой, тогда быстрее заживет. Лежи и смотри в потолок. Здесь чисто. Если получится, приду и приберусь.

Понятное дело, чтобы лечить и ухаживать за сотнями раненых, всем в больнице есть, что делать. Дай тебе Бог передохнуть.

Я не послушался Тамару. Только она за порог, принимаюсь собирать раскиданные вещи. Книги кладу на полки, тетради и бумаги – в ящички стола, пытаюсь угадать, где хозяйка хранила их раньше. Когда опускаю голову вниз, болит, но хочется сделать Тамаре сюрприз. Допускаю, что она меня отругает, но наверняка обрадуется возможности перевести дух вместо того, чтобы заниматься уборкой.

В окно вижу, как по другую сторону Виенибас гатве, на православном кладбище, красноармейцы и несколько гражданских роют могилы. Позднее из больницы выносят умерших и там хоронят. Сквозь листву пытаюсь сосчитать – восемь, девять, десять? Одна могила остается незаполненной. Кому предназначается это вакантное место? Эх, не нужно ли уже заранее подготовить тысячи мест упокоения? Чтобы рытье могил не тормозило ход войны. Нет, идея дурацкая – нельзя предвидеть, где и сколько погибнет. Ведь эти тоже не собирались здесь умереть. А кто собирается?

Смотрю на красноармейца, который как две капли похож на одного из тех, в Атгазене. Какой-то совсем дохлый, глазенки испуганно бегают в разные стороны. От бравады сорокового года ничего не осталось. Смог бы я его застрелить? Высунуть ствол из окна – бац-бац, и можно уносить. Не знаю. Может, и смог бы, если б как следует себя завел? Надо сказать, это несложно – они же наши враги номер один. Завоеватели вшивые, подонки, свиньи, бродяги… Представляю себе, как это могло произойти, – пуля впивается, он от боли корчит лицо, падает, раненый, хрипит, а через минуту отбывает на тот свет. И что я почувствую? Радость от точного попадания? Как охотник? Нет, не как охотник, зачем же зверька убивать? Зайдем с другой стороны: я уже знаю, как болит пулевое ранение. Если попаду во врага, придется порадоваться – вот и он получил по заслугам. Значит, мы похожи? Но ведь не придет эта радость, сволочь, ни за что не придет, заранее знаю. Потому ли, что слишком сильно хочу причинить ему боль? Или потому, что способен представить, как будет рыдать его мать… А, может, у него есть жена или невеста, или, по крайней мере, собака, которая сидит у калитки и ждет своего хозяина, но не дождется… Да что ж со мной? Только подумал, и в глазах – слезы. Бред какой-то.

Правда, если честно, у меня бывают приступы гнева. К тому же, внезапные и слабо управляемые. В такие моменты одному Богу известно, что может случиться… Однажды в детстве Яцис сломал мою лопатку, которой я копал канавки, соединяя лужи. Ему этого было мало – мерзко кривляясь, он направился к нам во двор, но тут я не выдержал и изо всех сил толкнул калитку на него, из носа – кровь, на лбу синяк вскочил. Яцис, в крови и слезах, поковылял домой, а вся моя злость испарилась. Бегу за ним – помириться… прости, Яцис, прости, тебе очень больно?.. Ну, и как мне сейчас стать тверже скалы?

На языке часто вертятся острые слова, и за миг до гневной фразы даже испытываю гордость, что умею вот так свирепо рубануть сплеча, но позднее… позднее всегда об этом сожалею. Нет ощущения, как от хорошо сделанной работы, ни на минуту. Почему люди говорят, что месть сладка? Эта сладость настолько мимолетна. Или я чего-то не понимаю?

Мама всегда учила меня перебарывать злость, а нужно ли было? Теперь, когда нужно стать особенно безжалостным и беспощадным к врагу, отказ от гнева и ненависти следует воспринимать как грех, а миролюбивое отношение должно заслуживать презрения. А иначе сочтут трусом, и, наверное, поделом… Нет, ну я совсем с катушек съехал!

Где это сказано, что на войне нужны ненависть и жажда мести? Нигде. Убивать в бою – это обязанность, что есть, то есть. Если хочешь, считай это работой, которую нужно выполнять так же основательно и аккуратно, как в любом ремесле. И спокойно, без злости. Бог мой, как будто я сам не знаю, что нужно делать солдату, – выполняй приказы командира, бей врага и не думай. Не убьешь ты, убьют тебя. Враг повержен, значит, ты идешь дальше. Отключи в себе нытика и – вперед! Пали напропалую, и аминь. Это и ежу понятно…

Ах ты, Господи, глупец, придурок! Сижу в тихой солнечной комнатке и от нечего делать извожу сам себя. Никто же меня в строй не зовет, а, может, и не позовет. Может, мы вообще обойдемся без пальбы? Когда русские вошли, все, начиная с Улманиса, вели себя как ягнята. Так, а с чего сейчас нужно становиться воинственным? Вон русские уже драпают. Что толку стрелять в того, кто сам убегает? Придут немцы, пусть они и разбираются с красными, пусть гонят их хоть до самого Китая… Тьфу, пустое все, ерунда в голову лезет. Да… а кто потом немцев выгонит? Шведы, поляки? Опять самим придется? Боже мой…

Тамара ведет меня в отделение на обработку раны.

– Заживает хорошо, – осмотрев щеку снаружи и посветив во рту, заключает доктор. – Как с едой?

Потихонечку – медленно наклоняю голову.

– Ничего, ничего, немножко потерпите.

Заметив на столе маленькие листки бумаги, беру один и пишу: «Почему во рту неприятный вкус? Так должно быть?»

– Какой? Крови? Лекарств?

«Нет. Свинца».

– Свинца? Вы имеете в виду – металлический вкус? Может, из желудка? – доктор приближает нос к моему рту. – Нет, дыхание у вас чистое. Внутренние органы ни при чем… Знаете, после травм могут возникать разные ощущения. И довольно странные. И так все время?

«Сильнее, слабее, но совсем не уходит».

– Ах, так… – она задумывается, откинувшись в кресле. – У вас сильно пострадали вкусовые рецепторы, возможно, от этого бывают ложные ощущения. Как фантомные боли. Думаю, когда все хорошо заживет, плохой вкус пропадет сам собой.

«Может, вкус приходит снаружи?» – приходит мне в голову. Может, он просто висит в воздухе.

– Тогда бы и я чувствовала, все бы чувствовали, – врач не согласна, а я думаю – как она может быть столь уверена? Может, с кем-то происходит то же, что и со мной, никто же не делал опрос населения. – Другие жалобы у вас есть?

«Можно курить?» – карябаю смущенными маленькими буквами.

– Ни в коем случае! В незаживший рот впускать ядовитый дым. Вы в своем уме?

И чего спрашивал, знал же, что ответит. Эх, нет еще в мире врачей, которые в процессе лечения позволили бы делать хоть что-то приятное.

В первые дни после ранения про курение я и думать забыл, но теперь, когда немного пришел в себя, жутко тянет курить. И табачный дым унюхаю за сто верст.

Стоило выйти из отделения, как меня тут же настиг столь знакомый и манящий запах. Неподалеку стоит солдат, которого я совсем недавно застрелил в своих фантазиях. Он курит, опершись плечом о стену, рядом с еще одним, чернявым с раскосыми глазами, похожим на выходца из Азии. У азиата правая рука ампутирована до плеча и марлевая повязка красна от крови. Как же мне повезло!

Они говорят по-русски, и, по мере того, как я, преодолевая волнение, приближаюсь к ним, начинаю различать, что они говорят.

– …не горюй! Зато для тебя война уже закончилась. Везет тебе, Джисай, вернешься в свою Фергану к родителям, к невесте.

– Ты не понимать. У меня правая рука нет, – кажется, инвалид говорит по-русски еще хуже меня.

Подойдя поближе, пальцем показываю на дымящуюся папиросу, потом на свои губы.

– Ты что, говорить не можешь? – спрашивает солдат. – По зубам получил? Болит?

Перевязка на голове частично напоминает компресс для зубов. Любое движение лица вызывает боль, но я все-таки разжимаю зубы, сколько могу, чтобы он увидел мой зашитый язык.

– Йобаныйврот! Ну, бляха-муха, ясно. Курить хочешь?

Мне не понятно – он ругается по привычке или, узнав причину моего ранения, грубо издевается. Нет, похоже, нет, по глазам вижу, что не смеется. Он вынимает из нагрудного кармана пачку папирос и сочувственно протягивает. Взяв одну, возвращаю, но красноармеец, возражая, машет рукой.

– Да бери, блятъ, все.

Не знаю, как выглядит со стороны, но стараюсь создать на лице выражение благодарности.

– Я тебя раньше не видел. Ты из какой части?

Не могу ответить, только развожу руками.

– Ну да, много всяких… – он не сетует, оставшись без ответа. – Йобтвоюматъ, тебя осколком или пулей?

Поднимаю ладонь вверх, изображая самолет, а потом падающую бомбу. Мой палец останавливается в сантиметре от раны. Тамара сказала, что, в основном, сюда привезли пострадавших во время налета.

– Понял, осколком. Пиздец, тебе повезло, что глаз не вышибло. Ему тоже, – солдат бросает взгляд на своего товарища. – Домой вернется.

Похоже, он тут подрабатывает местным утешителем.

– Воевать еще сможешь?

Пожимаю плечами и показываю на рот.

– Правильно. Да ну его нахуй.

Не вполне поняв, что он этим хотел сказать, киваю обоим на прощание и ухожу. Нужно сделать крюк, чтобы не заметили, что вхожу в докторский дом.

– У нее штаны не армии, – слышу за спиной голос азиата.

– Ну и что? Может, сгорели… или обосрался от страха, – засмеялся русский.

– Я в штану не какать. Большой стыд, Аллах злой.

– Ах ты, чурка, блядъ, да что ты опять со своим Аллахом. Йобтвоюматъ, может, он больше никогда говорить не сможет. Ты скажи мне, что лучше – быть без одной руки или немым.

– Немой лучше.

Дальнейшего разговора не слышу, но склоняюсь к тому, чтобы согласиться с одноруким. В немоте можно найти свою выгоду. Если бы мог говорить, они б сразу поняли, что я не из них и папирос бы мне не досталось. И, возможно, пришлось бы отвечать на другие щекотливые вопросы.

От папиросы вкус во рту мерзкий, но охотка явно перегорела. Только теперь нужно прополоскать рот водой с синими крошками и обязательно открыть окно, чтобы Тамара не заметила запах табака.

Ловлю себя на том, что жду прихода Тамары. Мне приятно, когда она рядом. Она не тихая мышка, но и не шумит попусту. Остроумнее других? Определенно. Красивая? Да, но у нее иная, чем у Суламифи, красота или, не дай Боже, Гермины. Глаза у Тамары красивее. Прозрачнее, глубже.

На рев бронетехники бросаюсь к окну. Мимо больницы в сторону центра Риги тянется русская танковая рота, наверное, с учений на песчаных холмах Зиепниеккалнса. Гусеницы грохочут по брусчатке так, что не только оконные рамы, но и мои раненые щеки трясутся. Думалось, они уже на другом берегу, немцев поджидают, ан нет. Неделя прошла с начала войны, а немцев не видать. Их самолеты уже бомбят город, но по земле, кажется, продвигаются вперед куда медленнее.

Не проходит и получаса, и все вокруг заполняет треск. Судя по звуку, обстрел идет где-то возле Даугавы. Значит, немцы наконец в Риге! Странно, но шум нарастает, кажется, грохот боя подтягивается в нашу сторону. Под скрежет гусениц громыхают танковые пушки, трещат пулеметы и винтовки. Кажется, совсем неподалеку – на улице Елгавас или Оливу? Так еще и по больнице саданут. Высовываюсь в окно, но ничего не разглядеть – впереди деревья. Черт с ним, с режимом, я должен это видеть.

Придерживая голову, быстро спускаюсь по лестнице и выбегаю на улицу. Нет, все-таки не так уж близко – бой идет около Торнякалнского кладбища. Трудно понять, но кажется, что русские танки отходят и хотят скрыться по улице Капу или Бривземниеку, а с улицы Сатиксмес и, наверное, со стороны Даугавы их обстреливают немцы. Подхожу ближе. С крыши дома, что на углу улицы Ванага и Виенибас гатве, открылась бы вся панорама, ну да ладно. Теперь знаю, как далеко может залететь шальная пуля, поэтому куда надежнее спрятаться за углом дома и подсматривать одним глазом. И тут же снаряд, улетевший мимо цели, расщепляет липу возле кладбища, верхняя часть ствола вместе с кроной падает на улицу. Из горящего русского танка выскакивают солдаты, танкист падает прямо на горящий топливный бак. Руки прижаты к раскаленному металлу, он пробует оттолкнуться, спастись, но не удается. Его крик пробирает насквозь, хочется зажать уши.

– Убей меня, убей! – горящий кричит раненому товарищу, который там же неподалеку ползет по мостовой, ища, где укрыться. В смятении он пытается встать, но точный выстрел в висок укладывает его еще раз и уже навсегда. Охваченный огнем у танка уже превратился в орущий факел, его мучения могла бы унять милосердная немецкая пуля, но в него никто не стреляет. Экономят патроны. Предсмертные вопли танкиста сменяются адским хрипом, который вскоре стихает. И пламя понемногу спадает, на мгновение воцаряется тишина. В воздухе носится буро-черная копоть.

Танки стоят, красноармейцы не оказывают никакого сопротивления, а немцы, держа карабины наизготовку, обходят русскую технику и выискивают живых. Они влезают на гусеницы, открывают башенные люки и предлагают сдаться. Кто-то выбирается, держась одной рукой и подняв другую, кто-то нашел белую тряпочку и машет ею, а из одного люка раздается выстрел, отправляя немецкого солдата на тот свет. В отместку за его смерть в люк летит граната. Железная громадина вздрагивает, кто-то хочет выбраться, но его окутывает вихрь дыма и огня, и он падает обратно. Ударной волной разносит мелкие осколки. По воздуху летит оторванная кисть руки и ударяется в ботинок немецкого солдата. Тот инстинктивно отпрыгивает в сторону, но, услышав смех и выкрики товарищей, злобно подбивает носком кусок мертвой плоти. Кисть улетает в придорожную траву.

Нестерпимым вкусом свинца обложило язык, небо, десны. Так плохо еще не было. Рот заполнился противной слюной. Сплевывать больно, наклоняюсь, чтобы слюна вытекла сама собой. Смешавшись с кровью, красно-серыми каплями она падает на брюки и туфли. Обратной стороной ладони вытираю губы и плетусь обратно в больницу. На сегодня войны довольно. А смог бы я выстрелить в Рудиса, если б он мучился в огне? Стиснув зубы, кусая губы, но пришлось бы. Однозначно.

Неподалеку от кабака Озолса мне навстречу быстрым шагом идет Расма, дочь соседки Алмы, с подругой. Обеим по лет по шестнадцать-семнадцать, у обеих глаза разбегаются от любопытства. Вместо приветствия Расма показывает на мою щеку.

– Матис, тебя ранило?

Коснувшись повязки, вижу, что мой палец стал красным. Эх ты, швы разошлись. М-м-м, утвердительно прогудев, я равнодушно отмахиваюсь, мол, пустяки.

– Уже закончилось, правда? – девушка спрашивает, а я вместо ответа опускаю веки. – Там жуть?

Смыкаю веки перед ее лицом, будто говоря, что картина слишком жуткая и юным девушкам там не на что пялиться, но они считают по-другому.

– Спасибо, Матис. Бежим, пока еще есть на что посмотреть, – они берутся за руки и убегают.

Ох, уж эта молодежь, невольно мелькнула мысль, и тут же стало смешно. Как будто мои двадцать пять – почтенный возраст.

Мимо проезжает немецкий грузовик с солдатами и сворачивает в больничный двор. А что эти тут потеряли? Пока командиры ушли в главное здание, а солдаты разбрелись по территории, я успеваю добраться до своего дома и встаю у окна. Перед воротами толпятся способные двигаться красноармейцы с носилками. Немцы направляют их туда, где идет бой. Все ясно. Примерно через час, измученные, они возвращаются с ранеными и убитыми. Вижу тела только в советской форме, а куда же фрицы подевались? Позднее узнаю – раненых немцев увезли в другую больницу в Агенскалнсе, а мертвых похоронили на Торнякалнском кладбище. Русские копают могилы для своих там же, рядом с православной церковью Нерукотворенного Образа Спасителя.

ЗНАМЯ

Эдвартс Вирза

Звонче, трубы, громче, звоны, солнце всюду свет свой льет.

Знамя красно-бело-красным ветром над землей плывет.

Над деревнями, полями – зов яснее и слышней,

Чтоб из комнат и с погостов собирались все скорей.

Лица вышедших суровы, воздух бледных теней полн,

И живой идет и мертвый по велению знамен.

Поднимайся, знамя, выше, где над солнцем небосвод,

Чтоб тебя увидел каждый, кто и нас переживет.

И веди полки в сраженье – ты свободней всех свобод!

Вместе с солнцем жизнью вечной будет жить и твой народ!

«Тэвия» («Отчизна»), № 2, 02.07.1941

ПРИКАЗЫ

Коменданта Риги полк. Уллесбергера

Жидам до особого распоряжения запрещается стоять в очередях. Им разрешается делать покупки только в тех магазинах, где нет очередей.

Начиная с сегодняшнего дня, с 18:00 2 июля, часы во всей Латвии нужно перевести на 1 час назад, в соответствии с временем Великой Германии.

«Тэвия» («Отчизна»), № 2, 02.07.1941

Вниманию родственников

Для осмотра трупов частных лиц с целью опознания родственники могут обращаться в городской морг, ул. Латгалес, 74, на Старообрядческое кладбище по улице Кална и на кладбище Матиса; жители Пардаугавы – на кладбище Лацара и Зиепниеккалнса.

«Тэвия» («Отчизна»), № 2, 02.07.1941

ПРИГЛАШЕНИЕ

Все национально думающие латыши – члены «Перконкруста», студенты, офицеры, айзсарги и другие, кто желает активно участвовать в очищении нашей земли от вредных элементов, могут обращаться к руководству команды безопасности. Улица Валдемара 19 с 9-11 и 17–19.

«Тэвия» («Отчизна»), № 4, 04.07.1941

Достойный пример

Так как еще не решены все вопросы управления домами, порой у дворников возникают трудности с приобретением флага Великой Германии. Жильцы некоторых домов сами пожертвовали средства для приобретения флага. Желательно, чтобы этому достойному примеру последовали и жильцы тех домов, которые еще не украшены флагами нашей освободительницы – армии Великой Германии.

«Тэвия» («Отчизна»), № 15, 15.07.1941

Пока в процедурной мне чистят раны, через дверь, открытую в соседнюю комнату, слушаю радиопередачу. Звучит «Святым наследством этот край народу дан»[50], а после песни у микрофона – Албертс Йексте. Он сообщает, что с сегодняшнего дня будет руководить «Радиофоном»[51], потом благодарит Гитлера и немецкую армию за освобождение, говорит о коммунизме и сионизме, о разрухе и предстоящих восстановительных работах. Он призывает граждан, которые желают участвовать в поддержании порядка в Риге, собраться под красно-бело-красным флагом у здания почты в центре – как говорится, каждый латыш – хозяин на своей земле. «Офицеры, инструкторы, солдаты, кто еще жив, старые партизаны и участники войны 1919 года, приходите к нам. Мы вас ждем везде и всегда!» Везде? Не может быть!

– Ну, все. Можете идти, – завязав марлевую повязку, говорит медсестра.

Мои раны обработаны, радио-полчаса пролетели.

В обеденное время Тамара приносит поесть. Она ослабляет мою повязку. Опять тепленькая, жидкая кашка, уже надоело, но ничего другого пока еще есть не могу. Язык и щека уже лучше, а вот челюсть при любом пустячном движении так жутко болит, что только держись. Врач говорит, челюсть заживет через полтора-два месяца, а пока будет чувствительно. Чувствительно… к чему говорить обиняком? Разве нельзя сказать, что будет не чувствительно, а больно?

– Через несколько дней снимем швы со щеки.

Только со щеки? А с языка и внутри рта?

– И-и… – засовываю палец между губами и вопрошающе смотрю.

Тамара научилась читать по глазам и жестам почти все мои вопросы. Еще я могу издавать гласные звуки. «A-а» значит – да, «Э-э» – нет, «О-о» – радость или удивление, «У-у» – сожаление и грусть, «И-и» использую, когда не подходят все предыдущие. Не могу придумать, чем мне обозначить «И-и», но, может быть, и не не нужно. Как бы там ни было, но мы начинаем общаться куда энергичнее. Правда, вопросы посложнее мне приходится писать на бумажке.

– Швы внутри снимать не нужно, они из кетгута.

Кетгут? Где-то приходилось слышать, но не помню, что это такое. – О-о!

– Что такое кетгут? – спрашивает Тамара. – Его делают из кишок животных, поэтому он сам рассасывается. А снаружи зашивали шелковой ниткой, поэтому нужно ее вынимать.

– У-у.

– Не бойся, это не больно.

– Э-э.

Тамара собирает пустую посуду и присаживается на кровать.

– Есть и плохие новости… Мне до глубины души жаль, но тебе придется уйти отсюда. Немцам, которые охраняют раненных русских, нужно разместиться где-то поблизости. И они не из тех, кто приткнется в углу на старом матрасе, они наметили этот домик. Прости, не моя вина.

– Э-э, – взмахнув ладонью, я с нежностью касаюсь Тамариного плеча. – А-а, – вытягиваю руку в направлении моего дома и, двигая большим и указательным пальцем, изображаю ходьбу.

– Да. Дома тебе будет лучше всего. Вряд ли тебе захочется лежать вместе с красноармейцами. Там сколько ни проветривай, свежего воздуха не будет.

– Э-э!

– Но тебе придется приходить на обработку ран. И поесть. Не верится, что ты сам себе что-то подходящее приготовишь.

– А-а! – приду с превеликой радостью.

– Чуть не забыла. Я тебе головной убор принесла, надеюсь, подойдет, – она вынимает из корзинки темно-синий берет. – Чтобы не бросалось в глаза, что голова забинтована.

Пока стою у зеркала и примеряю, Тамара встает и идет к дверям.

– Жаль будет расставаться с тобой, – опечаленно говорит она. – Ты хороший больной. Такой тихий, не возражаешь.

Мне хочется засмеяться на ее шутку, но удается только выдохнуть длинное «у». С-сука, челюсть.

– Прости, не хотела насмешить тебя до боли.

– Э-э! – схватив бумагу и карандаш, торопливо пишу. Одной гласной на этот раз недостаточно.

«Можно к тебе прийти потом?» – протягиваю Тамаре тетрадь.

– Да разве я могу тебе запретить? – она улыбается. – Возможно, и мне придется тебя проведать. Убедиться, что ты хорошо себя ведешь.

– А-а!

Собираю шмотки, которых не так и много, и отправляюсь домой. Хорошо бы на соседей не напороться. Начнут расспрашивать, придется выкручиваться. По счастью, на улице никого. За забором виднеется голова старой Локшиене. Не дай бог, заметит, открываю калитку тихо, чтоб никто не слышал.

В почтовом ящике письмо из Рейха, от родителей, и маленький сложенный листок бумаги. Записка от Коли: «Куда пропал? Если живой, дай знать». Коротко и ясно. Ну что ж, нужно встретиться с АЛБИНОЙ и сказать, то есть, написать, что и как.

У мамы с Вольфом опять беда. Она хочет обратно в Ригу, а он ни за что. Сколько можно прыгать туда-сюда? Вот кончится война – и рассудим. Понятно, что мама одна сюда не помчится и молча соглашается с Вольфгангом. За годы совместной жизни его мнение не раз оказывалось верным. Вольф в письме советует не обувать тяжелые сапоги, чтобы не натереть ноги. Зеленый пиджачок мне не идет, да и наверняка уже маловат. Не стоит его носить. К большим парням на улицу не ходи, они только одурачат и могут обидеть. Не играй со спичками и петардами. По приметам, в этом году будет много гроз, так что молний берегиССь. Смешно – он пишет, как пятилетнему ребенку. Осторожности Вольфу не занимать, но я не ожидал от него таких туманных предложений. Зеленый пиджачок… Неужели письма вскрывают и проверяют? Одну ошибку он второпях все-таки допустил – «берегись» не пишут с двумя «с». К тому же, заглавными.

Воскресное утро. Валяясь в постели, предаюсь вялым размышлениям, и вспоминаю про Рудиса. В больнице так больше и не появился. Интересно, куда подевался мой друг? Но и часа не прошло, как слышу стук в дверь. Только черта помяни…

– Привет, старик! Не знал, куда ты делся, – пожимаем друг другу ладони.

– А-а.

– Что ты сказал?

Знаками показываю, что не могу говорить.

– Понял.

Усаживаю Рудиса, беру листок бумаги и пишу: «У меня все хорошо. Завтра снимают швы. Как дела?»

– Уже зажило? Здорово… не знаю, что до вас сюда доходит, но в Риге полные кранты. Это еще мягко сказано. Старый город разбомбили, от башни Петра одни развалины… слышал?

– А-а.

– Ясно, – Рудис перебирает лежащие на столе номера «Отчизны». – Газеты читаешь… цитаты из «Майн кампф». Я не понимаю… Вот, отменный кусочек! «Самым ужасным примером тому является Россия, где жиды с фанатическим зверством убили и уморили голодом 30 миллионов человек, чтобы поработить великий народ…» Какое сочувствие русскому коммунистическому народу! Как будто сам Сталин – еврей… Смотри, какой заголовок: «Ни один латыш ни в коем случае не должен помогать жидам!» – Рудис швыряет газету. – Ну, это так, трепотня, о том, что происходит на самом деле, никто не пишет. В пятницу сожгли три синагоги. Сам не видел, но говорят, что внутри были люди.

– У-у!

– Встретил Кирюху, бывшего однокурсника. Вступил в какой-то отряд. Набрался и начал болтать – не остановить. Мол, ловят жидов и ведут в центральную тюрягу. Случается, и к стенке ставят. В префектуре их так метелят, чтоб уже не встать было. У них такие бороды, что впору полы мести. Кирюхе все шуточки, а мне не до смеха… надо было все-таки врезать ему по морде. Теперь жалею, что стерпел. Этот пришибленный радуется, что наконец настал порядок. Засранец! – Рудис чуть не сплюнул на пол.

«Жуть! Надеюсь, таких уродов мало. А Карлис?» – пихаю Рудису записку.

– Уродов полным-полно. Они были, есть и будут. Начиная с Гитлера и Сталина и кончая нашим собственным Медведиком… и жидом Шустиным, о котором есть в этой самой газетенке. Они в меньшинстве, но зато самые шустрые.

– А-а, – я прикладываю палец к имени Карлиса.

– Он рвется на фронт, русских бить. Надеется, что восстановят Латвийскую армию. Не знаю-не знаю, будет ли Великая Германия делать нам такие реверансы… пока все ясно как в тумане. Но вчера… – Рудис делает паузу. – Вчера мы с Карлисом крепко влипли. Только об этом никому ни слова.

Мне остается только развести руками и показать на свой почти немой язык.

– Ладно, расскажу. Уже ночь, сидим вдвоем в моей квартире и прикидываем, что делать. Тут стук в дверь. Открываю – двое с винтовками. Латыши. Спрашиваю, в чем дело, они отвечают, что помогают полиции, и ломятся в квартиру – мол, тут жиды живут. Говорю, спутали квартиры, тут больше не живут, русские увезли, но им мало – покажи документы. Ха, сами покажите! Эти в позу, начали ружьями махать. Хорошо, хорошо. Вынимаю паспорт – Рудольф Пеле, евреем не пахнет. На беду, один оказался больно глазастым – заметил на стене фото, где я, мама и Арон стоим вместе. Разве этот не жид? Ты его сын? Латышом прикидываешься? Я молчу, такой швали объяснять – много чести, и от Арона отрекаться не собираюсь. Ой, лучше не вспоминать… – Рудис на мгновение зажмуривается, медленно проводит ладонями по лицу, потом продолжает. – Тут этот шут гороховый говорит, пойдешь с нами. Иди ты срать, говорю, а он раскраснелся и орет дурным голосом. Другой подходит к Карлису, тот сидит спокойно, как будто ничего не происходит. Что сидишь, вставай! И уже винтовку целит. Но Карлис-то не из робкого десятка, левой берется за ствол, правой выхватывает свой парабеллум и валит того, что рядом со мной. И сразу за ним другого. Эти и опомниться не успели. Видно было, что придурки и опыта никакого. Карлис же занимался рукопашным боем и стрелять ему нравится больше, чем девчонок тискать, но дурачки-то этого не знали. Вытащили мы их на площадку этажом ниже. Не знаю, слышали соседи или нет. Показалось, дворник приподнял шторку, когда мы с Карлисом уходили. Может, он видел и как эти двое входили. Может, знал, к кому пришли. Как бы меня не начали искать, когда все вскроется. Вот такие дела… Кто знает, может, начнется новая неразбериха и про тех двоих и думать забудут, но, пока все еще горячо, у меня просьба – приютишь меня на какое-то время?

– А-а!

– Это значит – да?

– А-а! – киваю головой, чтобы Рудис не сомневался в моем гостеприимстве.

Вдобавок пишу: «Живи, сколько хочешь».

– Спасибо, Матис!

Хочется узнать, как он чувствует себя после стычки, но, похоже, не время. Рудис, скорее всего, отшутится в своем стиле или отмахнется, мол, пустяки. Даже если и в душе ему хреново, не верю, что он мне в этом признается.

– Если честно, – заговорил Рудис, – когда мы волокли их из квартиры, я не выдержал и блеванул. Карлис говорит, закрой ему глаза, пусть не пялится. Легко сказать, мне даже за ноги браться было жутко, куда там еще по лицу руками. А он гнет свое, ну, я собрался с духом и закрыл. Веки еще теплые, мягкие, тут же опять стало мутить. А потом внутри что-то оборвалось или закрылось, не знаю, но отвращение прошло. И я уже, не дергаясь, закрыл глаза и другому. Вдруг мне показалось, что они – тряпичные куклы, а вовсе не люди, которые еще пару минут назад ходили и говорили. Ух! Если бы крепко прижало, чес-слово, смог бы пойти работать мойщиком трупов.

Не зная, что добавить, пишу первое, что пришло в голову: «Студенты-медики едят бутерброды рядом с трупами, для закалки».

– Ну да, а как иначе привыкнешь. Правда… все время перед глазами словно видение – как у того вдруг красная клякса на лбу, глаза из орбит и как он упал. Точно косой скосило… да… а Карлис, скажу тебе, обалдеть! Будто он – человек без нервов. Даже жутко становится. Ну да, когда такое случается, каждый переживает по-своему.

– А-а, – согласно киваю головой.

С удалением ниток из моей щеки никаких проблем. Доктор светит мне в рот и осматривает внутри.

– Язык двигается? Вижу, двигается хорошо. Скажите что-нибудь. Все равно – что.

– И-и… у-у…

– Привет. Скажите «привет».

– И-и… е-э…

– Смелее работайте языком. Пробуйте согласные. «П» можете сказать, там язык не нужен.

– П, – выдыхаю я.

– А теперь – спасибо! Ну, пробуйте.

– П-х-о-о! – и ничего больше.

Язык подвижен, раны уже сильно не болят, но ни слова выговорить не удается. Почему?! Не понимаю, с едой все получается неплохо, отчего же с речью никак? Пробую еще раз произнести «спасибо», но ничего, только бессвязные звуки. Как проклятие кто наложил.

Доктор в задумчивости смотрит на меня.

– Не верится, что способность говорить пропала навсегда.

– У-у! – вынимаю из кармана сложенную тетрадь и карандаш. «Что это значит?»

– Ну… Бывает, что в результате травмы или нервного потрясения не функционирует моторный речевой центр, – врач кладет руку себе на лоб. – Он находится в мозгу, здесь. Но не будем торопиться с выводами. Речь может восстановиться в любой момент. А пока тренируйтесь, пробуйте… по слогам, короткими словами. Па-та-те-ту-ти, пан, кон, хан… Все будет хорошо. Еще так заговорите, что рот не будет закрываться.

Чувствую фальшь в ее оптимизме. Думал, с облегчением уйду из больницы, а приходится – с тяжелым сердцем. Казалось, вот снимут повязку, вытянут нитки, и все будет по-старому, ан нет. Даже Тамара, выйдя проводить до ворот, раздражает своими утешениями. Будто заколдовала меня – хороший больной, тихий… Ну на черта я тебе, немой, сдался.

– Матис! Я очень надеюсь, мы еще увидимся… и еще… знаешь, мне все равно, говоришь ты или нет. Слова – не главное.

Луч солнца, отразившись в лобовом стекле проехавшего автомобиля, слепяще ударил в глаза. Повернув голову, я вглядываюсь в глаза Тамары. Ее улыбка светла, и мне становится стыдно за мои недавние мысли.

– А-а, – наклоняюсь к ее щеке и целую.

Надежды Ядвиги Локши, что со сменой власти ее сын Яцек вернется домой живым и здоровым, пошли прахом. После визита в Центральную тюрьму она буквально приползает домой, орошая свой путь слезами. Спасаясь бегством, русские пуль не жалели. Среди многих других в тюрьме нашли и труп Яцека. Изуродован до неузнаваемости, только по волосам удалось опознать. Сколько лет сына по головке гладила, какая ж мать ошибется.

Если уж меня проняло до самого сердца известие о Яцеке, то каково старой Локшиене? В сто, в тысячу раз тяжелее? Наверно, куда больше, поскольку вижу, что ум стал покидать ее. Рассудок потянулся за сыночком на тот свет. Три дня посреди сада она сжигала одежду, мебель, даже иконы.

Яцека похоронили на кладбище Зиепниеккалнса, на похороны съехалась родня из Латгалии и Селии. К счастью, родственники сразу заметили, что с Ядвигой не все в порядке. Они забрали Локшиене с собой. Раз уж не осталось веры в Богоматерь, то, может, она среди близких обретет хоть какое-то утешение.

Рудис устроился в магазин. Его работа на складе – приемка товаров, разгрузка, размещение и учет. Мог бы и за прилавком, но не захотел маячить. А вдруг он все-таки в розыске.

Вдобавок к работе у него и свои делишки. Как он сам говорит – неотложные операции, но только в интересах лучших друзей, в частности, моих. Он забрал у меня все рубли, по-быстрому на них что-то закупил, а потом, уже не торопясь, стал продавать закупленное. Русских денег у меня больше нет, зато есть немецкие рейхсмарки. За одну рейхсмарку в кабачке можно сытно пообедать. Это радует, да и в солидные места мне нечего соваться. Рудис рассказывает, что в центре Риги теперь есть такие рестораны, куда пускают только немцев. Не то чтобы мне туда захотелось, однако нововведение наводит на грустные мысли.

Долго не могу собраться, чтобы наведаться к Коле, пока не приходит в голову мысль взять в собой Рудиса. Он бы все рассказал, не придется писать длинные простыни. И Тамару нужно попросить, чтобы объяснила медицинские тонкости, поскольку знаю – Коля вопросами завалит. В течение дня удается договориться с обоими. Разумеется, письменно. Пойдем под вечер в субботу.

Бывая у Тамары в больнице, прихватываю газеты. Уже на первый взгляд, создается впечатление, что «Тэвия», как две капли воды, напоминает «Циню»[52]. Как-то все тупо в одном направлении. Еще есть и «Радиофон», однако, сколько довелось слушать в больнице, там тоже очень сходные интонации. Да и ящика у меня нет, наш семейный радиоприемник сперли представители ушедшей власти.

Читаю, о чем в статье «Еврей – наш вредитель» пишет автор под псевдонимом Альбатрос: «Мне казалось, что еврейский народ очень трудолюбив, дисциплинирован и весьма честен, ибо евреи редко сидят в тюрьме. Я знаю и об их одаренности в интеллектуальной сфере, но никогда не верил в их всемогущество. Мне казалось и кажется, что эта нация, тысячи лет прожив в торговых помещениях подвального типа, сильно выродилась, очень сексуально озабочена и уже недолго ждать до их окончательного исчезновения. Мне казалось, что евреям всё удается не благодаря какому-то их высшему мировому господству, а потому, что они борются не организованно, а каждый сам по себе за каждое мгновение жизни. Богатство евреев не позволяло мне верить в их революционность, в их желание все разрушить. За год, прожитый при советской власти, я полностью изменил свое мнение. Еврея определяет не образование, не прошлое, а только кровь. Нет немецких, латышских, русских евреев, есть только евреи по крови, евреи, у которых практически нет фольклора, евреи, которые мало знают о своем прошлом. Для них важен только сегодняшний день и стремление к деньгам и власти. Еврей не может быть ни созидателем, ни хранителем, а только кровососом, настоящим паразитом на теле народа, который не расходует накопленные деньги для создания новых ценностей. Города, где проживают евреи, выглядят неприбранными, недостроенными, в них нет даже признаков культуры…» И так далее, и тому подобное. В общем, от евреев все беды на свете. «Это говорит человек, который до седых волос был безразличен к еврейскому вопросу. Но теперь, осознав природу евреев, он понял – у латышей нет права на пощаду. Альбатрос».

Угрожающе звучат последние слова – «у латышей нет права на пощаду». Как это понимать? Вспомнил о нашем лавочнике Этельсоне. Ни он тебе коммунистический голодранец, ни пустозвон, по-латышски шпарит лучше многих латышей. Не вижу в нем ничего пугающего или, может, не сильно вглядывался? Видимо, я, в отличие от Альбатроса, все еще легкомысленно безразличен к еврейскому вопросу. Ну, и что такого? Пускай живут, как хотят и как могут.

Читаю еще одно сочинение. Обалдеть можно: «Под угрозой вражеских штыков с целью проведения так называемых молебнов о победе советского оружия приказом комиссара внутренних дел двадцать восемь московских церквей «вновь переданы народу в немедленное пользование». Оставшееся в живых духовенство Москвы призвано молиться о победе советского оружия. Очевидцы сообщают из Москвы, что лица духовного сана стали возвращать в церкви церковные одеяния, расшитые золотом и серебром, и алтарное серебро, что было спрятано в подвалах. Большевистские ведомства тоже «временно» вернули похищенный церковный инвентарь». Убежденные безбожники внезапно обратились за помощью к Всевышнему. Получается, что в глубине души верят в Господа. Тем временем наши церковники до потери сознания молятся о победе немецкого оружия. Бог-то на двоих один, и как он управится? Немножко одним, немножко другим? У немцев на пряжках ремней выбито «С нами Бог». Так смешно, аж плакать хочется. Несомненно, человек полон противоречий, да я и сам такой, но доходить до такого лицемерия и глупости – это уж слишком. Сами вроде христиане, но так по-дурацки просить о своей победе и смерти врага, что не поймешь, смеяться тут или плакать. Похоже, не только чума, но и глупость заразна. Обезумевшие враги, суматошно крестясь, превратили Землю в кровавую арену.

Газета выскальзывает из рук на пол.

Прессе не повезло, а мне радость – наш граммофон остался на месте. Может, потому, что обшарпан и залит вином и ликерами, или показался слишком тяжелым? Как бы там ни было, аппарат есть, и мне куда больше нравится слушать Баха, чем читать газеты. Вольф в свое время раздобыл хорошие пластинки «Deutsche Grammophon». Будучи вне политики, музыка стоит надо всем. Да, но многие выдающиеся музыканты – евреи. И что?

Коля, увидев меня с раной на щеке, таращит глаза, но, когда Рудис и Тамара все рассказывают, успокаивается и даже улыбается, выдавая избитую фразу, что молчание – золото.

– Тебе теперь можно доверять тайны, ха-ха-ха. Не сердись, Матис, я ж любя.

Удручающая усмешка бывалого вояки – слабое утешение. Так хочется участвовать в разговоре, что сил нет. Алвина не перестает охать и гладить меня по голове, что я, наконец, не выдерживаю и пересаживаюсь подальше.

– Пойдешь ко мне помощником могильщика? – спрашивает Коля. – Ну, если, конечно, ты чего другого уже не надумал.

Пишу, что немому на кладбище – в самый раз, но сначала мне нужно раздобыть паспорт, и не поможет ли он с бумагами.

– О чем речь. В понедельник с утра буду у тебя.

Николай приходит ко мне, мягко говоря, при полном параде. Белая сорочка и галстук, темно-зеленый костюм, стрелки на брюках настолько острые, что, кажется, ими можно хлеб резать. Давно не видал его таким. Приходится и мне одеться поприличнее. Конечно, не фрак, но, по крайней мере, чтоб не стыдно было рядом с Колей стоять.

Не знаю, где он этого нахватался, может, и на кладбище, но всюду, куда ни входим, он не довольствуется скромным пожеланием доброго дня, а резко вскидывает руку вверх и восклицает: Heil Hitler! Тем, кто еще не научился, как отвечать, объясняет Коля – нужно поднять вверх правую руку и ответить: Sieg Heil. Только священник Биргелис, который осчастливил меня выпиской из церковных свитков, оправдывается тем, что в церкви так не принято. Коля шепчет, что на самом деле он восклицает не Heil Hitler, а «Лей литр», но святой отец и не думает улыбаться. Правда, он быстро оформляет необходимые документы и в конце концов Колины хлопоты увенчались успехом – я снова с паспортом, в который вписано мое настоящее имя и настоящая фамилия. Аллилуйя!

Дом Ядвиги Локши все-таки не остается пустым – недели через три после похорон там появляется молодой мужчина. За яблонями не разглядеть, может, моих лет, может, чуток старше. Надо бы пойти поздороваться, но что я могу – угукая, рисовать знаки по воздуху? Опять писать на листочках? Сколько можно. Как-нибудь еще познакомимся.

Куда исчезает клубника II и III сорта?

По распоряжению директора департамента торговли установлены розничные цены на клубнику. Ягоды делятся на три сорта, по их размеру и качеству. Тем не менее ни в магазинах, ни на рынке ягоды не сортируют. Клубнику продают только первым сортом даже в тех случаях, когда ягоды явно мелкие, влажные и давленые.

«Тэвия» («Отчизна»), № 18, 21.07.1941

Распоряжение

Согласно распоряжению Коменданта в городе Рига 25 июля 1941 года нужно сдать все огнестрельное оружие, боеприпасы, ручные гранаты и все прочие военные принадлежности.

Обязанность сдать оружие и прочие военные принадлежности относится ко всем жителям, включая членов нынешней латвийской самообороны и вспомогательной полиции, кроме тех, кто имеет специальные удостоверения и зеленые повязки на рукаве, дающие право на ношение оружия.

Удостоверения, выданные до 19 июля 1941 года и красно-бело-красные повязки больше не дают право на ношение оружия. Начиная с 25 июля 1941 года, ношение красно-бело-красных повязок запрещено.

Оружие нужно сдавать: в восточной части Риги – 1) возле Пороховой башни, на улице Смилшу, 1 полиц. уч, 2) Бривибас гатве 85,12.полиц. уч.; в западной части Риги – в Пардаугаве – улица Калнциема 12а, 11 полиц. уч. Время сдачи с 8 до 12 и с 14 до 18.

ВОЕННАЯ КОМЕНДАТУРА

«Тэвия» («Отчизна»), № 21, 24.07.1941

«Выкурена» жидовская синагога Смилтене

24 июля жители Смилтене и его окрестностей в сотрудничестве с солдатами Великой Германии сожгли смилтенскую жидовскую синагогу со всем находившимся в ней инвентарем – остатками культа талмуда. Большие массы народа с восторгом наблюдали, как сгорает барахло жидовского культа. Добровольные пожарные охраняли окружающие синагогу здания от распространения огня.

«Смилтениетис» («Смилтенец»[53]), № 2, 25.07.1941

Сообщение

Бежали находившиеся в распоряжении Полевой комендатуры Елгавского уезда и занятые в сельскохозяйственных работах русские пленные:

1) Из волости Тервете, Александр Шивотовский, № 1749, от Эдгара Зиньгиса, хутор Ару,

2) Из волости Лиелауце, Иван Николаев, № 2100 и Николай Ябенко, № 2054, от Аугуста Лейнгардта, дом Упениеки-2.

Предположительно, беглецы скрываются в окрестных лесах.

Призываю старшин указанных волостей немедленно, вместе с членами местных вспомогательных служб, начать поиски беглецов, арестовать их и доставить в Елгавский лагерь военнопленных. В случае побега или оказания сопротивления применять оружие. За поимку или вынужденную нейтрализацию объявляю вознаграждение в размере 40 руб. за каждого пленного.

Виновные волости должны взять ответственность на себя. Кроме того, не исключено, что в дальнейшем упомянутым волостям не будут выделяться пленные.

Полевой Комендант Елгавы.

«Национала Земгале» («Национальная Земгале»), № 34, 07.08.1941

Рижское «гетто» в Латгальском предместье (фрагмент)

Жиды теперь полностью исключены из нашей общественной и хозяйственной жизни и через какое-то время будут находиться только на своей ограниченной территории. После того, как часть города для проживания жидов будет обнесена забором и полностью отделена от арийцев, жиды в своем «царствии» смогут снова слушать своих «ребе» и дурачить… уже только своих сородичей, сколько им будет угодно.

«Тэвия» («Отчизна»), № 47, 23.08.1941

– Угощайся! – Рудис ставит на стол корзину из дранки, полную клубники. – Последняя.

Рудис уже ушел из магазина, теперь шустрит на рынке. В маленькой лавочке ему было тесно, размаха не хватало. Да и оборот товаров – кот наплакал. На рынке совсем другое дело. Рудис возит, грузит и выгружает, если потребуется, делает все, чтобы получить хоть минимальную выгоду. Да и старые привычки не закинул за печку – там покупает, тут продает, одним словом, крутится как может. Когда будет машина, говорит он, начну возить дары полей прямо к барскому столу. Но это, по-моему, пустая болтовня, лучше бы поостерегся.

С собаками по городу его, конечно, не ищут, фото на стены домов не клеят, но дворник предупредил, чтобы не показывался, – полицейские с вопросами наведывались. На мой вопрос, не боится ли он влипнуть на рынке, Рудис отвечает, что смелость города берет. А еще, что он учил логику и математику – те, кто его знают, не в курсе о его делишках, а из тех, кто может что-то заподозрить, часть вполне надежны, а остальные боятся власти, как черт ладана. Ничего удивительного – в его доме, в основном, живут евреи. В газетах не пишут, но люди говорят, что в Бикерниекском лесу евреев расстреливают каждую ночь. В голове такое не укладывается, но меня теперь уже ничем не удивишь. Как говорится, ужасы на войне – дело обыденное, пора привыкать.

Душу в себе размышления о темной стороне жизни и иду в кладовку. Сегодня, процедив молоко, Алвина дала баночку свежих сливок. Если не прокисли, сделаю взбитые. Пробую кончиком языка – еще сладкие, годится. Вечером Тамара обещала зайти, удивлю ее десертом.

Внезапно кто-то легонько толкает меня в затылок. Не вполне зажившая челюсть тут же отзывается болью, а во рту возникает сильный вкус свинца. Так уже давно не было, и я даже порадовался, что он исчезает, но, вишь, как бы не так. А Рудис стоит у меня за спиной с подушкой в руке и глупо улыбается.

– Тебе ж не больно, а?

– У-у, – касаюсь пальцами щеки.

– Прости! Я думал, как лучше.

– О-о!

– Да, да. Такой неожиданный толчок или испуг иногда помогают в таких случаях. Человек сильно пугается, и к нему вдруг возвращается речь или слух… Говорят, даже слепота проходит. Но это гораздо реже.

Пишу ему записку, чтоб больше так не делал, если не хочет раз и навсегда сломать мне челюсть.

– Хорошо, хорошо, понял, – Рудис, слегка разочарованный, смотрит в окно. – О, твоя милашка идет!

Спешу открыть двери. Рудис говорит, что я опять влюбился. Не возражаю, возможно, он прав.

Вкусную трапезу прерывает настойчивый стук в дверь. Я никого не жду, бросаю взгляд на Рудиса.

– Пойду гляну, – он встает из-за стола.

После краткого разговора у дверей Рудис входит в комнату не один. Лицо у пришедшего круглое, розовое и приветливое, в руке – бутылка. Рудис, встав у него за спиной, разводит руками. Гримасничая, он показывает, что не мог удержать незваного гостя. Где-то я его видел, но где?

– Зашел познакомиться. Живу теперь в доме тети Ядвиги. Меня зовут Петерис. Петерис Карсиенс. С Рудольфом уже познакомился, – он протягивает руку через стол. – О, и мадемуазель, и клубника со сливочками, я – вовремя.

Шел бы ты в жопу, Карсиенс, только тебя тут не хватало, думаю я, но встаю и пожимаю руку.

– Это Матис… он не может говорить, огнестрел. И Тамара.

– Елки-палки, вижу, вижу… прямо в рот, неужели? Кто это тебя так?

Рудис опять отдувается за двоих, ему не привыкать. Обойдясь парой фраз, он излагает историческую правду.

– Вот псы поганые! А Яцека так насмерть. Мы же с ним, мелкие, играли, когда он приезжал к нам летом… Ничего, теперь им по шее наваляют. Скоро Москву возьмем… А стаканы в этом доме есть? – Петерис откупоривает бутылку.

– Что там у тебя? – показывая на бутылку, спрашивает Рудис. – Березовый лимонад? – светлая мутная жидкость напоминает перестоявший сок.

– Ха-ха-ха! Ну, ты шутник! Это лучший самогон во всей Илукстской округе! Чистый продукт! Сам оценишь.

– Да… выглядит неплохо, – Рудис заглядывает в буфет. – Куда бокалы подевались?

– Ах, пардон, не представился даме, как положено, – гость отвесил театральный поклон в сторону Тамары. – Меня зовут Петерис.

– Я уже слышала, Петер. Рудис, мне не нужен бокал, – она смотрит на свои маленькие ручные часики и поднимается. – У меня дежурство начинается через полчаса. Матис, проводишь меня?

– Где это так вдруг дежурить приспичило? – Петерис широко улыбается, но в голосе звучит недоверие.

– В Детской больнице.

– А-а…

– До свидания.

– У-у! – подмигиваю Рудису. Он-то справится с Петерисом. В конце концов, сам виноват, что впустил.

Я благодарен Тамаре за находчивость. Сегодня вечером ей не нужно к больным, но ложь во спасение не ложь.

С тех пор как раненых красноармейцев перевели в новую раковую клинику на улице Талсу и в богадельню на улице Гимнастикас – переоборудовали под военные госпитали, – Тамаре стало гораздо легче на работе. Немцев хоть и не назовешь хорошими парнями, но Детскую больницу все-таки оставили только детям, своих солдат туда не пихают. Старикам и помешанным повезло куда меньше – седовласых с улицы Гимнастикас впихнули в приют на улице Телтс, а психов из санатория Шенфелда, кажется, перевели на Саркандаугаву.

Мы идем без всякой цели. Куда глаза глядят, куда ноги несут, туда и идем. Молчим, это уже стало привычным. Тамара о себе уже давно рассказала, а какой-то путный разговор возможен лишь тогда, когда я могу что-то написать. Удирая от Петериса, я, конечно, забыл и блокнот, и ручку.

– В субботу поеду к маме. Хоть раз в месяц нужно появиться. Вернусь в воскресенье вечером.

– О-о.

– Да, понимаю, была две недели назад, но тогда меня отпустили только на несколько часов.

– А-а, – я соглашаюсь. Живи моя мама в Кемери, я, наверно, мотался бы и почаще.

– Во время войны время летит быстрее… или медленнее? Ну, не знаю, но время идет как-то по-другому. Тебе не кажется?

– И-и, – пожимаю плечами.

Не задумывался об этом. Беру Тамару за руку и смотрю на часы. Прошло уже два часа.

– Хочешь домой?

– И-и…

Показываю, что мы вдвоем могли бы пойти ко мне.

– А если твой сосед еще не ушел?

– У-у!

– Нет, лучше нет. Сейчас такие дни, что мне лучше не оставаться у тебя по ночам. Понимаешь?

– А-а!

Что тут непонятного, просто мне приятно чувствовать Тамару рядом. Может быть, мне на ней жениться? Нет, ну дурак, он дурак и есть! Что за дикая идея? Куда торопиться? Хорошо, если месяц прошел, как мы присмотрелись друг к другу, и только одна ночь у нас была. Да… а кажется, что знаю ее намного дольше. Время и в самом деле течет как- то по-другому. Быстрее? Или все-таки медленнее? Непонятно.

Подойдя к дому, сначала заглядываю в окно. Соседа не видно, в форточку не слышно ни песен, ни умных ручей. Ну, конечно, бутылка-то была всего одна, и Рудис не был бы Рудисом, если б не придумал, как от такого Карсиенса избавиться.

Мой друг сидит в сумерках перед только что открытой бутылкой водки.

– Что удивляешься. Мерзкий самогон нужно забить чистым продуктом. Будешь?

– А-а, – показываю пару миллиметров между указательным и большим пальцем.

С того злополучного вечера Лиго не пью и не тянет. Но все-таки интереса ради нужно попробовать, пойдет ли. Втянув на язык немного из стопочки, понимаю, что и такого пустяка больше, чем достаточно. Водка обжигает ранки, как будто я огня отхлебнул. Начинаю быстро махать ладонями перед открытым ртом.

– Нечего тянуть, нужно быстро глотать. Наверно, еще остались раны, раз кусает. Зато дезинфекция, не хнычь. Хочешь еще?

– У-у! – отказываясь, машу рукой.

– Хозяин – барин, – досадливо говорит Рудис. – Этот твой сосед, скажу я тебе… м-да, Тамара умница, вы ловко слиняли.

– Э-э…

– Да нормально, чего ей с таким болваном… Он-то и пары фраз не стоит, но ты ж все равно засыплешь вопросами, – Рудис закусывает ломтиком сыра. – Он не родственник, а их сосед. Наследников. Ну, там, в Илуксте или хрен знает где. Они предложили присмотреть за домом. Он спал и видел попасть в Ригу, а тут такое счастье привалило… не дай, Боже. Короче, приехал, чтобы работать. Угадай, где? Не угадаешь. В полиции содействия, порядок наводить. Как же, фрицам именно такие прислужники в самый раз. В его волости со всеми вредными элементами – коммунистами и жидами – уже управились, там больше нечего делать. А в столице работ полон рот. Ну, как тебе нравится?

– У-у…

– Как известно, ты из верующих, так что держись крепче. Он сказал, что расстрелы жидов происходят по Божьей воле. Не знаю, как там с Божьей волей, но мне в тот момент так хотелось ему вмазать по харе.

– У-у!

– Он цитировал евангелие Марка… нет, Матфея… одним словом, цитировал место, где евреи требуют от Пилата смерти Иисусу и орут, чтобы его побыстрее прикончили, и, мол, его кровь прольется на них и на их детей! Не знаю, там так и написано?

– А-а, – не могу не согласиться. Кажется, в двадцать шестой или в двадцать седьмой главе есть этот стих. Конечно, можно всю Нагорную проповедь, да и остальное выкинуть на помойку, оставить одну фразу от Нового Завета и скакать на ней до конца света. Если уж приспичило людей гробить, всегда для оправдания можно нарыть какое-то место из Писания.

– Ну, вот, – продолжает Рудис. – И этот скот радуется – вишь, мол, жиды сами сказали, и теперь уж их кровушка потечет. Тут уже мне не то что кулаком, стулом захотелось его по башке отоварить.

– И-и… – хватаю карандаш и пишу: «Надо было сказать, что Иисус тоже был еврей и, если бы Его не распяли, Он не смог бы воскреснуть».

– Жаль, что тебя не было… впрочем, нет. Хорошо, что не было. Еще начали бы спорить, наговорили бы с три короба. А так я вполне сносно сам управился.

– О-о… – я и так понял. Быстро чирикаю на бумажке: «О нас спрашивал?»

– Да. Ну, с тобой все просто – инвалид войны, работаешь могильщиком. С Тамарой еще проще. А о себе… ну, о себе я ему все честно выложил, – Рудис делает небольшую паузу. – Сказал, что я член партии Гитлера и по заданию службы безопасности выясняю настроения в обществе и выявляю вредных элементов. Поэтому работаю на рынке, где полно всяких подозрительных субъектов, а среди них есть и недруги великого Гитлера.

– О-о-о-о!

Рудис бросает на стол красные корочки – выглядят как важный документ. На красном фоне красуется орел Третьего Рейха. Немецкое удостоверение? Открываю и читаю: Nationalsoz. Deutsche Arbeiterpartei Mitliiedsbuch. Четким немецким языком удостоверяется, что Рудольф Пелле является обладателем членского билета Национал-социалистической рабочей партии Германии. Personal Ausweis, в который вклеено фото Рудиса. Жирные печати с двух сторон! Пеле стал Пелле? Хе, а что значит Pelle по-немецки? Мех? Нет. Шуба – Pelz. Кожура яблока? Или колбасная шкурка? Что-то такое… Но Was ist das?! Ein Spaß? Удостоверение выглядит подлинным, хотя, что я в этом понимаю… У меня тоже был настоящий паспорт на чужое имя. Рудис улыбается.

– Разве не видно, что перед тобой сидит истинный ариец? – Рудис выпячивает подбородок. – Ясен перец, настоящим товарищам по партии лучше не показывать. Кто знает, еще начнут вопросы задавать… понапрасну не собираюсь хвастаться, я в своем уме… Но, если вдруг приспичит заткнуть глотку кому-то из наших придурков, вполне сгодится. Ты глянь, и печати, и орел со свастикой. А если еще и по-немецки ни бельмеса… Между прочим, нашему гостю показал. Он первый удостоился такой чести, и, знаешь, меня порадовало – произвело впечатление. Бедняга вытянулся по стойке «смирно» и так торчал до самого ухода. И тут меня осенило, и я сделал так, чтоб нам всем было хорошо. Наплел ему, что это тайна, и даже вы ничего не знаете, и что только ему, как настоящему латышскому полицаю, показываю. Но он никому не должен проболтаться, ибо должность у меня секретная. А самое главное – ему нельзя приходить к нам, поскольку мне нужно завоевывать доверие простого народа, а если заметят, что я дружу с полицейским, то враги Великой Германии, которых нужно разоблачить, могут насторожиться и начнут меня избегать. Пришлось объяснять несколько раз, пока дошло до этой дубины стоеросовой. Пригрозил, что, если проболтается, может попасть в немилость Sicherheitsdienst. Я ему толкую, что нужно быть сдержанным, а он у меня спрашивает, что это значит. Охренеть можно… Под конец сказал, что если Рейху понадобится его содействие в государственных делах, я сам его разыщу. А если он силами полиции не справится с какой-то проблемой и захочет сообщить мне и попросить помощи, пусть тайком бросит записку в твой почтовый ящик. Ну, а потом и вытурил его, сославшись на то, что завтра нужно рано вставать. Обалденно получилось, правда?

– А-а!

Хотелось улыбнуться, но больно. До сих пор любой мой смех получается болезненным в прямом смысле этого слова. «Где раздобыл?» Рудис читает и улыбается.

– Ничего нет проще во время войны. Этот погиб в бою, у того карманы обчистили, третий подделал документ, а четвертый его предъявляет по мере надобности.

– А-а…

– Слушай, что-то давно вечеринок не было. Надо бы устроить, ты как?

– И-и…

– Не хочешь? – Рудис не видит в моих глазах восторга. – Из-за Тамары?

Не издавая ни звука, карябаю: «Можно, но без буйства».

– Ясно… ну, конечно, тихо и спокойно. Карлиса можно было бы позвать, если удастся пересечься. И какую-нибудь солидную девицу, и все, узким кругом. Ты прав, нечего тарарам устраивать, а то еще, не дай Бог, прибежит твой Касиенс или как там его звали.

– У-у… – почему «мой Касиенс»? Можно подумать, я его сюда звал.

Не знаю, что там у него стряслось, но в следующие дни Рудис про вечеринку не вспоминает. Забыл, что ли? Да не может этого быть. Что- что, а уж развлекаться Рудис любит. Неужто передумал? Или уже напраздновался на полную катушку, а про вечеринку просто с языка сорвалось, так, по привычке? Хм-м, вряд ли. Может, напомнить ему? Нет, не буду… и по собственной немоте, да и из-за Тамары. За время нашего знакомства я понял, что Тамаре не нравятся сильно подвыпившие люди. Никогда не знаешь, во что выльются и чем закончатся тихие посиделки. Да что там судить-рядить, пусть все идет своим чередом. Рудис вспомнит, хорошо, а нет, так и еще лучше.

Вкус свинца во рту уже не настолько навязчив, как раньше. Я уже так привык, что временами даже забываю о нем. Однако, стоит только пошевелить языком или челюстями, тут же чувствую слюну и понимаю, что металлический привкус никуда не девался. Стараюсь поменьше двигать челюстями, но, увы, такое послевкусие возникает само по себе. Бывает – вкус становится сильнее, а порой еле чувствую. Отмечаю в памяти эти мгновения, получилось что-то вроде списка благоприятных и неблагоприятных обстоятельств. Пока торчу дома или работаю с Колей на кладбище, грех жаловаться. Но как только на улице – вооруженные солдаты или полицейские, мерзкий вкус тут как тут. Не шибает, как раньше, но напоминает о себе. А стоит стать свидетелем настоящей схватки, со стрельбой, ранеными и убитыми, как тогда на Виенибас гатве, предвижу, что придется слюной захлебнуться. Вон Рудис легонько, шутя ударил подушкой, а у меня – полный рот свинца. И снова – к тазику. Из-за этой дурацкой напасти сплевывать нужно одним махом. Гроссмейстер по слюне и чемпион по плевкам.

И когда только эта беда пройдет? Линия фронта уже далеко за Ригой, а во рту по-прежнему воняет войной. Странно, но, когда вижу евреев, с желтыми звездами на одежде, идущих по мостовой, у меня все нёбо стягивает. Судя по всему, в моем списке такие картины тоже относятся к насилию.

– Все. Шабаш! – Коля машет сверху.

Опираюсь на черенок лопаты и вылезаю из ямы. Коля подравнивает песок по краям могилы и набрасывает еловые ветки. Укладываем доски, куда гроб ставить, ну и все – последний приют готов к приему постояльца. Садимся передохнуть. Пока делаю пару глотков, Коля вынимает папиросы. Чиркает спичка, и мы закуриваем с чувством хорошо выполненной работы. Сквозь шелестящую под ветром листву прорываются лучи солнца, согревая затылок, табачный дым прихотливо вьется меж крестов, вокруг заливаются птахи. Абсолютная идиллия. Если не выходить заграницы кладбища, кажется, что настоящая Божья благодать царит на всей земле. Можно отправляться домой, но про то, чтобы подняться, даже думать не хочется.

Несколько дней назад у Алвины появился новый помощник, красноармеец. Зовут его Вова, или Владимир, попал в плен при отступлении из Риги. До войны работал в колхозе в Тверской области. Не знаю, где эта чертова Тверь находится, надо будет посмотреть карту. Немцы широким жестом предоставляют рабочую силу местным крестьянам, но все не так прекрасно, как кажется. Этот самый Вова так истощал, что его придется пару недель откармливать перед тем, как приставить к нормальной мужской работе. Вилы для навоза от вил для сена отличить может, но какой толк от этого, если силенок нет. Я подозреваю, что немцы не хотят возиться с содержанием военнопленных, поэтому и раздают их по крестьянским хозяйствам, чтоб у самих было меньше хлопот и больше причин собирать дань яйцами, молоком и маслом. За этот мешок костей, который едва ноги переставляет! Раньше мне казалось, что русских не было дома, когда стыд делили. Теперь кажется, что немцев.

Уже второй день жду, когда Коля сподобится рассказать, как дела с новым помощником, а он как воды в рот набрал. Копает и молчит, молчит и копает. Кинет короткую фразу, чтобы тишину нарушить, и все. Вот и теперь – сидим оба, как немые. Нет, все-таки открывает рот.

– Не знаю, ты думаешь о том же, о чем и я? – ну и вопрос… Будто я факир или телепат.

– И-и…

– Я имею в виду малярные дела.

– А-а.

Иногда вспоминаю о кисточках и банках с краской, да кому сейчас охота возиться с ремонтом квартир. Как будто нет других забот.

– Что есть, то есть… уже пообвыкся тут, трудно будет на старые рельсы возвращаться. Да еще этот Вовка. Салага, как его одного со старухой оставишь… пока ничего не пойму. Если до конца недели не вычистит хлев, скажу Алвине, чтобы отправила обратно. Да… в первый вечер было дело. Я ей говорю, не давай так много сразу. Если человек долго недоедал, то нужно понемножку, так, ты думаешь, она меня послушала? Напихала ему картошки с творогом, а тут он – шлеп! Голодный же меры не знает. У русачка глаза закатились, пузо вот-вот лопнет. Ну, конечно, желудок-то не резиновый. Потом заварили полынь. Пьет, морщится, стонет. Потом сверху еще коры крушины дали, чтобы вырвало… в конце концов, выдохся и рухнул. Так это еще не все. Вчера прихожу домой, а он с перекошенным лицом сидит на крыльце. Потом вдруг вскакивает и со всех ног – в сортир. Оказывается, парня снова несет, но уже не от крушины. Яблок наелся. Каких, спрашиваю. Этих, показывает на антоновку, такие и у них растут. А они-то еще зеленые и твердые, как камень, их сгрызть еще надо умудриться! Хорошие, говорит, кисленькие. У них что, животы иначе устроены? Взял бы клубничных Ничнера, сами же во рту тают, так нет… что у них в головах делается, ума не приложу. Три дня учу, что ступенька в сортире, для того, чтобы с удобством расположиться, а не залезать на нее сапогами. Думаешь, до него дошло? Мне кажется, я долго не выдержу, начну палкой дрессировать. Как мартышку…

За спиной что-то хрустнуло. Как-то до этого никого на кладбище не заметил, может, кошка? Доносится кашель, значит, кто-то все-таки неприметно заявился. И опять – тихо. Странно, не слышно ни шороха грабель по песку, ни других звуков… хотя ничего удивительного, человек присел у родной могилы, ушел в воспоминания об ушедшем, размышляет о жизни или просто отдыхает после долгой ходьбы.

Но любопытство берет верх, я выпрямляюсь и замираю в изумлении – за сквозящей изгородью из кизильника, через три холмика, замечаю лежащего человека. Па-па-па, так там их, кажись, двое! Носком торкаю по Колиному сапогу и, вытаращив глаза, показываю, чтобы пошел посмотреть.

– Налакались? – Коля шагает в сторону лежащих. – Э, да это же Красная армия. Во всей своей красе. Наверно, сбежали. Дай-к’ лопату!

Бросив Николаю его лопату, вытаскиваю из ямы и свою. Кто знает, может, они вооружены. Коля, грозно держа острие лопаты над головами красноармейцев, обращается к ним по-русски.

– Эй, что вы тут забыли?

В изнеможении, словно из последних сил, один подает признаки жизни.

– Дяденька, не убивай.

– Там посмотрим. Оружие есть?

– Нет оружия, дяденька. Какое оружие, мы из госпиталя.

– Не свисти, из какого госпиталя?

– А хуй ево знает. Оттуда, – солдат неуверенно вытягивает руку. Похоже, они с улицы Гимнастикас удрали. – Не верите? – он переворачивается на спину и поднимает рубаху. Пояс обмотан марлей, на боку пятно засохшей крови. – Вот! Почти уже зажило. А у Славика нога.

– Ладно, вставай. Он-то сможет? Сможет, раз так далеко драпанули. Тебя как звать?

– Вова.

– Опять Вова. Сколько тебе лет, Вова?

– Девятнадцать. Ему тоже.

– Давай, помогай другу.

Поддерживая друг друга, оба встают. Невысокие, худые, как щепки, на вид больше пятнадцати и не дал бы. Смотреть жалко. Но уж если сбежали, пороха хватает.

Правда, все равно – глупо, на что они рассчитывали? К своим добраться?

Коля продолжает допрос, и мы узнаем, что во всем виноват зеленый змей. Умудрились спереть бутылку спирта и, когда море было уже по колено, решили пойти прогуляться, Ригу посмотреть, а, если удача улыбнется, то и до фронта добраться. Пьяному везет – как выбрались, не знают, опомнились, когда были уже далеко от госпиталя. Решили идти обратно, а попали на кладбище.

– Фронт далеко? – спрашивает Вова.

– Уже под Москвой, – привирает Коля.

– Что?! – вскрикивают парни в один голос.

– Ша! – Коля замахивается лопатой. – Еще один вопль, и живыми закопаю.

– Нет., не надо. Пощадите, дяденька.

– Тихо, я сказал! – Николай поворачивается ко мне и спрашивает по-латышски. – Что будем делать? Не хочется с полицией связываться.

Вычерчиваю лопатой на свежевырытом песке: «пус иду, куда х».

– Если куда хотят, далеко не уйдут. В лучшем случае схватят, а то и к стенке поставят.

Выдавливаю на песке другие буквы: «Госп…»

– Неплохая мысль, – Коля, соглашаясь, кивает головой и снова заговаривает с русачками. – У вас две возможности. Даже – три. Первая – могила, – он указывает на яму. – Вторая – полиция, но тут я не знаю, что с вами сделают, третья – попробуйте по-тихому вернуться в больницу. Может, никто и не заметит.

Товарищи по несчастью переглядываются, и их лица начинают вытягиваться.

– А лес? Мы бы могли податься в лес, – говорит тот, которого зовут Вова.

– И что вы там будете делать? Шишки грызть? Тогда уж лучше сразу по мухомору и… – Коля указывает головой наверх.

– Мы будем охотиться.

– Ха-ха-ха… На кого там охотиться? Ну, как дети, чес-слово. Индейцы отыскались. Пустое Брюхо и Хромая Нога.

– Лучше в больницу, – Славик, прихрамывая, делает шаг вперед. – Я далеко не уйду.

– Это уже звучит разумнее. Только идите ночью, не сейчас.

– Да… но мы же дороги не знаем.

– М-да… – Коля закуривает и задумывается.

Вова просит у него папиросу, но Николай отвечает, что больным комсомольцам курить вредно и произносит еще одно слово, которое я не понимаю – не наглей. Я тоже усиленно думаю о том, как их незаметно вернуть в госпиталь. Если нарвутся на шуцманов, мало не покажется.

– Эй, что – судный день наступил, что вы покойников из могил поднимаете? – у нас за спиной пробасил Критыньш. Уже вмазал, правда, не сильно.

Старый Критыньш могилы больше не копает, спина уже не та. Зато чинит все, что требует ремонта, пилит и собирает упавшие ветки, на ручной тележке возит туда-сюда всякие кладбищенские причиндалы, и делает много чего еще. Высокого роста, болтун и выпить не дурак.

– Оказалось, что эти двое еще живы, – Коля отводит Критыньша в сторону, хотя для этого нет никакой необходимости – солдатики по-латышски не понимают.

Коля ловко придумал – быстро рассказав, что да как, он уговаривает Критыньша погрузить обоих в телегу и отвезти в больницу. За полштофа, разумеется.

– Водочка душе не помешает, для тебя я бы их и без всякой водки отвез. У меня ж была русская. Ой, Люда, Людочка… ох, какие сиськи у нее были… О чем разговор, помогу Людочкиным сородичам. Господа, можете шлепать домой, жеребчики в надежных руках. Будит коро- шо! – Критыньш со всего маху так хлопает Вову по плечу, что парень едва не падает.

Мы быстро прощаемся и уходим.

– Повезло, что Критыньш подвернулся, – уже на улице говорит Коля. – И все-таки на душе неспокойно. Моя вина будет, если у Критыньша не получится.

– У-у! – хоть и понимаю, что чувствует Коля, но хочу сказать ему, чтобы не брал на себя лишнего. И так сделал все, что мог, и даже больше.

Наутро Критыньш рассказывает, как все было.

– Дело было щекотливое, но управился с честью. Думал-думал, пока придумал спрятать их в комнатке из шести досок. В госпитальный морг доставить гроб – лучше не придумаешь. Кто что заподозрит?

Никто! Только один вопрос встает – где на кладбище гроб раздобыть? Не выкапывать же! Одна-ко! – Критыньш делает паузу. – Я хоть и похож на старый пень, но мысль пока еще бегает. Каплица[54]! Вроде как вчера к вечеру один на заказ привезли. На сегодняшние похороны.

Мы с Колей переглядываемся, а Критыньш продолжает.

– Ну, пока в землю не опустили, вытаскиваю покойника и кладу на стол. А он и не возражает, мол, какой часик спокойно обойдусь и без своего деревянного пальтишка. Можешь одолжиться ради хорошего дела. Ну, я и одолжился. Водрузил этот приют вечного покоя на колеса и поехал искать пацанов по кустам. Привел и показываю, чтоб лезли в ящик. И что ты думаешь, они – ни в какую, как ослы уперлись! Прямо беда какая-то. То ли они суеверные, не знаю, мне-то до лампочки. Взял я их обоих за шкирку и спрашиваю – а вас Лениньш и Сталиньш не учили, что старших нужно слушаться! А эти как сдурели, плетут что-то по-русски и пятятся. Ну, тут я не выдержал. Бац одному, бац другому, уложил обоих. Вначале перепугался, не рано ли я их на тот свет отправил, но ничего. Наклонился – дышат… Ну что, нужно спасать дальше. Для пущей надежности связал обоих, в чуланчике нашел обрывки старого савана, чтоб рты заткнуть, загрузил как миленьких, крышку сверху, по два гвоздя с каждой стороны, загнул, чтоб не повылетали, и все, поехали! Дальше все пошло как по маслу. Завел их туда, где нету лишних глаз, освободил от веревок, даже дверь в кухню придержал, пока оба внутрь не прошмыгнули. Что там с ними дальше было, не знаю. Дело сделано, пора по домам…

– А что охрана? – спрашивает Коля. – Ты привез гроб, это понятно, но потом сразу же увозишь обратно. И пустой. Ничего не спрашивали?

– Думаешь, я слабоумный? Буду рисковать своей единственной жизнью?

– Нет, поэтому и спрашиваю.

– Все на редкость просто, господин Николай. Оставил гроб там же, возле морга. И ауфвидерзеен! И все шито-крыто.

– Как?! – Коля вытягивает руку в сторону каплицы. – Значит, этот там так и лежит без гроба?

– Ну… так получается, – Критыньш смачно сплевывает. – А ты скажи, что мне было делать? Так вышло. Я ж хотел везти обратно… думаешь, я, что, воришка какой? Только там на месте сразу понял, не получится… А если б меня арестовали за то, что я этот гроб вожу? Что тогда? Тебе легко говорить. За полштофа такую оперу закрутил…

– Не ори, получишь еще одну. Эх, ну, как есть, так есть, спасибо тебе, – Коля успокаивающе улыбается Критыньшу. – Но тарарам будет.

– С вами только свяжись… – Критыньш задумчиво чешет подбородок. – Что теперь делать?

– Не знаю… взломаем двери, пусть выглядит, что воришки уперли, – Коля улыбается.

– Во! Правильно! Воры! Да какие воры, настоящие бандиты! – со значением воздев указательный палец, пожилой великан широкими шагами направляется в каплицу. – Нет, ну в самом деле! Бедного покойничка выкидывают из его последнего приюта как последнее дерьмо! Какое кощунство! Ну, не сволочи?! Последний стыд потеряли…

Мы остаемся, сдерживая смех. Да, тут всякое бывало, но чтоб такое!..

В военное время гробы нарасхват. Только сколачивай.

– Матис, тут такое дело… – в медлительном тоне Рудиса ощутимо легкое чувство вины. Словно он собрался сознаться в том, что разбил мою любимую чайную чашку или потерял ключи от сарайчика. – Матис, ты же не собираешься на войну?

– Э-э… – что он там еще задумал?

– Правильно, и я не собираюсь. А вот Карлис – да. Надеется, что его полицейский батальон отправят на фронт. Ходят слухи.

Ну, что он ходит кругами? Про Карла уже вчера рассказывал. Пишу ему: «Давай по делу».

– Да… война идет, и, как ты сам знаешь, всем от этого хреново… – Рудис смотрит в окно, а мне хочется чем-то запустить в него за то, что он тянет кота за хвост. – Значит, на войну мы не пойдем, это мы уже выяснили. Это было бы полным безумием – проливать свою кровь на радость фрицам в какой-то российской дыре. Неважно, кто выиграет войну – немцы или русские, – они нас надуют.

Выслушивать болтовню о войне уже надоело, хватает того, что сам этим занимаюсь с утра до ночи. Все, кому не лень, высказывают свои мысли и надежды, наверно, только обитатели дурдома не обсуждают вероятный исход бойни. Вот, счастливые, они с высот Сарканкална могут спокойно поплевывать на весь остальной мир. Но Рудис, он-то когда-нибудь закончит мямлить? Тычу пальцем в то, что написал минуту назад.

– Да, но без вступления никак. Я хотел сказать, что, несмотря на все плохое, что происходит вокруг, нам нужно сделать что-нибудь хорошее. Какое-то очень хорошее дело.

Ого! Рудис не выглядит поддатым, но говорит прямо как с трибуны. Конечно, ораторские способности у него есть, но тут такой пафос, что хоть святых выноси. Понятное дело, мне возразить нечем – если дела, то лучше хорошие, чем плохие. Но какие?

– Не делай такое лицо! Знаю, мы никакие не ангелы и совсем не герои, но все же… для тебя же не новость, что евреи должны перебраться в гетто в Московском форштадте?

– Э-э…

– Там совсем не санаторий… я понятно излагаю?

Пишу, что, судя по газетам, все не так жутко. Да, отдельно от остальных, но, может, в гетто их наконец оставят в покое.

– М-да… беда в том, что и среди них много таких наивных, которые верят, что уж там наступит покой. Понятно, что не осталось ничего, за что бы зацепиться, только призрачная надежда… Но, Матис, ты, в самом деле, веришь газетам? Веришь «Тэвии»? Может, и «Цине» тоже верил?

– Э-э! – я опускаю голову. Что привязался?! Умник нашелся.

– Матис, ну, не сердись. Я же понимаю, не хочется думать о худшем, им тоже не хочется, но… но разве ты не чуешь, как фрицы да один-другой добрый молодец из наших любят еврейский народ? В Би- керниеки расстреливают… и не только. В волостях расстреливают!

– У-у!

– Именно так, чистка повсюду. Крестьянин на рынке может мне всучить червивые бобы, но для чего ему придумывать кошмарные истории. Вот так-то… И когда новости добираются до евреев, они тоже перестают верить в спасение в пределах гетто. Тогда и последние надежды тают, понимаешь?

– А-а… – ну, мне еще не так хреново, но понимаю, что есть причины побаиваться. Мой дружок, шныряющий в чреве Риги, наверняка знает куда больше моего.

Понемногу начинаю догадываться, куда гнет Рудис, – он решил кого-то спасти. И, вне сомнения, в нашем доме, но для пущей уверенности вытягиваю руку и пальцем указываю вниз – здесь?

– Что? Ну да, здесь. Лучшего места я не придумал.

Опять поднимаю ладонь и по одному разгибаю пальцы – сколько?

– Трое. Хорошая семья…

– У-у! – невольно вырывается возглас удивления. Я почему-то подумал, что речь идет об одном.

– Думаешь, многовато? – Рудис как-то увял. – Может, ты вообще против? И я тут зря распинаюсь…

Сердито машу кулаком – нечего мне тут мозги промывать!

– Догадываюсь, что хочешь сказать, прости! Но ты и меня пойми… ну, не могу я быть нейтральным, как Швейцария, сейчас не могу… молодая пара, дочка пяти лет. Если не найдут убежища, в гетто не пойдут. Ну, хоть в лес… хотя какой лес, скоро осень. Видел бы ты, в каком они отчаянии.

– А-а…

– х! Нужно время, чтобы переварить такой неожиданный поворот. «Как-то все очень быстро. Дай обмозговать».

– Понимаю тебя, но я уже все придумал. Мы их… – Рудису не терпится. Я прикладываю палец к губам, и он умолкает.

Так, с бухты-барахты, впустить в дом совершенно чужую семью… дело нешуточное. Как мы еще уживемся? Будем путаться друг у друга под ногами. Рудис, тебе всегда нравилось жить вольготно, а тут вдруг решил ужаться… не знаю, мне не нравится… Меня разбирает досада, лезет, зараза, со всех сторон. Ну, почему так все происходит? Было более-менее спокойно, и тут вдруг – раз, и такие хлопоты… Эх, Рудис, Рудис, самаритянин ты мой, ты ж меня без ножа режешь. Казалось, я вроде неплохой парень, всегда протяну руку помощи, но вот приходит время и, глянь-ка, совсем даже не тянет мир спасать. И куда подевалась она, любовь к ближнему… даик дальнему? И была ли она?

Па-па-па… нужно зайти с другой стороны, нужно войти в положение. Три перепуганных человека, которым грозить опасность. Маленькая девочка, вцепившаяся в мамину юбку… Родители готовы на все, лишь бы спасти своего ребенка… Где они сейчас? Да не это главное. Рудис прав – нужно взять себя в руки и помочь этим горемыкам. Если откажусь, на сердце не будет покоя, это и так ясно, а вместе сними, что, покой наступит? Легко не будет, а кто сказал, что будет легко? Ведь и Господь не обещал, скорее наоборот – в мире вас ожидают беды, но… да что там, как будет, так будет, а если пораскинуть мозгами, то мне нужно радоваться, что Рудис способен на что-то такое. Нужно брать с него пример. Хороший пример не заразителен, и все-таки… Эй, так в какой комнате мы их поселим?

Беру карандаш, нужно изложить на бумаге возникшие вопросы, сомнения и предположения. Скоро научусь писать быстрее, чем иной думать способен.

– Что ты думаешь о Тамаре? – прочитав мое послание, спрашивает Рудис. – Ей-то можно доверять?

– А-а!

– Запустим их в мою, извини, в комнату твоих родителей, а я в большой комнате на кушетке. Как думаешь? – киваю головой, и Рудис, глядя в бумагу, продолжает. – На окна плотные шторы. Накажем, чтобы вели себя, как мыши, да они и сами понимают. Из дома ни шагу… Ну, может, по ночам во дворе свежим воздухом подышать. Так… А если заявится кто чужой? Чужих в дом пускать не будем.

– У-у! – выталкиваю ладони вперед.

– Имеешь в виду, если вломятся силой?

– А-а!

– Ну… тогда – в окно. Что? Вот, можно еще в фотокладовку и вниз, в подвал.

– И-и…

В фотокладовку… Идея Вольфганга. Он любил фотографировать, но не мог найти место, где делать фотографии. Тогда Вольф двумя большими листами фанеры отгородил угол одной из комнат и оставил щель для входа, которую и до сих пор скрывает сине-зеленая полосатая занавеска. Заодно удалось спрятать и люк, ведущий в погреб. Погреб, крышку которого сейчас скрывает куча моей грязной одежды, невелик. Примерно два на три метра и полтора в глубину. Полки для варенья и ящики для свеклы, морковки и картошки, конечно, занимают место.

Но на какое-то время несколько человек там смогут затаиться. В погребе сыро, мокрицы ползают, зато в фотокладовке совсем другое дело. Мальчишкой я часто любил туда забираться. Как в теплую, темную и таинственную нору.

– Где они сейчас? – Рудис читает мои вопросы. – Еще у себя дома, но там уже небезопасно. Соседи такие… подозрительные. Как с питанием? Ну, старик, не забывай, где я работаю. Да и у них с собой, думаю, кое-что будет. Если не ящики консервов, так что-то другое, что можно обменять на жратву. Не волнуйся, с голоду не подохнем.

– Э-э…

– Если договорились, я им скажу, чтоб собирались. Когда будут готовы, привезу сюда. Да?

– А-а!

Тамара, узнав о грядущих переменах, погружается в размышления.

– Это же довольно опасно.

– Э-э… – отмахиваюсь рукой. Мне сейчас трудно сказать, насколько велик риск, меня больше занимает, как мы уживемся, найдем общий язык. Все-таки чужие люди.

– Пожалуйста, будь начеку! Все будьте начеку. Буду заходить с проверками.

– А-а… – улыбаюсь, насколько могу.

Внезапно она обнимает меня за шею и целует.

– Я горжусь тобой.

– И-и… – мне становится неловко. Не я, а Рудис заслужил этот поцелуй. Это его затея.

Колю новостями не балую. Лень писать, да и какой толк от того, что он узнает. У Коли своих забот полон рот. Когда приходит утром, уже издалека начинает руками размахивать, как будто опять война началась.

– Вовка сбежал! Спер бидон сметаны… хорош гусь, чтоб его! Ну, не дурак, а? Драпать осенью.

– О-о!

– Нужно глянуть, не спер ли еще чего. Таким невинным ангелочком выглядел – светлые волосы, глазки голубые… и не подумаешь. Алвина говорила, что у него угрюмый взгляд, а мне так не казалось… Не знаю, наверно, не заметил, – Коля ерошит волосы, не в силах смириться со случившимся. – А, может, я сам виноват? Бес меня дернул рассказать, что из разных хозяйств Елгавского округа сбежало много военнопленных. Думал похвалить его – вот, мол, какие дураки, а ты, Владимир, тут, не убегаешь, у нас же хорошо, разве нет… Эх, чтоб его черти подрали, права русская поговорка – сколько волка ни корми, все равно в лес смотрит, – Коля закидывает лопату на плечо.

– И-и… – не понимаю, с чего он сокрушается. Ангелочек, ничего не скажешь… сам же что ни день на Вовку жаловался. Тоне так, и это плохо.

– Ну да, ты прав, Матис, нечего горевать. И помощник из него был никакой, – заметив кривую усмешку на моих губах, говорит Коля. – Скатертью – дорога.

В «гетто» перемещено уже 3200 жидов

Успешно проходит перемещение живущих в центре Риги жидов в район «гетто» в Латгальском предместье. Отдел квартирного хозяйства городской управы выдал уже 1084 ордера, согласно которым в «гетто» перемещены 3142 жида, по большей части из Межапарка и 1-го и 2-го участков Рижской префектуры.

Одновременно подбираются квартиры для латышских, русских, литовских и др. семей, которые до этого проживали в Латгальском предместье, в районе, выделенном под жидовское «гетто». С 1 августа новые квартиры в других районах города уже получили 903 такие семьи общим числом в 3159 жителей.

«Тэвия» («Отчизна»), № 65,13.09.1941

Первое совещание о задачах латышской полиции (фрагмент)

У руководителя СС и полиции Латвии оберфюрера СС Шрёдера состоялось большое совещание об обязанностях и задачах службы порядка. В этом совещании участвовали командир Латвийской службы порядка полк. – лейт. полиции безопасности Флик, командир полиции безопасности Латвии штурмбаннфюрер СС Барт, […] начальник вспомогательной службы порядка полк. – лейт. А.Вейсс с помощником, префект Риги Штиглиц и начальники всех уездов Латвии.

[…] Полк. – лейт. А.Вейсс подтвердил желание и готовность сотрудников латышской службы порядка следовать данным указаниям, оправдывая оказанное доверие образцовым выполнением служебных обязанностей и полным осознанием задач нового времени.

[…] Завершая совещание, оберфюрер Шрёдер провозгласил «Sieg Heil» вождю Великой Германии Адольфу Гитлеру, на что присутствующие ответили троекратным «Sieg Heil».

«Тэвия» («Отчизна»), № 66,15.09.1941

Требуются

Маляр – срочно, для покраски окон и дверей, со своими материалами. Улица Любекская, № 28, в Межапарке.

Маляры-обращ. ул. Германа Геринга 7, второй этаж, с8до 16, Озолиньш.

«Тэвия» («Отчизна»), № 69, 18.09.1941

Установлены отпускные нормы мыла (фрагмент)

По согласованию с генеральным комиссаром торговая дирекция сообщает: на основании настоящих правил в период с 16 сентября 1941 г. по 15 октября 1941 г. установлены следующие нормы отпуска мыла и моющих средств:

Постоянные жители Риги получают: 1 кус. хозяйственного мыла (прим. 100 г) или 1 кус. мыла «Единство» (прим. 80 г) или 1 пачку стирального порошка (прим. 250 г).

Жители Риги, имеющие право на эту норму, могут получить ее в обмен на купоны розовой и бежевой продуктовых карточек D1… […]

Рига, 23 сентября 1941 г.

А. КИКУТС, Директор по торговле

«Тэвия» («Отчизна»), № 73, 23.09.1941

Рижане получают дары полей

Снабжение рижан сельскохозяйственной продукцией и продовольствием – большая и важная задача. Как справляются с этой задачей работники сельского хозяйства, торговые работники и сами производители – крестьяне, можно убедиться на рынках Риги. […]

Тем не менее, в условиях войны деятельность Центрального рынка претерпела сильные изменения. Если раньше домохозяйки, покупая продукты на рынке, выбирали их, торговались и спорили с продавцами, то теперь рижане радуются, если по утрам видят в торговых рядах достаточное количество продуктов. – В настоящее время завоз продуктов на рижские рынки не столь велик, чтобы обеспечить спрос. Поэтому жители торопятся купить продукты, выстояв в длинных очередях.

«Тэвия» («Отчизна»), № 74, 24.09.1941

Утром в понедельник, быстро перекидывая лопату из одной руки в другую, Коля топает между могил, за версту видно, что он взволнован. Что там опять стряслось? Подойдя, Коля отрывисто здоровается, а потом долго молчит, как рыба. Ясно как божий день, у него что-то произошло, стоит, случившееся в себе перемалывает, но чувствую, новости вот-вот хлынут наружу.

Мы садимся у задней стены каплицы, Коля нервно рвет травинки, наконец, не выдерживает и начинает свой рассказ.

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, у меня тут события, как в кино. Знаешь, что я вчера натворил? Вову укокошил, – последние слова он выталкивает из себя второпях, словно хочет, чтоб они улетели далеко-далеко, в тридесятое государство.

– У-у!

– Да-да, того самого, что сбежал неделю назад. Ты только не подумай, что я с умыслом. И вообразить не мог, что он там… Все равно, свихнуться можно… Ну, ладно, все по порядку. В субботу вечером закончил пилить бревна, решил, что утром сложу. Вчера просыпаюсь, и знаешь, не хочется двигаться, ну совсем. А дрова-то ждут, и дождь собирается… Ну нельзя так оставлять, собираюсь с духом и иду. Думаю, по-быстрому, до завтрака, закидаю чурбаки в сарай и дело с концом, и воскресенье будет посвободнее. А потом сложу аккуратнее. Открываю двери сарайчика, внутрь даже не смотрю… да и чего смотреть? Что там можно еще увидеть, если я знаю, что там было вчера… Ну, хорошо, начал перекидывать. Поначалу беру те, что поувесистей, пока сил больше, и как запущу один, примерно такой, – Коля саданул по стволу липы, – и тут такой странный писк раздается. Но в тот момент я не придал значения, подумал, ну, звук и звук, чего там. Может, птичка чирикнула или доска скрипнула, или еще что, да мало ли звуков вокруг. Кидаю себе дальше. Всё закидал, и вхожу внутрь посмотреть, куда положить чурбан для колки дров, и вижу… в самом углу сапог из- под кучи торчит. И откуда там сапожище взялся? Наклоняюсь, тащу за каблук… сапог в руке, а под дровами показывается голая пятка. Ах ты, Боже! Едва на ногах удержался. Ну, дело ясное – если пятка, значит, и человек должен быть. Разобрал дрова, а там – мой Вовкис лежит. Белые волосики в крови… эх… Когда тот писк раздался, значит, я ему в голову попал.

Я легко сжимаю Колино плечо – твоей вины нет.

– Алвина тоже меня успокаивает, да я и сам понимаю, а все одно – на душе хреново. Во как вышло – парень вернулся, и даже бидон обратно притаранил, может, и прощения собирался просить, а тут – на тебе… Ну, почему он, как человек, днем не пришел? Как бы я его понял! – вопрос Николая взмыл чуть ли не до верхушек деревьев, а я покрепче сжал его плечо – тише, тише, на кладбищах не орут. – Ну, зачем он именно там улегся? – Коля понижает голос. – Почему я не зашел посмотреть… эх, не нужно было вообще из постели вылезать! Алвина была права, верующий ты или нет, но хоть раз в неделю дела нужно откладывать в сторону.

Мне уже давно кажется, что Коля надрывается, не зная меры, – работы по хозяйству никогда не переделаешь, так нет, еще и на кладбище. Вот и результат – вкалывал и довкалывался, пока человека не прибил. Неужели работ по дому не хватает или живет впроголодь? Конечно, нет, еще и мне перепадает бидончик молока, туесок масла, свежие яйца. Как-то нужно втолковать ему, что с рытьем могил пора завязывать. Вынув из кармана записную книжку, решаю дать ему понять напрямик, без обиняков. Так, так… как получше выразиться? Ха, только что казалось, молниеносно выложу свои мысли, а карандаш цепляется, нужные слова не подобрать. Затылком чувствую, Коля ждет, что я ему напишу. Грызу карандаш, пока не вымучиваю: «Куда денешь?»

– Не знаю… где-нибудь тут, с краешку, нужно место найти. Завтра к вечеру надо бы управиться. Тихой сапой, и без посторонних.

Показываю, что пойду ему помочь.

– Да? Это хорошо. Спасибо тебе… Долго нельзя возиться, сам понимаешь.

Когда потихоньку похоронили Вову, пишу Коле: «Может, хватит копать?» Прочитав, он удивленно посмотрел на меня и задумался.

– Что ты имеешь в виду? Уйти с кладбища?

– А-а!

– Ясно… а тебя не тянет обратно к кисточкам?

– А-а… – в одном из августовских номеров «Тэвии» заметил объявление – требуются маляры. Тычу Николаю пальцем в грудь.

– Ну, не знаю… – Николай морщится. – Так вдруг… нет, так сразу не смогу… но все ж таки подумаю.

Жестом показываю, что согласен с ним. Пускай спокойно взвесит и созреет для решения. Вдруг припомнит старые добрые времена.

– Умно придумано! – улыбается Коля. – К зиме хочешь в тепленькое местечко устроиться?

Невинным взором смотрю вдаль и легко покачиваю головой. Что спрашиваешь, если самому все ясно. А кому в тепло не хочется?

Сегодня к вечеру Рудис обещал привезти своих подопечных. На склоне тихого сентябрьского дня, в надежде рассеять свои сомнения относительно ожидаемых перемен, я устроился в беседке, листая роман Ганса Фаллады «Что же дальше, маленький человек?». Вольфганг подарил книжку несколько лет назад, но я никак не мог за нее взяться – название раздражало. Кажется, я наконец согласился с иронией Вольфа. А может, он и не иронизировал? Открываю книгу – ладно, там увидим. «С нами, маленькими людьми, они обращаются, как им взбредет в голову…» – с этим я полностью согласен. Но все-таки я не чувствую себя так придавленно, как Пиннеберг и Ягненок[55]. На жизнь вполне хватает, несмотря даже на введенную карточную систему. М-да… правда, у них будет ребенок. Что было бы, если б у нас с Тамарой… легкая волна нежности, смешанная с неведением, проплывает в груди.

С чтением, считай, ничего не вышло, у калитки тормозит черный автомобиль. Ну, и где у этого Рудиса мозги? Автомобиль на нашей улице не видали уже так давно, что он привлечет внимание куда больше, чем десять голых танцовщиц. Теперь ни для кого не будет тайной, что у меня поселилась еврейская семейка. Спасибо, Рудис, за находчивость!

Все-таки я сержусь зря – из машины выходят только Рудис и незнакомый мужчина, одетый в военную форму. Они опасливо осматриваются по сторонам. Он, случайно, не в форме латвийской армии? В самом деле, ее теперь носят члены Schutzmannschaft… или службы порядка? – черт, за этими новыми названиями не уследить. И новый сосед из Селии, в похожей форме, болтается неподалеку… Постой, так это же Карлис! Как я сразу не признал? Ах, ты ж, боже мой, и этот нацистам продался?! Во рту опять слюны натекло, целую лужу можно сплюнуть. Нет… что-то тут не так. Пособник фрицев и евреи как-то вместе не вяжутся.

– Эй, Матис, мы заедем во двор, – окликает Рудис.

Войдя в калитку, он открывает ворота, и Карлис на блестящей машине въезжает во двор.

– Привет, давно не виделись! – Карлис идет мне навстречу, широко улыбаясь.

На левом рукаве у него повязана зеленая лента. Пока здороваемся, я, вертя головой, читаю надпись на банте – Ordnungs-HUfpoHzei Riga. Карлис замечает мой любопытствующий взгляд.

– Так оно получается, но не суди по одежке, – он говорит, будто оправдываясь. – Помогаем своим, как можем.

– О-о! – как хорошо, что я свой. – И-и!.. – глядя на Рудиса, указываю рукой в сторону дома Локшей.

– Он хочет сказать, что там тоже живет один из ваших. Правда, в отличие от тебя, такой довольно неотесанный. Бесцеремонно лезет в гости без приглашения.

– Хочешь, схожу сказать ему, чтоб не беспокоил. Я накоротке с Вейсом, меня любой послушается, – похоже, самосознание Карлиса, в отличие от моего, растет не по дням, а по часам.

– Я уже с ним говорил, но вообще-то… лишним не будет. Единственное, перед тем, как пойдешь, мне тебе нужно кое-что рассказать. Чтобы не вышло недоразумения. Но это потом, когда закончим.

– Хорошо, а то у меня не очень много времени.

Они вынимают три чемодана из багажника и еще два с заднего сиденья. И тут я замечаю, что в углу, съежившись за вещами, сидит невысокая женщина с ребенком на руках. По команде Рудиса они быстро вылезают и проворно вбегают в дом. Настолько напуганы, что при одном взгляде на них меня прошиб озноб. Мы берем чемоданы и следуем за ними. Чемоданы тяжелые, как будто набиты книгами.

Рудис провожает мать и дочь в свою комнату, произносит пару слов и выходит.

– Прости, что без церемоний, мне еще мужа нужно привезти.

– Пошли, пошли! – Карлис тоже торопится.

Выйдя во двор, слышим громкое и радостное: Зиг хайль! В воротах, салютуя, стоит раскрасневшийся Карсиенс.

– Вот он, этот придурок, – говорит Рудис, незаметно ткнув Карлиса в бок.

– Нужно выяснить, не заметил ли он чего, – Карлис напускает суровости на лицо и идет к товарищу по службе.

Я пока еще не различаю знаки отличия службы вспомогательной полиции, но, кажется, Карлис по званию выше, чем Петерис. Отведя его в сторону, Карлис прорабатывает моего соседа, как пацана-школьника. Жаль, ничего не расслышать. Петерис, меняя цвет лица от красного до очень бледного, послушно отвечает на вопросы. А если он все-таки пытается что-то возразить, Карлис несколькими словами быстро ставит его на место. Под конец Карлис добреет. По мимике можно понять, что сосед получил и взбучку, и разъяснение – о ситуации в стране, и дружеское ободрение. В соответствии с лучшими образцами строевой службы, он щелкает каблуками, поворачивается кругом и марширует прочь.

– Недоделанный, – Карлис не стесняется своей оценки. – К несчастью, и таких ублюдков берут на службу. Дал ему понять, что любое внимание, даже взгляд, брошенный в сторону твоего дома, может плохо кончиться, а он – да, да. Бормотал, что, мол, уже в курсе.

Нас охватывает непроизвольный смех.

– Слушай, он меня ошарашил – оказывается, ты его уже предупреждал. Так было?

– Ага, наплел с три короба, – говорит Рудис. – Иначе от него нельзя было избавиться.

– Интересно, с чего это ему тебя, гражданского, слушаться? – с подозрением спрашивает Карлис.

– Не знаю, – Рудис показывает удивление и плечами, и бровями – ну прямо невинное дитя. – Ну, что тут скажешь… занимаясь коммерцией, немного научился убеждать людей.

О членском билете нацистской партии он помалкивает.

– Ну, все, мне нужно ехать, – Карлис открывает дверь авто. – Живите дружно и не балуйтесь со спичками. Ауфидерзейн!

– Эй, подбрось-ка меня до улицы Нометню! – Рудис тоже садится в машину. Авто трогается с места, а Рудис, открыв окно, кричит мне, – Через час-два буду… Будем.

Закрываю ворота и остаюсь во дворе один. Какое-то дурацкое ощущение неловкости мешает войти в дом. Подождать тут, пока они приедут? Нет, ну совсем смешно – торчать снаружи, чтобы в вечерней прохладе насморк схватить, что ли? Так или иначе придется с ними познакомиться. Жаль, Тамара сегодня дежурит, при ней было бы попроще.

Дверь в ту комнату закрыта. Доносятся тихие движения, иногда вскрики маленькой девочки, за которыми тут же следует успокаивающий возглас. Если б язык слушался, сказал бы матери, что не так все страшно, пускай девочка говорит с привычной для пятилетнего ребенка громкостью. Мы ж не на улице. Наверно, Рудис успел наказать, чтоб затаились, как мыши? Скорее всего. Ну да… пускай спокойно устраиваются. Подождем, пока все будут на месте.

Их зовут Борис, Хильда и Ребекка. Родители пытаются объяснить, но Ребекка упорно отказывается понимать, почему нужно было переселяться из их уютной квартиры в чужой дом, из которого еще и не выйти. Это как в тюрьме? Мне кажется, она чувствует, что родители ее обманывают. Не знаю, что я делал бы на месте Бориса и Хильды, но, скорее всего, плел бы что-то похожее – что в погребе их дома завелись опасные жучки, стеноеды, поэтому там жить опасно, дом может обрушиться. Пока от вредителей не избавятся, придется жить здесь. Но почему? Родители беспомощно переглядываются. Кажется, они молят время, чтобы побыстрее прошел этот возраст бесчисленных почему. Соберитесь с духом, дорогие, в условиях повышенной секретности найти ответ на любое почему в два раза, да нет, пожалуй, раз в пять труднее.

– Потому что перпендикуляр, – сорок шестое «почему» папа не выдерживает. Ребекка знает – это неправильный ответ. Она надувается и опечаленно уходит к своим куклам.

– Был же уговор обходиться без перпендикуляров! – Хильда вспыхивает и уходит приласкать малышку.

– Я не могу… – начинает Борис, но, видя, что жена уходит в комнату, машет рукой. – Простите. Мы постараемся вести себя как можно тише и не мешать…

– У-у! – возражая, делаю жест рукой. Я и так вижу, что вы приличные люди, так что давайте без лишних реверансов, чтоб я не чувствовал себя тираном, жаждущим чрезмерной угодливости.

– Думаю, уживемся! – Рудис смотрит то на Бориса, то на меня.

– А-а! – жаль, нет зеркала поблизости – хотелось бы посмотреть, насколько дружеской получилась моя улыбка.

– Мы постараемся… Ой, голова дырявая! Мы же херес с собой привезли. Хильда, а где херес?

– Шерри, – Рудис знает толк.

– Шерри у англичан, для нас это херес.

Хм-м, пустячок, но прозвучало весьма резко. Под маской вынужденного смирения скрывается совсем иной характер? За дымкой ранимости – желание стоять на своем? Властный муж и покорная жена? Нет, покорные мужей не упрекают… Да что гадать, поживем – увидим.

Хильда приносит херес и банку с форшмаком, который приготовила для угощения еще на старой квартире. Рудис приносит огурцы и помидоры из кладовки, я кладу хлеб и масло – стол накрыт. Только Тамары не хватает.

– Когда нас освободят англичане и американцы, в их честь буду пить только шерри, – говорит Борис.

О чем он?! На нервной почве умом повредился, что ли?

– Ты так думаешь? – судя по выражению лица, будущее, как его видит Борис, не кажется Рудису таким нереальным, как мне. – Ну, не знаю… на данный момент я бы поставил один к десяти.

– Вот увидишь!

– Вот когда увижу… – по лицу Рудиса пробегает легкая улыбка.

– Па-па-па! Ты слишком много от меня хочешь. Чтоб и день, и час назвал, так не получится. Всему свое время.

Занятный мужик этот Борис. С ним точно не соскучишься.

Из-за своей немоты не устаю удивляться, как я невыносимо болтлив. Раньше, когда мог говорить, так не казалось. Понятно, много всяких мелочей остается невысказанными, а вот, если по большому счету, скажем, секреты там какие, то, хочешь-не хочешь, нужно расписаться в собственной слабости и неспособности их хранить. А если еще сыщется пытливое око, которое заметит, что ты о чем-то умалчиваешь, и начнет задавать вопросы, от которых не отвертеться, то и десяти минут хватит, чтобы я открылся, как католик на исповеди. Правда, немного утешает опыт, что приступы откровенности накатывают со своими – с Колей, Рудисом, с Тамарой. А вот с чужими я молчу, как рыба.

Целыми днями копаем и, считай, ни словом не перекинемся, точнее говоря, Коля непривычно неразговорчив. Такое долгое молчание понемногу вызывает во мне подозрения, что он от меня что-то скрывает.

– Ты сегодня так странно молчишь, – вдруг говорит Коля. – У тебя все в порядке?

– И-и… – ничего себе! Сам ведет себя так, словно за каждой щекой по алмазу прячет, а ко мне претензии.

– Матис, я же тебя знаю. Выкладывай, освободись от лишнего груза.

– У-у! – хорошо, но сначала сам расскажи.

Пока иду к кресту, на котором висит моя куртка, вынимаю свои принадлежности, придумываю, что ему сказать. «Сам молчишь, как сыч. Что-то скрываешь, а на меня стрелки переводишь».

– Ишь, какой зоркий, – Коля качает головой. – Ну… есть у меня кое-какие новости, но не говори, что у тебя их нет.

Быстро чиркаю: «Что молчишь?»

– Не мог решить, с чего начать, – Коля обходится такой примитивной отговоркой, что мне чуть плохо не стало. – Давай договоримся так – ты напишешь, что у тебя случилось, а я расскажу свою историю.

Ну вот и приехали, тут я ломаюсь буквально, как подгнивший черенок лопаты, и простодушно открываю все карты. Даже называю имена и возраст новых постояльцев, поскольку он все равно спросит.

– Святое дело, – прочитав мое послание, говорит Коля. – Но у меня к тебе, как к верующему, такой вопрос. Если они Богом избранный народ, то почему Господь сам их не спасет?

Пускаться в религиозные дискуссии с Колей – безнадега. Интересно, как он себе это представляет? Что Бог спускается на землю неизвестно в каком облике и творит с евреями сверхъестественные чудеса? Заставит море расступиться, осыплет манной небесной, действуя так, что все рты разинут? У меня не хватает слов, нужно что-то накарябать, я буду не я, если не попытаюсь выразить свои мысли, тем более на религиозную тему: «Я допускаю, что кого-то и люди спасут. Избранность – это не легкая жизнь под Божьим призором, а то, что ты избран для какой-то цели. Богом избраны все народы, но каждому из них – свое время, место и миссия в мировой истории».

Больше не пишу, пусть думает, что хочет. Понятное дело, я могу сказать куда больше. Сказать, что Авраам, Моисей и Давид жили в великую эпоху, но те, кто считает свой народ выше другого, совершают чудовищную ошибку. Но такие есть не только среди евреев. Немцы уверены, что они über alles, русские тоже, англичане и американцы прикидываются, что нет, а на деле ведут себя так, будто они – пуп земли. Да и маленькие народы, как любая птичка, себя прихорашивают, но больше для собственной уверенности, чтоб духом не падать. Еще можно было бы сказать, что Бог создал человека по образу и подобию Своему и одарил его волей, чувством юмора, свободой выбора и другими прекрасными дарами, но нельзя же Бога винить в том, что Его творение довольствуется только сходством с отражением, да еще и отражение это умудряется сделать кривым или стереть его напрочь. Еще язык чешется вспомнить притчу о самаритянине, правда, тогда Коля еще подумает, что я бахвалюсь. А этого мне совсем не хочется, ибо самаритянин-то не я, а Рудис, я же только место предоставил.

– Ну, и какая тогда миссия у нас, латышей? – Николай улыбается.

– И-и… – развожу руками. Мне кажется, что сколько людей составляет целый народ – столько и задач у них, но не писать же об этом. Ведь если Коля начнет отвечать, мы и до утра не закончим.

– Ну, ладно, как есть, так есть, – Коля возвращает мне записную книжку. – Да… такое совпадение нарочно не придумаешь. У меня так же, как и у тебя! Я тоже прячу!

– О-о!

– Но кого – никогда не угадаешь. Да! На этот раз – трое красноармейцев. Ну такие жалкие… Что мне оставалось, приютил.

– O-o! – у тебя тут большое хозяйство, хоть целую роту спрятать можно.

– Украинец, двое русачков, но один из них, не поверишь… – Коля делает паузу.

– И-и… – что за манеры, черт возьми – не поверишь, не угадаешь…

– Наш старый знакомый!

– У-у! – какой еще знакомый? Что за шутки?

– Угадай, кто?

Сейчас обижусь – я ему все четко и ясно, а он одними загадками говорит. Развожу руками – слишком много от меня требуешь, говори по делу.

– Ладно, не буду томить. Вовка!

– И-и… – воскрес, что ли? Про какого Вовку он говорит?

– Ну, тот, раненый, которого на кладбище поймали.

– О-о! – наконец понимаю, о ком он.

– Да. Из госпиталя его отправили в лагерь военнопленных, потом – в хозяйство… Вот так они все тут оказались. Служили у хозяев где-то между Ригой и Елгавой, по соседству. Ну, головы молодые, глупые, и водки не надо, в общем, взяли руки в ноги. Потом, конечно, дошло, что маху дали и податься-то некуда. Из мха кашу не сваришь. На грибах да ягодах долго не протянешь, начали шнырять по дворам. А это тоже непросто – дворняги лают, один раз на шуцмана напоролись, тот начал стрелять, даже погнался. Повезло, что унесли ноги… но все равно – голову-то негде приклонить. Вчера их занесло к нам. Собаки, как известно, у нас нет, Алвина их недолюбливает, так что – втихаря гуляй, кто хочет. Так они и сделали, но не повезло голубкам. Накрыл я их в хлеву. С перепугу еще попытались оказать сопротивление, но куда там… одного, как таракана, отшвырнул в угол, другому вилы к груди приставил, сразу угомонились. Не было б среди них Вовки, не знаю, как бы все кончилось. И тут вдруг: «Дяденька, вы мне помогли! Помните, на кладбище!» Ого! Поначалу я даже испугался – ослышался, что ли? Смотрю, мордочка знакомая… и вспомнил. Шалопай, снова попался, – Коля закуривает. – Рассказал, что тогда с Критыньшем все вышло как по маслу, выкрутились… Да… Тощие, просто мешки с костями, как мой первый Вовка. Доходяги, всех троих в один гроб можно засунуть. Но нет худа без добра, у меня будут работнички. Да, знаешь, лениться иногда полезно… Как? А вот как! Об исчезновении пленного нужно заявлять в полицию, а мне жутко не хотелось туда показываться, тянул, тянул время, да так и не сходил. И хорошо, что не сходил, документик у меня остался, второй Вова мне без проблем заменит покойника. Со всеми правами. Да и почему одного? Всех, пускай вкалывают по сменам. Чем плохо?

– И-и… – нужно спросить: «Где ты их держишь?»

– Про бункер, кажется, я тебе рассказывал… Ну, пока еще нет мороза, пускай поваляются на сеновале, а потом придется лезть под землю. Если опять не смоются… нет, мне кажется, теперь не убегут. Уже травы накушались. Ну, а если все-таки рискнут, это их дело, – Коля вздыхает, – идиотизм я лечить не умею.

Вдруг меня пронзает тревожная мысль. Если они убегут, не велика беда, но вот, если их сцапают и они проболтаются про место, где прятались, что тогда?! Пишу Коле о своих опасениях.

– Зачем ты меня пугаешь? – Коля морщится. – Не на цепь же их сажать.

– И-и… – яне это имел в виду.

– Чему быть – того не миновать. Если судьба сама мне их прислала… эх, судьба, труба… ну, согласен, они недотепы, но не такие уж плохие, чтобы с легким сердцем отдать их фрицам на съедение. Так слезно умоляли, чтоб спрятал… ты ж тоже не отказал. Если б отвел в полицию, это уже было бы как предательство, ведь так?

– А-а!

Насчет судьбы-трубы улыбнулся про себя, но тут же мрачные мысли погасили улыбку. Знаю, почему. Когда ты против своей воли попал по самую шею в яму с дерьмом, больше не чувствуешь почву под ногами и одуряющая вонь валит с ног, нужно хорошо напрячься, чтобы выпрямиться и сохранить достоинство, по крайней мере – в собственных глазах. Вижу, что и Коля не избежал внутренней борьбы с самим собой. Мерзкое состояние, когда твой внутренний голос советует делать одно, а порядки, установленные властью, велят делать что-то совсем иное, внушают ненависть к миру и вообще отбирают силы. При русских так было и при немцах продолжается. Может быть, так бывает и в мирное время, но, когда сама жизнь куда спокойнее и твои дела идут гладко, ты не замечаешь, что у законов нет ни нервов, ни кровеносных сосудов, у них никогда ничего не болит и слезы не льются. Да что вспоминать про мирное время, если сейчас полное дерьмо, йоптваймать, херня и блядство в квадрате и в кубе, которые нарастают в геометрической прогрессии.

Я вежлив и приветлив с нашими постояльцами – я такой и есть, без дураков, – и все-таки ловлю себя на том, что избегаю их. Потихоньку проскальзываю в кухню, быстро перекусываю или беру еду с собой и быстро – наверх. Сколько можно обмениваться мимолетными взглядами, робкими улыбками и не говорить ни слова! Хильда и Ребекка мне, в общем, нравятся, правда, Хильда говорит в нос, никак не могу привыкнуть. С маленькой девчушкой мы лучше всего понимаем другу друга. Когда сталкиваемся в кухне, у дверей туалета или в большой комнате, ее нисколько не волнует, что я молчу, поскольку у нее самой всегда есть много чего сказать. Ребекку нимало не огорчает, что на ее вопросы я отвечаю только утвердительными или отрицательными кивками головы. Она дополняет и истолковывает мои скупые ответы по своему усмотрению, порою весьма забавно. Время от времени слышу, как она жалуется, что ей скучно, но проходит мгновение, и по маминой подсказке она тут же придумывает, как себя развлечь. Я тоже вношу небольшой вклад в досуг ребенка. Заметив, что ей нравится играть в прятки, показываю ей самое потайное место – в фотокладовке на верхней полке. Если хочет, может там включить свет и задержаться подольше. Девчушке только того и нужно – чтобы была своя комнатушка, куда притащить свои игрушки и играть там. Понятно, остальным вход туда запрещен.

Борис с каждым днем становится все угрюмее и досадует, если дочка зовет его поиграть в прятки – он играет в эту игру двадцать четыре часа в сутки. Ему не хватает простора, размаха. Бориса, бывшего агента по экспорту-импорту, можно понять, однако, ему самому приходится искать себе занятие на восемнадцати квадратных метрах, никто ничего другого не предложит. Поначалу я возлагал на него большие надежды. Он подолгу торчит возле своего радио, но поймать новости с Британских островов удается куда реже, чем хотелось бы. Устанавливать антенну в высокой кроне дуба опасно со всех точек зрения, обходимся тем, что имеем. Англичане и американцы – это соломинка, через которую Борис пополняет свои надежды и получает утешение, не знаю, правда, большое ли. Всем, включая жену, уже надоело слушать про планы Черчилля и Рузвельта, которые, скорее всего, выдумал сам Борис, но никто рот ему не затыкает. Каждому из нас хочется надеяться на лучшее, даже если понимаем, насколько маловероятны его фантастические предвидения. Рудис, усмехаясь, советует Борису подтянуть свой английский, но тот самоуверенно отвечает, что за время русских не успел забыть.

– Do you speak English?

– Jawohl, mein Herr! Scientia est potentia[56], – Рудис за словом в карман не лезет.

– What did you say? – Борис прикладывает ладонь к уху.

– Nothing special.[57]

После ужина Рудис зовет меня на улицу покурить. Борис не курит, и хорошо, нечего ему маячить снаружи.

– Дико нужно спрятать еще двоих. Вообще-то и еще…

– У-у! – друг любезный, куда тебя понесло? Мне что – из своей комнаты выметаться?

– Тут места нет, – слава Богу, Рудис еще в уме. – Мне не хотелось бы спать в прихожей, ну, а где найти место? Все такие мямли, обосра- лись от страха.

Я поднимаю руку и очерчиваю большой круг над кронами деревьев.

– Что ты хочешь сказать?

Мои причиндалы остались в доме. Как понятнее показать? Вытягиваю руки вперед и машу ладонями – прочь, прочь!

– Ты думаешь… в деревню?

– А-а!

– Неплохая идейка, в Риге и вправду тесновато. Но куда? Навскидку ни одного знакомого, кто бы согласился, сейчас не вспомню.

– И-и… – ну, что ты вдруг такой непонятливый?! У самого на Центральном рынке полно крестьян знакомых, неужели ни с кем нельзя договориться?

– А как доставить? Нужно искать надежный транспорт.

– У-у… – крестьянин же может спрятать в телеге и вывезти.

– Как думаешь, а у Тамары в больнице нельзя?

– Э-э! – дружок, придержи коней. Я не согласен взваливать на Тамару такую тяжелую ношу.

– Почему нет?

– И-и… – потому! Боюсь, она, не подумав, может согласиться. Согласится, потому что в таком деле не сможет отказать. А ей-то где прятать, у себя под кроватью?

Нельзя даже позволить, чтоб он заговорил об этом. Но он же истый черт, он может хвою уговорить превратиться в листья.

– Когда она придет?

Пожимаю плечами, мол, не знаю, да и прикидываюсь – точное время она не сказала. В любую секунду может появиться.

– Сегодня вечером?

– А-а, – веду Рудиса в дом. Нечего ходить вокруг да около, нужно написать свое мнение четко и ясно, пока Тамара не пришла.

«Я не хочу, чтобы ты подвергал Тамару опасности. Риск большой, а польза маленькая. И твои не будут в безопасности. Сам посуди, может ли сестричка кого-то спрятать? Она входит в те же помещения, что и другие – врачи, сестры, больные. Если она кого-то спрячет, через день об этом узнают все. Тамара не завхоз, у которого есть ключи от всех чердаков и подвалов. Да и там ненадежно, в больнице полно людей, любопытные дети. Разве что в морге можно попробовать, туда мало кто свой нос сует, но тогда тебе нужно говорить с работниками морга, анес Тамарой».

– С тобой все ясно. Втрескался по уши, – улыбается Рудис. – Эх… даже не знаю, завидовать тебе или сочувствовать.

«Иди к черту!»

– Ха-ха-ха. Настоящий рыцарь. Знала бы она, как ты ее защищаешь…

– У-y! – прикладываю палец к губам.

– Ладно, ладно, не скажу. Так что же придумать?

«Спасибо!» За то, что Рудис так быстро понял и отступился, хочется ему хоть чем-то помочь. Ломаю голову. Брат отца в Стенде? Нет, пожалуй, нет. Много лет не виделись, не знаю, что у него сейчас на душе, да и далековато. Где еще?.. Коля? Да, почему бы не спросить? Вряд ли он сильно рассердится, а, если не сможет или не захочет, так прямо и скажет.

«Спроси Колю».

– Эй, пара-ру-рам, и в самом деле! Он в таком классном месте, вдалеке от посторонних глаз, – Рудис прямо расцвел. – Завтра схожу к вам на кладбище, а?

– А-а… – не могу решить – говорить ли про Колиных красноармейцев. Ай, не буду, увидятся, тогда и узнает.

В окно замечаю Тамару. Она, остановившись в шаге от дверей, любуется цветущим золотарником. Мне тоже нравятся эти золотистые метелки – и цветут красиво, и ухода никакого не требуют.

Мы не задерживаемся внизу, а сразу идем в мою комнату. Она отказывается от предложения перекусить, хватает того, что на работе кормят как на убой. Не заметно, что поправилась, скорее всего, ей самой больничной пайки хватает, но не верю, что там молочные реки с кисельными берегами. Она явно преувеличивает. Нормы питания урезаны дальше некуда, и вряд ли больницам перепадает намного больше. Практически все думают и говорят только о еде, поскольку у всех желудки от голода свело. Хвала всем святым, что у нас есть Рудис, – в радиусе, по крайней мере, десяти метров вокруг него система карточных ограничений не работает. За то, что мы порой чувствуем себя, как в раю, его на руках носить нужно.

Мир держится на трех китах, вот и мне не дают упасть Коля, Рудис и Тамара. Каждый незаменим по-своему, но, если бы одного из них вдруг не стало рядом, труднее всего было бы без Тамары. Само собой, ее отсутствие свело бы на нет интимную жизнь, но и не только. Из них троих Тамара больше всего поддерживает меня морально и духовно. Трудно лезть с измерениями в такую нематериальную область, но тут ее перевес не вызывает сомнений. Самое важное, хотя и необъяснимое, это то, что я способен разговаривать с ней, не произнося ни предложения, ни слова. И неважно, где она находится и чем занята. Правда, порой меня охватывает какое-то мистическое чувство, что я слегка спятил, но, когда признаюсь ей, Тамара нисколько не удивляется, а отвечает, что и она сама так же нередко перебрасывается со мной парой слов. Я не донимаю ее расспросами и не пытаюсь выяснить, в какой момент и что она сказала или подумала. Не хочется лишним словом коснуться нашей магической связи, чтоб она стала скучно понятной, как одиножды один. Во время таких мысленных бесед случается, что Тамара бывает строже, чем в ежедневном общении, но у меня возражений нет, так даже лучше.

Разгоряченные и возбужденные тела постепенно затихают в умиротворении, наши дыхания становятся спокойнее и глубже, а вплывающая через приоткрытую форточку прохлада велит прикрыть наготу и плотнее укутаться в одеяло. Тамара уже уснула, а я никак не могу – разные мысли беспорядочно вьются в голове. Одна все-таки выбирается на поверхность, настаивая, чтобы я уделил ей внимание. Мысль вызывает раздумья, и я невольно тут же открываю их Тамаре. Она лежит, тесно прижавшись ко мне, и, возможно, от этого наш разговор станет еще сердечнее, хотя я уже и раньше замечал, что расстояние не имеет значения.

«Странно… не понимаю, как такие морально неустойчивые существа, вроде меня и Рудиса, вдруг стали настолько самоотверженными, что впору обрыдаться. Насчет Коли я не слишком удивляюсь, но мы с Рудисом? Невероятно!»

Жду, что скажет Тамара, например, ведь вы же добрые, но она молчит.

«А, может, мы совсем даже не бескорыстны? Вот, скажем, у Коли работнички дармовые, Борис тоже Рудису что-то дает, а я в силу слабости характера не могу отказать другу. Как тебе кажется?»

Опять выжидаю, но ответа нет.

«Наверно, так и есть. Рудис всегда был азартным парнем, может, поэтому? Он сам как-то сказал: когда делаешь, что запрещено, ты во власти эйфории, так, что в животе все замерло, будто идешь на рисковый трюк. Получится – честь и хвала, а нет – в грязь лицом или, вообще, кранты. И все-таки, что бы ни угрожало, без риска он жить не может. Да…»

– Ой, Матис, с чего это Рудис не дает тебе покоя? – прерывает меня Тамара. – Он поступает так, как считает правильным, или просто не может по-другому… Я уже третий сон вижу. Давай спать, тебе же завтра на работу.

Она права, но я не могу успокоиться.

«Да-да, но никак не могу уснуть. Такая каша в голове… хочется докопаться до полной ясности – вот тут моя непритворная любовь к ближнему, а здесь красиво упакованная корысть».

Тамара дышит глубоко и равномерно, как глубоко уснувший человек, которого не мучают неведение и сомнения. И все-таки ее слова снова звучат во мне: а сердцем ты не чувствуешь, как на самом деле?

– Ах… что-то чувствую… но все настолько перемешалось, что не могу в толк взять – где тут истина… чтобы один раз прекратить все эти глупые метания.

Сквозь широкий просвет в шторах смотрю на яркий полумесяц, но и на его светящейся поверхности ответа тоже нет.

– Баю-баюшки-баю, – тихо поет Тамара. – Закрой глаза, и мысли утихомирятся. Представь себе, что было бы, если б и другие рассуждали так же много, как ты? Тогда никто ничего путного не смог бы совершить, и мир бы просто рухнул.

Мне приходит на память строчка из первого послания Павла коринфянам:. И если я раздам всё имение мое, и если предам тело мое на сожжение, но любви не имею, – нет мне никакой пользы».

– …она не завидует, не превозносится, не ищет своего, не мыслит зла… – Тамара продолжает из другого места. Я же только что думал про себя, но она все равно услышала. – Матис, не волнуйся. Постарайся успокоиться.

«Так же, как те, которым мы с Колей могилы копаем?»

– Ты обиделся? Понимаю, почему.

«Почему?»

– Милый, ты слишком много думаешь о себе.

Этого от Тамары я не ожидал. За что такие упреки? Я же о Рудисе говорил, не о себе.

«Только, пожалуйста, не говори мне, что нужно беспрестанно думать о других и только о хорошем. Как ты».

Тамара молчит. Может, уснула так глубоко, что не слышит меня. Нет, все-таки слышит.

– Не думай, что мне все легко дается, но работа того требует, и это хорошо. Ты же понимаешь, что в больнице нельзя по-другому.

«Тебе хорошо, а мне, похоже, ничего не остается, как думать о покойниках… Ну, конечно, о них-то нельзя плохо».

Нет, луна сияет просто невыносимо. Резко отбросив одеяло, выскакиваю из кровати и плотнее задергиваю шторы.

– Что случилось? – моя прыть, кажется, заставила Тамару приоткрыть веки.

– Э-э… – тяну, как обычно. «Это цыганское солнце светит прямо в глаза. Ты спи, спи…»

– Да-а… – Тамара еле слышно бормочет и поворачивается на другой бок.

Огорчившись, что я разбудил ее, потихоньку ложусь рядом. Тамара, слава Богу, опять затихла в убежище сна. Думай хорошо об ушедших, ее голос вдруг раздается прямо в центре мозга. Помоги им попасть в Царство Небесное. И о тех, кто настолько объят бедою, что стали почти невидимы… Я очень, очень люблю тебя. Пожалуйста, возьми себе моего покоя!

«Спасибо… к твоему сведению, я тоже люблю тебя».

Казалось, что вот сейчас захлебнусь собственной желчью и не усну до утра, ан-нет, слова Тамары усмиряют мое растрепанное сознание, навязчивые мысли отлетают во тьму, и я все-таки засыпаю.

Перед уходом на работу Рудис просит, чтобы я сказал Коле о «том деле», подготовил его. Сам он сможет прийти только после полудня, раньше никак. Задание непростое, но, что делать, киваю. Следовало Рудиса расспросить поподробнее, поскольку предвижу – Коля начнет выяснять детали, а мне уже так надоело чирикать буквы на бумаге, а не говорить. Если когда-нибудь ко мне вернется речь, чес-слово, больше никогда ничего не буду писать. Только подписываться.

Как я и предполагал, Коля не стал отвечать на вопрос, сможет ли он спрятать двух евреев. Посыпались встречные: кто они? Пол? Возраст? Кем работают? Толстые или худые? Не получив от меня ответов, он машет рукой и начинает думать вслух. По всему кажется, Коля их уже принял. По крайней мере, в мыслях.

– Так… с одной стороны, если уплотниться, будет теплее, меньше придется топить, но опять же… если будет супружеская пара или, кто знает, только бабы, то лучше, чтобы было отдельное помещение. М-да… если только дамы, может пойти очень жарко… Ну и что? Вместе веселее, хе-хе… Ик чему это может привести? Как бы не переборщили… Не-е, так не пойдет. Полетят искры, пока меня самого… нет, нет. Будь, что будет. Тут не «Отель ди Роме» со швейцаром, биде и телефоном… тогда уж… погоди-ка… так пусть сами себе строят! Ха! У братишек-то времени вагон, пускай вкалывают. Будут есть мой хлеб задарма? Ничего подобного, каждый выкопает себе по чуланчику… Эх, еще бы древесины… Матис, подсобишь бревен из леса притащить?

– А-а.

– На первое время в сарае еще есть, да и Валдика я могу взять с собой.

Какого Валдика? А, наверно, Владимира перекрестил в Валдиса. Может, Микола стал Микелисом или Миком? А Сергей… с этим потруднее. Ну, разве что с французским уклоном, Сержем.

– А те двое пускай копают. Надо попросить Рудиса, чтоб раздобыл доски… Ой, Матис! Ты меня ошарашил своим рассказом, и я забыл кое-что рассказать тебе. Как говорится, где есть, там и случается. Вчера возле лавки встретил Калныньша. Бригадир в больнице, помнишь?

– А-а…

– Он неплохой мастер, поговорили про работу и… – Коля на мгновение умолкает. – Ну, да… предложил мне одну квартирку освежить…

– О-о!

– Да, но спеши радоваться, я отказался. Он как сказал, чтобы после ремонта в комнатах жидовского духа не было, так, знаешь, у меня аппетит как рукой отшибло. Я не шибко деликатный, но когда такое говорят… ты понимаешь?

– А-а… – кому ты заливаешь, Коля, порой ты хрупок, как крылья бабочки. И, слава Богу, что ты такой.

– Матис, разве нам тут плохо? Тихо, спокойно, работа рядом с домом. Да и за этими нужен глаз да глаз… Наступит мирное время, будем красить с утра до вечера.

– И-и…

Когда оно наступит, мирное время? И каким оно будет? Под фрицами? Кажется, что скоро, блицкриг вот-вот должен закончиться, и все-таки… что-то тут не сходится. Сколько в мире немцев? Много, но уж не больше, чем англичан, французов, поляков и всех прочих, которым хвост прижали. Про русских вообще нечего говорить – один убит, на его месте – двое. А если глянуть на карту и почитать новости, Боже правый! Когда в тридцать девятом началась война, Вольф припомнил слова Бисмарка: Германии не следует воевать на два фронта. Но разве фюрер, внучек, послушался? Нет же, рвется во все стороны – запад, север, восток, даже в Африку занесло. Не представляю, как они смогут пройти всю Россию, в которой русские сами не знают ни конца, ни края, и сами тонут в своих болотах по двести-триста человек в день. А сколько таких, которые плутают по лесным просторам, не находя дорогу, которой никогда не было, и становятся добычей волков, медведей и прочей живности, а если и выбираются, то все равно в бессилии падают в мох и подыхают от жажды и голода. От деревни до деревни тыщи верст. Непостижимая земля, за время красных полные уши нажужжали: «Ширака страна мая радная… Наши нивы глазам не абшариш, не упомниш наших гарадов». Если даже города нельзя упомнить, так о чем вообще говорить. Ну, ладно, предположим, немец силой завоюет земли, что себе наметил, и что дальше? Как все это удержать и содержать? Про русских не знаю, они для меня загадка, но не верю, что французы будут терпеть долго. Они всегда с фрицами соперничали, сейчас просто стыдоба какая-то…

– Всем привет! – внезапное появление Рудиса обрывает мои раздумья.

– Чего орешь? Решил мертвецов разбудить? – осматриваясь вокруг, гудит Коля.

– Думаешь, они слышат? – судя по голосу, Рудис в хорошем настроении. – Не бойся, по дороге никого не заметил. Покурим? – он вынимает немецкие сигареты «Juno».

Коля смотрит на предложенное курево довольно презрительно, мол, одна солома, да и только, но, похлопав ладонями по штанам, все-таки угощается.

– Не тяни резину! – Коля, затянувшись, так сморщился, как будто Рудис дал ему покурить навоза. – Кто у тебя там?

– Ну, несколько… скольких ты сможешь?

– Постой, постой… так не пойдет. Матис сказал, что двое.

– Две девушки, сестры. Этих нужно срочно.

– Нет, это невероятно! Что я тебе говорил! – Коля бьет себя по колену. – Я- провидец! Ну, а кто там еще?

– Ну… у них есть отец… пока в одном сарае спрятал, но там хозяева жутко дергаются, ноют, чтобы побыстрее увез.

– Ничего удивительного. Думаешь, я не боюсь?

– Не думаю. Но люди говорят, что уж кто-кто, а ты порядочный человек.

– Что? Кто так говорит?

– Те, кто тебя знают. Или это неправда?

– Ну… говнюком еще никто не обзывал. Что есть, то есть… Ну, хорошо, но тогда придется серьезно потесниться. У меня уже есть три нахлебника.

– Ах так? – глаза Рудиса сверкнули в мою сторону. – Яне знал.

– Как ты мог знать, если я только теперь сказал тебе об этом?

– Кто они?

– Красноармейцы, беглые…

– Красные, русские? – Рудиса чуть пополам не согнуло. – Почему ты русских прячешь?

– Полегче на поворотах. А ты почему евреев прячешь? Я же не спрашиваю.

– Но русских? После всего, что они тут натворили!

– Я понимаю тебя и даже согласен, но эти солдатики – молодые и глупые пацаны. Их ли вина, что они родились в России и заблудились в трех коммунистических соснах? И еще скажу. Мы не знаем, и нигде не сказано, что твоя мать и отчим погибли. Они далеко, но, возможно, живы.

– А может, и нет…

– Ну, то, что у тебя в голове, только твое, и не мне там что-то менять. А теперь подумай своей башкой, было б тут место для твоего отчима? Прости, что так жестко, но ты лучше меня знаешь, что тут делается.

Рудис отщелкивает окурок в свежую могилу и длинно сплевывает.

– Эй, что за дела? – Коля сердится. – Негоже честному покойнику лежать на твоих чинариках и плевках.

– Прости, не подумал, – Рудис вскакивает, готовый лезть в яму за окурком. – Сейчас вытащу.

– Успокойся! – Коля силой усаживает его. – Ладно…

– Нет! – Рудис упрямо встает снова и прыгает в яму.

– Он, что, дурак, твой друг? – Коля удивленно смотрит на меня.

– И-и… – что мне сказать? Я вдруг испугался, что они разругаются и вопрос беженцев останется нерешенным.

– Йохайды[58]! Как вы отсюда вылезаете? – Рудис вытягивает голову. Край могилы оседает под пальцами, песок сыплется на одежду.

– Как и всегда, – улыбаясь, Коля опускает стремянку в яму.

Рудис выкарабкивается, ладонью отряхивает пиджак и, увидев улыбающегося Колю, тоже сдвигает уголки губ кверху. Похоже, не притворяясь.

– Николай, извини.

– Все нормально… – Коля стряхивает пучок травы с плеча Рудиса. – Так чё будем делать?

– Ну… если ты моих спрячешь, сделаю все, что смогу. Ты только скажи!

– Ладно, договоримся.

Я облегченно вздыхаю. Они договорятся.

Новая постановка «Летучего Голландца» в Рижской опере

(фрагмент)

Главной темой «Летучего Голландца» является самопожертвование и любовь преданной женщины. От ужасающей пустоты бытия мужчину может спасти только женщина, которая окружит его любовью и верностью. Перед божественным появлением женщины отступает проклятие, и корабль-призрак тонет в пучине. […]

Новая постановка «Летучего Голландца» стала лучшим – на сегодня – достижением Рижской оперы. Кроме известных мастеров, в ней поют Герта Лусе (Мария), Милда Брехмане-Плуксна (Зента), Марис Ветра (Эрик) и молодой талантливый тенор Эдгар Плуксна (штурман Даланда). Состав хора удвоился. В оркестре 15 новых музыкантов, в их числе скрипач Олав Илзиньш. Режиссер Янис Зариньш строго следовал указаниям, оставленным Вагнером в его письмах, выстроив оперу простыми, монументальными линиями, без мелкого украшательства, ибо это соответствует духу музыки. В том же стиле выполнены декорации П.Рожлапы. Текст оперы, написанный самим композитором, будем слушать на языке оригинала.

«Тэвия» («Отчизна»), № 86,18.10.1941

Мы сэкономим мыло, если… (фрагмент)

1) …не занашивать белье. Для слишком грязного белья нужно больше мыла и других моющих средств.

2) …не стирать по отдельности, а раз в 3–4 недели устраиваем день стирки: так можно экономнее расходовать моющие средства.

3) …не хранить долго грязное белье, поскольку загрязнения глубже впитываются. Использованное белье храним в хорошо проветриваемом месте, в воздухопроницаемых мешочках и ящиках и, по возможности, уже отсортированное, что облегчает стирку.

4) …правильно замачивать! Длительность замачивания белья – 12–24 часа. Если под рукой дождевая вода, то пользуемся этой мягкой водой, которая позволяет сэкономить смягчающие воду средства и мыло. Более темные места перед замачиванием слегка намыливаем.

5) …жесткую воду смягчаем в течение 1/2 часа содой или готовим щёлок, поскольку жесткая вода требует больше мыла. […] Поэтому воду перед стиркой нужно смягчить. Таким способом среднее домохозяйство может сэкономить до 4 кг мыла в год.

Для мытья полов и оконных рам ни в коем случае нельзя использовать мыло! Используя бельевой щёлок можно добиться того же результата. Дорогое мыло используем для лица и тела! […]

В военное время нужно знать, как правильными и разумными действиями уберечь себя и свое хозяйство от лишних расходов.

А. Ц.

«Дарбсун Земе» («Труд и Земля»), № 4,15.09.1941

Арестован укрыватель пленных (фрагмент)

Арестован К. Марков, который в своей квартире по улице Латгалес 47–11 прятал сбежавших военнопленных. Предателя ждет суровое наказание.

На Марияс 132 от нервного срыва повесилась К.Гайле.

В приступе белой горячки из окна 3 этажа по улице Г.Геринга (Валдемара) 55–10 выбросился Я. Озолиньш. Его отвезли в 1. гор. больницу.

Из-за болей при неизлечимой болезни, на улице Айзсаргу 62-8 повесилась X. Видхефт.

7 октября из дома по улице Айзсаргу 12–15 вышла и до сих пор не вернулась Шарлотта-Фрида Озола.

Оформлен протокол на П.Капкова с улицы Дзирнаву 169-1, который на улице продал 0,5 л водки за 15 рейхсмарок.

За подмену мяса в целях спекуляции выписан протокол на В. Цирулиса-Груздыня с улицы Дикю 3-11 и на Матисона из того же дома, кв. 7, за то, что он столкнул А.Погу с лестницы и избил.

Владелец дома по улице Кузнецова 56, Т.Балодис хотел угостить квартиросъемщика А. Иванова водкой, но по недосмотру налил в стаканы растворитель мыльного камня. Оба пострадали и доставлены в больницу.

У Г. Янсоне на Лесном кладбище мужчина украл ручную сумочку. Виновный А. Куртыньш с улицы Дунтес 48–48 задержан с помощью окружающих.

Друзья жидов пробуют попасть в гетто

Арестована П. Безлепкина без определенного места жительства и занятий. Она находилась у забора гетто.

Представитель пивзавода «Алдарис» сообщил, что в свое время большевики украли грузовой автомобиль. Недавно авто замечено в Риге, и его использовало некое частное лицо.

«Тэвия» («Отчизна»), № 105, 30.10.1941

Коля решает принять всех троих – отца и двух дочерей. Рудис привозит их на грузовике, спрятанных под толстыми, необстру- ганными досками. Два зайца убиты разом – и люди доставлены, и необходимые материалы. Дяде Вилберту вернули лесопилку. Да, и если Рудису что-то нужно, милости прошу – сыну увезенной на чужбину сестры дядя не откажет. Коля довольно кряхтит – толстые доски из продольно распиленных бревен куда лучше для постройки убежища, чем обрубки, которые Коле с его помощниками удалось натаскать из ближайшего леса. Особенно для лежанок.

– Сам шоферишь? – удивляется Коля.

– Да, пока добирался до вас, научился, – улыбаясь, отвечает Рудис.

Коля смотрит на закрашенные черным фары, на которых остались только узкие полоски для света, а мы с Рудисом забираемся в кузов разгрузить привезенные материалы. Ух! Схватившись за необструган- ную доску, получаю занозу в палец.

– Наденьте рукавицы! – Коля заметил, как я пытаюсь зубами вытащить деревянную колючку.

Он идет в дом за брезентовыми рукавицами. Алвине, наискось откинув штору, смотрит во двор.

– Старуха ничего не говорит? – тихо спрашивает Рудис.

– Э-э!

Алвине смирилась. Не ссориться же с Никиньшем, без которого ты никуда. Старость не топчется смущенно у ограды, а нависает, как черная туча. Иногда так кости ломит, что из постели не выбраться. Но ради скотинки надо. Может, и хорошо, что надо, а то, если лежмя лежать, глядишь, и навсегда заснуть можно. Завидев новых гостей, Алвине крестится и молится про себя.

Коля бросает нам две пары рукавиц. Доски сбрасываем посреди двора.

– Потом затащим в сарай, – Коля говорит с нами, а сам косится на приезжих.

Трое прибывших робко стоят возле угла дома и ждут, что будет дальше.

– Давайте познакомимся, меня зовут Николай. Там наверху – Матис, – Коля пожимает руки гостям, а я на мгновение выпрямляюсь и кланяюсь.

– Гец.

– Циля.

– Меня зовут Реня.

Циля уже юная дама, Реня еще чистый подросток, не больше двенадцати-тринадцати.

– Поможешь? Быстрее управимся, – Коля протягивает Гецу кусок ткани. – Рукавиц больше нет. Обмотай вокруг доски, и несем в сарай.

Смотрю на Геца – да, на грузчика он не тянет. Кость тонкая, и кажется, что весит меньше, чем любая из привезенных досок. Тем не менее он не мешкает ни секунды и, обмотав тряпкой шероховатый край доски, старается не отстать от Коли. Гец несет доску или доска несет Геца, не важно, главное, он помогает, и работа продвигается.

К нам порывисто бросается младшая дочь, а Циля, вытянув руку вперед, словно желая удержать ее, следует за ней.

– Папе нельзя поднимать тяжести! Он химик, он парфюмер! – Реня взволнована, даже сердита.

– Ну и? Слишком хорош, чтобы носить доски? – Рудис морщится.

– Нет, он может умереть! У него грыжа и сердце! – Реня не унимается.

– Реня, прекрати! – Циля отталкивает сестру от машины. – Ему прооперировали грыжу, но уже год назад. Куда опаснее аритмия… аритмия, это когда сердце бьется… – на всякий случай поясняет она. Кто нас знает, вдруг мы таких слов и не слыхивали.

– Мы не такие тупые, как смотримся… – тихо про себя бубнит Рудис и спрыгивает из кузова. – Девочки, что ж вы сразу не сказали?! Как мы можем знать, что с вашим папой? Эй, Коля, Гец, постойте! – он бежит к ним. – Гец, давай сюда. Почему ты ничего не сказал? Хочешь сделать нас убийцами?

– Что вы! Не так чтобы… – Гец, вроде сожалея, отдает конец доски Рудису. – Доктор говорит, что нельзя перенапрягаться, но разве это жизнь, если ничего нельзя…

– Иди отдохни. У тебя шабат.

Гец послушно садится на чемодан. Он задыхается уже после одной доски. Реня, присев на корточки, кладет маленькие ладошки на колени отца, а Циля, сколько можно понять, спрашивает, как он себя чувствует.

Сбросив последнюю доску на землю, иду помогать Коле и Рудису. И доски совсем не тяжелые, по большей части могу поднять один. А если не хочется нести, можно за край тащить по земле.

– Эй, Гец, а ты мыло варить умеешь? – проходя мимо, спрашивает Рудис. – Настоящее, которым моются.

– Мыло? – Гец оживляется. – Мыло может сварить любой, но приготовить хорошее мыло – это уже искусство. Какое нужно – банное мыло, жидкое мыло, мыло для бритья, хозяйственное мыло… ой, если ты дашь мне масло розы и лаванды… но почему мыло? Кремы, одеколоны, вот это класс!

– Папа и меня научил! – сообщает Реня.

– Ты спятил? – Коля мгновенно ущучил, что Рудис задумал. – Знаешь, как тут будет вонять? Ты не мыло, а серьезную кашу заваришь!

– Боже храни, Коля! И мысли не было. Я просто так спросил.

– Спросил… Тогда уж лучше пиво варить.

– О, отличная идея! Это ж теперь жидкие деньги!

– Да погоди, я тоже просто так сказал. У меня ни агрегата, ни сырья, да и возиться неохота. Времени тоже нет. Знаешь, чем это грозит?

– Знаю, знаю… – Рудис поворачивает голову и подмигивает мне. Ни дать ни взять, Мефистофель.

Я-то знаю – либо на один, либо на другой вариант Рудис так или иначе Колю уломает. А если найдет верные слова, то и на оба. В одном котле будет кипеть брага, в другом – вариться мыло. Расцвет народного хозяйства за дюнами Зиепниеккалнса.

Возвращаясь домой, Рудис не перестает удивляться Колиной логике. Укрывательство пленных и евреев куда большее нарушение, тут можно в большое дерьмо влипнуть. Почему он боится таких пустяков? У меня нет четкого ответа, но мне думается, что Коле не по душе сомнительные затеи, его заботит лить одно – спасти кого-то перед лицом опасности, и все тут.

Рудис высаживает меня в конце улицы, сказав, что драндулет нужно отогнать в более надежное место. На моем лице очевидный вопрос – где ты его раздобыл?

– Не знаю, откуда эта штука взялась, но стояла она возле склада Шкоре. Его сейчас нет, он в России, ну я и решил одолжить. Никто и ухом не повел, так чего добру пылиться. Выправил документы, и вперед. А тут нужно товар везти из деревни, так что как раз вовремя. Правда, много горючего жрет. Нужно наладить газогенератор, и тогда по глоточку… Ладно, все, я поехал! – Рудис захлопывает дверцу и укатывает.

На следующий день с небес обрушивается снег. Белый покров внезапен и пугающ. Еще же очень рано, только четырнадцатое октября! Первые хлопья довольно быстро раскисают, но настроение испорчено. И не только предвестники зимы наводят тоску – Борис становится чудаковатым. Когда земля через пару дней вновь становится черной, он предлагает по ночам жечь костры в саду. Зачем? Потому что сегодня ночью американцы над Ригой выбросят десант. Им нужны огненные знаки, чтобы видеть, куда спускаться. Если б не растаяло, и так бы сошло, а теперь нужна подсветка. Лучше всего, если они спустятся здесь, мы сразу окажемся в безопасности. На вопрос, откуда он знает, Борис шепчет, что секретная служба Соединенных Штатов поместила в газете зашифрованное сообщение. Он вытаскивает из кармана, сжимая ладонью, узкую, вырезанную из газеты бумажную полоску и под столом протягивает Рудису. Рудис читает и, прикусив верхнюю губу, протягивает мне. «Первый мороз продержится недолго. К полудню земля оттает, оттают и ветви деревьев. Дороги отсыреют, но в небе уже начинают собираться темные тучи. Где-то свой снежный авангард уже готовит суровая зима, чтобы вскоре перейти в победное наступление». Мы переглядываемся – похоже, полный капут.

– Тут же ясно сказано, американцы сейчас нападут и разобьют фрицев. Нельзя оставаться в стороне, – говорит Борис. – Нужно действовать.

– Да…

Хильда трет глаза носовым платком.

– Не плачь, darling[59]. Они нас освободят.

Хильда не выдерживает. Она встает, берет дочку за руку и уводит в свою комнату.

– Борис, – Рудис нашелся, что сказать, – все, что ты говоришь, верно, но ты не принял во внимание одно существенное обстоятельство.

– Какое? – Борис презрительно усмехается, как бы говоря – ты ошибаешься, друг, я в этом деле дока, не чета тебе.

– Видишь ли, у нас в соседях полицейский. Он увидит костры, и не успеют американцы приземлиться, как тут будет полно немецкой артиллерии.

– Правда? – Борис разом обмяк. – Я этого не знал…

– Теперь знаешь.

– Почему ты раньше меня не предупредил? – Борис выпучивает глаза, лихорадочно тиская пальцами край стола. – Что теперь будет? Такой шанс нельзя упустить, иначе мы тут застрянем навсегда.

– Борис, пожалуйста, не волнуйся. Американцы тебя не бросят. Я знаю, что нужно делать, но ты должен мне довериться. Ты мне доверяешь?

– Если ты не на стороне немцев, можем говорить. Что нам нужно делать?

– У тебя будет самое важное задание. Этот дом, – Рудис раскидывает руки, – главный стратегический пункт, и ты должен его охранять. Ты, Хильда, Матис, вы все. Нужно действовать тихо и незаметно, то есть, нужно вести себя так, будто ничего не случилось. Чтобы ни у кого не возникло подозрений.

– Понял. А что будешь делать ты?

– Пойду разведу костер там, где немцам никогда не придет в голову. Ближе к лесу.

– Я пойду с тобой!

– Нет, Борис. Ты же знаешь, что не должен появляться на улице. Я пойду один.

– Ax, mein Dummkopf[60]! Но тогда вся ответственность на тебе. Справишься? – Борис спрашивает с торжественной серьезностью.

– Справлюсь. Как только они прилетят, сразу приведу американцев к тебе.

– Они прилетят, нет сомнения.

– Да… а теперь ты иди к Хильде и Ребекке, а мы с Матисом выйдем посмотреть, все ли спокойно.

– Я пойду с вами.

– Такая толпа бросится в глаза. А ты тут присмотри. Мы же договорились, что ты в доме главный. Или не так?

– Да, ты прав.

Удивляюсь, что Борис так быстро соглашается, ну и, слава Богу. А я уже готовился наблюдать за долгой и безнадежной перебранкой.

– Конец света, – Рудис шумно выдыхает дым. – А если он совсем сбрендит? Что утро нам… да, в отличие от нас, Карлису по-своему повезло.

Не думаю, что Карлису повезло, и не думаю, что Рудис когда-нибудь последовал бы за ним. Карлис просто идет своей дорогой, делает то, что хочет делать. Он записался в шуцманский батальон, и послезавтра их отправляют в Россию. Говорят, в Старую Руссу. Рудис сейчас собирается к Карлису на прощальную вечеринку, а мне тут сидеть с психом. Обалдеть! А что нас ждет завтра, если никаких американцев не будет?

– Я придумал! – шестеренки в голове Рудиса отлично крутятся. – Нужны таблетки. Что-то успокаивающее. Завтра попробую узнать, но только завтра… Слышь, а не сгоняешь к своей любимой? Может, она нас выручит…

– А-а! – прямо сейчас отправлюсь к ней.

– Я бы пошел с тобой, но не хочется их оставлять одних. Как бы чего не вышло… ты же с Тамарой общаешься без слов?

– И-и…

С Тамарой все не так просто. Прочитав мою фразу «Борис слегка спятил, болтает ерунду, нужно лекарство», начала задавать всякие вопросы. На все не могу ответить, и она начинает рассуждать вслух – думает о неврологической клинике, взвешивает возможность пригласить специалиста, вспоминает, что лучшие еврейские врачи сейчас в гетто, а потом сама же отбрасывает свои идеи. «Что-то, чтоб он успокоился и уснул. Чем дольше, тем лучше», – пишу я.

– Не надейся, цианистого калия не дам, – Тамара озорно качает головой, а я думаю о том, что у медиков, видимо, черный юмор в почете, даже в детской больнице. – Это только кажется, что я могу подойти к полке и взять все, что угодно. Ан нет, у нас строгий учет и без разрешения… М-да, совет врача не помешал бы, но не хочется говорить лишнего… веронал, люминал, сомнифен… Кое-что с тех времен осталось, но не факт, что он будет принимать таблетки. Если все так, как ты рассказываешь, с ним нужно, как с ребенком. Он будет подозрительным, может подумать, что хотите отравить, – она вопросительно смотрит на меня.

– И-и… – пожимаю плечами. Надавить и заставить глотать?

– Посиди тут, я схожу посмотрю…

Больше получаса сижу и безуспешно ломаю голову, что же делать с Борисом. И думать не хочется, что ему станет еще хуже. А если не удастся раздобыть лекарства или они не помогут, что тогда? Останется только связать, заткнуть рот и держать в чулане. А может, лучше сразу попросить смирительную рубашку? Вряд ли в детской больнице большой размер сыщется. Если здесь такие вообще есть.

– Слушай внимательно, – засунув руки в карманы халата, говорит Тамара. – Я все-таки поговорила с врачом. Он нормально спит?

– Э-э! – сколько можно объяснять, что нужно снотворное.

– Это нехорошо. При нарушениях сна состояние может только ухудшиться.

Ему нужно побольше спать, – Тамара вынимает маленькую бутылочку, картонную коробочку и листок бумаги. – Это люминал и успокоительная микстура, а здесь, чтоб не забылось, дозировка. Но либо только таблетки, либо только капли. Лучше люминал, но, если откажется, тогда капайте микстуру… в чай, например. Понял?

– А-а!

– Я все-таки запишу, – она жирными буквами выводит: «Вместе не использовать!!!»

Не хочется прощаться, но Рудис, наверно, уже позеленел, поджидая нас. Лекарства сую за пазуху, крепкий поцелуй и обратно.

Рудис радуется, что все удачно сложилось, и убегает на вечеринку. Присев за стол в большой комнате, пишу письмо Хильде. Нужно постараться сделать так, чтобы Борис ничего не заподозрил, посоветовать добавлять микстуру в чай, спросить, как, по ее мнению, лучше действовать. Есть, о чем подумать, пока мне удается сложить слова на бумаге так, чтобы она точно поняла все написанное. Нумерую по пунктам, так будет понятнее. Чувствую, скоро стану писателем.

Направляюсь с депешей в комнату, а Хильда никак не выходит. Слышу за дверьми глухой шум – взволнованный тенор Бориса перекрывает голос жены. Ребекку не слышно, наверное, уже спит. У девочки здоровый сон, раз даже странные арии отца ей не мешают. Как выманить Хильду? Перхаю, но, скорее всего, слишком тихо. Кашляю громче и громче, пока не захлебываюсь слюной, и тогда уже бухаю по-настоящему, никакого театра. Наконец, голова Хильды появляется в дверях.

– Тебя хлопнуть по спине? – спрашивает она и тут же оборачивается в комнату. – Я сейчас, Борис. – Она закрывает дверь и подходит ко мне.

Веду ее в кухню, чтобы муж не застал нас с поличным. Кто знает, как долго он сможет усидеть один. Прочитав мою записку, Хильда берет лекарства.

– О, спасибо! Дам ему капли. Что это, опий?

– И-и… – приходится пожать плечами, Тамара же не объяснила, что за микстура.

– Опий, что же еще. Так… сначала нужно использовать жидкость. Накапаю в вечернюю рюмку, не заметит. Таблетки сухие, их оставлю на потом.

Немного удивляет ход ее мыслей. Ясно написал, какое лекарство лучше, но не спорить же. Ее муж, ей и решать. А я – на боковую.

Опустив ногу на ступеньку, вдруг вспомнил про книгу Пауля Дале «Душевные проблемы», что стоит на полке в гостиной. Когда-то полистал, но так и не прочитал, может, в ней найдется что-то путное для душевных проблем Бориса? Беру сочинение Дале и устраиваюсь в кровати. Нет, в книге нет ничего на эту тему: «Пространственно-временная, эмпирическая реальность – это лишь часть всей возможной реальности, которой присущ и нематериальный аспект. Душа существует не в плоти, а в нематериальной, духовной системе мира, с которой плоть пребывает в преходящей связи. Покинув плоть, душа может продолжить свое существование в параэмпирически-духовной части мира…» О Боже, как все нематериально и параэмпирически, от трех предложений глаза слипаются. Все, спать!

На следующее утро лицо Хильды выглядит куда спокойнее.

– Хорошие капли принес, он никогда так долго не спал, – медленно помешивая, она кипятит молоко на плите. – Может, разбудить? А то весь ум проспит…

– Э-э! – я возражаю. Пускай спит, пока спится! Если в поэтическом описании природы можно увидеть американский десант, такой ум не проспишь.

Вечером Борис неразговорчив. Он рассеянно упоминает о каком-то, заключенном в двадцать восьмом году, договоре о дружбе и торговле между Североамериканскими Соединенными Штатами и не забывает рассказать о британцах, которые накапливают силы для строительства туннеля под Ла-Маншем. Английская армия должна по нему попасть во Францию, а потом – в Латвию. Борис выглядит рассеянным. Мы с нетерпением ждем, а он и не собирается расспрашивать о том, как Рудис вчера ночью встретил американцев. Возможно, ему это больше не кажется важным, а вот Рудис целый день напрягался, пока сочинял сказочку. И что – все зря? Умственные усилия и полет фантазии коту под хвост? Так получается. Рудис поскучнел, зато Борис зевает во весь рот, пока на ночь глядя не заваливается подремать еще часок. Капли хорошо действуют.

Когда приходит Тамара, Рудис благодарит ее и вынимает из кармана небольшой пузырек с таблетками. На этикетке значится «Кодеин».

– Сказали, что эти успокаивают, но, оказалось, хватило и твоих. – Мы детям в больнице тоже иногда даем кодеин. От кашля.

– Что? Детям?! Значит, меня одурачили?

– Нисколько. Одна помогает одолеть кашель, а, если выпьешь три-четыре, станешь спокойным как… ну, как цветочный горшок.

– Почему как цветочный горшок?

– Нипочему, просто на глаза попался, – она указывает на горшок с геранью.

– Ясно, – Рудис кладет пузырек с таблетками в ящик стола. – Будет про запас.

Через пару дней, проведенных в бункере, Гец становится неуемно активным. Безделие изводит, или, как он сам говорит: сколько можно бить баклуши. Он хлипкий, но все равно хочет действовать, и, похоже, именно он, а не Рудис уломал Колю заняться мыловарением. Коля при всем своем желании не отказал бы, ведь недостаток моющих средств становится острее с каждым днем. Беглым карточек пока не дают, а того, что получает он и Алвине, на восьмерых хватает только руки помыть и то на полмесяца. А еще рот, и ноги, и задница, и ворох всякого белья. Мыло нужно, как хлеб насущный, да и свечи в подземелье тают, как первый снег. Рудис хоть и старается раздобыть все, о чем его просят, но он же не факир, чтобы из ничего сделать что-то, да и рейхсмарки с неба не падают.

Чтобы было сытно, чисто и светло, Гец кое-что придумал. Он просит Рудиса передать привет госпоже Лейте-Дусмане, которая владеет кабинетом шведского массажа и лечебной косметики, и заодно спросить насчет парафина. Гец тихо надеется, что у дам больше нет времени на заботы о стройности ног, спрос на парафиновые компрессы упал, и сырье, возможно, валяется без дела. Он не ошибся. Привет, переданный Рудисом госпоже Лейте-Дусмане, подкрепляли продукты, а в ответ он получил наилучшие пожелания Гецу и его дочерям, к которым прилагались три объемных ящика с обломками многократно использованного парафина и много килограммов пальмового воска. Пока нет всех составляющих сырья для мыла, открывается свечная мастерская. Реня плетет фитили из хлопковых нитей, Циля готовит раствор селитры и аммиака, в котором вымачивать изделия сестры, – свечи с такими фитилями горят куда ярче. Миколе, который до службы учился на слесаря, доверено изготовить формы для отливки свечей из куска оцинкованной жести, а Валдик позднее растопит печь на черной кухне и будет плавить парафин. Еще остается Сергей, но его Коля бережет как зеницу ока, буквально не отпускает ни на шаг. По мнению Николая, Серж самый серьезный и толковый парень, он занимается расширением тайника, когда хозяин занят.

Не прошло и пары дней, как из подземелья выносят два ящика, в которых аккуратными рядами лежат конусы свечей. В одном – маленькие, в другом – потолще. Рудис загружает свечи в машину, повезет на рыночную площадь. Часть продаст, часть пойдет в обмен на сырье для мыла. У Алвины нет скотины, которую можно забить, жир и кишки нужно набрать у крестьян. Гец не возражал бы, если б удалось раздобыть канифоль для пенообразования, нашатырный спирт, отдушки фабричного производства, но можно обойтись и без них. Главное, чтобы был едкий натр или мыльный камень. Если нет, то хотя бы сода или поташ. Если и их нет, ну, ничего, придется обойтись пеплом, тоже ничего плохого.

Рудис привозит жир, натр, канифоль и нашатырный спирт. На отдушки не осталось времени. И не надо, Гец пляшет вокруг мешков с жиром и мыльным камнем. Приготовим экстракты из хвои и травяных настоев, будет не хуже, чем в магазине.

Первая партия мыла из ромашки, календулы и липового цвета. Весной еще добавили бы одуванчиков, но и без того получилось такое душистое и желтенькое, уж не Bernstein ли, спрашивает Коля. Создатель мыла равнодушно пожимает плечами, по его мнению, можно назвать и Ambre, и Янтарное. Коля, повертев головой, поправляет Геца – не Bernstein или Янтарное, а «Дзинтарс».[61]. Ну, «Дзинтарс», так «Дзинтарс», было бы из чего, Гец приготовил бы и крем для лица и одеколон «Дзинтарс».

На самогон Колю уговорить не удается.

– Ладно, у нас тут мыловарня и свечная фабрика, но уж, винокурню, прости, не хочу, – говорит он Рудису. – Будь все по-другому, не возражал бы, но боюсь, за пацанами не услежу. Если они напьются, особенно, Валдик, дерьма не оберешься. Понимаешь?

– Да, – соглашается Рудис. – Люди меняются, пьянство и блядство на каждом углу. А что молодежь вытворяет, вообще слов нет.

– Хе, – усмехается Коля, – а тебе-то сколько?

– Мне? Э-э… уже двадцать седьмой пошел.

– Ну, да… – Коля морщит губы. – Возраст нешуточный.

– Так и есть. Когда мы росли, такого безумия не было… – Рудис будто погружается в воспоминания, но, кажется, ничего не может вспомнить. – А насчет самогона, не беспокойся, Коля, у меня другое место на примете.

– Ну, хорошо… Между прочим, раньше и полштоф был куда вместительней, чем сейчас.

– Что? – Рудис морщит лоб, потом понимает, о чем это Коля, и смеется.

Насколько буйно прошла в моем доме весна, настолько тихой оказалась осень. В доме у Локшей все наоборот. Петерис Карсиенс гудит на всю округу. Пока он не угомонится, мы не можем заснуть. Особенно, когда возбужденные визгом девиц Петерис и его дружки решают пострелять по звездам. Тамара жалуется, что, не выспавшись, не может работать, поэтому у меня остается только тогда, когда наутро не нужно рано вставать. Хуже всего, что никогда не знаешь заранее – будет вечером тарарам или нет. Подмывает сообщить в полицию о нарушении тишины, но кому жаловаться, если они сами из полиции. Боязно и вызвать огонь на себя. Когда ворочаешься в кровати под револьверную стрельбу и пьяные песни, на ум приходят два вопроса. Первый – а наши весенние вечеринки тоже не давали старой Локшиене спать? И второй – не становлюсь ли я старым брюзгой, который подзабыл свою шальную юность? Вроде бы рановато, но нужно согласиться с Рудисом, мы так не куражились. Песни порой разносились по-над садами, но не стреляли, это точно.

Сегодня вечером Тамара, улыбаясь, вынимает из сумочки билеты в оперу. Две контрамарки на «Летучего голландца». Герта Лусе, которая поет партию Марии, подарила доктору на день рождения, но у нее этот вечер занят. И она их отдала Тамаре. Неплохо. Если мне что-то и нравится в опере, так это Вагнер. Маме нравился, Вольфу нравился, и, как говорят, Гитлеру тоже нравится. Мелькает легкая досада от мысли, что Гитлеру нравится Вагнер, однако было бы глупо не пить воду только потому, что ее пьет Гитлер. Ну что, придется фрак отгладить. Шикарный наряд от дядюшки Рудиса до сих пор висит в моем шкафу – никто вернуть не просит, а собраться, чтобы отнести, нет времени.

Разглядываю контрамарки – спектакль 18 ноября[62]. Голландец в государственный праздник, не «Валюта»[63], не «Огонь и ночь»[64]! Ха, «Огонь и ночь» при фрицах захотел! Да, но год назад в этот день вообще была гробовая тишина с портретом Сталина на переднем плане. Настроение падает. Вагнер 18 ноября – это убедительная фига всем латышам, двух мнений быть не может. И все-таки пойду, музыка хорошая, и ее не сможет испортить никакая немецкая власть, а лишь музыканты, если будут фальшивить. Эх, нацисты, коммунисты… хоть бы поскорей они друг друга перебили и наступил мир.

– Кошмар! Места в ложе партера, а мне нечего надеть!

Отчаяние Тамары неподдельно, но особого сочувствия я не выказываю. Им всегда нечего надеть, но разве на улицах кто-то видел голых? К сожалению, нет. Моя мама всегда восклицала примерно так же, но было ли это поводом не идти в театр, в оперу или на бал? Ничего подобного.

За несколько дней до «Летучего голландца» подцепил насморк. Ничего удивительного – копаешь, пока не перекосит, вылезаешь из могилы с мокрой спиной, а тут и ледяной ветер, и в ноздрях возникают два ручейка. Коля говорит, плохо закалялся. На столь мудрое откровение отвечаю, громко высморкавшись.

– А ну, быстро в дом!

– А-а-а…апчхи! – я не возражаю.

Тамара назначает мне строгий режим – лежать и пить травяные чаи с медом, на всякий случай оставляет аспирин и пирамидон, чтобы были под рукой, если станет хуже.

– Мы можем не идти в оперу…

– О-о! Э-э! – я же вижу, как ты ждешь этот спектакль. Мне тоже хочется, несмотря на весь насморк. Тянусь за аспирином.

– Многие врачи считают, что температуру не нужно сбивать. Она помогает побороть болезнь. Вот если уже нельзя выдержать, тогда…

– А-а… – интересно, многие врачи считают, а таблетки все-таки принесла.

– У меня есть родственник, Юлис, так он, если простудится, ничего не ест.

– О-о! – не знал, что у Тамары есть сумасшедшие родственники. Меня с детских лет учили – если болен, поешь как следует, даже если не хочется.

– Юлис сказал, если выдержать три дня, то потом вообще есть не хочется. Актер Теодор Лацис и художник Пурвитис тоже голодали. Звери не едят, если они болеют, – Тамара замечает вопрос на моем лице и улыбается. – Нет, нет, я не думаю, что тебе нужно следовать их примеру. Я просто рассказываю, занятно же. С точки зрения медицины, это ни в коем случае не является признанным методом лечения. И сейчас, когда так много новых, современных лекарственных средств, умереть от голода было бы полным бредом! Да, и ведь умирали, когда в двадцатые голодание вошло в моду. С ума можно сойти.

– И-и… – вдруг вспоминаю, что давным-давно в «Свободной Земле» читал про какого-то джайнистского священника, который поклялся не принимать пищу, пока его братья по вере не прекратят войну. Он голодал триста дней и даже больше. Невозможно поверить. Скорей всего, газетная утка, чтобы позабавить читателей.

– Да, по крайней мере три дня тебе нужно отлежаться. И не таращи глаза! Даже если температура упадет, не вылезай раньше времени. Тебе ясно?!

– А-а…

Вечером, когда Тамара ушла, Рудис принес большую кружку грога. Крепкий. Для надежности закидываю в рот по таблетке аспирина и пирамидона и осушаю кружку. Горячие волны пробегают по телу, на какое-то мгновение приходит бодрость, потом капли выступают на лбу, прошибает пот, а потом наваливается сон.

На следующее утро чувствую себя просто великолепно. Голова свежа, нос не заложен. Однако я, как послушный больной, меряю температуру – 36,7. Но слабость в теле остается. Не так, чтобы обессилел, но хочется еще понежиться в постели. В конце концов, Коля сегодня на меня не рассчитывает, и Тамара вряд ли понапрасну велела лежать. Рудис приносит дрова и растапливает печь.

– Ну, как, выживешь?

– И-и… – поднимаю большой палец и держу его наискосок – еще не вполне здоров, но идет в ту сторону.

– Отлично. Мой грог мертвеца поднимет. Хильда принесет тебе завтрак.

– Э-э! – с этим я и сам справлюсь.

– Лежи, не дергайся. Что твоя докторша сказала?

– У-у…

– Нужно слушаться, иначе никакой оперы. Небось, фрак напялишь?

– Э-э! – зачем мне фрак, если на Тамаре не будет шикарного вечернего платья. Показываю, что веду ее под руку.

– Не понял… Идешь с Тамарой, ясно…

– И-и! – подергиваю свою пижаму.

– А, кажется, понял. Ей нечего надеть?

– И-и… – опять поднимаю большой палец и двигаю им вверх-вниз.

– Картина ясная. Откуда у сестры милосердия изысканный вечерний наряд… Не горюй, что-нибудь придумаем. Она вечером придет?

– А-а.

– Хорошо, тогда и поговорим. Я побежал! – Рудис, глянув на наручные часы, вылетает из дверей.

Скучно валяться без дела, смотрю, что бы почитать. Вспоминаю, что в детские годы, когда я хворал, дед читал мне всякие истории, и тут взгляд падает на сборники сказок Шмита[65]. Томики еще новенькие, не то, что во времена дедули, обшарпанные и старинной печати. Занятно, какими покажутся сказки сейчас, с высоты моего нынешнего возраста? Наивными, глупыми? Вынимаю томик и открываю наудачу:

«Сильный сын кузнеца отправился искать пропавших дочерей короля. Он спустился в подземный мир, одолел трех чертей и освободил трех королевских дочерей. Двое его товарищей вытащили их, оставив сына кузнеца в пещере, а сами выдали себя за спасителей. Большая птица вынесла сына кузнеца на поверхность земли, он тут же направился к королю и рассказал, что он и есть тот, кто спас его дочерей. Когда король не поверил ему, а поверил обманщикам, сын кузнеца перевернул королевский дворец вверх ногами: башни воткнул в землю, а фундамент оказался в воздухе. Король перепугался и отдал ему в жены младшую дочь».

Непонятно, это хороший конец или нет. Дворец порушен, король с перепугу дочку отдал… как бы позднее зятьку яду не подлил.

Беру третий том, может, будет что поинтереснее. Куда там: «Три сестры в жены черту», «Ненадежная мать», «Человеческие дети и людоеды», «Человеческие дети у великанов и других людоедов», «Королевна в гробу», «Ведьма в гробу», «Колдун в гробу», «Черт в гробу»… Одни гробы. Сказочки ну прямо для меня, могильщика, подобраны. Третий том меняю на пятый, может, там будет что-то поживее. Открываю не глядя.

«Один мужик всю жизнь только и думал про то, какова жизнь на том свете. Однажды он встретил какого-то старичка и рассказал ему о своих тревогах.

Старичок ответил: «Коли хочешь узнать, как живется на том свете, пойдем со мной, я покажу».

Долго они шли по горам и долам и пришли к быстрой речушке с очень чистой водой. Старичок позволил путнику напиться.

Мужик опустился на землю и наклонился к речке, ловя губами прохладную воду. Потом поднялся, перебрался через речку и вошел в красивый лес, в котором пели разные птицы. Он больше не чувствовал ни усталости, ни жажды, и было ему так легко и хорошо на сердце, что даже слов не подобрать. Начал осматриваться и слушать птичье пение.

«Чему ты так удивляешься? А не забыл ли ты чего?»

«Кажется, рукавицы оставил на берегу».

«Ну, так вернись!»

Пошел он и тут же вернулся.

«Нашел рукавицы?»

«Нет, не нашел».

«Ну, а что ты там увидал?»

«Увидал, что там лежит умерший человек».

«А ты знаешь, кто этот мертвец?»

«Нет, я не узнал его».

«Это же твое собственное тело!»

Да-а, вот так интересы были у предков – тот свет, мертвецы. Не то, чтобы жутко боюсь смерти, ведь мы все умрем, и все-таки сказки читать больше не хочется. Как и подобает еще живому, поднимаюсь с постели. Подхожу к печи поворошить угли и закурить. Дым красиво устремляется в дымоход. Задвинув вьюшку, спускаюсь вниз по нужде, потом, выпив чаю, опять погружаюсь в сон.

Просыпаюсь, когда за окнами уже темно. Снизу доносятся голоса Рудиса и Хильды. Временами встревает голосок Ребекки. Еще зевается, но нельзя же весь день проспать, на ночь ничего не останется. Пора и перекусить.

В гостиной на штангу для штор прицеплены два вечерних платья. Одно – светло-зеленое, другое – почти бордовое. Рядом на стуле лежит чемодан. Наверное, Хильды.

– Привет, недужный! Мы ждем Тамару.

– О-о! – показывая на платья, думаю, как она изумится.

– Правда? Есть, из чего выбрать.

– Ну, если подойдет, – добавляет Хильда.

Мысленно наряжаю Тамару в темно-красное платье. Зеленое тоже неплохо смотрится, но золотистые воланы делают его слишком броским. Надеюсь, Тамаре это не подойдет.

– Какое тебе больше нравится? – Ребекка дергает меня за рукав. – Мне – зеленое.

– А-а… – улыбаюсь я.

– А тебе? Ну? – девчушка не отстает.

Спасая меня, раздается стук двери и входит та, которую все ждут.

– О! – Тамара удивлена, как ия. – Я попала на показ мод?

– Выбирай! – простирая руку, предлагает Рудис. – Одно ты должна выбрать на завтра. Отказы не принимаются, ты должна быть на уровне, ведь твой кавалер будет во фраке и цилиндре… Нет, обойдемся без цилиндра.

– Правда? Ты – во фраке?! – Тамара недоверчиво смотрит на меня.

– А-а… – меня задевает ее удивление. Будто я простоват для этого пингвиньего костюма.

– Не знала, что ты у нас такой утонченный.

– И-и… – ияне знал, но мой выходной костюмчик далеко не первой свежести, поэтому лучше уж в чужом фраке.

Не отводя глаз от платьев, Тамара бросает пальто на стул и подходит ближе к окну.

– Откуда они взялись?

– Это мои, – говорит Хильда. – Буду рада, если какое-то тебе подойдет.

– Ой, Хильда! Как это любезно…

Мне кажется, что и Тамара больше смотрит на красное. И все же первым решает примерить зеленое.

– Креп-жоржет, расшитый сатиновыми лентами. Как тебе нравятся воланы?

– Это самое красивое мамочкино платье! – восклицает Ребекка.

– Роскошно, – Тамара скрывается с платьем в кухне.

Через мгновение она возвращается, держа руки на талии.

– Ну, как?

– Красиво, красиво! Нигде не жмет?

– Нет, скорее… – Тамара вертится перед зеркалом. – В талии немного…

– Свободно?

– Немного…

– Весной шила. За зиму поправилась. Примерь другое. Из марокена.

Темно-красное Тамаре идет куда лучше. Если б оценивал, признал бы ее эталоном дамской элегантности.

– Вот это да! Ты прямо герцогиня Виндзорская! – Рудис восторженно хлопает в ладоши.

ГлазаТамары сияют.

– Как тебе? – она смотрит на меня, а я поднимаю вверх оба больших пальца. – Хильда, это на мне как влитое. Я, правда, могу его надеть? Тебе не будет жалко?

– Жалко? Как мне может быть жалко, если самой больше не годится. – Хильда складывает зеленое, чтобы положить обратно в чемодан. – Носи на здоровье. Можно какую-то красивую брошку приколоть. У тебя есть?

– Что? Да, у меня есть сакта[66], очень красивая. На совершеннолетие подарили, – Тамара опускает взгляд. – И мои черные лакированные туфельки хорошо подойдут.

Ну, слава Богу, у нее есть, что надеть. И мы оба будем в лакированных туфлях. Шикарно. Самочувствие улучшилось настолько, что из носа закапало. Вынимаю носовой платок.

– Так! – моя дорогая меняется в лице. – Насморк! Ты почему не в постели? Чего тут шатаешься?

– И-и… – она это серьезно? Беру блокнот и пишу: «Почти прошло. Я здоров. Ты красивая. В честь 18 ноября можно еще белый пояс».

– Чтобы я была ходячим флагом[67]? – смеется Тамара. – Надо подумать… А что ты, Хильда, скажешь насчет белого пояса на талии?

– Не знаю… и так хорошо выглядит, – Хильда открывает свой чемодан. – Чисто белого у меня нет. Вот, есть серебристый. Еще золотой есть, но золотой не подойдет… – она протягивает узкий серебристый ремешок.

Тамара подпоясывается для всеобщего обозрения. По-моему, хорошо так, хорошо и без. Да и ей самой и остальным так кажется.

– До завтра решу, – она уходит переодеться. – Матис, у тебя чай есть? – Тамара окликает из кухни.

– Э-э!

Иду наверх, все равно, сейчас погонит.

Тамара приносит большую глиняную кружку с отваром тысячелистника, прикладывает ладонь к моему лбу.

– Ну, идешь на поправку. Но до завтрашнего вечера постарайся вести себя поспокойнее. На улицу не выбегай. Хватит того, что завтра…

– У-у! – изображаю шофера за рулем.

– Ты хочешь сказать, что поедем на машине? Рудис подвезет? – А-а!

– Это здорово.

Обнимаю Тамару за плечи и тяну к себе поближе.

– Нет, мой милый. Вот полностью выздоровеешь, тогда и… И не надейся, что останусь. Для твоего же блага. Больной должен спать один, иначе силы не восстановишь.

Она ловко выскальзывает из моих объятий и, послав воздушный поцелуй, исчезает.

Нужно сказать – слава Богу, что Тамара не осталась. Казалось, все уже хорошо, однако, ночью напал жуткий кашель. Вот уж не вовремя! Если так пойдет, Тамара опять скажет, что не можем никуда идти. В лучшем случае меня выгонят из оперы. Кашель становится все глубже и глуше, слышно сквозь стены, даже Рудис проснулся. Слышу его шаги по лестнице. Идет пенять мне за нарушение ночной тишины?

– Лучшее лекарство для легких – это подмешанный в теплое молоко коровий навоз, но где же его взять среди ночи? – Рудис уже стоит возле кровати. – Вот! Попробуй, – он протягивает мне бутылочку с таблетками кодеина. – Помнишь, что Тамара сказала? Помогает детям от кашля.

Правда! Как мне сразу в голову не пришло? Беру одну и запиваю чаем.

– Возьми две, чтоб сразу подействовало. Так и я высплюсь, и ты тоже.

Послушно беру еще одну.

Какое-то время еще подкашливаю, а потом зуд в горле проходит. Становится так хорошо и спокойно, что даже губы растягиваются в улыбке. В таком розовом настроении я засыпаю и сплю аж до девяти утра.

Наш идеализм (фрагмент)

Непреходящей приметой этой земли было и остается солнечное радушие, которое, несмотря на извечную борьбу и неустанный труд, понятно каждому и, храня в себе неизменное содержание, прочно вошло в народное сознание, в звуки и слова как Богоданная земля. Человек, который идет по ее полям и дорогам, несет в себе ту же ясность и простоту – и что еще важнее – идеализм, который по велению самой земли, вечно побуждающей снова и снова искать благословение, непрестанно требующей глубочайшей самоотверженности, – переходит из поколения в поколение, несмотря на все трудности и препоны судьбы.

Этот идеализм, выпестованный и дарованный самой землей, сегодня снова призывает нас к себе. И снова во времена, имеющие исключительное значение, земля становится истоком, из неведомых жизненных глубин которого вздымается самая великая, самая прекрасная форма жизни-дух.

Идеализм, самоотверженность, самопожертвование, берущие свое начало в природе, в родной земле, в конкретных событиях, сохраняют свою суть и воплощаются в жизни, не уводя к далеким горизонтам мечтаний и грез, а побуждая замечать все, что движется, формируется и возникает- на вечных берегах сегодняшних жизненных реалий.

Земля раскинулась, омытая пронзительной прохладой ноября. Как широкая, открытая ладонь, обращенная к небесам, которая ясно и серьезно глядит в глаза Богу и судьбе. Благословен ее покой, в нем возникают соки новой жизни, и все древние атрибуты вокруг своей матери, когда она, отдав одну жизнь, нянчит другую – это и две голубки на крыше овина, которые когда-то проводили молодца на войну, это и рокот молотилки, в котором еще слышится ритм древних цепов, и красные сполохи в полночи, сквозь потустороннее сияние которых смотрят на нас ясными глазамидуши великихушедших.

Воодушевленные силой своей земли, идеализмом своей земли, шагнем сегодня вто грядущее, что возникло в нашей жизни по велению нового европейского духа, новых проблем, новых задач. Войдем в него с ясными и полными серьезного понимания глазами, какими земля вглядывается в Бога и судьбу и какими души ушедших смотрят на нас. Тогда не будет заблуждений. Но будет выполнено задание, которое дает нам новое время – «дайте нам больше идеализма».

П. Ковалевские

«Тэвия» («Отчизна»), № 120,18.11.1941

В озере Папес размножились китайские крабы

Рыбак с озера Папес Никлавс Песе несколько лет назад вентерной сетью выловил в наших водах редко встречающегося китайского краба. Последние теперь значительно размножились в озере Папес. Крабы охотятся за рыбой, попавшей в вентери, и рвут сети. – Их клешни настолько сильны, что ими крабы перекусывают даже древесные прутья. Китайские крабы очень плодовиты. За 7–8 лет они размножились в таком опасном количестве, что стали угрожать рыболовству.

Китайский краб напоминает большого рака. Он размером со шляпу, имеет 8 ног и две «рачьих» клешни. На ногах острые когти, примерно в дюйм длиной. Когда краб выпрямляется на ногах, он похож на паука. По земле двигается очень ловко, может ползать вбок или назад. Тело серо-зеленоватого цвета похоже на панцирь черепахи.

Несколько крабов в прошлом году были пойманы в Лиепайском озере.

«Курземес Варде» («Слово Курземе»), № 119,18.11.1941

Утром восемнадцатого ноября, спустившись вниз, чувствую себя довольно бодро. Сам готовлю завтрак, сам варю кофе, сам приношу дрова и растапливаю печь. От кашля все еще саднит в горле, но я не паникую. Все под рукой – таблетку на язык и глоток воды сверху. Через четверть часа кашель как рукой сняло. Настроение зыбкое, но возвышенное. Хочется лениво сидеть и смотреть на красивую зимнюю картину за окном, но потом вспоминаю про Вагнера и связанный с ним фрак. Ну, если надо, значит, надо – вынимаю наряд из шкафа, стряхиваю щеткой пылинки, накопившиеся за лето. Нужно отчистить несколько пятен, которые остались с того раза. Подсохшая земля легко не поддается, но все-таки сходит, когда как следует намокла. Это тебе не краска. Потом нагреваю утюг и через влажную марлю отпариваю брюки. А потом и рубашку. Лакированные туфли сначала чищу половинкой луковицы, потом смазываю вазелином и натираю, пока кожа не становится, как зеркало. Кажется, ничего не забыл, все по высшему разряду, я в полной боевой готовности. Принимаю еще таблетку кодеина, чтобы у Тамары не возникло ни малейшего сомнения о состоянии моего здоровья, и, вновь усевшись у окна, продолжаю наслаждаться днем. Тем, кто открыл это чудесное лекарство, нужно поставить огромный памятник. Будь такая возможность, я бы их обнял и расцеловал. Только бы не забыть таблетки дома, чтобы не оплошать на спектакле.

– Выглядишь вполне, – Тамара изучающе смотрит на меня и начинает переодеваться. – Чувствуешь себя хорошо?

– А-а!

Одеваемся в выходные наряды, каждый в своем углу комнаты. Временами переглядываемся, улыбаясь друг другу, а, управившись, толкаемся перед зеркалом.

– Ты отлично выглядишь!

– И-и… – тычу пальцем ей в грудь – ты тоже красивая!

– Нравится? Я пойду вниз, там большое трюмо.

Когда она вышла, опускаю в карман брюк бутылочку с кодеином. Не пойдет, сильно выпирает. Взять несколько? Да! Бросаю парочку в нагрудный карман с белым платочком, а остальное в карман пальто. Если понадобится, схожу в гардероб и возьму.

– Хильда, мне сразу после спектакля нужно быть в больнице, – Тамара затягивает поясок на талии. Можно, я отдам тебе платье только завтра?

– Ну, поскольку даю не бесплатно, то можешь вернуть хоть через неделю.

– Ах, так? – Тамара на мгновение застывает. – Сколько я должна?

– Немного. У Бориса эти хорошие капли вот-вот закончатся. Если бы еще смогла…

– Уже? Ну, хорошо… тогда принесу платье вместе с каплями.

– Да… но чем быстрее, тем лучше.

– Ты же сказала – хоть через неделю, – Тамара улыбается.

– Я про платье, а не про капли.

– Поняла, уже поняла, завтра постараюсь… Ну, как мы вам нравимся? – Тамара берет меня за локоть.

– Ну, почти что zu schön[68]. Ты уж точно будешь там красивей всех! – Хильда сцепляет руки на груди.

– Ну, и кавалер в таком фраке украсит любой вечер, снискав уважение окружающих. Между прочим, не вздумайте после спектакля податься на какое-то светское суаре, я же буду мерзнуть в карете, поджидая вас на улице.

– Ты и обратно нас повезешь? Как это мило!

– Такой изысканной публике нечего делать в трамвае. Жаль, что тебе на работу. У меня была идея после спектакля слегка отметить праздник минувшего государства.

– Да? Ну… мысленно буду с вами.

Смотрю на любимую и думаю – наблюдательный человек заметит в ее наряде скрытый намек. Не велика отвага, но, может, кому-то сердце согреет.

Уже собираемся выйти на улицу, как в комнату входит Борис, небритый и взлохмаченный.

– Нужно воды.

– Я же поставила тебе у кровати, – Хильда пытается взять его за руку, но он вырывается.

– Ты смеешься? Нужно гораздо больше воды. И нужно сообщить рижанам, чтобы держали под рукой полные бочки. Но об этом не волнуйтесь, я нашел способ, как по своему радио оповестить всю страну, – Борис хитро улыбается. – Американцы поменяли планы, солдат отправят по почте. Каждый гражданин Латвии скоро получит посылку. Идея проста, но гениальна – разведслужба Соединенных Штатов внедрилась в немецкую почтовую систему. Почтовые отправления вроде как идут из Германии, но внутри будут американские солдаты. И я полностью согласен с Рузвельтом, так надежнее.

Мы вздыхаем почти что разом.

– О чем ты, милый? – Хильда пытается вытолкать Бориса, но он стоит как вкопанный.

– Вы знаете, человек на три четверти состоит из воды. Американцы высушивают свою армию, складывают в маленькие коробочки и шлют сюда, а мы опускаем их в воду, пока они отмокнут, оживут, и они опять в боевой готовности. Если план удастся, то вскоре здесь будут многие сотни тысяч, и Гитлеру конец.

– Как ты об этом узнал? – спрашивает Рудис.

– Шифровка.

– По радио, в газете?

– Нет, так открыто теперь эти штучки не происходят! – Борису становится смешно от наивности Рудиса. – У меня есть пластинки Гершвина. Одна композиция называется An American in Paris. И, как всем нам известно, – Борис обводит всех победным взглядом, – Рига – маленький Париж. То есть нужно читать: An American in little Paris. Видите, как все было спланировано, важное известие мне было передано еще до прихода русских и последовавших за ними немцев.

– Все ясно…

– Да. И гонец подтвердил.

– Какой гонец? – Рудис делает резкий шаг вперед, невольно пугая Бориса.

– Этого я не могу тебе сказать, – Борис резко сникает и собирается уйти. – Ой, у меня там осталось… неотложные дела… – Борис юрко скрывается в комнате.

По-моему, фраза о гонце такой же бред, как и все остальное, но Рудис почему-то придает этому значение. Он в упор смотрит на Хильду.

– Ты случайно не знаешь, почему он сказал про гонца?

– С чего он упоминает американцев? Ах ты, Боже, откуда мне знать… – нервно дергая плечами, Хильда смотрит вбок. Ее уклончивый взгляд рождает в Рудисе еще большие подозрения.

– Он выходил из дома?

– Нет…

– Правда? Хильда, мне нужно знать, если что-то такое было. Ради нашей общей безопасности.

– Ой, ну, ты меня прижал! Да так, мелочь, тьфу, и говорить не о чем. Я задремала, Ребекка тоже, он и выскользнул на мгновение. Но я его быстро поймала. Прямо на крыльце. Он никуда и не успел, и никто его не видел, и он никого не видел. Про гонца – это выдумки, как и все остальное… – Хильда откидывается на стуле и начинает плакать. – Ой, как я измучилась. Я больше не могу…

Тамара быстро подходит и, наклонившись, обнимает ее.

– Хильда, пожалуйста, не плачь, – женские слезы резко поменяли тон Рудиса. – Ты же понимаешь, мне нужно было выяснить.

– Да… – она всхлипывает. – Ведь ничего же не случилось.

– Ну, тогда хорошо, Хильда! И хватит об этом, – Рудис смотрит на часы. – Эй, голубки, нам пора.

– Держись, милая! Все будет хорошо! – Тамара на прощание еще раз крепко обнимает Хильду.

Рудис высаживает нас на улице Вальню. Несолидно будет, если мы выйдем у оперы из ободранного грузовика. За время использования поизносился не только грузовик, но и мое пальто, поэтому я быстро снимаю его сразу у входа в вестибюль. Первое, что бросается в глаза, – это взмывающие в воздух руки офицеров и богатые шубы дам.

Места великолепны – вторая ложа, первый ряд. Понятное дело, доктору на день рождения не дарят билеты в дальнем углу за столбом. В военной форме есть что-то зловещее, и, наверно, от этого создается обманчивое впечатление, что большая часть мужчин – военные. По крайней мере, в партере и в бельэтаже. Выше, на балконе, допускаю, сидят и обычные люди.

Казалось, что, когда войду в Белый зал, буду взволнован, окруженный такой незнакомой публикой, но ничего, я спокоен и даже дружелюбно настроен. Смотрю на Тамару, она держится как настоящая аристократка. Голова гордо поднята, на лице – подобие улыбки Моны Лизы. В партере сидят многие деятели латышской культуры и искусства. Их лица я знаю по газетам. Фрицы бросают скучающие взгляды, разве что на Тамаре задерживаются подольше, а вот некоторые латыши весьма усердно изучают нас. Гадаю, что они думают, – явно не из завсегдатаев оперы, вообще нигде и никогда не мелькали, а нарядились как на праздничный концерт, посвященный дню независимости Латвии. В особенности, молодая женщина – темно-красное платье со светлым серебристым поясом, на груди – сакта, настоящего серебра, украшена рубинами. И никому и в голову не придет, что рядом с возвышенным существом сидит обычный маляр из Торнякалнса. Даже еще комичнее – могильщик из Зиепниеккалнса.

С нами рядом садится пожилой офицер с дамой. Спутница молодая, может, дочка, но, с тем же успехом, может, и девица из дома терпимости – трудно понять. Легким поклоном он приветствует нас. Мы отвечаем тем же. В зале медленно гаснет свет.

С самого начала увертюры оказываюсь посреди бушующего моря. Оно потихоньку успокаивается, чтобы через мгновение опять отдаться во власть стихии. Прикрываю веки и представляю себя стоящим на палубе корабля, попавшего в шторм. Невольно пальцы вцепляются в край кресла, но порывы бури стихают, а, когда открываю глаза, открывается и занавес. Хор моряков, Даланд, Штурман, Голландец поют так мощно, что первое действие пролетает незаметно.

Тамаре не хочется гулять по коридору, она куда охотнее осталась бы тут, спрашивает о моем самочувствии и делится впечатлениями. Когда прозвенел уже второй звонок, я поймал себя на ощущении, что за мной кто-то наблюдает. Окинув взглядом зал, поднимаю голову наверх и замечаю на балконе Гермину. Вот это да! Никогда бы не подумал, что ее интересует что-то, кроме популярных шлягеров. Она пялится, словно упрекая, – как ты смеешь сидеть на таких хороших местах да еще и с такой красивой и так стильно одетой дамой. Но, может, в ее глазах и нет злых огоньков, а мне только показалось. На большом расстоянии можно обознаться и придумать невесть что. Заметив, что я вижу ее, Гермина быстро поворачивается к своему кавалеру. Так подчеркнуто нежно, что аж смех берет. Кажется, мелкому офицеришке – звание отсюда не видать – еще не надоела болтовня Термины и прикосновения пышного бюста. И он тоже смотрит на меня. Неужели Гермина рассказывает ему о наших давних приключениях? Ну… от нее всего можно ожидать. Довольно неприятно, что на тебя сверху глазеет старая пассия. Включаюсь во второе действие только тогда, когда Тамара легонько подталкивает меня – на сцену выходит Мария, няня Зенты, то есть Герта Лусе. Незаметно бросаю взгляд наверх – теперь Гермина буравит глазами Тамару. Нет ей покоя, лучше бы наслаждалась искусством. Чувствую, что уже привычный, но по-прежнему не проходящий вкус свинца во рту становится гораздо сильнее. Что ж такое? Допускаю, что настроение Гермина способна испортить с любого расстояния, но никогда бы не подумал, что ее присутствие возымеет такой неприятный эффект. Или это из-за военных в зале?

Как бы там ни было, незаметно сую три пальца в нагрудный карман, вылавливаю пару таблеток и кладу под язык. Пусть медленно растворяются и успокаивают.

В следующем антракте решаем немного подвигаться. До дамской комнаты, до мужской. Хорошо, что мы с Герминой не на одном этаже. Тамара о ней и не подозревает.

В третьем действии драма уже только на сцене, сам я успокоился. Тону в волнах, поднятых «Летучим голландцем», аГермина может таращиться, сколько влезет, ее присутствие меня больше не трогает.

После спектакля, выходя на улицу, Тамара целует меня в щеку и говорит спасибо. Не понимаю, за какие заслуги. И тебе спасибо.

Машина Рудиса стоит на углу улиц Калею и Аудею, как договаривались.

– Давайте быстрее, у меня ноги к педалям примерзли.

Не успели мы устроиться в кабине, как стекла запотели.

– Ну, вы прямо жаром пышете. Выпивали? – Рудис одной рукой вытирает стекло, а другой рулит.

– Если б ты разулся и задрал свои замерзшие ноги вверх, мы могли бы подуть и согреть их.

– Да… теперь я понимаю, почему тебе нравится Матис.

– Почему?

– Потому, что он не может ответить и окоротить твой острый язычок.

– Ошибаешься. Мой язык гладок, как шелк, и нежен, как пух.

– Гладок, но тогда, скорее, как скальпель.

В таком духе они препираются до самой больницы. Выйдя вместе с Тамарой, показываю Рудису, чтобы не ждал. Это небольшой кусочек я пройду пешком. Хочу немного проводить Тамару и не хочу, чтобы Рудису пришлось ждать.

– Как хочешь. Только не целуйтесь долго, а то схватишь ангину, – предупреждает Рудис. Я захлопываю дверцу машины, а он опускает стекло. – Матис, не забудь, коньяк стынет.

– А-а…

– Ой! Ты зачем его отпустил? Так ты еще больше простудишься. Целуй меня и беги домой. Завтра днем я к тебе приду.

– А-а?

– Да, обязательно. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– О-о?! – сказавши «а», говори уже и «б».

– Ах, боже мой… кто меня за язык тянул, – Тамара сердится на себя. – Я только завтра все выясню, поэтому, пожалуйста, потерпи. Как глупо вышло, теперь ты невесть что думать будешь.

– У-у… – хотя бы намекнула, о чем речь.

– Не волнуйся, ничего плохого, скорее, наоборот. Ну, у тебя есть хоть сколько-то терпения?

– И-и…

– Вот и хорошо.

Она поднимается на цыпочки, и мы целуемся гораздо дольше, чем Рудис смог бы выдержать. Мороз пощипывает, но не хочется отпускать Тамару.

– Над Рудисом смеялась, а у самой тоже ноги мерзнут, – Тамара бьет каблуками, один о другой, и наше объятье ослабевает.

Последнее мгновение прощания кажется самым тяжелым – кто первым отведет взгляд и повернется, чтобы уйти? Решать должна Тамара, но она не решается. Отступаем друг от друга на шаг, поднимаю ладони и шевелю кончиками пальцев – пока, пока, пока. Она, улыбаясь, машет мне в ответ, поворачивается и быстрым шагом уходит.

Жизнь не так уж плоха – только что была великолепная оперная премьера, Тамара просто красавица, даже слов не хватает. Приходят только светлые мысли, и им в такт даже иду вприпрыжку. Пальцы ног деревенеют на морозе, но это мелочь, сейчас усядемся в Рудисом в натопленной комнате за бокалом коньяка. А чего еще может желать пылинка, затерянная в бесконечных просторах космоса?

У поворота на нашу улицу меня заставляет посторониться гудящая грузовая машина с брезентовым верхом. Вглядываюсь – любопытно, куда же в такое время мчатся, кого ищут? Краем глаза замечаю, что в кабине рядом с шофером сидит соседский Петерис и, тыча пальцем в ветровое стекло, показывает, куда ехать. Кажется, меня не заметил, иначе бы помахал или даже остановился. Наверное, опять едет кутить со своей компанией. Ну, правильно, почему бы им не отметить восемнадцатое, как и мы сегодня. Все-таки латыши.

Немного выжидаю, пока машина доберется до цели. Пускай сосед со своими сначала зайдет в дом, а тогда уж и я пойду. Не дай Бог, Петерис заметит и еще станет в гости зазывать.

Что такое? Машина останавливается возле моего дома. Сзади поднимается брезентовая штора, из кузова выскакивают трое, четверо… пятеро полицейских… нет, кажется, еще больше. Темно, не будь снега, вообще ничего б не разглядел. Еще из кабины выходят – всего человек восемь, а то и десять. Насколько могу разглядеть, в руках оружие. Двое или трое, не вижу четко, топчутся у забора, а остальные бросаются во двор. Подмывает подойти и спросить, что они тут делают, однако, ноги считают по-другому – они заставляют пятиться, пока не упираюсь спиной в калитку первого дома. Куда тебя несет, псих, прячься, пока не заметили! Уматывай, тут опасно! В голове – кутерьма, однако ноги уверенно уводят меня – еще миг, и я уже сворачиваю за угол. Понятное дело, их арестуют. Не дай Бог, начнут стрелять! Этого нельзя допустить, но как? Что я могу? Повалю одного полицейского, а другой тут как тут с ружьем, и alles. Нужна поддержка… какая, к черту, поддержка? Коля как старый партизан, может, что-то и придумал бы, но до него шагать и шагать… ничего я не могу, разве что закидать снежками. От беспомощности горло сдавило. Джерис на дворе Круминьшей лает взахлеб. Уж он-то мог бы кинуться, имея лишь зубы и когти. Иди в будку, дурашка, а то догавкаешься до того, что и тебя возьмут на цугундер.

Определенно, этот засранец пронюхал. Но как? Уж так смирно жили, страшась всего, как монашки прегрешения, и на тебе. Может, Хильда про выход Бориса не все рассказала? Пальцами нащупываю в кармане коробку папирос. Надо закурить и пораскинуть мозгами. Руки трясутся, как у старого забулдыги, спички ломаются. Спина мокрая, а все тело ходуном ходит. Это от волнения, приятель, не от мороза. Нужно еще глотнуть таблеток, чтобы отпустило. Бросаю в рот парочку, и следом – горсть снега. Что делать, куда податься? К Тамаре? Да!

Набираю скорость, но туфли жутко скользят, ноги подкашиваются, и я падаю. Ах, чтоб тебя! Подымаюсь и бреду по краю, где снег еще не стал льдом. Не получается так быстро, как хотелось бы, но вперед продвигаюсь.

Приближаясь к улице Робежу, замедляю шаг. События развиваются почти так же, как полгода назад, в июне, – я снова во фраке и снова убегаю, только теперь один. Рудис оказался по ту сторону рельсов, сейчас его впихнут в вагон для скота и увезут… Стоп! Куда я иду? Что я скажу Тамаре? Что я смотрел из-за угла и дрожал, как заплутавшая и перепуганная собака, а теперь прибежал поплакаться на ее груди? Только заставлю ее переживать без толку. Когда все выяснится, тогда уж… Может, не так все и страшно, нечего Тамару зря волновать, пусть ухаживает за малышами, пока еще… пока еще есть такая возможность. Поворачиваю обратно и прибавляю шаг.

Я устыдился того, что животный страх лишил меня ясности ума и выдержки. Как капитан тонущего корабля не имеет права покинуть палубу до того, как это сделают пассажиры и команда, так и я, хозяин дома, должен был до последнего держаться, вцепившись в дверные косяки. Господи, дай мне сил стать сильным, чтоб, не увиливая, выдержать бурю вместе с Рудисом и остальными. Только бы сейчас успеть. Смотрю на ладони – уже не так трясутся. Зато, едва донеслась пулеметная очередь, дрожь – по всему телу. Ноги опять за свое – от страха останавливаются и немеют. Будь что будет, вперед, вперед! Спотыкаясь, бегу, подошвы скользят по льду, и тут тело вскидывается вверх. Падаю на спину и остаюсь лежать. Копчик болит так сильно, что не сразу могу подняться. Пока поворачиваюсь набок, из поворота выезжает тот самый грузовик и катит в направлении центра. Кажется, что из брезентового кузова послышался крик Хильды и ругань полицейских. Приподнимаюсь с земли, машу, чтобы остановились, но шофер бросает на меня равнодушный взгляд в боковое стекло и рулит дальше, мол, не хватало поднимать на ноги какого-то пьянчугу.

Понуро плетусь вперед. Я выкрутился, но чувствую себя предателем. Могу, конечно, утешать себя, что это перст судьбы или счастливая случайность, что задержался с Тамарой. Может, Господь задумал меня спасти, может быть, и так, но от этого не легче. Жизнерадостная малышка Ребекка… что случится с ней? Если уже не случилось? Стреляли же… но, может, только палили в воздух, чтоб страху нагнать… еще недолго могу на это надеяться.

У калитки останавливаюсь. В окне горит свет. Наверно, в спешке забыли выключить… нет, скорее, ждут меня. Этот засранец Петерис знает, что меня-то не было. А с кого суровей всего спрашивать за укрывательство евреев – конечно, с хозяина. Может, пока не поздно брать руки в ноги и улепетывать в бункер Николая? Что тут уже…

Мысли мечутся во все стороны – уматывать, спасая жизнь, или с гордо поднятой головой войти в дом и – будь, что будет? Правда, не факт, что внутри кто-то есть. Если убегать, то нужно одеться потеплее, сменить туфли на ботинки. Нужно заглянуть снаружи – между плотных штор осталась щелочка. Пригнувшись, крадусь к окну, сердце колотится, а в голове снова – стыд. Я же в собственном дворе, а шныряю, как вор. Выпрямляюсь и осматриваю комнату. Никого не вижу. Что теперь? Отойдя от подоконника, понимаю, что меня охватывают равнодушие и апатия! Хватит-таки дергаться и скакать. Спокойно соберу свои причиндалы и отправлюсь к Коле. Разве из-за того, что с ними случилось несчастье, мне нужно бросаться волку в пасть? Вряд ли от этого кому-то станет легче.

Идя по дорожке к дверям, замечаю следы на снегу, а дальше, возле беседки, лицом в сугроб кто-то лежит. Застрелен… Рудис? Он явно бежал, но куда от пули скроешься. Ноги наливаются свинцом. Страшно увидеть застывшее лицо друга, хочется сохранить его в памяти живым, но оставлять его там нельзя. Ставя ноги в протоптанные ямки, приближаюсь к трупу. Борис! Пальто изорвано в лохмотья, снег в крови. Очевидно, бежал… ну, чего ты бежал? Опять американцы голову замутили? Едрить твою в качель, на глазах жены и дочери… ох, как маленькой девочке… Не могу представить, что чувствовала Ребекка, это выше моих сил.

Беру Бориса за руки, тащу в сарай. Тяжелый. Так мы далеко не уедем, надо по-другому. Иду в дом и беру одеяло с его кровати. Кладу рядом с трупом и переворачиваю Бориса на спину. Остекленевшие глаза смотрят в небо. Пытаюсь их закрыть, но они не закрываются. Не может быть, что уже замерзли. Положить монеты на веки? Сделаю, но позже. Беру одеяло за углы и тащу дальше. Скользит гораздо легче. Затащив Бориса в сарай, укладываю между поленницами и с обеих сторон укрываю одеялом. Завтра положу тебя на санки и оттащу на кладбище.

Счастливый, больше ни ужасов, ни горя. Может, и мне повеситься тут рядом – чтоб глаза не видели и уши не слышали… Нет, искать веревку не тянет и жутко спать хочется. Кажется, мне совершенно безразлично – я жив или мертв. Ну, а если безразлично, чего попусту маяться. Живи, пока живется. А ты, Борис, лежи тут. Не знаю, будет ли это кощунство по еврейским законам, но все-таки перекрестил его. Тут, Борис, ты уже ничего не поделаешь, придется смириться с христианской традицией.

Хорошо тебе так лежать, тебе не холодно, а мне еще нужно комнаты протопить. Складываю на левую руку березовые поленья и направляюсь к выходу. Одно полено упало Борису на живот. Прости, не хотел. Показалось, что послышался стон, нет, это только ветер шуршит в щелях сарая. От усталости всякая ерунда мерещится.

Сбросив пальто, освобождаюсь от фрака. Смотрю на белую бабочку, как на что-то совсем чужое, кажется, в опере были не сегодня вечером, а год назад.

В комнате свежо, в двери, оставшиеся открытыми, натянуло холода. В доме все вверх дном, не удивляюсь и не гневаюсь. Не в первый раз. Погреб открыт, все ясно. Как котят из-под кровати вытащили… Закрыв люк и опустив занавеску фотошкафа, подбираю себе другую одежду. Натягиваю теплое белье, шерстяные носки, плотный пиджак и бумазейные штаны. Сон надвигается, как черная туча, но нужно еще напрячься и растопить печь, иначе к утру слюни замерзнут. Вскоре в печи начинает душевно потрескивать, я откидываюсь в мягком кресле и замечаю под столом пустую бутылку коньяка. Рудис ждал, без меня не откупорил бы… Чтоб им пусто было! Господи Боже, воздай этим засранцам по заслугам, если не трудно.

В комнате становится все сумрачнее, пока пламя не гаснет совсем. Я снова в сарае за очередной охапкой дров. Борис полусидя безучастно смотрит на меня. Прости, говорю я ему, не смог тебе глаза закрыть. Борис мотает головой. Ты что, свихнулся, как же я смогу видеть закрытыми глазами. Лучше бы положил меня в какой-нибудь ящик, а то задница мерзнет и крабы за ноги щипают. Какие крабы? В Латвии нет крабов, только раки. Нагибаюсь, и правда – огромные, серые и зеленоватые пауки с мощными клешнями раздирают туфли Бориса. Отшвыриваю их ногой, но крабов тут целая армия, они лезут со всех сторон, не отбиться. Сматываемся в Америку, Борис встает и, выломав доску из стены сарая, вылезает. Я следую за ним, но щель узковата, плечи не проходят. Вдруг Борис заходит мне за спину и бьет меня доской по плечу. Сейчас выберешься, он дубасит, что есть силы. Да не колоти ты так, больно же…

– Total besoffen[69], – кто-то говорит по-немецки. – Господин обервахтмейстер, я вылью на него воды.

Приоткрываю глаза, удерживая маленькие щелочки. Сарайчика больше нет, сижу на стуле, а в комнате полно каких-то немцев. Постепенно понимаю, что это не Борис бил, а кто-то из этих пытался меня разбудить. Сквозь ресницы разглядываю форму – похоже на немецкую Шуцполицию, если не путаю с Вермахтом, Абвером, Службой безопасности или с какими-то другими военными. В Риге их полно, и все время появляются новые, я так и не научился отличать разные группы гитлеровской армады. До дюн Зиепниеккалнса они не добираются.

– Жизнь висит на волоске, а этот жид умудряется пить Martell даже в такое время, – начищенный сапог покатил по полу пустую бутылку.

– Был уверен, что жиды не пьют.

– От страха, Хорст, от страха пьют… Но ты посмотри, какая великолепная работа, – кажется, офицер изучает мой паспорт – значит, по карманам уже пошарили. – Стыд и позор, если документы Рейха можно так легко подделать. Не будь доноса, он бы еще долго гулял у нас под носом и посмеивался.

– А это что такое? – голос раздается из комнаты Бориса и Хильды. – Женское белье на полу… детские игрушки… определенно, он здесь живет не один. Вот, фото!

– Покажи! – рука командира тянется за фотографией. – Да, Видеман, типичная семья балтийских евреев, наверное, его родственники, – фотография улетает по воздуху. – Вам не кажется, что здесь до нас кто-то побывал? Беспорядок, все разбросано.

– Похоже на то… но если так, почему он еще здесь?

– У меня только одно объяснение. Те другие заявились раньше, чем этот вернулся из оперы, – обервахтмейстер встает. – Эта бюрократия меня в могилу загонит. Если заметили, то почему его не арестовали на месте, в здании оперы? Для чего среди ночи нужно отдавать специальное распоряжение, будить нас, чтобы мы тащились на самую окраину, не понимаю.

– Может быть, сообщили только после спектакля?

– Может быть… Эй, Хорст, где там твоя вода? Так мы до следующего ужина не управимся.

– Господин обервахтмейстер, я ждал, но вы не давали команды.

– Ну и? Сам не понимаешь, что делать? Тебе письменный приказ нужен? На фронте тоже будешь ждать приказа – когда стрелять, когда ложиться. На каждого солдата офицера не найдется, ты понимаешь? – командир явно недоволен.

– Да. Я сейчас! – солдат бросается в кухню.

Не хочу, чтоб меня облили холодной водой. Широко открываю глаза и выпрямляю спину – смотрите, я проснулся и трезв. Чтобы не было недоразумений, показываю на раненную щеку и прикрываю рот ладонью. Обервахтмейстер понятлив.

– Не можешь говорить?

– А-а! – тянусь к столу за блокнотом и карандашом, но Видемане тычет стволом карабина мне прямо в нос.

– Эй, Хорст, не нужно воды. Наш иудей воскрес. Чего ты хочешь? Писать?

– А-а!

– Ну, и что ты собрался написать? У меня нет вопросов, – унтер- офицер злобно сметает блокнот и карандаш на пол. – Нет, один все-таки есть. Снимай штаны. Нужно проверить, порядок есть порядок.

– Э-э…

– Быстро! – фриц орет мне прямо в ухо.

Почему они не дают мне объяснить, что я не еврей, а обрезан по медицинским причинам? Кретин. Расстегивая штаны, чувствую унижение, неизмеримо большее, по сравнению со стыдом, который испытал перед Колей два года назад.

– Эй, желторотики, идите сюда и смотрите. Чтобы потом знали, чем представители иудейской расы отличаются от нас, арийцев. Видите, головка гладкая. Как противоестественно!

Огнем пылает не только мое лицо, но и все тело. Ну, осмотрели, довольны? Натягиваю штаны, но обервахтмейстер не позволяет.

– Стоять смирно, жидовская свинья! Руки по швам! Смирно! – он бьет меня по руке носком сапога, штаны падают до колен.

Громко хлопают двери, и в комнате появляются четверо латышских полицейских с оружием в руках, среди них и Петерис Карсиенс. Немцы молниеносно направляют стволы на вошедших.

– Мы… – Петерис и другие неохотно опускают свои карабины.

– Что вы тут забыли? Заблудились? – удивление немца быстро переходит в усмешку.

– Herr… – главный в латышском отряде запинается, но, кажется, говорит по-немецки.

– Herr Oberwachtmeister! Когда вы, латыши, уже выучите воинские звания? И регламент.

– Простите, господин обервахтмейстер! Капрал Линтен! – одним глазом косясь на меня, он поправляет себя, как может.

– О, безнадежный Остланд, – обервахтмейстер машет рукой. – Хорошо, обойдемся без формальностей. Рассказывай, капрал Линтен!

– Нам сообщили, – начинает Линтен, – что здесь болтаются подозрительные типы, смахивающие на жидов. Оказалось, правда, здесь скрывались жиды! Увезли их улицу Алнас. И одного латыша, предателя. Теперь приехали за Матисом Биркенсом, он хозяин этого дома. Тогда не застали, поэтому приехали еще раз. Господин обервахтмейстер, мы действуем по приказу полковника-лейтенанта Осиса!

Почему он не рассказывает, что застрелили Бориса? Потому ли, что труп не мозолит глаза, куда-то запропастился? Выходит, я облегчил ему отчет перед немцами.

– Слава Богу, на этой улице проживают сознательные граждане, и у них сердце болит от того, что рядом грязное логово жидов и предателей, – не вытерпев, по-латышски добавляет Петерис. Он с ненавистью смотрит на меня.

Сознательные граждане? Мои миролюбивые и общительные соседи донесли в полицию?! Как?! Не могу поверить. Казалось, все мы живем дружно, нередко выручаем друг друга, и тут на тебе! Морды любезные, а на самом деле… Может, кто-то втихаря держал зуб на меня? Не могу вообразить… и за что? Даже взгляда косого не припомню. Если б был, то я бы заметил… Ах, земля, расступись! Кому из них больше руку нельзя подавать? Стыд за Иуду из наших земляков жжет куда больнее, чем немецкие издевки.

– Ах так… и кто такой Матис Биркенс? – выслушав рассказ капрала, спрашивает командир фрицев. – Жид, латыш?

– Латыш… по документам латыш.

– Вот! Бюрократы… – обервахтмейстер поворачивается к своим. – Твои доносчики даже не знают, кто живет по соседству? Иди-ка посмотри, капрал!

Семеро вооруженных людей становятся полукругом и смотрят на мое достоинство.

– Теперь ты видишь, кто он, твой земляк?

– Честное слово, мне эта морда уже казалась подозрительной, но как я мог догадаться, – оправдывается Петерис, повернувшись к капралу.

– Теперь вижу, что в документах, утвержденных управлением Рейха, об этом ничего не сказано, – не смущается капрал.

– Управление Рейха работает безукоризненно, ошибки допускают местные чиновники. Это даже не халатность, а намеренное преступление со стороны латышей, – немец угрожающе выпрямляется.

– Простите, господин обервахтмейстер!

– Ах, так ты все-таки жид, так получается? – Петерис наступает на меня. – Спроси у господина обервахтмейстера, могу ли я дать ему в морду за вранье?

Капрал переводит просьбу Петериса и объясняет причины, и обервахтмейстер, после короткого раздумья, стягивает губы в кривой усмешке и, соглашаясь, машет рукой.

– Ну… если он как сосед от этого получит удовольствие, пожалуйста. Только без крайностей, мне его нужно доставить в гетто. Покойников там не принимают.

Сначала Петерис врезал мне по носу. Мелкие кровеносные сосуды лопнули, чувствую, красная юшка уже течет по губам. Тут же следует удар по травмированной челюсти. Боль невыносимая, как бы там снова что-то не треснуло. Удар по другой щеке задевает губу, потом в глаз. Взгляд затуманивается, спущенные штаны мешают держать равновесие, я падаю. Петерису это не мешает, теперь – ногами в тяжелых башмаках. Сжимаюсь в комок, колени прижимаю к груди, чтобы труднее было попасть в чувствительные места. Руками закрываю лицо и уши. Боязно, как бы не прыгнул сверху и что-то не сломал, но, к счастью, такая идея не навещает его голову. Чувствую, Петерис пинает меня куда попало: плечи, бедра, ноги, сплевываю мерзкую кровавую слизь со вкусом свинца. У нас в школе был закон «Лежачего не бьют», но это было так давно… Распластанный на полу, почему-то вдруг вспоминаю, как, будучи малышом, играл на этих самых досках, а где-то неподалеку слышались мамины шаги.

– Стоп, хватит, нечего калечить рабочую силу, – немец оттаскивает Петериса и смотрит на Линтена. – Теперь, капрал, идите, дальше мы сами справимся.

– Да, господин, но… как же я выполню приказ?

– Что вы себе позволяете? – озлобленно говорит фриц. – У меня приказ, приказ Хейзе, а вы свой приказ Осиса можете засунуть себе в задницу. Ясно?! А теперь я приказываю вам – кругом и шагом марш!

– Слушаюсь! – за время службы в полиции Линтен уже понял, что приказ латышского полковника может отменить любой немецкий унтер-офицер. – Но где…

– Mein Gott, что за непослушание?! Какие еще «но»? – обервахтмейстер дает знак подчиненным, чтобы они выпроводили конкурентов.

Я поднимаюсь и наконец могу застегнуть брюки. Вынимаю носовой платок и прижимаю к носу. Белая тряпочка быстро краснеет. Синяков, наверно, ого-го сколько. Стон вырывается сам собой, и за ним как будто следует эхо. Откуда? Простонал еще раз – и тишина. Нет, показалось, это от ударов звенит в ушах. Казалось, будто звук шел со стороны фотошкафа, но ведь там же никого не может быть… Ах ты, боже… А если Ребекка там спряталась, на верхней полке… Как бы невзначай смотрю на солдат, кажется, они ничего не расслышали.

– Быстро собрать чемодан! – гремит команда. – Одежду, туалетные принадлежности, продукты, если есть. Одеяло возьми, в гетто сгодится. Драгоценности есть?

– Э-э! – мотаю головой и показываю на двери.

– Что? Эти успели забрать?

– А-а! – вопросительно показываю на записную книжку.

– Хочешь написать?

– А-а.

– Хорошо, пиши, что забрали.

Чертик мести умирает молча. Замаячила надежда, что Петерису еще достанется на орехи. Теперь нужно включить фантазию: шесть женских золотых колец, три из них с бриллиантами, два, нет, четыре жемчужных ожерелья, золотая заколка для волос с сапфирами, золотой портсигар с рубиновыми инициалами МБ, золотые запонки с аметистом, четыре золотые цепочки с кулонами, изумрудный женский браслет, два мужских золотых перстня с печаткой, много золотых сережек с разными драгоценными камнями, булавка для галстука с алмазом, золотые часы, пятьдесят царских золотых рублей… ну, ладно, хватит заливать. Никогда в жизни не видел сразу столько ценностей. Карандаш не отрываю от бумаги, прикидываюсь, что погружен в мысли о ценных вещах. Бросается в глаза, что у меня все из золота, но ничего другого на ум не приходит.

Может, в конце все-таки приписать, что я латыш и почему я обрезан? Беда в том, что непонятно, что сейчас безопаснее – быть евреем или укрывателем евреев?

В гетто не везут, чтобы сразу поставить к стенке, а вот про то, что опять попаду в лапы Карсиенсу, даже и думать не хочется. Можно попытаться сбежать из гетто. Да, почему бы нет, оттуда, возможно, будут возить на работы в город и там уже…

Изучив список, офицер невольно облизывает губы, потом кладет бумажку в карман и торопит меня.

Что мне понадобится в гетто? В сопровождении Хорста поднимаюсь наверх в свою комнату. Чемодана у меня нет. Те, что были, уехали с мамой и Вольфгангом. Нахожу рюкзак. Открыв шкаф, Хорст отодвигает меня и осматривает полки. Без всякого стеснения, он выуживает почти новые рукавицы, пару шерстяных носков, серый шарф и засовывает за борт шинели. Потом отходит и пропускает меня. Бросаю в рюкзак все, что греет: еще один свитер, штаны, носки, перчатки, вязаную лыжную шапочку, белье, пару полотенец. Из стола вынимаю тетрадь и несколько карандашей, а у полки застываю в сомнениях. Какую книгу выбрать? Замечаю ехидную ухмылку Хорста: лишний груз, и для чтения у тебя вряд ли время будет. Делаю вид, что не замечаю гримасы фрица и засовываю вдоль подкладки Робинзона Крузиньша. Почему Робинзона, сам не знаю. Может, потому, что в детстве это была самая любимая книга. И потому, что не было времени подумать. Замечаю, что с краю полки стоит Новый Завет карманного формата. Надо и его прихватить, вдруг да поможет в какой-то момент обрести сердечный покой. Одеяло уже не влезает, скручиваю его вместе с простыней и привязываю к рюкзаку сверху. Ой, еще же для съестного нужно место!

У продуктовых полок испытываю катастрофическое разочарование – как под метелку выметены. Ну да, они же надеялись, что мне не понадобится. Похоже, проделки банды Петериса. Вздыхаю и натягиваю пальто. Ребекка, если ты там, потерпи еще чуток, дотерпи до утра и дождись Тамару.

– Стоп! – обервахтмейстер поднимает палец и велит Видемансу прощупать карманы. Они и вправду думают, что у меня есть оружие?

Видемане вынимает бутылочку кодеина, но я без усилий изображаю кашель. – Лекарство от кашля? Пусть лечится.

Засовываю таблетки обратно и наклоняюсь за обувью. Надеваю ботинки, а Хорст вытягивает из-за дверей валенки.

– Эти тоже возьми, – по выражению лица Хорста заметно, что он и сам не прочь обуться в них.

Валенки я надевал только, когда снег во дворе чистил и ходил в сарай колоть дрова. Мне бы и в голову не пришло взять с собой такое барахло. Но совет, похоже, дельный, мороз с каждым днем крепчает. Подсовываю валенки к одеялу.

Про картошку, морковку и банки с прошлогодним вареньем, что в погребе, вспоминаю только у калитки. Поздно руками махать. Эх, и бритву забыл. А вот какого лешего я будильник положил? Чтоб не проспать на работу? Бред собачий. Ах, Ребекка, и зачем мне показалось, что ты там!

Грузовик грохочет по мостовой, в голове крутятся разные вопросы. Про Ребекку, про Рудиса, про Хильду. Что с каждым из них сейчас? Больше всего боязно за малышку. Как она? Как выдержит, оставшись одна? А если она вместе с мамой в лапах полицейских? Неясность подстегивает фантазию, от чего меня охватывает ужас. А что будет со мной? Где буду спать? Что есть? Что делать? Как меня примут? Я же там никого не знаю. Не знаю, от тряски или от ударов по голове меня затошнило. Показываю охране, что сейчас вырвет. Видеманис, выругавшись, велит мне идти к борту фургона.

– Давай на улицу. Загадишь машину, будешь вылизывать. И не вздумай выпрыгнуть, пристрелю.

Какое бегство, когда так хреново! Сейчас только упасть на колени да покрепче в борт вцепиться.

Проблевавшись до желудочного сока, возвращаюсь на скамейку. В животе полегче, зато голова горит и, кажется, вот-вот лопнет от боли. А по телу – волна прохлады. Даже не прохлады, а таким холодом пробрало, что все мышцы и кости затрясло.

– Эй, что-то он хреново выглядит, – Хорст кладет ладонь мне на лоб. – Ух, горячая!

– Совсем с ума сошел? К жиду можно только стволом прикасаться, – Видеманис сплюнул. – Не понимаю. Бывает, прямо на месте стреляют, а тут больного вези. Надо было шлепнуть да там и оставить.

– Приказы не обсуждают, – Хорст не склонен к вольнодумству.

– Да, да… наш ругает бюрократию, а сам не лучше. Выполняет все приказы до последней запятой. Везем полумертвого жида, как последние идиоты. Надо было заставить бежать, пиф-паф – и готово. Давно б уже лежали в кроватке и видели четвертый сон.

– Да…

– Хорст, откуда у тебя рукавицы? – Видеманис трет замерзшие пальцы.

– Мама прислала.

– Ясно… надо будет тоже маме написать.

От сознания того, что я еще жив только благодаря педантичности офицера, озноб прошибает еще сильнее.

Все последние силы, что еще теплились в теле, иссякли, а с ними и ощущение равновесия – из кузова вываливаюсь на четвереньки. Меня передают из рук в руки. Сначала нужно миновать помещение охраны, в котором полно полицейских – и латышей, и немцев. После обыска и улаживания формальностей меня передают местным еврейским блюстителям порядка. Они вооружены резиновыми дубинками – просто насмешка, если сравнивать с карабинами у немцев. На рукаве – белая повязка со звездой Давида. Они должны подыскать мне место жительства и потом сообщить в еврейский совет, куда меня поселили. Они лопочут на идиш, но я ничего не понимаю. Отдельные слова слышал, встречается что-то немецкое, но этого мало. Всплывшие в памяти крохи древнееврейского тоже не помогают. Но по взволнованным голосам и мельтешению рук могу предположить, что найти свободный уголок не так и просто. Обращаются ко мне, но я показываю знаками, что из сказанного я ни бэ ни мэ. Они непонимающе переглянулись и спросили сначала по-немецки, а потом по-латышски, не из курземцев ли я, там многие обходятся без идиш.

Покоя ради киваю головой. Какая разница, откуда я? Удивляюсь – неужели они не видят, что я не еврей? Мне кажется, сам я довольно точно могу по внешнему виду определить, кто латыш, кто немец, кто русский, кто еврей, и всегда казалось, что и другие так же, особенно уж евреи по отношению к своим. Но, наверно, я слишком многого хочу от них в эту ночь – темно, у меня лицо в синяках и присохшей крови, и шапка натянута по самые уши.

Блюстители рассказывают: все уголки гетто уже набиты под самую завязку и даже больше. По норме полагается четыре квадратных метра на человека, но не все могут похвастаться столь большой площадью. Есть ли у меня родственники, друзья, знакомые, кто мог бы потесниться? Качаю головой. Как это, нет? Откуда ты такой взялся, с Луны свалился или с Марса прилетел? Ах да, правильно, из Курземе. Из Лиепаи, из Айзпуте, из Талсы? Не нужно было тебе в Ригу срываться, вишь, как быстро поймали. Развожу руками – так вышло. Никого с моей фамилией они не знают. А нет ли ошибки, может, я не Биркен, а Биркан, Баркан, Баркин, Беркин, Версии? Или Биркман или Биркенфельд? Нет. Тяжело крутить головой слева направо, в ознобе ей куда легче болтаться вверх-вниз. И рот нужно держать на замке, а то еще не так поймут.

Думай, Матис, думай. Неужели не знаешь ни одного еврея? Ну, как же! Хильда, Борис и Ребекка! А если Хильду и, не дай Бог, Ребекку тоже увезли в гетто? Нет, полицай сказал, на улицу Аннас. Да и, если они здесь, их фамилию не помню. Рудис однажды обмолвился, но я не запомнил. Сам виноват. За свои же деньги лежу в канаве и плачу… Ах! Еще же Гец, Циля и Реня, ну и что, их тут нет, да и их я, считай, совсем не знаю. Этельсоны! Этельсоны, определенно, здесь, и они могли бы сказать, что я латыш и… и, может, меня выпустят?!.. Ха-ха, чего захотел! Выпустят и пристрелят как предателя или, в лучшем случае, посадят за другую решетку как еще большего преступника. Или… в голову пришла очень неприятная мысль. Если обитатели гетто узнают, что я латыш, как они меня примут? Кто знает, как они настроены. А что если потребуют меня к ответу за жестокость земляков? Никакому Арону не придется по приказу Моисея бросать жребий, чтобы выбрать козла отпущения. Сгожусь на оба случая, что на убой, что для изгнания в пустыню… Нет, что-то у меня фантазия разыгралась. Я же здесь с ними на равных. От лихорадки и не такое взбредет в голову.

Мои поводыри отступили на несколько шагов и совещаются. Не разобрать, о чем речь, но, судя по приглушенному тону и взглядам, что они бросают на меня, у них возникли подозрения. Да оно и понятно – на идиш не говорит, никого не знает, может, изображает немого, чтобы язык не выдал, да еще и трясется от волнения, так, что зубы стучат. А вдруг я шпион и провокатор, подосланный немцами? Ну да, конечно – а перед этим позволил себе синяков наставить, чтобы выглядел пострадавшим. Вряд ли они меня таким считают, я и сам в плену больных мыслей.

Пишу им: я болен. Да, мы видим, что не здоров. Бывает, прикидываются, чтобы не работать, но ты точно выглядишь больным. Ну, что вести тебя к врачу?

А-а, выдыхаю я и киваю головой – да, к доктору хочу. Хорошо, тогда пошли на улицу Лудзас, говорит один, другой объясняет, там больница, третий добавляет, тебе туда нужно. А-а! Здорово! Не ожидал, что тут есть своя лечебница. На ногах едва держусь, но надежда оказаться в тепле несет вперед.

Столбик термометра под мышкой поднимается до отметки сорок один и один. В лазарете тесно, но для меня, в горячке и лихорадке, постельное место находится. Не знаю, от перемены места или от чего другого, но горло пересохло и напал неодолимый кашель. Сразу потянулся за кодеином, но потом передумал. Больница не опера, здесь кашляют от души. С медикаментами – полный швах, но мне и не нужно. Если организм хочет жить, пусть сам борется. А я хочу только одного – заснуть. И храпеть вместе со всеми. Сон подступает, но кашель, зараза, громко его обгоняет. Стараясь не шуметь, укрываюсь с головой, но толку мало, дышать нечем. Наверно, уже всем надоел. Никто громко не возражает, но большинство, перестав посапывать, копошатся, ворочаются. И с явным укором. По крайней мере, мне так кажется. Среди ночи нарушил покой, да еще и разбудил таких же – раскашлялись то тут, то там. Один заходится особенно глубоко, кажется, сейчас легкие вылетят. Мой кашлик, что и рядом не стоял, стыдливо затихает. Пока он не накатил снова, быстренько засыпаю.

Эльза Стерсте

СТИХОТВОРЕНИЕ

Камень, на землю упавший,

Мнился звездою раньше

В мире слепом и пустом.

С болью, что в сердце лелеешь,

Ты – валуна тяжелее,

Слыша судьбы своей стон.

«Тэвия» («Отчизна»), № 122,19.11.1941

Андрейс Эглитис

ОТРЕЧЕНИЕ

Море, отступи, отдай мне берег,

Здесь хочуя сбросить груз неверья,

Я его рассеивал по свету

В поисках отрадного ответа.

Дни уносит вдаль реки теченье,

Но нашел я слово – отреченье.

Горечи в нем нет и сладкой власти,

С ним преодолеешь боль и счастье.

«Тэвия» («Отчизна»), № 122,19.11.1941

Просыпаюсь, вокруг темно. В голове больно пульсирует, кажется, грудь разорвется от глубокого вдоха. Старайся дышать неглубоко и спи дальше.

Сквозь веки чувствую свет, но открывать глаза нет ни малейшего желания. Нужно нырять обратно, пока плывется между сном и явью. Спи, Матис, спи. Спящим легче живется.

Проламываюсь через джунгли Конго, за мной гонятся гиены, за ними облако москитов. От тропической духоты просыпаюсь. Смахиваю пот со лба, с шеи, откидываю одеяло, но ничего хорошего – волна прохлады слишком быстро уносит теплую сырость. Тело обдало холодом, кажется, сейчас покроюсь льдом, как корабль в арктическом море. Натягиваю одеяло обратно. Утренний свет еще не брезжит, нужно спать дальше, но сухая рубашка не помешала бы. Поднимаясь в кровати, слышу незнакомый скрип и только теперь понимаю, где нахожусь. Живот свело. Откидываюсь обратно – нет смысла вставать и идти к шкафу, его же тут нет. Щипай себя, сколько влезет, дома не проснешься. А-а-х! В памяти всплывают недавние события, и тут же начинает щемить челюсть, саднит губа, щека, бровь – везде, куда меня били. В лоб и виски будто гвозди загнали. Какое-то время мои мысли барахтаются в горьких водах постигшей меня судьбы. Срываюсь в пропасть отчаяния, дальше некуда. Но через мгновение – наступает бездумный покой. Будто сознание отдыхает перед прыжком. А потом собирается с силами и прыгает. Высоко забраться не удается, и все-таки это лучше, чем чувствовать себя в полной заднице. Если так подумать, могло быть и хуже. А ведь нет.

Повернувшись на живот, засовываю руку под кровать и нащупываю рюкзак. Взял ли я с собой белье? Кажется, да… да, есть. Сухая ткань на теле, совсем другое ощущение.

К сожалению, хорошо стало ненадолго – пот течет изо всех пор, во рту суше, чем в пустыне, в легких нехороший свист, а в горле опять начинает зудеть. Придется таблетку принять, пока не поставил всех на уши. Может, и голова пройдет. Богом клянусь, если б мог, открутил бы и выкинул в мусорник.

Приглядываясь глазами, попривыкшими к темноте, замечаю на табуретке что-то, очертаниями похожее на кувшин. От жуткой жажды фата-моргана шалит? Нет, руки ощущают реальный кувшин, и в нем действительно есть вода. Жаль, маловато, а то пил бы и пил еще. Взахлеб. К сожалению, в ночной темноте вряд ли доберусь до источника, нужно потерпеть до утра. Если начать вспоминать все, что приключилось, кажется, ночь никогда не кончится. Таких долгих ночей не бывает.

Ворочаясь в полусне, слышу, как говорят на нескольких языках, по крайней мере, на четырех – еврейском, латышском, немецком, русском. На каком – больше, на каком – меньше. Языки свободно перетекают один в другой, как кому удобнее.

Слышу, что шуцман Тухель тут самый безжалостный садист. Ланге и Краузе тоже из СД. Резкими словами поминают молодого помощника командира Данцкопа и других латышских полицейских, а уж, завидев синий автобус, сердце уходит в пятки у любого, кто остался жив. Арайс со своей командой уже проклят на века. Не знаю таких и знакомиться ближе нет ни малейшего желания.

Холодная тишина давит, мурашки побежали. Неужели схожу с ума? – кажется, что стылым покоем тянет от соседа напротив. Все же спят, почему именно от него? С утра появляется доктор, подходит к неподвижному больному, потом быстро исчезает и возвращается с двумя мужиками. Взяв простыню за уголки, они выносят труп.

Покойник рядом всколыхнул мысли о том, что нужно совсем немного, достаточно пустяка, мелкого сбоя в организме, чик – и тебя больше нет. Не хочется думать о смерти, но как это выкинешь из головы? Да… нужно успокоиться, унять панику. Согласно Святому писанию, жизнь так просто не кончается. Думаю, не попаду ни в рай, ни в ад – паинькой не был, но и злыднем тоже. Может, все случится, как в «Божественной комедии», и попаду в чистилище? Да что там мудрить, не я первый, не я последний. Ну, а если все пойдет по сценарию атеистов, то и хлопот никаких – умру и истлею. Ни чувств, ни ощущений, как во сне без сновидений. В любом случае – песенка спета и земным страданиям придет конец. Если вдуматься, живым куда труднее. Ведь впереди столько невзгод – скорбь, бред, не дающий уснуть, муки совести, уклончивость и притворство, жажда мести, унижение, и вновь – страдания, загубленные жизни, которыми нужно жить дальше, проклятия прошлого… ах, не приведи, Господь.

Сквозь ресницы вижу раввина. Он сидит рядом с больным, который лежит у окна, и что-то ему рассказывает. Утешает?

Фридман и его жена покончили с собой. Все больше людей отказывается от жизни среди такого безумия. Мир вынуждает уходить.

Зинаида Лазда

КРОВАТЬ БОГАТЫРЯ

Вдали, куда в туман ушла заря,

Где в темноте душа плутает робко,

Меж двух болот лежит одна дорога —

Там и стоит кровать богатыря.

Преданиями дышат бочаги,

В ущельях стылый ветер мнет кустарник.

Жил богатырь здесь, почивал, усталый.

Хоть тьма кругом и не видать ни зги,

Земля окрест, и все его палаты

Пылали, как пожар, в лучах заката,

Когда он отправлялся по делам.

– Да, жизнь бурлит, как море, неустанно.

Где ж мощь твоя? – Стоит кровать пустая.

Над миром тьма со мглою пополам.

«Тэвия» («Отчизна»), № 125, 24.11.1941

Жутко хочется пи́сать. Где тут уборная? Поднимаюсь, но тут же – голова кругом, и едва не падаю. Заботливые руки усаживают на кровать и подают утку. Утка меня коробит, но выбора нет. Стоя, сидя, лежа? Пока приноравливаюсь, стеклянная посудина выскальзывает и – бабах! Пожалуйста, простите за урон, пожалуйста, не сердитесь, как неловко! Ничего, бывает, но птичку больше не дадим, слишком мало их осталось. Давай-ка ножками в уборную. Один собирает с пола осколки, другой, поддерживая, ведет в туалет.

– Какой я болван! Боялся беспорядков и не уехал в Палестину, когда двоюродный брат приглашал. Кто мог предвидеть такие несчастья?

– Лучше ехать в Австралию.

– Почему?

– Потому что остров и за тридевять земель.

Согласен с ним, будь Латвия в Австралии, беды прошли бы стороной. Но Латвия-то в Латвии, и никуда не денешься.

Вернувшись, вижу на тумбочке возле кровати кашу, пряник из ржаного хлеба, чай. Похоже, аппетит не пропал полностью, и хорошо, что каша жиденькая, легче проскочит. Пряник, как дед делал, макаю в чай. Когда управился, стало заметно теплее. Сердце стучит, дышать все труднее и больнее, последние силы уходят, сейчас рухну без чувств. Если опять в туалет захочется, придется штаны спускать. Так устал от еды, как будто три дня копал без перерыва.

– Ты знаешь Бейле Каммберга?

– Бейле Каммберга? Нет, не знаю. А что с ним?

– Бейле всеми силами пытался скрыть, что он еврей.

– С таким именем? Он, что, с ума сошел? Что он себе вообразил?

– Такой он и был. Говорил только по-немецки и хвалил только все немецкое. Своего жеребца держал в одной конюшне с бароном фон Ритхофеном, а дочек мечтал выдать за немецких аристократов. Евреи, латыши, русские, ф-фу! И знаешь, где он теперь?

– Здесь, в гетто?

– Нет, так далеко не добрался. Немцы еще в июле расстреляли.

Что-то маленькое и холодное касается груди. Поеживаюсь. Это не пуля, пуля обжигает, уж это я знаю. Доктор слушает, что там с моими легкими. Он прикладывает ладонь ко лбу, жар еще не спал. Пневмония и сотрясение мозга. Пневмония? Кажется, когда-то знал, но сейчас не припомню, что такое пневмония. Что-то с легкими, это ясно, но насколько это серьезно?

– Для воспаления легких хорошо бы сульфапиридин, к сожалению, у нас его больше нет. Доверов порошок от кашля тоже закончился, – доктор говорит медленно, будто одновременно думая еще о чем-то. – Сезон. Все мерзнут, у всех кашель.

– Как у всех, если у меня нет, – возражает кто-то.

– Нет? У вас было что-то получше, не так ли? – рассеянно говорит доктор.

– Было, а теперь нет! Я свою слепую кишку даже на малюсенькое воспаленьице не променял бы. Спасибо, доктор, что вырезали.

– Ах, да… тогда скоро домой.

– Домой?

Домой? Пытаюсь представить себе какие-то картинки, но вид родного крыльца настойчиво накладывается поверх всего. Когда доктор уходит, натягиваю одеяло на голову. Яблони, посаженные в детстве, стоят в слезах тумана.

Наверное, обеденное время – рядом стоит тарелка кислых щей. Ни дня, ни числа не знаю. Рука тянется к ложке, но так и не беру ее. Живот заметно опал, но есть совсем не хочется. Чего удивляться – у больного и аппетит болеет. Постой! А если я, как Тамарин родственник, не буду есть, пока не поправлюсь? Голодом болезнь заморю. А заодно и не буду в тягость, ни у кого кусок не отниму. Они же не рассчитывали, что такой обжора заявится. И в самом деле, хоть я и самозванец поневоле, но ради себя и вообще обойдусь без еды. В конце концов, Иисус сорок дней постился в пустыне, так разве и я какое-то время не выдержу? Не триста дней, как тот джайнист в Индии, но недельку вполне. Если почувствую, что нужно дольше, наверно, смогу и две и даже три. Все, решено! Продовольственный вопрос упал с души, как камень. Лекарства, если будут давать, тоже откажусь принимать, буду лечиться, как собака или кошка. Не может быть, что человек хуже животного. Если перестану переваривать, может, и вкус свинца пропадет. Выполощу чистой водой.

Больной с кровати рядом пользуется судном и уткой. И он здесь не один, кто не может подняться. Как же мне повезло, в отличие от них.

Мороз отступил, снег стал липким, мы с Борисом делаем в саду снеговиков. Вдруг солнце полыхнуло, как летом, и оба наших громадных произведения истаивают в одно мгновение. Долго спорим, чей был больше, не уступая друг другу. Борис обижается, да и у меня сердце болит. Устав цапаться, отворачиваемся друг от друга и смотрим каждый в свою лужу. Смотрю в отражение в луже, но не вижу себя – мне улыбается лицо снеговика.

– Malah hamoves[70]! Malah hamoves! – пронзительно вскрикивает Борис.

Смотрю, но никого не вижу. Кого он там зовет? Делаю шаг к нему и просыпаюсь. Голос принадлежит не Борису, а больному в другом конце палаты. Утренний свет с трудом прорывается сквозь сумрак.

– Если он будет так орать, ангел смерти и тот улетит с перепугу, – кто-то говорит по-латышски с небольшим акцентом.

Не открывая глаз, понимаю, что остряк где-то неподалеку от меня. Юмор висельника в тени смерти. Блауманис[71] тут мог бы почерпнуть кое-что для новых образов… Вдруг вспомнил про Ребекку, и все легкомысленное настроение как корова языком слизала. Не осталось повода даже для горькой иронии.

– Не удивляйся, если услышишь, что Изя бредит или плачет. У него сына убили, – голос вдруг притих и исполнился сочувствия.

Невообразимо, он говорит со мной. Как он знает, что я не сплю, если глаза крепко закрыты и я лежу спиной к нему?

– Матис Биркен? Это твое настоящее имя или псевдоним? – сосед ждет ответа, мне не хочется ни глаза открывать, ни слово выдавить. – Эй, ты тут десять дней кашляешь как заведенный, так часто одеяло сбрасываешь на пол, что нужна спецкоманда по укрыванию, а теперь прикидываешься, что спишь. Может, я ошибаюсь? Может, ты уже концы отдал, что лежишь так тихо и мирно? Помер! Ой, горе нам, горе! Позовите охрану, у нас тут снова покойник! Унесите поскорее, пока гнить не начал.

Ладно, ладно, воскресну. Раздвигаю слипшиеся веки и медленно поворачиваюсь на другой бок. Пытаюсь улыбнуться, но головная боль не дает. Серый туман лоскутами плывет перед глазами, но, когда напрягаю зрение, туман рассеивается. Мой сосед – бодрый и улыбчивый мужчина. Поскольку оброс бородой, возраст не понять.

– О!Не нужно охрану, он ожил! – разглядывая мое лицо, сосед по комнате становится хмурым. – Ты только к зеркалу не ходи. Перепугаешься.

Он говорит, уже десять дней прошло. Так долго! Не может быть, определенно, шутит.

– Я Лейба Урштейн. Закройщик. Ты из Курземе?

– Э-э, – отрицательно качаю головой. Если начну придумывать себе новую жизнь, точно, запутаюсь и не выберусь отсюда.

– Как нет? Так откуда ты?

– И-и…

– Бери, – он протягивает мне бумагу, карандаш и книгу для подкладки, – бери и пиши.

Потом нужно будет отыскать мой блокнотик, так будет удобнее. Кто его знает, на сколько вопросов еще придется ответить. Скажу ему все, как есть, что я – латыш, латышом буду, латышом навеки останусь. Из Торнякалнса.

– Латыш? И что ты тут потерял? – Лейба усмехается. – Ай-яй-яй, и чего это ты так интересно морочишь мне голову?

Вздыхаю. Вот беда – говоришь правду, а никто не верит. Воистину прав был Вольфганг, когда говорил, что в наши дни легче поверят лжи, чем правде.

– Надеешься выбраться отсюда?

– Э-э, – такому доходяге, как мне, нечего строить воздушные замки.

Вспоминаю, о чем подумал, когда встретил стражей порядка в гетто. Пишу: «А разве не видно, что я не еврей?» Лейба внимательно рассматривает меня со всех сторон.

– Думаешь, я ясновидящий? На мой взгляд, да, но с тем же успехом – и нет. Будь у тебя нормальное лицо, то, может быть… знавал я одного ребе, так тот определял безошибочно. Но его здесь нет, – устав опираться на локоть, Лейба откидывается на кровать. – Ты тут, так чего спорить. Лучше думай, как выжить. Вижу, ты не ешь в последние дни. Согласен, пайка тут schlecht[72], но хорошо-таки, что она есть. Так мы уже стали беспокоиться.

– Э-э, – спешу написать, чтоб не волновались за меня.

«Лечусь голоданием. Мне и не хочется есть». Прочитав, Лейба молчит. Очень неприятно молчит.

– Но это же кощунство, – наконец он отверзает уста. – Люди за кусок готовы последнюю рубашку отдать, а ты…

– Ну, не совсем так, – возражает другой сосед Лейбы. – Я у Йоэльсона видел ящики с консервами, круги копченой колбасы, не меньше дюжины, мешок муки, какао и… и это только то, что видел, а я-то не все видел.

– А я видел, как из помойной ямы вытаскивали картофельные очистки, – Лейба не остается в долгу. – До того, как я попал сюда, каждый день по десять попрошаек порог обивали. А что, к тебе, Гирш, не приходили?

– Случалось. А ты подавал им?

– Ну, конечно, давал. Но не всем. Быстро понял, что не все бедные – бедные. Есть те, у кого желудок пустой, но хватает и таких, что прикидываются, а сами богаче подающих будут. И среди них разные попадаются. Для одних попрошайничать как профессия, как спорт, а у других и вовсе башку скрутило. Боятся притронуться к своим запасам, живут в смертельном страхе, что продукты закончатся и они помрут от голода. Паникеры, неизлечимо больные. Им можно только посочувствовать.

– А вот молодой человек не боится умереть с голоду, – говорит Гирш в мою защиту. – Он делает все, как ему вздумалось, и пускай, может быть, ему надо только так и никак иначе. Что ты к нему прицепился?

– Я? Ничего я не прицепился, просто высказал свое мнение. Ради Бога, хозяин – барин. Хотел угостить сэкономленным печеньем, ну, а на нет и суда нет. Лейба дотягивается до мешочка из бурой ткани и кладет его себе на грудь. Он будто говорит сам с собой, но так, чтобы я слышал.

– Печенье к чаю. Хм-м, а может, телятины? – он поднимает консервную банку. – Это оставим на потом.

Ах, ты, Лейба-искуситель, все-таки вынудил меня сглотнуть слюну. Но не надейся, не сдамся.

– Когда мои запасы иссякнут, и я буду ходить с протянутой рукой, – вздыхает Лейба. – Нет, с моими высохшими ногами не получится. Буду лежать и голодать, как ты. Да куда ты, бедняга, денешься.

Не поднимая головы, Лейба окидывает взглядом палату. Другие тоже скромно поднимают свои запасы, но не все. Те, у кого нет запасов, незаметно косятся на тех, у кого есть, и терпеливо ждут угощения.

– Не верю, что без хлеба можно выздороветь. Это придумали в голодные времена, потому что ничего не было. Чтобы победить болезнь, нужна сила, а сила приходит во время еды. Сломанную ногу тоже будешь так лечить?

– Э-э, – конечно, нет, но нечестно сравнивать механическую травму и инфекционное заболевание.

Не могу удержаться, чтобы не написать про Моисея, который сорок дней обходился без еды и воды на вершине Хореба, и про Элию, который так же долго постился по пути на эту же гору. И что другие тоже постились.

– Но ты же не Моисей и не Илия! – Лейба выпучивает глаза. Потом поворачивает голову в сторону дверей и прислушивается. – Сейчас придут.

Ничего заслуживающего внимания не слышу, но он оказывается прав. Видимо, разбирается в больничных порядках на слух. В палату входит щуплый старичок с подносом, на котором стоят мисочки с картошкой. Выдав каждому по порции, он уходит за чаем. Мне приспичило в туалет. Нездоровая слабость по-прежнему валит на матрас, и шевелиться нет ни малейшего желания, но вставать придется. Наконец, нужно попробовать управиться самому, но не уверен, что помню, как туда идти. Пишу, спрашивая у Лейбы. Он удивляется моему вопросу, но объясняет. Опираясь о края кроватей, выхожу. В голове гудит. Накатывает жуткий кашель, будто недовольный тем, что его разбудили. Впрочем, дело привычное. Громко кашляя и потея, кое-как доковылял до уборной. Не так и плохо, похоже, жить буду. Если бы при движении голова не раскалывалась, смог бы и дальше пройти. Впрочем, двигаться не главное – если бы удалось как-то вырваться из этой проклятой и непроходящей хандры, я был бы самым счастливым человеком на свете.

Посижу на горшке, пока они там едят. Глупо смотреть, как другие жуют, и ждать, когда они закончат. Здесь, по крайней мере, спокойно и можно не думать. Не думать о еде. Казалось же, вроде и не хочется, но достаточно было одному почавкать… Нет, я железно решил, соблазну не поддамся. И нечего дергаться, слыша его примитивные издевки.

Не понимаю, откуда оно взялось, если я так долго не ел? Поднимаюсь, порядком облегчившись, даже в голове прояснилось. Зато стало холодно. Быстрее под одеяло! Стены коридора и перила помогают двигаться вперед, но не к цели. Войдя в палату, удивленно пялюсь на женщину в моей кровати, на Лейбу, у которого вдруг исчезла борода, пока не понимаю, что заблудился. Следующую дверь лишь осторожно приоткрываю. Что за дела, опять не туда! После четвертой неудачи сердце начинает колотиться. Что делать? Тащиться обратно в уборную и пытаться вспомнить путь еще раз? Только где она, эта уборная? Я шел по лестнице… вверх или вниз? Но почему по лестнице? До этого ведь, кажется, не шел. Воистину, бес попутал. В детской больнице все было как-то по-другому… Ой! – уже пройденные маршруты перепутались с новыми направлениями и привели в тупик. Ясно. Медленно и обдуманно отыскиваю исходную точку – туалет, а потом, шаг за шагом, наконец – нахожу свою кровать.

Озноб не проходит. Кажется, в помещении становится все прохладнее. Будто больничная печь погасла. Натягиваю на себя все, что есть в сумке. Даже лыжную шапочку. Если так пойдет дальше, придется натягивать валенки. Лейба дремлет, последую его примеру. Укроюсь одеялом и пальто. Нет, пальто лучше надеть.

– Ты ведь в синагоге служил, правда?

– Да.

– Замечательно. Я человек светский, в религии мало что понимаю, но ты-то наверняка Тору знаешь наизусть?

– Обижаешь. И Невиим и Кетувим, весь Танах[73] знаю.

– Молодец. Вот скажи мне: у нас пост в день Йом Кипура[74].

– Да.

– И других постов нет?

– Нет.

– Вот и я думаю, что хватит. Те времена давно прошли.

– Прошли.

– Но вожди, пророки, те-то голодали подольше, правда же?

– Моисей постился сорок дней, искупая грехи Израиля, поклонение золотому тельцу…

– Ну, кто про Моисея не знает, а другие?

– Тебе что – их всех поименно?

– Ну… сколько сможешь.

– Надо подумать… После смерти Саула жители Ябеша постились семь дней. Даниэль постился три недели, моля о прощении за безбожие народа. Иосафат провозгласил пост на всей Иудее при угрозе нападения Моава и мехунийцев. И король Ниневии тоже, чтобы упасти город от разорения. Люди не ели и даже скот не поили. Закутывались в холщовые мешки, посыпались пеплом и, взывая к Всевышнему, каялись в прегрешениях. Господь услышал их, и Ниневия осталась нетронутой.

Когда же злобный Хаман вознамерился уничтожить иудейский народ в государстве Ахашвероша, Эстер и другие иудеи города Сус постились три дня и три ночи перед тем, как Эстер отправилась к королю.

– И пост ей помог?

– Да, и не только. Без находчивости Эстер они бы не выкрутились. Она была не только богобоязненна, но и умна.

– А еще?

– Ну… Давид постился семь дней во время болезни сына, но мальчишка все равно помер.

– Как же так?

– В этом есть иной смысл.

– Какой?

– Погоди, сейчас открою и переведу, чтобы ты не сомневался. Так… вот с этого места: «И Давид спросил у слуг: «Что, умер ребенок?» «Умер», – ответили они. Тогда Давид поднялся с земли, омылся, умастился благовониями, переоделся и пошел в Святилище Господне, чтобы поклониться Ему. Вернувшись к себе, он потребовал пищи и, когда ему подали, поел. Слуги спросили: «Что это значит, как понимать: пока жив был ребенок, ты постился и плакал, а когда ребенок умер, ты встал и принялся за еду?» Он ответил: «Пока ребенок был жив, я постился и плакал, всё думал: может быть, помилует меня Господь и дитя будет жить? А теперь он мертв, зачем мне поститься? Разве можно его вернуть? Я когда-нибудь отправлюсь к нему, а он ко мне не вернется». Давид утешил Вирсавию, свою жену, и был с ней и спал с ней. Она забеременела и родила сына; назвали его Соломоном, и был он угоден Господу».

В памяти вспыхивает картинка – после работы, изрядно притомившийся, но довольный, сижу вместе с Колей и пускаю дым. А вот другая – гуляем с Тамарой по Торнякалнсу, как бы невзначай смотрим друг на друга, замираем и целуемся. А сколько пережито вместе с Рудисом – кадр за кадром мелькают, как в киноленте. Но когда выныривают самые давние картинки, еще из детства, с мамой и Вольфом, такими радостными и улыбающимися, губа начинает подрагивать. Честное слово, мучиться от хвори и терпеть голод куда легче, чем справиться с воспоминаниями. Тяжело от того, что все вспоминается добром. Даже плохое.

– Похоже, легкие стали чище, – доктор завершает утренний обход. – Слабость, знобит?

– А-а, – поеживаюсь.

– Это хорошо. А как вы думали, если жировая прослойка и мышечная масса резко теряют свой объем? Про озноб я говорил. Сильно пахнет ацетоном. Который день уже идет, седьмой? Восьмой?

– А-а, – показываю семь пальцев.

– Ясно. Первый ацидозный кризис скоро пройдет, возможно, на денек-другой станет легче, но это не значит, что можете гонять туда-сюда. Чтобы согреться, попробуйте напрячь мускулы, а потом их расслабить. Мне кажется, вы уже многого добились, разумнее было бы вернуться к еде. Или еще трудно?

– И-и, – в груди еще хрипит, и кашель еще не прошел. Наверное, нужно еще несколько дней, чтобы совсем прошло.

Те немногие, кто еще в состоянии волочить ноги, стоят у окна и искоса смотрят, как вдоль улицы Лудзас ставят еще один забор из колючей проволоки. Еще одно гетто внутри гетто? Мудрено как-то. Дождемся, пока кто-то придет и расскажет.

Эльза Кезбере

Где Ты?

Где Ты? Где Тебя искать мне?

Где найти к Тебе дорогу?

Вдоль дороги встали камни…

Скрыт Твой образ тьмою строгой.

За пучиной ли морскою,

За горами, за лесами?

Звезды не дружны со мною.

День дурачит голосами.

Говорить пыталась с ветром,

И с восходом, и с закатом,

Не сдаваясь боли, сердцем

Знаю – Ты, далекий, рядом.

Где же Ты? Исчез куда ты?

Поманила злая карма?

Ты не знал – смешала карты

Жизни пиковая дама.

Всюду пиковые тени,

Тьма кругом простерла крылья!

Где те горы, где те стены,

Что в плену тебя сокрыли?

Где Ты? Где тебя искать мне?

Где найти к Тебе дорогу?

Вдоль дороги встали камни…

Скрыт Твой образ тьмою строгой.

«Тэвия» («Отчизна»), № 129, 28.11.1941

Advent (фрагмент)

Aufdiese Zeit haben wirschon immer gewartet. Nicht nur damals…[75]

Адвент

Мы всегда жили ожиданием этого времени. Не только тогда, когда, будучи детьми, мы, увидев заснеженную еловую ветку, окунались в сказку и воображали себе приближение сияющего Рождества. Нет, и позднее, уже повзрослев, мы часто погружались в царство детских снов.

«Deutsche Zeitung in Ostland», № 118, 30.11.1941.

В воскресенье, 30.11.1941.

10.10 КАТОЛИЧЕСКОЕ БОГОСЛУЖЕНИЕ (Трансл. из церкви Рижской скорбящей Богоматери.) Текст Евангелия: Лука, 21 часть, стих 25–33.

Проповедь: прелат Эд. Стукелс.

Тема: Адвент. Текст: Видишь, я стою у дверей и стучу (Книга Откровения Иоанна, часть 3, раздел 2).

Поет хор церкви Рижской скорбящей Богоматери под управлением П. Хенке

Sendergruppe Ostland (группа радиотрансляторов Восточного округа)

Радиопрограмма № 22, 30.11.1941

В пятницу вечером сын Гирша приносит такие новости, которые разносят вдрызг кажущуюся спокойной жизнь гетто.

– На углу улиц Лудзас и Ликснас висит приказ: всем, кто живет на территории от улицы Лудзас до Большегорной и от улицы Даугавпилс до улицы Лаувас, в течение двух часов перебраться в общее гетто. С собой можно брать все свое имущество, кроме кроватей, кресел и другой мебели крупного размера. За переселением будет наблюдать еврейская полиция.

– Это с той территории, которую вчера огородили?

– Да. Всем нужно убраться.

– Нам тоже?

– Вам-то с чего? Вы же на другой стороне. Спите себе спокойно.

– Там семья моя, ты понимаешь?

– Ну, тогда…

– Но зачем? Куда им всем теперь деваться?

– В самом деле. И так уже – как селедки в бочке, и вот еще… Они просто издеваются.

– К издевательствам уже, считай, привыкли. А если они задумали что-то похуже?

– Что ты имеешь сказать? Не буди лихо, пока оно тихо.

– Не понимаю, с чего вы так паникуете. Посудите сами. Если место освобождают, значит, есть интерес разместить там что-то другое.

– Что?

– Поживем – увидим.

Снаружи царит лихорадочная суета. Люди несут, тащат, везут свои вещи в детских колясках и санках, уходя с только что огороженной территории.

– Пап, я пойду помочь Прухам, – сын Гирша натягивает шапку.

– Не делай мне больную голову, ты же к своей Иде пойдешь.

– Да, к Иде, – сын поспешно скрывается в дверях.

– Не люблю я этих Прухов, но раз так, пускай идет, – Гирш смотрит в потолок. – Вряд ли у них что-то сладится, мы очень разные.

– Так то раньше было, а теперь мы, как в бане, все равны, – говорит Лейба.

– Да, но, когда все кончится, мы снова станем разными.

– Нет, когда все кончится, вы будете равнее равных.

– Смеешься? Тебе бы только позубоскалить.

Гости сегодня идут один за другим, и каждый с новостями.

– 29 ноября, то есть завтра, всем трудоспособным мужчинам в возрасте, начиная с семнадцати лет, с утра нужно собраться на улице Садовникова.

– Пошлют на работу?

– Да на какую работу? Увезут.

– Куда?

– А что, парень Гирша ничего не сказал?

– Может, не знал еще.

– Знал-не знал, какая разница, к нам это не имеет никакого отношения.

– К тебе-то – да, у тебя дочки, а вот к моему сыну – очень даже имеет. Кого летом в Бикерниеках постреляли? Именно мужчин в силе.

– Да, но, поверь мне, теперь их не тронут. Раз там написано работоспособных, таки так оно и значит – для работы. Немецкая прямолинейность выдает их планы.

– А что было в тот раз?

– В тот раз, в тот раз… в тот раз было начало войны, и они не подумали, что позднее им понадобятся рабы. Может, боялись, что мужчины окажут сопротивление. Теперь опасаться нужно старикам, женщинам и детям. Для немцев – лишние хлопоты. Прошу пардону, но мне так кажется.

– Между прочим, от нас тоже никакого толку.

– Как это… ты что, спятил, больных же нельзя трогать. Мы тут лежим спокойно и никому не мешаем.

– Про других тебе все ясно и понятно, а как про себя – так вдруг поглупел, как дитя. А про яд в чае не слыхал? Нас тоже могут угостить.

– Ну… я к чашке больше не притронусь. Буду пить только из крана.

Врачи и сестры милосердия, скрывая тревогу, стараются успокоить нас – мол, эти распоряжения относятся только к здоровым. Но унять сомнения им не удается. Почти у каждого есть что сказать. Мнения разные, но всех объединяет страх.

– Хватит молчать, говори, что еще стряслось.

– Вышел приказ номер два: работоспособным мужчинам, женщинам и детям нужно готовиться к перемещению в лагерь. Каждый может взять с собой вещей, не больше двадцати килограмм.

Все умолкают, но ненадолго. Неведенье рвет тишину в клочья.

– Ах, ты Господь Цебаот, и куда?

– В Польшу.

– Откуда ты знаешь?

– Фукс так думает. Там строят лагеря.

– Иты веришь Фуксу?

– Не верю, но он так сказал.

– Зачем им нужно разлучить нас?

В палату входит доктор Блюменфельд. Все смотрят на него. Уж Блюменфельд должен знать больше других; помимо врачебных обязанностей, он еще работает в еврейском совете гетто – юденрате.

– Доктор, что происходит?

– Мужчин разместят в Kasernierungslager [76]…

– Kasernierungslager? А это где?

– Там, откуда сегодня люди выехали. Остальных отправят в лагерь на работы полегче.

– Куда?

– Немцы не говорят ничего определенного. Кто-то считает, что в Люблин, но…

– Я же сказал, что в Польшу!

– Это пока только слухи.

– Вы сказали – в лагерь на работы полегче. Что там придется делать?

– Трудно сказать.

– Да… кто знает, что у них на уме, но уже так много домов разрушено. Если бы надумали строить новые, мне как архитектору скучать не пришлось бы.

– Размечтался. Если что и понадобится, только для фронта. Скажем, патроны делать.

– Что? Мне – делать патроны? Да они тогда были бы самыми большими дураками в мире. Патроны пускай делают сами. Ишь, что удумали!

– А что с нами будет?

– Что будет, что будет… Кого ты имеешь в виду?

– Ну, нас, кто тут лечится.

– Я очень надеюсь, что больницу они не тронут, – говорит врач.

– Я тоже так думаю, – добавляет сестричка.

– Думаете?

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем не думаю…

– Я же вижу.

– Думаю, не нужно ли уже заранее попросить сладкого чайку.

– Ну, знаешь. Лучше не думай.

– Нас всех убьют. Всех.

– Нет, не может быть. Ты знаешь, сколько нас тут? Тридцать тысяч! Может, сотню, ну, несколько сотен, если уж совсем с ума сойдут, но не поголовно же!

– И такое бывает. Османы в Муше за раз сожгли пять тысяч армян.

– Кто про тех армян помнит…

– Я помню.

– Не знаю, как там было в Муше, но я не верю, что нас сожгут. И где? В Риге такого места не найти, все это слишком сложно.

– Тогда расстреляют или отравят газом.

– Армян и стреляли, и травили. Сгоняли в большие подвалы и пускали смертельный газ.

– Если захотят с нами покончить, то только газом. Немцы – народ экономный, патроны тратить не будут. Нужно предупредить народ – если видят, что ведут в подвал или в другое закрытое помещение, пусть пытаются бежать.

– А куда бежать-то?

– Эй, вам не надоело нести ахинею? Просто уши вянут.

Наконец хоть одно разумное слово. Душа и так едва теплится, а наслушавшись этих дурацких прогнозов, и вовсе в пятки уходит. Чего самим себя терзать, если перспектива и так, без натуги, рисуется угрюмой. Да и поздно – в мозгах тоже перегрузка. Нас можно утопить. Погрузить на корабли, вывезти далеко в море и выбросить за борт. Да, но тогда по всей Юрмале вынесет кучу трупов. И по весне немецким господам и их фройляйн придется нюхать трупную вонь. Нет, так они не сделают. Можно уморить голодом. Даже пальцем не пошевелив, сами подохнем. Правда, должно пройти немало времени, покуда последний испустит дух. Тьфу ты, вот идиот! Что за мысли лезут в голову, если ясно сказано – повезут в лагерь на легкие работы. Или все-таки не повезут?

В последние годы нас так часто обманывали, что никто ничему не верит. Я же и сам не верю. Кому я вообще верю? Только близким – Коле, Тамаре, Рудису, маме, Вольфу, ну, может, еще кому-то, кого сразу не вспомню. Хочется верить и другим, но больше не могу. В Бога верю? Вроде бы еще верю, но не понимаю – у Него свои, мне не ведомые планы. Страха перед неизвестностью, перед страданиями во мне больше, чем веры в Бога. Осознаю, как легко мне было показывать свою веру, когда я был в безопасности и добром здравии. А теперь так и тянет закричать, как Христос на кресте: Боже мой, для чего Ты меня оставил? И все же, как бы ни расходились мои и Господни мысли насчет миропорядка, никого иного, у кого просить спасения, поблизости нет. Читаю «Отче наш» и надеюсь.

Раннее утро шабата. Ночная мгла еще не редеет, а вдоль наших окон уже течет поток мужчин в направлении улицы Садовникова. На кроватях опять гадают. Увезут? Расстреляют? Проверят и отправят на работы? Что лучше было – пойти и заявиться, даже если возраст не подходит, или все же уклониться? При взгляде на толпу мужчин возникают противоречивые чувства. Можно было бы податься вместе с ними – может, попал бы на строительные работы, но куда бежать такому больному? А если бы и здоровый, нужен ли Рейху такой немой доходяга? Пойти – значит поставить на кон все. Могу получить работу и, кто знает, потом сбежать, но с тем же успехом могу, как негодный к работе, получить пулю. Нет, сейчас у меня нет сил рисковать. Раз уж особо не тянет уходить отсюда, лучше останусь, куда судьба занесла. Там видно будет.

Между одиннадцатью и двенадцатью со стороны улицы Садовникова появляются первые силуэты. В основном, старики, с палками, едва передвигают ноги, редко пробегают мальчишки, короче, отбракованные. Значит, в одном из своих предположений я ошибся – негодных не прикончили, идут своим ходом… ну, насколько своим, это еще как сказать, но хорошо, что хоть так.

Торчу на своем наблюдательном пункте как сыч на суку. Нарушаю постельный режим, но сколько можно пухнуть лежа.

Довольно долго на улице никаких перемен, и голова невольно склоняется на подоконник. Из щели в окне жутко дует, как тут задремать? Вдруг мимо пробегает человек. Потом еще один, еще несколько, и вот уже на улице полно торопливо идущих мужчин. Вижу сына Гирша, который мчится в больницу. Не прошло и минуты, как он в палате.

– Папа, прости, нет времени. Нам только полчаса дали, в полтретьего нужно быть с вещами в Kasernierungslager. Зайду, когда все устроится, – сын поспешно обнимает отца и выбегает, не дав Гиршу даже рот открыть.

– Как… что… который час?

– Пятнадцать минут третьего.

Гирш откидывается на кровати и молча отворачивается к стене.

Один за другим за окном маршируют отряды шуцманов. Кое-кто из полицейских выглядит поддатым. Дурной самоуверенности, что дает винтовка, и голой бравады маловато, нужна еще водка для храбрости нажать курок. Кто ж их не знает, таких любителей сбиваться в стаи, только бы по пьянке, без тормозов, не начали палить почем зря.

Основной пункт повестки дня – страх. От страха одни берут в руки оружие, держатся оравой и следуют самым тупым приказам, а других одолевает страх перед болью и унижением, которые им может причинить стая этих вооруженных обезьян. Подумалось, что на месте немцев с тем же успехом могли быть русские – уже успели показать, на что способны представители великого славянского народа, да и латыши доказали, что, несмотря на цвет и язык завоевателей, всегда найдется группка, а то и целая толпа тех, кто будет смотреть правителям в рот и трусливо исполнять все, что им прикажут. Еще один пункт повестки дня – не думать. К сожалению, все как-то не по-доброму смешалось – дрожа от страха, нелегко мыслить разумно. Но как они разрослись, масштабы страха! Страх воцарился на всей земле и попирает все законы…

Как только вечерний сумрак сгустился до тьмы, полицейские стали выгонять людей из домов. Слышно выстрелы, но отсюда не разглядеть, убивают кого-то или только запугивают. Скорее всего, и то, и другое. Вскоре на проезжей части собирается много людей, пришли со свертками, чемоданами, рюкзаками. Часа два мерзнут, а потом шуцманы куда-то исчезают. Оставшись без сторожей, люди какое-то время еще непонимающе ждут, а потом понемногу расходятся по квартирам. Может, что-то пошло не так и перемещение отменили?

Изнуренный вкусом свинца, я уже столько раз сплевывал в тряпку, что с нее капает. Выбрасываю ее в мусорник и отрываю новый кусок от простыни. К чему мне простыня, если сплю в одежде и валенках. Хочется упасть на кровать. От того, что весь день проторчал у окна, глаза слипаются.

Я, считай, почти уснул, когда у кровати появляется Коля.

– Вставай, Матис! Хорош дрыхнуть!

Послушно встаю и следую за ним. На улице, запряженный в сани, нас ждет Принц тетки Алвины.

– Садись! – Коля устраивается впереди, я за ним. – Н-но! – мастер натягивает вожжи, конь вскидывает голову и трогается. Мы едем по шоссе, потом сворачиваем в сосновый лес. В лесном прогале между деревьев зияют огромные ямы. Приглядываюсь – они полны трупов. Слой за слоем, как шпроты в банке. Ряды мертвецов тянутся вглубь леса, а из ям выбираются живые люди и уходят. Тоскливые солдаты засыпают бренные останки землей и, кажется, не обращают внимания на уходящих.

– Поехали домой, Матис, – Коля разворачивает сани, и мы оказываемся в чистом поле.

Домой? Да, хочу домой. Жеребец бежит проворно, полозья скользят по заснеженному простору, сияющему на солнце, до самого горизонта ни домов, ни деревьев. Воздух приятно бодрит – не упомню, когда дышал таким чистым и прозрачным. И во рту ощущение свежести, от вкуса свинца не осталось и следа. Мы пересекаем реку, похоже, Даугаву; лед тонок и прозрачен, вижу окуней, плывущих против течения. В толстом шерстяном одеяле так хорошо, что слов не подобрать. Не чувствую ни рытвин, ни кочек, кажется, что сани и вовсе земли не касаются. Так можно лететь до бесконечности. И все же плавное движение понемногу замедляется, Коля останавливает Принца у рощицы. Где мы? Кладбище Зиепниеккалнса? Да, поодаль виднеется дом Алвины – как-то странно выглядит, будто покосился, ушел в землю, покрылся сажей. Мы выходим и идем по тропинке между заснеженными памятниками, крестами, пока Коля не останавливается у большого гранитного столба. Хочу прочитать, кто тут похоронен, но надписи нет.

– Был в бункере с остальными, но немцы нас засекли и забросали гранатами. Ход засыпало, эти решили, что с нами покончено. Взорваны и погребены. Ни хрена! Докопался до кладбища и вылез тут. – Коля отталкивает камень в сторону. – Помнишь, это ты же как-то посоветовал вход делать на кладбище?

– Да, помню.

Это я своим ртом выговорил?! Чудеса…

– Коля, я опять могу говорить!

– Слышу, слышу.

– Как здорово!

– Да, тут все становится на место.

– Слушай, а почему мы на кладбище? Ты же обещал домой отвезти.

– А отсюда путь короче.

Под памятником Коля смастерил лестницу, ведущую под землю. Мы спускаемся вниз довольно долго – ну и закопался. Пытаюсь считать ступеньки, но сбиваюсь, увидев яркий свет, идущий снизу. Электричество провел? Вдруг у меня закралось сомнение – может, Коля на самом деле убит, только не знает об этом. Становится жутковато. Он теперь стал призраком и ведет меня в ад? Тот свет, скорее всего, от костров, разведенных чертями.

– Коля!

– Что такое?

– Аты уверен, что немцы тебя не убили?

– Ты что, сдурел? Как бы я сейчас с тобой разговаривал?

– Не знаю… может, ты мерещишься.

– Не болтай ерунды и спускайся. Тебя все ждут.

– Все?

– Ну… все – не все, но те, кто собрались, хотят тебя видеть.

Замечаю Алвину. Она улыбается мне и молча отходит. Вопросительно смотрю на Колю.

– Да, она тоже не хотела оставаться наверху. Наконец нашла своего Густика. И счастлива.

– Как? Но он же… ты же сам его… ничего не понимаю.

– Что тут непонятного? Я же возражаю – свою вину нужно искупить. Что есть, то есть, дела нужно привести в порядок. Это тебе любой бухгалтер скажет.

Адского котла внизу нет, свет идет от огромной лампы, висящей высоко в воздухе. Ну и бункер сварганил, потолок выше, чем в Опере. Да что там в Опере, так светло, что не разглядеть, где что начинается, а где кончается.

– Мне пора копать, – в руках у Коли лопата, он делает шаг в сторону и исчезает.

Передо мной вырастает Рудис.

– Рудис! – не передать, как я рад. – И ты тут! И живой. Я боялся, что тебя застрелили.

– Куда там. Живей живого. Живее, чем на земле. А вот и Борис.

Борис сидит за пианино, а Гец, Реня, Циля и еще кто-то слушают. Не могу определить, что он играет, но играет громко. Заметив меня, Борис кивает. Вишь, как. Интересно, сам из сарайчика выбрался и сюда пришел или Коля привел?

– Коля – воистину, как Бог, – восклицает Борис и наяривает дальше.

– Ну да! – мне кажется, он преувеличивает.

– Коля – ангел. Посмотри! – Рудис протягивает руку.

Странно – Коля как будто висит в воздухе, в центре помещения, но в то же время вместе с тремя мужиками копает в стене что-то вроде ниши.

– Делают квартиры, – поясняет Рудис.

Коля прерывается, стряхивает пот и поворачивается к нам лицом. Лицо от работы накалилось добела, аж глаза стало слепить. Отворачиваю взгляд от Коли, надеясь высмотреть Тамару.

– Не надейся, Тамары тут нет, она остается наверху, – словно угадав мои мысли, говорит Рудис, потом закидывает голову на спину и что-то бормочет. Никогда не замечал за ним ничего такого. – Сын от отца, отец от сына… – Рудис возвращает голову в нормальное положение. – Ты можешь ждать ее здесь, но можешь встретить и на земле. Рано заявился, скоро сможешь идти обратно. Не пройдет тридцать лет и три года…

– Да, ждать недолго. Почти что как завтра в полдень.

– Да уж, время летит быстро, – мою иронию он пропускает мимо ушей. – Если только захочешь, чтобы невестка тебя родила. Тамара с Ребеккой и твоим сыном уезжают далеко… ты наконец перестанешь за них волноваться? – Рудис хватает меня за чуб. – Перестанешь?

– Да, но… – непонятно, как это случилось, но все бесчисленные вопросы про отца, сына и Тамару вдруг отпускают, и я успокаиваюсь. Словно кто-то из лейки влил в меня покой. И ощущение безопасности – его-то в последнее время сильно не хватало. – А я и не волнуюсь. Слушай, а откуда идет тепло и свежий воздух?

Рудис, задумавшись, не отвечает. Оглядев помещение, замечаю Хильду. Она молча сидит, уставившись в окно. Наверно, я как-то попривык в этом странном месте, окно в подземелье уже не удивляет.

– Она еще не пришла в себя. Тоскует по дочери, – Рудис кладет руку на плечо Хильды. – Когда ты наконец примешь все, как есть? Как с тобой трудно.

– Матис, Матис, иди посмотри! – Хильда не слушает Рудиса. – Смотри, как они стреляют! В тебя стреляют. Почему ты здесь, Матис?

– Не знаю…

Стреляют. Выстрелы трещат прямо рядом с нашей больницей. Доносятся крики. Крики стреляющих и крики раненых. В палате все проснулись, мы переглядываемся и молчим. Стоны живых и умирающих не дают проронить ни звука. Любое громко сказанное слово может внезапно изменить свое значение или вообще его утратить. Все это осознают, а, если не осознают, то ощущают.

Я еще во власти странного сна, но ноги сами поднимают меня с кровати. Вкус свинца никуда не исчез. Сплевывая в тряпку, пробираюсь между лежащих и прилипаю к стеклу.

Улица Лудзас полна людей. Так же, как накануне вечером – со свертками, чемоданами, рюкзаками, но этим утром уже никто не стоит и не ждет, все идут. Матери несут детей на руках, здоровые поддерживают немощных, всем приказано двигаться. Кто-то падает, за ним падает другой, движение останавливается, но охранники настойчиво гонят вперед. Старик, обессилев, не может подняться – подходит солдат и стреляет в него. Что пялитесь, жидовские свиньи, не нравится? Орать на меня будете? Ствол карабина поднимается и косит следующих. Что вопишь, трус? Ах, маму убило? Так следуй за ней, все равно ты не ходок. Кто еще хочет пулю в живот? Не хотите? Так пошли, пошли, живей! Не расползаться, держаться строго в колонне! Соблюдать порядок!

Погонщики, как я понимаю, из разных сословий, и немцы, и латыши. Есть злобные псы, жадные до насилия, а есть такие, у которых лапки дрожат и в глазах читается: ах ты, господи, куда я попал, мне ж никто не сказал, что такая жуть будет. Какой-то немец взял на мушку латышского шуцмана: раз не можешь в жида выстрелить, так самого пристрелю.

– Не высовывайся! – мне делают замечание. – Заметят и начнут палить по окнам.

Отодвигаюсь немного вбок, но продолжаю смотреть. Будто под гипнозом. В глазах туман от того, что вижу, но не могу оторваться. За двумя рядами мелькает знакомый профиль. Неужели… это Хильда! Ребекку не вижу. Тогда выходит… значит, малышка все-таки спряталась! Обязательно нужно рассказать Хильде, а то она умрет от неведения и горя. Далеко не ушли, успею догнать. Не зря же я ее во сне видел. Это был знак.

Пока выхожу на улицу, Хильда уже далеко впереди. Охранники не мешают слиться с толпой, только что-то неясно бурчат в спину. Пробиваюсь вперед, еще несколько шагов и догоню зеленый платок. Ноши у меня нет, проскальзываю ловко, как змея. И откуда во мне силы так шпарить? Вскоре дыхание сбивается. Протягиваю руку к плечу Хильды, а у самого сердце готово выпрыгнуть из груди. Она оборачивается и испуганно смотрит на меня. Это не Хильда. Женщина с облегчением вздыхает – я не полицейский. А мои ноги цепенеют, зря догонял. Видя, что я замер, она свободной рукой обнимает меня и тянет за собой. Стоять нельзя, застрелят. Ясное дело. В жутком разочаровании стараюсь поймать общий ритм. Еще обиднее становится, когда понимаю – в больницу обратной дороги нет. И чем я только думал, когда выбегал? Идиот… рассудок помутился, да и перед глазами туман. Надо же так влипнуть!

После выхода с территории гетто, темп ходьбы нарастает. Шуцманы щелкают хлыстами, будто скот гонят. Schneller, schneller! Быстрее, быстрее! Кто не выдерживает, остается лежать. Трупы на обочине как предупреждение остальным – не забываться, не медлить. Чемоданы и свертки падают. Себя тащить трудно, куда уж еще лишний груз. Но все-таки большая часть идущих с вещами не расстается, мало ли что, на новом месте пригодятся. Мой рюкзак остался под кроватью, но там ничего-то и не было, так – немного грязного белья. Вот одеяло жалко. Если бы кто-то был так любезен и сказал, куда нас повезут, но увы! Охранники молчат, злятся, если спрашивают, может, и сами толком не знают. Прикуси язык и смотри прямо! Куда надо, туда и повезут! Maul halten! Vorwärts![77]

Мало кто из живущих на Московской осмеливается наблюдать за колонной. Шторы закрыты, подальше от греха. Женщина, вышедшая покормить собаку, глядит из глубины двора, руку поднесла ко рту, в глазах ужас. Неужели и вправду это шествие выглядит так ужасно? Наверно. Дворняга взлаивает нечасто и будто нехотя, словно говоря, ну, сколько вы тут еще будете топать, уже надоело. Окна в домике не завешены, сквозь стекло мелькает огонек свечи, на столе венок из еловых веток. Ну да, воскресенье, первый адвент. Первый день церковного календаря. Только подумал, и тут же – вдалеке зазвонили церковные колокола, начинается богослужение. Сейчас люди встанут со своих скамеек и начнут петь хорал в честь адвента. Например, «Ну, паства Христова, возрадуйся, новый храмовый год начался…» М-да, начался мрачновато, кто знает, как там дальше пойдет? В нашем случае больше подошло бы: «А это время, полное надежд, когда все взоры смотрят в вечность». Или еще: «День мой черный, день мой хмурый, только полночь так темна». Да, это, пожалуй, лучше подойдет. Но все-таки неслышно, про себя, затягиваю другую песню:

Господь, прими в приют покоя,

Когда приду к твоим вратам?

Как этот мир жесток со мною,

Я здесь один, как сирота.

Бреду, уже устал в дороге.

Как долго мне идти? Как долго?[78]

Передо мной, опираясь на палку, идет пожилой мужчина с мешком на плече. Всякий раз после команды «Быстрее!» едва ли не натыкаюсь на его спину. Ноги так и несут обогнать его, но тогда я нарушу приказ держаться строго по пять в ряду. На нас орут, но есть ли в этом смысл, ведь такой четкий строй все равно не сохранить? О чем эти сволочи думают? Разве не видят, что большинство – люди пожилые, женщины, дети, а не парадная рота? Подсчет барашков не помогает, злость берет верх.

Временами открывается вид на Даугаву. Поверхность реки уже схвачена первым льдом, но кое-где течение еще сопротивляется. Переехать на санках, как во сне, не получится.

В передних рядах отстала женщина с двух-трехлетним мальчуганом на руках. Теперь она идет передо мной, там, где еще недавно шагал старик с палкой. Мать перекладывает ребенка слева направо и обратно, стараясь дать отдых уставшей руке. Становится страшно, что еще немного – и она его не удержит. Тыкаю ее в спину и показываю, что могу взять пацана на закорки. Да, она охотно соглашается и меняется местами с госпожой, которая идет рядом со мной. Зато ребенок не согласен. Он испуганно вцепился в пальто матери так, что не оторвать. Никакие уговоры, ни рассказы, что дядя хороший не помогают. Улыбаюсь, насколько ласково способен, щелкаю пальцами, весело подмигиваю – безрезультатно. Мама опускает его на землю, чтобы шел сам, но малыш начинает плакать. Я не могу тебя нести, говорит мама и, кивая головой, подает мне знак. Поднимаю карапуза и усаживаю себе на шею. Мне достается ботиночком по щеке, но не со зла же он. Главное, чтобы умолк, это выдержать труднее всего, раздражает и меня, и охрану. Мать держится со мной рядом и берет малыша за ручку – не волнуйся, мой хороший, я тут.

Усадив малыша на плечи, вспоминаю о Тамаре. После оперы она хотела что-то сказать, но не сказала. А что если… если мои тайные предположения, которым не давал волю, правда? И Тамара ждет ребенка? Теплой волной окатывает все тело, и губы непроизвольно складываются в улыбку. Если это правда, мне нужно держаться и выжить. Я обязательно выживу! Мысль о ребеночке вдыхает силы и уверенность.

Одна вещь для меня практически очевидна – нас не убьют, как кое-кто в больнице предполагал и о чем причитают многие попутчики вокруг. У колонны не видно ни начала, ни конца. Считай, что ведут примерно половину гетто, а это далеко за десять тысяч. Так много людей за один раз уничтожить невозможно. Тогда нужно, ну, я не знаю, неделю стрелять. Да и трупов сколько, нет… Не верится, что разум способен выдумать такие зверства.

Сознание того, что логическое мышление и рассудительность меня не покинули, хоть немного, но взбадривает. Если бы хотели нас прикончить, не велели бы вещи брать с собой. И очень точно постановили – не больше двадцати килограммов. Значит, вес имел значение. Значит, куда-то повезут и будут смотреть, чтобы не было лишнего груза. Скорее всего, на поезде. Как в тот год, в июне, русские увозили, только в другом направлении. Интересно, с какой станции? С поста 5-го километра, с Сортировочной, с Румбулы? Пятый километр мы уже миновали, значит, с Сортировочной. Распихают по вагонам и ту-ту. Не удивлюсь, если в конце концов окажется как в поговорке – не было бы счастья, да несчастье помогло. Скоро нужно будет поворачивать на станцию. Можно будет передохнуть.

Проходим мимо Сортировочной. Куда же тогда? В Румбулу? Вдруг вспоминаю – что-то говорили про лагерь в Саласпилсе. Похоже, заблуждался – никуда нас не повезут, а вес ноши ограничили, чтобы мы были в силах дотащить до Саласпилса. А что с нами будет в таком лагере? Хилых и слабых убрать с глаз долой. Меня пробирает озноб. Не болезненный, как при простуде, а нервный. Подавленность, которую только-только развеял наивными надеждами, сменяется неодолимой тревогой. Тело просто ходит ходуном, как при падучей, с тем лишь отличием, что сознание при мне. Шаги становятся деревянными, неуклюжими, требуют огромных усилий, чтобы удержаться на ногах. Так обычно бывает с детьми после сильного испуга. Малыш на плечах заставляет собраться, но мать, увидев смятение в моем лице, снимает малыша. Чтобы я передохнул. А-а – спасибо. Нащупываю в кармане баночку с кодеином, открываю, и тут рука дрогнула – и все таблетки вылетают. Через мгновение они втоптаны в грязь, пустая баночка летит следом. Ах, ты черт! От неожиданной невезухи и моей неловкости вдруг накатывает громкий, гомерический хохот. Несколько минут не могу остановить это ржание. Глянь, еще один с ума спятил, слышу за спиной. Пускай. Если кругом царит безумие, психом быть легче. Да, да… к сожалению, я не освободился от разума окончательно и бесповоротно. Самая натуральная истерика, тут это не редкость. Ничем особым не выделяюсь.

От ритмичной ходьбы возбуждение понемногу спадает. Убедившись, что держусь на ногах, мать снова сажает своего сына мне на закорки. Малыш осмелел, больше не сопротивляется.

Мужчина за спиной молится: «Sma Israel Adonai Eloheinu Adonai ehad…[79]» Невольно и я присоединяюсь к непонятной, но ритмичной, напевной молитве. «Господи, Иисусе Христе, спаси и помилуй нас в этот день святой…» Когда не хватает своих слов, читаю «Отче наш» несколько раз подряд. И как будто становится легче – не в моих силах что-то изменить, все в руках Божьих. Но все же покоя нет – беспомощность повергает в отчаяние. Выскочить из колонны и бежать? И что? Пристрелят, как зайца. Нужно выждать, вдруг появится более надежный шанс сбежать. Впрочем, охрана организована продуманно, надеяться не на что.

Нам велят свернуть на проселочную дорогу. Все-таки в Румбулу. Кто-то знающий кричит, что еще рано, мол, станция еще впереди, но его никто не слышит. Впереди в лесу стреляют.

Крики и рыдания, смешавшись, сопровождают нас от самого гетто, но здесь, в сосновом бору, они звучат душераздирающе жутко. Большую часть колонны, в том числе и нас, загоняют на луг. Меж кустов и деревьев – раздетые люди, которые двигаются в сторону лощины, пока не исчезают из виду, слышен непонятный шум, прерываемый стрельбой. Значит, конечная станция здесь.

Мое голодание оказалось полным бредом. Здоровее-то я стал, ну а был ли смысл? В последний час мерзну больше других. Когда не двигаешься, холод проникает через валенки и две пары шерстяных носков. Нет, все-таки кое-что радует – в штаны от страха не наделаю.

Представляю, как стою на краю рва и через мгновение падаю. Перед глазами желтый песок, такой, как мы с Колей копали. Я с Колей… влажная пелена заволакивает глаза.

Меня охватывает злость на весь мир, включая самого Господа. И одновременно – жалость. Жаль самого себя, малыша и его мать, молящегося мужчину и всех остальных братьев и сестер по несчастью. Если б мог, рванул бы хорал в полный голос:

Дорогой горя трудной направил Бог меня.

Там нас покинет солнце на самом пике дня.

Увы, мой путь прервется, и в том моя печаль,

Что дел на свете много, и жизни очень жаль.[80]

Но только этот, первый, куплет, а вот остальные – об упокоении, спасении и царствии небесном – нет. Ни за что! Эй, Ты, там, наверху, посмотри, что тут творится? И это Твой промысел? Господи, почему ты нам не веришь? Почему не веришь боли и страданиям? Почему губишь жажду жить?

Злость на Бога нарастает, поскольку никого другого, на кого обратить свой гнев, здесь нет. Знаю, знаю, никто не обещал мне долгую и счастливую жизнь, но жить-то хочется, и сейчас сильнее, чем когда-либо. Тем июньским утром, когда людей загоняли в теплушки, а мы с Рудисом сидели в кустах жасмина, я сказал, что готов умереть. Пустая болтовня. Когда нож у горла и уже коснулся вены, думается по-другому. Неотвратимая близость смерти обнажает душу, как самое чистое зеркало.

В груди мешанина чувств, которые обычно охватывают в очереди к зубному врачу – завидуешь тем, для кого все уже закончилось. А когда наступает твоя очередь, хочется еще задержаться, пропустить кого-то вперед. Но сейчас этот номер не пройдет. Шуцман отсчитывает первых пятьдесят и гонит нас сквозь вооруженный строй. Ближе стоящие полицейские собирают свертки и чемоданы, проделавшие путь в десять километров. Дальше велят бросить в деревянный ящик ценные вещи, у некоторых такие находятся. Немцы, похоже, не верят, что все отдано. Приказывают снять пальто, а через несколько шагов и остальную одежду. Пока не настала моя очередь, писаю в штаны. Давно уже терплю, а теперь сдерживаться нет смысла. Женщин заставляют раздеться догола. Что они будут делать с бельем, пропитанным потом страха? Подарят своим милашкам? Люди останавливаются, непонимающе кричат, охрана грозно орет на них, начинается суматоха. Полицейские нервничают, никакого орднунга, но стволы и дубинки быстро наводят порядок. Обувь тоже снять! Что? Совсем ум потеряли? Быстрее! Холод током пронизывает тело от подошв до затылка. Отлично придумано – нагота и босые ноги на ледяной земле заставляют чувствовать себя абсолютно бессильным.

Рвы не такие, как я себе представлял. Падать туда не придется. Одна сторона вырыта полого, чтобы по уклону мы сами могли спуститься в могилу. Сверху раздается команда лечь на уже расстрелянных. Мне безразлично, что и как делать, лишь на мгновение удивляюсь собственной покорности. Лишился жалких остатков воли вместе с одеждой. Ложусь на еще полуживое тело, но голову отгибаю в сторону, чтобы не попасть носом в разбрызганные мозги. От запаха дерьма и крови меня тошнит. По шее лежащего подо мной стекает серая слюна.

Надо мной перезаряжают оружие. Острый удар молнии в затылок, и вкус свинца во рту пропадает. Наконец.

Вероника Стрелерте

Покой и непокой

Покой мятежен, непокой мой – тих.

Горит он как свеча огнем спокойным.

И ветры стихли, словно в стойле кони,

Язык не выдаст горьких слов моих.

В покое хрупком, что попрать легко,

Я слышу голоса – в них столько страсти!

Дух безутешный в вечной жажде счастья

В земле горит и стонет глубоко.

«Тэвия» («Отчизна»), № 138, 09.12.1941

Стреляют до самой темноты. В три огромные ямы вместилось *********************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************** убитых.

Неделю спустя, там же, рядом с нашими бренными телами, выкапывают новые рвы и убивают еще ***************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************************** человек.

Я иду по белой, засыпанной сосновой хвоей дороге. Куда, не знаю, но шагать легко, и даже приятно так прогуляться. Впереди вижу перекресток, посреди которого стоят сани. Алвинин Принц, запряжен, мотает гривой, в санях сидит Коля.

– Куда идешь, Матис? – спрашивает Коля.

– Не знаю… куда глаза глядят.

– Садись. Подвезу тебя. Н-но! – Коля натягивает вожжи, конь поднимает голову и трогается.

– Куда едем? – спрашиваю.

– Домой.

Здорово! Как я соскучился по дому! Жеребец бежит во всю прыть, сани скользят по искрящемуся под солнцем простору, воздух приятно освежает – не упомню, когда дышал таким чистым и прозрачным. Едем через реку, скорее всего, Даугаву; свет пронизывает ледяную воду до самого дна, и видно, как шныряют окуни.

Приближается берег. Принц легко взбирается на крутой склон, так плавно, ни тебе ухаба, ни кочки. Полозья саней больше не касаются земли.

Благодарности

Прежде всего хочу поблагодарить свою семью за поддержку в ходе работы над романом «Вкус свинца» – за возможность думать вслух, делиться своими идеями и сомнениями, за внимание, за возможность затаиться в своем углу и жить двойной жизнью писателя. Особая благодарность моей маме Эльге Берзине за ее эрудицию и помощь в поиске и понимании исторических источников. Спасибо ей за советы при воссоздании атмосферы и быта военного времени – за воспоминания из ее детства и за рассказы о пережитом близкими.

Большое спасибо доктору Янису Ветре за ответы на многие вопросы в области травматологии.

Спасибо директору «Библиотеки солнечных дней» Илзе Марге за отзывчивость и возможность познакомиться с документами и фотографиями архива Детской больницы, одна из которых использована для оформления обложки книги. Спасибо врачу Дзинтару Мозгису за телефонный разговор, который дал толчок к описанию событий первых дней Второй мировой войны в Торнякалнсе, в том числе и в Детской больнице.

Благодарю историка Маргера Вестермана за подтверждение возможности одного существенного поворота сюжета.

Спасибо Ольге Ринкус за захватывающий рассказ в музее Рижского гетто.

Спасибо латвийским историкам за статьи и исследования событий Второй мировой войны в Латвии, которые дали возможность ознакомиться с историческими фактами, цифрами, персоналиями.

Спасибо всем, кто позволил сделать доступными свои воспоминания о предвоенном и военном времени в литературно-документальной форме.

Особая благодарность Юрису Звиргздиньшу, с которым мы одновременно писали каждый свой роман о войне, за плодотворные и взаимно вдохновляющие встречи в оазисе «Река».

Спасибо музам.

Примечания

1

Улманис, Карлис (1868–1942) – премьер-министр (до 1934), авторитарный правитель (1934), президент Латвии (1936–1940).

2

Вирза Эдвартс (1887–1940) – латышский писатель, поэт и переводчик. Вирза – автор биографии президента Латвии Карлиса Улманиса (1935), курс которого он поддерживал.

3

В прежние времена в Библиях, хранившихся в семьях, обычно были страницы, которые использовались для записи о рождениях, свадьбах, крещениях и других важных событиях в жизни членов семьи.

4

Спица – принятое в Латвии название труб водоснабжения для установки в неглубоких скважинах (до 20 м).

5

Биркенс – от немецкого Birke – береза. Берзс (bērzs) – по латышски – береза.

6

Улманис – фамилия президента Латвии, от немецкого Ulme – ильм. Виксна (по-латышски – vīksna) – вяз, Гоба (по-латышски – goba) – ильм, вяз.

7

Цыбиньш – герой включенного в школьную программу рассказа латышского писателя Яниса Порукса «Битва у Книпска», добросердечный мальчуган из бедной семьи, который в школе становится изгоем, объектом насмешек.

8

Пауль Шиманис (1876–1944) – балто-германский политик европейского масштаба, был депутатом 1-го, 2-го и 3-го Сеймов Латвии.

9

Названия районов Риги на левом берегу Даугавы, в Пардаугаве (Задвинье).

10

Wohnung (нем.) – квартира. В латышском разговорном языке присутствовало немало прямых заимствований из немецкого языка.

11

Рижская больница «Бикур-Холим» была открыта для пациентов 17 марта 1925 года. Своим созданием больница обязана одноименному обществу «Бикур-Холим» (в переводе с иврита – «посещение больных»), учрежденному в Риге в 1869 году.

12

Улица в Пардаугаве.

13

Янис Райнис (1865–1929), настоящая фамилия Плиекшане, – выдающийся латышский поэт, переводчик, драматург, политик и общественный деятель, который оказал существенное влияние на развитие латышского языка, и Аспазия (1865–1943), Эльза Плиекшане, – латышская поэтесса, драматург и политик, жена Яниса Райниса.

14

Александр Чак (Чакс, Aleksandrs Caks, настоящая фамилия Чадарайнис, (1901–1950) – латышский писатель и поэт.

15

Улица Марияс – улица Риги, на которой в предвоенные годы можно было получить услуги проституток.

16

В Латвии отмечают 4 предрождественских воскресенья (Адвенты). Одной из традиций является «венок Адвента» – венок из еловых веток, в который вставлены четыре свечи. В первое воскресенье зажигается одна свеча, во второе – две и так далее, то есть становится с каждой неделей всё светлей.

17

Пура – старинная латышская мера веса – три пуда.

18

Скуиняс (Skuijņas) – в переводе с латышского – хвоинки.

19

Здесь и далее – перевод стихов мой (Ю. К.)

20

В Латвии популярно прощаться словом «Ата» – эквивалент русского «Пока».

21

Цитата из «Песни царя Соломона»: «…глаза твои – озерки Есевонские, что у ворот Батраббима;» второе название Есевона (древний город, упоминаемый в Библии, ныне превращённый в развалины) – Хешбон.

22

Сок – по-латышски – sula (сула).

23

Церковный камень – Kirchenstein (Кирхенштайн) – председатель правительства, созданного 16 июня 1940 года, микробиолог Август Кирхенштейн, два Медведя (Lācis – лацис – по-латышски – медведь) – министр внутренних дел писатель Вилис Лацис и министр благосостояния Юлий Лацис.

24

Фраза, которой закончилось радиообращение президента Латвии Карлиса Улманиса к народу 17 июня 1940 года: «Я остаюсь на своем месте, вы оставайтесь на своих.»

25

Слово «Vienība» в латыш, яз. имеет несколько значений: единица, единство, отряд.

26

Строки из стихотворения Александра Чака «Мои вечерние радости».

27

Пуштис (pušķis) – с латышского – 1. Букет 2. (украшение) Кисть, помпон, плюмаж.

28

Vox populi – vox dei (латин, «голос народа – голос Бога»).

29

Айзсарги (с латыш. Aizsargi «защитники») – общественное военизированное формирование в Латвии в 1919–1940 гг. По правам во время исполнения обязанностей айзсарги были приравнены к полиции. Организация айзсаргов была распущена 23 июня 1940 года.

30

«Великое Посольство», когда Петр Первый в 1697–1698 годах путешествовал по Европе (якобы инкогнито под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова), начиналось с Риги, которая в те годы еще находилась под властью Швеции. Петр слышал о надежных стенах и укреплениях города и хотел их осмотреть, однако, шведский губернатор генерал Дальберг отказал ему в этой просьбе.

31

Праздник стропил – традиция в Латвии отмечать событие, когда при строительстве здания завершена несущая конструкция крыши или стропила. Строители вешают венок на самую высокую точку здания и закончены все тяжелые работы.

32

Чтобы понять направленность переименования рижских улиц, привожу перевод их названий на русский язык: была Бискапа (Епископа) стала Дарвина, была Балтбазницас (Белоцерковная) стала Лососевая, была Вознесения – стала Менесс (Лунная), была Езусбазницас (церкви Иисуса) стала Бездиевью (Безбожников), была Крустбазницас (церкви Креста) – стала Накотнес (Будущего), была Мазпулку (Взводная) – стала Бернударза (Детсадовская), была Э.Вирзы – стала Стрелниеку (Стрелков).

33

Больница Сарканкална – Рижская городская лечебница для душевнобольных, построена в 1862 году, действовала до 1942 года. С 1946 года в помещениях больницы расположился Рижский Ортопедический институт репаративной хирургии, сегодня – Государственная больница травматологии и ортопедии.

34

«Летре» – ткацко-прядильная фабрика, располагавшаяся в самом центре Риги, «Текстилиана» – мануфактура, которая находилась в левобережной части Риги.

35

Орден Трех Звезд – высшая государственная награда Латвийской Республики. Учреждён 24 марта 1924 года.

36

Строка из пьесы Я. Райниса «Золотой конь».

37

Альфрейщик – маляр по художественной отделке.

38

СО – санитарная оборона СССР.

39

ПВХО – противовоздушная и химическая оборона СССР.

40

Стучка, Петерис (1865–1932), – с декабря 1918-го по январь 1920-го – председатель Советского правительства Латвии.

41

Бермондт-Авалов, Павел (1877–1974), – русский офицер, генерал-майор, в конце 1918 – начале 1919 г. возглавил воинское формирование прогерманской ориентации из бывших военнослужащих русской армии и немецких добровольцев для борьбы с большевиками и провозглашенной 18 ноября 1918 года Латвийской республикой.

42

Слова одной из самых любимых народом песен, автором слов является латышский поэт Юлийс Балодис (1856–1940), писавший под псевдонимом Риетеклис (Rieteklis – вечерняя звезда).

43

Зиновий Дунаевский – брат известного советского композитора Исаака Дунаевского.

44

Mea culpa (перевод с латин. – моя вина).

45

Лиго – то же, что в русской традиции праздник Ивана Купалы.

46

Отсылка к сюжету самой популярной пьесы Яниса Райниса «Золотой конь», написанной по мотивам эстонской сказки про королевскую дочь, которая беспробудно спала семь лет на Стеклянной горе. Ее нужно разбудить, иначе она уснет навеки. Среди множества претендентов младший из трех братьев Антынь на золотом коне достигает вершины, пробуждает принцессу и привозит ее с собой.

47

14 июня 1941 года органы внутренних дел СССР при поддержке Красной Армии и коммунистических активистов депортировали из Латвии 15 424 человек.

48

Метелки Лаймы – символ удачи, благословения и счастья, рисунок напоминает сосновую хвою, которая, являясь вечнозеленой, символизирует вечное присутствие Лаймы, богини счастья в латышской мифологии.

49

Александре Грине (наст, имя – Екабс Грине, 1895–1941) – латвийский писатель и военный, участник боевых действий в Первой мировой войне. Автор исторического романа «Тобаго», в котором рассказывается о времени, когда герцог Курляндский Екаб в 17 веке осуществил свой план по колонизации острова Тобаго, расположенного в Карибском море, который был назван Яункурземе в 1654 году.

50

Строка из известной песни «Вечерняя заря», которую часто называли вторым гимном Латвии. Написана в 30-е годы XX века. Автор музыки Янис Норвилс (1906–1994), стихи Леонида Брейкша (1902–1996). Впервые в программе Праздника песни исполнена в 1990 году.

51

Центр радиотрансляции, расположенный в Пардаугаве.

52

«Циня» и «Тэвия» – названия центральных латвийских газет. «Циня» выходила с середины июня 1940-го до июля 1941 гг., «Тэвия» выходила с 1 июля 1941 г. до 29 апреля 1945 г.

53

Житель города Смилтене.

54

Небольшая часовня или божница, преимущ. у неправославных христиан.

55

Бухгалтер Йоханнес Пиннеберг и его подруга, продавщица Эмма «Ягнёнок» – герои упомянутого романа Ганса Фаллады (1893–1947).

56

Ты говоришь по-английски? (англ.)

Так точно, мой господин! (нем.) Знание – сила (лат.)

57

Что ты сказал? (англ.)

Ничего особенного (англ.)

58

Латышское жаргонное словечко, выражающее крайнюю степень удивления.

59

дорогая (англ.).

60

Дурья моя башка! (нем.).

61

«Дзинтарс» – по латышски – янтарь.

62

18 ноября – день независимости Латвийской Республики. Государственный праздник.

63

«Банюта» – опера Алфреда Калныня. Произведение носит ярко выраженный национальный характер.

64

«Огонь и ночь» – пьеса Райниса по мотивам народного эпоса «Лачплесис». Лачплесис – олицетворение жизнестойкости латышского народа в борьбе за свободу.

65

Профессор П. Шмит собрал латышские сказки и предания в 15 томах, которые впервые были изданы с 1925 по 1937 гг.

66

Сакта – национальное украшение, большая декоративная брошь, для застёгивания женской шерстяной накидки

67

Имеется в виду государственный флаг Латвии, состоящий из трёх горизонтальных полос – карминовой, белой и снова карминовой.

68

очень хорошо (нем.)

69

пьян вдрабадан (нем.).

70

Malah hamoves – с. евр. – ангел смерти.

71

Блауманис, Рудолфе (1863–1908) – латышский писатель, автор рассказа «В тени смерти».

72

Плохая (нем.).

73

Танах (ивр. 'ך«נת‘) – еврейские Священные писания, состоят из Торы – Закон или пять книг Моисея; Невиим – Пророки, или книги пророков (Иисуса Навина, Судей, Самуила, Царей, Исайи и др.); Кетувим – Писания или книги мудрости и поэзии (Псалмы, притчи Соломона, Хроники и др.) Танах отличается от христианского Ветхого Завета числом книг, например, в Танахе книги двенадцати малых пророков объединены в одну.

74

Йом-Кипур (ивр.)(1□ ר1-פ1.כ”) – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов (3 кн. Моисея 16:29–31; 23:26–32; 4 кн. Моисея 29:7). Во время Йом-Кипура иудеи соблюдают 25-часовое воздержание от приёма пищи и проводят большую часть дня в долгих и усиленных молитвах.

75

(нем.) Мы всегда жили ожиданием этого времени. Не только тогда…

76

Kasernierungslager (нем.) – лагерь в казарме.

77

Молчать! Вперед! (нем.).

78

Духовная песня, автор текста Янис Инькис (1872–1958), латышский баптистский священник.

79

первые слова молитвы: Слушай, Израиль: Господь – Бог наш, Господь один! (иврит).

80

Стихи Аугустса Саулиетиса (1869–1933), сельский учитель, писатель, поэт.

Content

Марис Берзиньш
Вкус свинца

Благодарности

Примечания