Александр Евдокимов, Александр Воробьев

От татей к ворам. История организованной преступности в России

© Евдокимов А. В. Воробьев А. В., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Преступность как ремесло (введение)

Организованная преступность – явление, не свойственное ранним обществам, в которых деятельность отдельных людей находилась под пристальным контролем множества соплеменников. Любое отклонение от дозволенных правил поведения безжалостно пресекалось общиной. Даже одиночное преступление с высокой долей вероятности могло попасться на глаза рядовым общинникам, не говоря уже о коллективном преступлении. Совместная преступная деятельность была в большей степени спонтанной, нежели заранее спланированной. Участники общества скорее могли испытать сиюминутное желание к коллективному насилию, чем заблаговременно объединиться для достижения преступных целей.

С течением времени нараставшее расслоение некогда монолитной общины создало предпосылки для того, чтобы преступность стала устойчивым видом социального поведения. В рамках небольшой группы людей значительно упростилось выстраивание преступных связей. Такие криминальные группы обзавелись собственной специализацией и проникли в различные сферы общественной жизни. Они пустили корни и в хозяйственную деятельность общества, и в политические институты. Преступность превратилась в рутинное ремесло, которое удовлетворяло необходимые потребности вовлеченных в нее людей.

Главной целью существования преступных групп стало личное обогащение их участников. Они вгрызались в цепочки распределения экономических благ и силой или мошенничеством присваивали себе эти блага. Профессиональные воры и разбойники регулярно совершали преступления и имели постоянный нелегальный доход. В этом цель их деятельности не отличалась от правомерного труда. Отличие составляли средства достижения желаемого результата. Насилие и обман казались наиболее легким способом обогащения, особенно в условиях организованного преступного сообщества.

Взаимоотношения с властью также имели свои особенности. В то время как честные работники искали в правящих кругах равного подхода и справедливости, преступники нередко обращались к ним для личной защиты и сохранения награбленной добычи. Наделенные властью становились частью криминальной системы и важными звеньями ее работы. Они выполняли охранительные, протекционные и другие функции в личных интересах организаторов и рядовых участников преступных групп. Срастание властных институтов с криминальными кругами привело к появлению устойчивых преступных сообществ, которые могли оказывать влияние на отдельные стороны общественной жизни.

Подобно честному ремеслу, будь то кузнечное или ткацкое дело, преступность является особым миром со своей иерархией и правилами поведения. Во главе преступного сообщества, как правило, стояли лидер и его заместители, управлявшие рядовыми ворами и разбойниками. Роль каждого преступника была заранее определена: одни – готовили преступление, другие – совершали, третьи – скрывали следы, четвертые – сбывали с рук награбленное. Специализация участников позволяла более эффективно выстраивать преступные связи и распределять риски поимки и несения наказания.

Преступная пирамида держалась на авторитете лидеров и негласных правилах поведения, которые пронизывали преступное сообщество сверху донизу. Неформальные требования и прямые указания криминальных авторитетов регламентировали образ действий каждого члена преступной группы. Чаще всего такие правила не афишировались и предназначались исключительно для внутреннего использования. Таким образом создавалось своего рода государство в государстве со своими законами, лидерами и аппаратом управления.

Закрытость преступных сообществ наложила отпечаток на внешний вид, культуру и многие другие стороны жизни их участников. Этим преступные группы напоминали ремесленные цеха, объединявшие людей одной профессии. В них особенно ярко проявлялись поведенческие, культурные и другие особенности такого сообщества. Наиболее показательным является пример языкового своеобразия, которое так рельефно запечатлено во многих литературных произведениях и кинофильмах о преступной жизни.

Явление организованной преступности способно проявиться в любом обществе, и Россия в этом смысле не является исключением. На протяжении тысячелетней истории в нашей стране возникали различные формы объединения преступников: от простого сговора до разветвленных сложных криминальных структур. В ответ на эти пагубные явления социальной жизни принимались законы и создавались правоохранительные органы. Несомненно, российские реалии привнесли специфику в криминальную картину мира подобно тому, как в зеркале отражается каждая деталь окружающего пространства. Поэтому обращение к истории организованной преступности – это не только повод удовлетворить любопытство. Прежде всего это возможность заглянуть в то самое зеркало и увидеть историческую действительность прошедших веков во всем ее многообразии.

1. Древнейшие страницы истории борьбы с преступностью в России XI–XV вв.

Древнейший период истории России приходится на Средневековье, которое растянулось для нашей страны с IX по XVI вв. Образовавшееся в IX в. Древнерусское государство стремительно развивалось, благодаря принятию христианства его правовая и государственная культура усложнялась. Все это закономерно привело к формированию в XI–XII вв. первого в нашей истории кодекса законов – Русской Правды.

Преступность в Древней Руси

Среди основных преступлений Русской Правды названы убийства, разбои и кражи. Именно с воровством связаны упоминания первых известных признаков организованной преступности в XI веке. Статьи Русской Правды говорят о том, что воры (или, как их называли в ту эпоху, тати) часто действовали вместе, похищая вещи, зерно или скот. Краденые вещи перепродавались по многу (более трех) раз, что предполагает существование скупщиков краденого, которые сбывали вещи на торгу (то есть на рынке).

Каждый из пойманных преступников выплачивал фиксированный, довольно большой штраф. Хотя такое наказание и не кажется жестоким, ремесло татя было крайне опасно, поскольку заставший его на месте преступления мог по праву убить злодея «во пса место» (то есть «как собаку»). Но если пойманного вора связали или не лишили жизни сразу же, то расправа с преступником расценивалась как самосуд и вести злодея следовало на суд князя.

Русская Правда устанавливала суровые наказания для конокрадов: им грозило изгнание из общины – а одна из самых суровых кар ждала того, кто убьет человека безо всякой на то причины. Убийца изгонялся уже вместе с семьей, а их имущество конфисковывалось.

Преступность в Древней Руси в это время пока очень слабо организована, поэтому неудивительно, что еще не существовало специального аппарата для борьбы с ней. Община и те, кто пострадал от рук преступников, доискивались правды сами, а князь и его приближенные судили уже пойманных воров и убийц и назначали им наказание.

Такое положение дел будет сохраняться приблизительно до конца XV века, когда с рождением нового единого государства Русская Правда и другие старые правовые практики (в частности, изгнание) во многом потеряют свое значение.

Бандитские шайки Киевской Руси

В Киево-Печерском патерике – сборнике рассказов о жизни подвижников монастыря, формирование которого началось в первой трети XIII века, – содержатся сведения о трех воровских шайках, действовавших на сопредельной территории, и сфере их преступных интересов: так, например, особую ценность для них представляли книги. Стоит отметить, что такой специфический товар нужно было уметь сбывать, что позволяет сделать вывод о существовании связей с книготорговцами и других связях, которые сегодня можно было бы охарактеризовать как профессиональную преступность. В частности, патерик сообщает, как тати несколько раз хотели ограбить благочестивого инока Григория, не имевшего другого имущества, кроме книг и овощей с собственного огорода. Воры были пойманы, но «затужил Григорий, что из-за него осуждены они», и отдал городским властителям часть книг, чтобы спасти воров от наказания. Таким образом, мы узнаем о практике преследования преступников, а также о том, что от наказания можно было откупиться.

Ушкуйники. Пираты средневековой Руси

Новгородская земля являлась одним из важнейших регионов Древнерусского государства, который с началом феодальной раздробленности в XII в. начал стремительно развиваться. Объединивший вокруг себя всю северную Русь господин Великий Новгород, почти не тронутый монголо-татарским нашествием, сохранил свою независимость от великих князей и еще более укрепил свой статус торгово-ремесленного центра, тесно контактировавшего с Прибалтикой и Скандинавией.

Для Новгородской земли была характерна уникальная система управления. Над вечем, представлявшим собой собрание свободных жителей города, стояло обладавшее огромной властью боярство. Из числа бояр выбирался посадник – глава Новгородской республики. Кроме того, вече выбирало отвечавшего за управление городом и ополчением тысяцкого и архиепископа. Важную, но далеко не первостепенную роль в республике играл князь, фактически выступавший в роли приглашенного чиновника, поскольку боярство могло по своей воле как приглашать, так и изгонять князя.

Новгородское боярство нуждалось в вооруженной силе, которая официально была бы не связана с правительством республики, но при этом могла бы отстаивать ее интересы в столкновениях с соседями, а также способствовать торгово-финансовой колонизации ряда территорий. Кроме того, бояре, озабоченные социальными выступлениями городских низов, были заинтересованы в том, чтобы направить их энергию в выгодное для себя русло и таким образом снизить напряженность между верхами и низами новгородского общества. Именно поэтому бояре часто стояли за походами «пиратов русского Средневековья» – ушкуйниками.

Само слово ушкуйник происходит от названия гребного суда «ушкуй» («ускуй», «скул», «вушкул»), на котором было удобно плавать по крупным рекам. При этом до сих пор неясно, что же действительно из себя представлял ушкуй, в чем были особенности этого типа судна. Известно только, что ушкуй вмещал до 20–30 человек и, скорее всего, был легче других судов, благодаря чему его можно было волоком перемещать из одной речной системы в другую.

Первое упоминание об ушкуйниках относится к 1360 г., при этом так их, как правило, называли в московских и ростовских летописях, в то время как в новгородских хрониках о них писали, как о «молодцах новгородских» и «людях молодых». При этом само движение ушкуйников зародилось раньше 1360 г., по меньшей мере в начале XIV в., поскольку именно этим временем датируются первые походы «молодцев новгородских».

Несмотря на то что ушкуйники формально выступали без ведома новгородского правительства, их связь с местным боярством была очевидна. Несмотря на то, что Новгород старался всячески снять с себя ответственность за разбойные экспедиции своих «молодцев», известен случай, когда в 1386 г. великий князь Дмитрий Донской добился у властей республики 8 тысяч рублей за разорение городов Поволжья.

Новгородская земля была большим государственным образованием, на территории которого проживали самые разные народы, поэтому неудивительно, что бок о бок с русскими людьми в походы на ушкуях ходили и финно-угорские воины (корелы, весь, ижоры).

Помимо участия в грабительских походах, ушкуйники на правах добровольцев обычно входили в состав новгородского войска. Выступая на поле битвы, ушкуйники действовали самостоятельно и формально не принадлежали к новгородскому полку, но все же выполняли приказы князя или посадника, которые назначали командиров им и другим отрядам ополченцев.

С 1320 по 1409 г. по данным новгородских летописей ушкуйники совершили не менее 18 походов в нескольких направлениях. Первое направление было связано с такими территориями, как Мурман, Корела, Двинские земли и Белозерье, то есть на те регионы, где Новгород всегда желал усилить свое политическое влияние.

Походы на второе поволжское направление начались с того, что в 1360 г. ушкуйники разграбили город Волжской Булгарии – Жукотин. В ходе резни, которая последовала за взятием города, пострадали татарские купцы и русские люди. Узнавший о бесчинстве разбойников, золотоордынский хан Хизр (Хидырь) просил русских князей наказать обидчиков татарских купцов. Сами русские князья также были недовольны вторжением ушкуйников, и на собрании в Костроме они приняли решение выдать захваченных новгородцев хану.

В дальнейшем ушкуйники ходили походами на Волгу и Каму, Кострому, на Булгар, на Немецкие и Арские (Заказанье) земли и Устюг.

Из этих походов наиболее значительными были походы 1374 г., 1375 г. и 1390–1392 гг. В 1374 г. разбойники на 90 судах спустились вниз по Вятке, чуть было не сожгли город Булгар, который выкупило местное население за очень значительную сумму в 300 рублей. Затем ушкуйники разделились: одна часть пошла на юг к Сараю (столица Золотой Орды), а другая – вверх по Волге. Причем почти в самом конце экспедиции второй отряд грабителей уничтожил ушкуи и, пересев на коней, двинулся к Вятке, грабя на своем пути все встреченные населенные пункты.

В 1375 г. 1500 ушкуйников напали на Кострому и Нижний Новгород. Ограбив оба города, они также взяли многих русских людей в плен и продали их иноверцам. Несмотря на начальный успех, поход завершился для «новгородских молодцов» трагически – почти все они были перебиты в устье Волги астраханским князем.

В 1390–1392 гг. ушкуйники вместе с устюжанами напали на Жукотин и Казань в ответ на попытку хана Тохтамыша потеснить новгородцев на Вятке. Этот поход был также успешен, оба города были взяты, а все встреченные поволжские торговцы стали жертвами грабителей. В итоге ушкуйники вернулись домой с огромными богатствами.

Ушкуйничество как явление пошло на спад в XV веке и окончательно прекратило существование после присоединения Новгорода к Москве в 1478 году.

Судебник 1497 года и начало новой страницы в истории борьбы с преступностью

К концу XV в., после освобождения от татаро-монгольского ига большинство русских княжеств было объединено под эгидой Москвы. Единое государство должно было управляться едиными законами, и именно с этой целью в 1497 г. был принят Судебник – первый общероссийский кодекс права. Этот памятник права вводил в масштабах всего государства термин «ведомый лихой человек» («лихой» – преступник), означавший, по сути, профессионального преступника-рецидивиста. С этим понятием связана специальная процедура «облихования» или «лихованного обыска», которая заключалась в том, что в ходе опроса властями населения той местности, где жил подозреваемый, устанавливалась виновность или невиновность и в том числе присваивался статус «ведомого лихого человека». Данное понятие с некоторыми изменениями продолжало существовать вплоть до конца XVII века.

Также Судебник 1497 года выделяет ряд социально опасных преступлений, среди которых наибольшее значение имели разбой, татьба (воровство) и убийство. Эта триада особо тяжких деяний обозначила границы того, что с некоторыми оговорками можно назвать уголовным правом России не только XVI–XVII веков, но и более позднего времени.

Все три перечисленных преступления были характерны для организованной преступности того времени. Банды разбойников и воровские сообщества, как известно из документов, существовали в сети социальных связей: где-то жили, кому-то сбывали товар и т. д. Правительство среди прочего пыталось бороться со скупщиками краденого и становщиками (теми, кто держит станы – что-то вроде притонов), которые давали приют разбойникам и ворам.

Для искоренения преступности применялись особые виды наказаний, большое значение придавалось пыткам. Еще одним индикатором того, что власти были решительно настроены на борьбу с нарушителями, являлся сформулированный в середине XVI века запрет идти на мировую с разбойниками, ворами и убийцами.

2. Во главе борьбы с преступностью всего Московского царства

В середине XVI в. в России завершается формирование новой системы центрального управления, состоявшей из таких учреждений, как приказы. Можно условно сравнить приказы с современными министерствами, и, развивая это сравнение, можно таким образом назвать Разбойный приказ своеобразным аналогом современного Министерства внутренних дел.

Разбойный приказ был первым в истории России центральным государственным учреждением, которое осуществляло борьбу против тяжких уголовных преступлений (убийство, разбой, кража, а также профессиональная преступность) на большей части территории русского государства в XVI – начале XVIII в. посредством контроля и обеспечения необходимой нормативно-правовой базой местных губных органов и других представительств, противостоявших преступности на местах. Кроме того, приказ, если не брать в расчет суд царя и боярской думы, обычно выступал в роли высшей судебной инстанции по преступлениям, входившим в его юрисдикцию.

Первое достоверное упоминание о Разбойном приказе в исторических источниках относится к 1552 г., хотя он, скорее всего, уже существовал еще и в конце 1540 гг.

Компетенция Разбойного приказа

История этого учреждения уходит своими корнями в 1539 г., когда появляются первые губные избы, боровшиеся с преступностью в провинции. Губные избы были подконтрольны комиссии бояр по разбойным делам, которая была непосредственной предшественницей Разбойного приказа.

Первоначально губным избам 1530–1540 гг. разрешалось преследовать и наказывать разбойников, татей, а также тех, кто связан с преступниками (становщиков и скупщиков краденого). Однако в документах упоминаются и ведомые лихие люди, под которыми можно понимать профессиональных преступников вообще. При этом губные старосты, судя по всему, могли преследовать убийц и поджигателей лишь в тех случаях, когда эти преступления являлись отягощающими по отношению к разбою и татьбе. В дальнейшем указная книга Разбойного приказа 1617/18 года прямо упоминает поджог и убийство как преступления, относящиеся к суду Разбойного приказа.

К Соборному уложению 1649 г. и Новоуказным статьям 1669 г. окончательно сформировалась триада основных преступлений, подведомственных Разбойному приказу, – разбой, татьба и убийство. Причем эти опасные правонарушения толковались законодателями довольно обширно. В частности, ряд преступлений (например, браконьерство в Соборном уложении и Новоуказных статьях) рассматривался как частный случай разбоя или татьбы. Что касается поджога, то он упоминается в данном памятнике косвенно, при этом сам факт борьбы Разбойного приказа с поджигателями не вызывает сомнения. Важным изменением, отразившимся в Соборном уложении, стало исчезновение из него расплывчатой категории ведомых лихих людей, что сделало юрисдикцию Разбойного приказа более ясной, изъяв из нее профессиональных преступников вообще.

Особо следует сказать о колдовстве, которое приблизительно в течение последнего десятилетия правления Алексея Михайловича преследовалось Разбойным приказом и его агентами. В наказе, выданном воеводе Городецка и Бежецкого верха в 1667 г., впервые среди тех, кто был подсуден Разбойному приказу, упоминаются ведуны. Актовый материал конца 1660 годов не оставляет сомнения в том, что Разбойный приказ целенаправленно взялся за дела, связанные с колдовством. В наказной памяти шуйским властям по грамоте из Разбойного приказа требовалось выяснить и сообщить в Москву о том, какие сведения о порче местных жителей имеются у посадского человека Никифора Степанова, предлагавшего сжечь колдуна Григория Трофимова. Интересные данные содержатся в двух грамотах, выданных в сентябре 1669 г. Первая была отправлена на Вологду о сыске угрожавших порчей людей, а вторая позволяет предположить, что приказ в этот период времени мог заниматься и сыском раскольников, на что указывает грамота на Балахну о сыске по «еретическому делу».

Власть Разбойного приказа в основном действовала на территории европейской части России, не распространяясь на Поволжье, Сибирь и ряд отдельных регионов. Кроме того, в компетенцию этого учреждения входило управление московскими большими тюрьмами и местами заключения в провинции.

Местонахождение Разбойного приказа

В первом упоминании Разбойной избы содержалась информация о ее местоположении. 11 декабря 1552 г. литовский посол Ян Гайко был приглашен на аудиенцию у митрополита. Въехав в Кремль на коне, он спешился на Соборной площади «против Пречистые (т. е. Успенского собора) и Грановитые палаты», потом, пройдя между Успенским собором через церковь Ризоположения, он через Малые ворота вошел в Малую палату резиденции митрополита. После аудиенции он был приглашен митрополитом к столу, которого он с приставом дожидался «в Розбойной избе на площади». При этом неясно, о какой площади идет речь в данном случае – о Соборной или об Ивановской. В контексте документа безымянное название площади употребляется в самом начале как в отношении Соборной площади, так и в отношении места расположения Разбойной избы. Необходимо также учесть и тот факт, что, вероятно, изба, в которой литовский посол дожидался стола, должна была находиться где-то относительно неподалеку от митрополичьих палат.

В 1540–1550 гг. Ивановская площадь еще не была местом, где располагались почти все приказы. Очевидно, что ситуация изменилась к концу 1560-х – началу 1570-х гг., когда Штаден однозначно помещает основные приказы (в т. ч. и Разбойный) на Ивановской площади, которая легко идентифицируется благодаря упоминанию о соседнем с ней Архангельском соборе. Все эти факты в совокупности позволяют предположить, что, по крайней мере в начале 50-х гг. XVI в. Разбойная изба могла располагаться не на том же месте, где было ее местонахождение в конце столетия при Борисе Годунове и в XVII в.

В 1591 г. для приказов было построено новое каменное здание П-образной формы. Его можно видеть на первом подробном плане Московского кремля (т. н. Кремленаград), который принято датировать самым началом времени правления Бориса Годунова. На плане под цифрой 10 обозначено само каменное здание приказов, под цифрой 11 – каменная палата Посольского приказа, стоявшая неподалеку, а также под цифрой 7, как обозначено на примечании к плану – Rosbono pricaes, Tribunal aut Ius grassatorum («Разбойный приказ – трибунал или суд разбойников» – А. В.). Однако, скорее всего, по недосмотру составителя плана цифру 7 не успели нанести на план, так что о местонахождении приказа приходится судить исходя из более поздних источников. Причем сам факт вынесения Разбойного, как и Посольского, приказа в примечаниях к плану отдельной цифрой говорит нам о том, что они имели каждый отдельное свое собственное помещение.

На плане здания приказов 60–70 гг. XVII в. канцелярия Разбойного приказа и его Черная палата (тюрьма) занимали крайнюю часть первого этажа дальнего крыла (считая от колокольни Ивана Великого). Рядом с Разбойным приказом стояла его изба, в конце которой располагался вход в данный приказ. Неподалеку от избы находилось еще одно здание (в нем помещались Скорняшная палата и Новая четь), стоявшее у самого Архангельского собора. Таким образом, эта изба была напротив каменных палат Посольского приказа, поблизости от юго-восточного угла Архангельского собора.

Площадь канцелярии Разбойного приказа составляла 18 квадратных саженей (почти 84 м^2), чуть меньшее пространство занимала Черная палата. Что же до избы Разбойного приказа, то о ее площади можно судить только приблизительно. Если одна из ее сторон была длиной в 4 сажени, можно определить площадь помещения либо в 8, либо в 12 квадратных саженей (соответственно 37 или 56 м^2). Вероятно, в этой небольшой избе дожидались приема челобитчики.

Известно и общее устройство канцелярии Разбойного приказа, помещение которой состояло из двух частей. Первая, небольшая по размерам, представляла собой отделенную от остального пространства перегородкой казенку – что-то вроде рабочего кабинета для приказных судей и дьяков, где хранились коробьи и сундуки с делами, а также деньги. Во второй размещался остальной персонал приказа – около 40 человек (подьячие, приставы и др.), а также челобитчики. Приблизительно такое же число арестантов содержалось в Черной палате, причем самые важные из них находились за решеткой.

Применительно же к плану времени Бориса Годунова и учитывая все вышесказанное, Разбойный приказ следует отождествить с двумя небольшими смежными строениями у дальнего крыла здания приказов, противоположного той стороне, где стояла палата Посольского приказа.

К 1670 г. старое здание московских приказов обветшало настолько, что находиться в нем было опасно для жизни, поэтому в этом же году царским указом многие учреждения перевели в другие помещения. В частности, Разбойный приказ переехал на Новый английский двор, располагавшийся в Китай-городе. Скорее всего, именно там и находилось это учреждение вплоть до 1702 г., когда вскоре после упразднения на его месте обосновался Дворцовый судный приказ.

На новом месте в Китай-городе Разбойный приказ располагался неподалеку от Большой московской тюрьмы, где находилась значительная часть узников, а другие содержались в подвальных помещениях приказа. Известно, что перед воротами приказа находилась площадь, а за ней располагался двор, на котором наказывали преступников и зачитывали царские указы.

Руководство и служащие Разбойного приказа

Разбойный приказ вырос из боярской комиссии по разбойным делам, которая возглавлялась одним из бояр. В дальнейшем во главе приказа стоял судья, обладавший чином боярина или окольничего, или думного дворянина, или даже печатника, как было в случае с Б. И. Сукиным в 1573–1575 гг. Это неписаное правило несколько раз нарушалось в XVII в., когда данным учреждением руководили стольники кн. И. И. Дашков, кн. М. Л. Плещеев и кн. И. О. Щербатов. И все же, несмотря на редкие исключения, правительство старалось поддерживать обычай, по которому главный судья приказа назначался из состава Боярской думы.

Главе приказа помогал второй судья – человек более скромного происхождения и чина, назначавшийся в XVII в. из стольников, нередко имевших опыт службы сыщика по разбойным делам. Наличие двух судей, как видно из источников, было оправдано тем, что даже если в приказе отсутствовал один из них, то другой мог подменить его без ущерба для деятельности приказа.

В число «начальных» людей также входили два, реже три дьяка. Опираясь на документы второй половины XVII в., можно говорить о том, что дьяки надзирали за работой подьячих, контролировали соблюдение норм судо- и делопроизводства и следили за состоянием казны. Все же ключевые решения принимались судьями, которые слушали дела и по результатам этих слушаний выносили приговоры или указывали на необходимость проведения новых следственных действий.

Многие дьяки и даже некоторые судьи не понаслышке знали о борьбе с преступностью. Приведем некоторые из многочисленных примеров. Так, Григорий Теряев, похоже, был пожалован в дьяки Разбойного приказа прямо из губных старост, подьячий Дмитрий Шипулин в начале 1650 гг. служил с сыщиком П. Шетневым, был пожалован после Рижской службы в дьяки того же приказа, а будущие судьи В. Ф. Извольский и кн. И. И. Дашков в свое время были сыщиками, боровшимися с преступностью в разных уездах по назначению из Разбойного приказа. Таким образом, личный опыт в борьбе с преступностью на местах позволял руководству приказа эффективнее решать стоявшие перед ним задачи.

В непосредственном подчинении у судей и дьяков находились подьячие, на которых ложилось основное бремя делопроизводственной работы. Для суда, контроля и управления многочисленными губными избами требовалось немало канцелярских служащих. Уже в 1620 гг., как отметила Н. Ф. Демидова, «только в трех приказах (Большого прихода, Новгородской четверти и Разбойном) имелось от 22 до 27 человек». Численно эти учреждения превосходил только Разряд, Поместный, Большого и Казенного дворца приказы. Во второй половине XVII в. общее количество подьячих колебалось между 30 и 50, приблизительно треть из которых составляли неверстанные, т. е. служившие без жалования подьячие.

В отличие от судей и дьяков, подьячие часто служили десятилетиями, а потому неудивительно, что они были подлинными знатоками делопроизводства и законодательства. Эти чиновники черпали знания не только из поступавших к ним донесений. Именно подьячие Разбойного приказа часто отправлялись вместе с сыщиками для борьбы с преступностью на местах, случалось, что кого-то из них командировали для проведения следственных действий, например, такое случалось в Московском уезде, а к концу XVII в. некоторое количество старых подьячих регулярно ездило по городам, собирая пошлины и недоимки и занимаясь судебными делами.

Низшее звено сотрудников Разбойного приказа составляли приставы, исполнявшие отдельные поручения и содержавшие под стражей подозреваемых и преступников, сторожа, охранявшие помещения приказа, и палачи, пытавшие и казнившие по приговору судей.

Разбойный приказ в середине XVI – начале XVII вв.

Значимым событием в деятельности Разбойного приказа стало составление Указной книги 1555–1556 гг., структурно состоящей из одного царского указа, двух приговоров царя и Боярской думы (большая часть одного из которых вошла также и в дополнительные статьи к Судебнику 1550 г.), образцового наказа медынским губным старостам и одной памяти о правеже долгов. Самые важные нормы этого памятника сводились к расширению губных округов до уровня уезда и оформлению статуса губных старост как агентов правительства по самому широкому кругу вопросов, в том числе выполняющих полицейские функции. Руководили этим процессом бояре кн. Д. И. Курлетев и И. М. Воронцов, видимо, возглавлявшие Разбойный приказ в 1552–1555 гг. В ноябре 1555 г. главой Разбойного приказа стал боярин кн. И. А. Булгаков, упоминающийся на том же посту и в 1558 г., а в 1557/58 году судьей приказа был боярин В. Д. Данилов, который либо сменил Булгакова на некоторое время, либо управлял уже после него.

Во время опричнины не было создано особых опричного и земского Разбойных приказов, но произошедшее в стране разделение коснулось и этого ведомства. В наказе белозерским губным старостам 1571 г. фигурирует новая норма, которая устанавливала, что если кого-либо из опричнины поймают в земщине на разбое, то земские губные старосты должны ехать в опричнину, чтобы там судить обвиняемого вместе с опричными губными старостами. Если же земского человека ловили в опричнине, то судить его надо было старостам вместе в земщине. Имущество, оставшееся после компенсации потерпевшим и казни виновного, также должно было поступать в ту часть государства, откуда был этот человек. При этом пошлины (два алтына с рубля), которые брали губные старосты от ведения дел, отсылались только дьякам Разбойного приказа.

В целом введение опричнины усложнило деятельность Разбойного приказа и его агентов на местах, так как на функционирование приказной системы накладывались еще и не всегда ясные взаимоотношения между двумя частями одного государства.

В это же время (1564–1570 гг.) в Разбойном приказе в чине дьяка служил Г. Ф. Шапкин. О нем сообщал в своих «Записках о Московии» Генрих Штаден, который, между прочим, уличал самого Шапкина и его коллег по приказу в том, что они корыстовались за счет невинно оговариваемых преступниками людей. Впрочем, из других источников нам известно, что подобным образом поступали и губные старосты с целовальниками. В конце 1560 гг. (но не позднее 1570 г.) в приказе служили дьяки М. Вислый и В. Я. Щелкалов, которые создали новую редакцию Указной книги Разбойного приказа. М. Вислый до того, как стать дьяком, в 1536–1549 гг. был городовым приказчиком, а в 1549–1552 гг. – губным старостой Кирилло-Белозерского монастыря. Он имел достаточный опыт службы в структурах местного управления и прекрасное представление о предмете своей работы.

Разбойный приказ должен был координировать деятельность губных учреждений. Вплоть до конца XVI в. губные старосты были обязаны самостоятельно решать все дела вплоть до вынесения и исполнения приговора. Впрочем, с конца 1540-х по середину 1550-х гг. им дозволялось в случае возникновения каких-либо сложностей отсылать все материалы в Разбойный приказ, чтобы там приняли решение. Но уже наказы 1555–1556 гг. снова требуют «списков в розбойных и татиных делех <…> на Москву к бояром к докладу не посылать <…>». К концу столетия (вероятно, к середине или концу 1590-х гг.) ситуация изменилась – теперь все приговоры выносились исключительно в Разбойном приказе. Обычно губной староста отсылал в Москву статейный («кто в какой статье сидит») список заключенных вместе с материалами их дел, а в приказе, рассмотрев документы, выносили приговор, который записывался против имени тюремного сидельца или в его деле.

Разбойный приказ в первой половине XVII в.: от Смуты до Соборного уложения

В 1601–1603 гг. грозным предвестником событий Смутного времени в России были неурожаи, наступившие из-за климатических аномалий. Охвативший страну великий голод среди прочего привел и к небывалому росту преступности. Для борьбы с разбойниками правительство снарядило вооруженные экспедиции дворян-сыщиков в Тулу, Владимир, Волок Ламский, Вязьму, Можайск, Медынь, Ржев, Коломну, Рязань, Пронск. Столичные эмиссары прибегали к самым жестоким мерам. Так, в инструкциях, данных бельскому сыщику, от него требовалось «пытати [разбойников] крепкими пытками и огнем жечь», а самым «пущим» преступникам разрешалось ломать ноги.

Кульминацией борьбы с разбойниками стала расправа с многочисленной и сильной бандой Хлопка Косолапа, действовавшей неподалеку от Москвы. В сентябре 1603 года царские войска под руководством воеводы Ивана Федоровича Басманова разогнали преступников и взяли в плен самого Хлопка. Однако победа далась большой ценой: правительственный отряд попал в засаду, устроенную разбойниками, и понес большие потери. В бою среди прочих погиб и воевода.

Мы располагаем крайне ограниченным количеством источников по истории Разбойного приказа в Смутное время. При этом можно с уверенностью говорить, что для него события начала XVII в. были довольно тяжелым испытанием. Нормальное функционирование Разбойного приказа зависело от того, насколько хороша была его связь с губными старостами на местах. Естественно, что во время ожесточенной гражданской войны едва ли было возможно оперативно отправлять необходимую документацию и надеяться на получение ответа из приказа. На практике это привело к тому, что губным старостам приходилось решать дела без резолюции московских дьяков, сталкиваясь с еще большими трудностями в борьбе против усилившейся преступности, обостряемой политической нестабильностью.

Мы располагаем двумя упоминаниями о Разбойном приказе в Смутное время. Во-первых, известно, что в июне 1606 г. его возглавляли боярин Иван Никитич Романов и дьяк Третьяк Григорьевич Корсаков. Во-вторых, в конце июля 1608 г. с польским отрядом, в который входили Марина Мнишек, ее отец и польские послы, был отправлен к западной границе дьяк Разбойного приказа Д. Раковский, служивший в нем как минимум с 1604 г. Это последнее известное нам упоминание о данном учреждении вплоть до 1613 г. После свержения Василия Шуйского Разбойный приказ, вероятно, либо совсем перестал функционировать, либо его существование носило эфемерный характер. В условиях, когда Москва почти постоянно подвергалась атакам ополчений, поддерживаемых многими уездами, и большая часть страны не подчинялась столичным властям, а некоторые регионы признали новых самозванцев, контроль Разбойного приказа над губными учреждениями на местах был практически невозможен.

Первое народное ополчение 30 июня 1611 г. приняло приговор, в котором определялись его организационные основы. В числе прочего руководителями ополчения было решено воссоздать Разбойный и Земский приказы «как преж сего на Москве было» для борьбы с воровством, разбоями, убийствами «на Москве в полках и под Москвою, и по городам, и в волостех или по дорогам». Неизвестно, действительно ли Разбойный приказ занял свое место в административной структуре Первого ополчения, но раз ополчение стремилось взять всю власть в свои руки, то оно должно было установить контакт с губными старостами. По-видимому, подобным образом действовало и Второе ополчение. Нет точных данных, существовал ли в его составе Разбойный приказ, но, несомненно, дьяки из ополчения хотя бы отчасти выполняли его функции. Например, в Шую, последовательно поддерживавшую Нижегородское ополчение, в 1611/12 году прибыл только что назначенный губной староста Посник Калачов. Традиционно назначение губных старост было одной из прерогатив именно Разбойного приказа.

Губные власти в Новгороде попали в распоряжение шведского оккупационного правительства, о чем свидетельствует челобитная губных старост Шелонской пятины, поданная в декабре 1612 г., в которой они просили дать конкретные указания по вопросам организации губного дела, не прописанным в полученном ими наказе.

Из этих и других фактов можно сделать очевидный вывод, что в эпоху Смуты Разбойный приказ пребывал в состоянии кризиса, так как его связь с агентами на местах была чрезвычайно зыбкой. Вообще, на территориях, где московское правительство не имело власти, функции Разбойного приказа брали на себя те, кто контролировал эти территории. Однако нам неизвестно о создании альтернативного Разбойному приказу учреждения ни у одной из сил, противостоявших центру.

Практически сразу после освобождения Москвы от польского гарнизона началось восстановление системы приказов Московского государства. Документы старого приказного делопроизводства находились в крайнем беспорядке, а не собрав и не систематизировав их вновь, запустить работу центральных государственных учреждений было едва ли возможно. Составители Указной книги Разбойного приказа 1616/17 года едва ли смогли бы кодифицировать законодательные новеллы со времени Ивана IV в единый памятник, если бы из Разрядного приказа им не прислали тетради с необходимыми указами.

В то же время вскоре после освобождения столицы Вторым ополчением создается особое ведомство во главе с кн. Федором Волконским, под руководством которого находились дьяки Пешек Жуков и Яков Демидов, а также большое количество подьячих, обеспечивавших громадное делопроизводство. Это учреждение экстраординарного характера, действовавшее в конце 1612 – начале 1613 г., то есть еще до избрания Михаила Романова на царство, разбирало «многие дела судные, и разбойные и татиные, и холопьи, и всякие земьские дела» и сосредоточило в своих руках огромную власть, выполняя функции судебных приказов и функции Разбойного приказа в том числе.

Довольно остро после Смуты, особенно в 1613–1618 гг., в Разбойном приказе стоял кадровый вопрос. Почти все дьяки служили здесь лишь около года. Большое значение для деятельности учреждения в этот период имела работа дьяка Т. Г. Корсакова, начавшего свою службу еще с середины 1590-х гг., и подьячего Н. В. Постникова над составлением новой редакции Указной книги Разбойного приказа 1616/17 года. Она предназначалась для собственного пользования в приказе, а не для распространения среди губных старост и других агентов. Редакторы скомпоновали Указную книгу как черновой материал для дальнейшей законодательной работы. Несмотря на такой ее неофициальный характер, Указная книга получила распространение на местах уже с начала 1620-х гг. Это свидетельствует о том, насколько сильно приказные люди в провинции нуждались в подобном кодексе.

Осенью 1617 г. с походом на Москву выступил королевич Владислав, добиваясь обещанного ему в 1610 г. престола. В очередной раз сумятица военного времени была на руку ворам и разбойникам, да так, что зачастую население не могло понять, с кем оно имело дело: с литовцами, черкасами, русскими предателями или с обыкновенными преступниками.

Уже после заключения Деулинского перемирия в декабре 1618 г. воеводы, губные старосты и приказные люди многократно писали в Разбойный и другие приказы о том, что истцы требуют приставов, чтобы изъять поличное у тех, кто ограбил их во время войны, но дать приставов без указа из Москвы местные власти не решались. В результате 10 июля 1619 г. был вынесен приговор Боярской думы, запретивший расследование краж и разбоев, совершенных во время похода Владислава в 1617–1618 гг., «потому что война была о ту пору, а не розбой». Гарантировалась и неприкосновенность имущества, взятого во время боевых действий или найденного где-либо на дороге, но лишь в том случае, если оно было записано в специальные книги на местах. Если же подобная запись отсутствовала, то имущество отписывали на государя, однако и тогда ответчик не преследовался по закону.

Амнистия, провозглашенная на собрании московских бояр, стала своеобразным послесловием к заключительному этапу Смуты, завершившемуся принятием Деулинского перемирия в декабре 1618 г. Что же до выработанных на исходе Смуты методов восстановления деятельности Разбойного приказа и его агентов на местах, то они активно использовались и позднее во время царствования Михаила Федоровича, а со временем даже стали частью административной рутины, получив дальнейшее развитие во второй половине XVII в.

Первые годы после завершения Смуты стали началом нового этапа в истории Разбойного приказа, ознаменовавшегося не только возобновлением деятельности этого учреждения, но и созданием новой редакции Указной книги Разбойного приказа 1616/17 года.

Немаловажным событием стало назначение в 1621 году на пост судьи этого приказа героя Смуты, боярина кн. Д. М. Пожарского. К этому времени Пожарский уже был главой Ямского приказа и, таким образом, совмещал обе важные должности вплоть до 1628 г. До нас дошло немного сведений о его руководстве Ямским приказом: известен принятый Д. М. Пожарским и А. Подлесовым приговор 1620/21 года, возможно, он также имел отношение к двум царским указам 1627 г. о количестве ямских подвод.

Гораздо лучше мы можем представить себе его деятельность во главе Разбойного приказа. Благодаря докладам, сделанным кн. Д. М. Пожарским (что само по себе говорит о проявленной им инициативе) на заседаниях царя и Боярской думы, были приняты 4 законодательных акта, занесенных в Указную книгу приказа.

«Деятельность Пожарского в этом ведомстве (Разбойном приказе – А. В.) отразилась в народном сознании», – так писал историк Ю. М. Эскин, ссылаясь на одну из здравниц, произнесенных комарицким крестьянином в 1624 г., которая сохранилась в материалах «слова и дела»: «Дай господи <…> государь здоров был, а нынче де смиряет воров боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарской». Все эти факты довольно красноречиво говорят о той оценке, которую русское общество дало административной деятельности Пожарского.

Известно, что Смута ослабила власть как центрального правительства, так и местных учреждений (впрочем, для последних – в меньшей степени), а равно и степень взаимодействия между ними. В это же время отмечался доставшийся от кризисной эпохи всплеск преступности. Местные органы власти не справлялись с ней, поэтому из Разбойного приказа в течение почти 20 лет после избрания Михаила Романова в помощь посылались сыщики.

Однако экстраординарные средства, становясь массовыми, по определению теряют свою эффективность. Это вынудило правительство принять меры по восстановлению эффективности губных изб.

В 20-х гг. XVII в. началось распространение института губных старост на большую территорию юга России (прежде всего, «польских городов»). Причиной тому могли стать челобитные местных жителей. Происходило усиление власти Разбойного приказа в регионе, ведь ведомство не располагало своими постоянными агентами, а пользовалось услугами сыщиков и воевод.

В это же время из Разбойного приказа направляются указные грамоты с целью восстановления финансирования губных органов и упрочнения их организационных основ.

Вторая четверть XVII в. стала временем проверки Разбойного приказа и губных органов на актуальность: периодически возникал вопрос о необходимости проведения преобразований. Возвращение к базовым нормам функционирования ведомства и его агентов, сложившимся до Смуты, было проблематичным из-за изменившихся жизненных реалий. Изменения в укладе русской жизни первой половины XVII в. привели и к расширению компетенций Разбойного приказа вскоре после составления Соборного уложения. Теперь в компетенцию учреждения попадали и бытовые убийства, ведовство и некоторые другие преступления. Это обусловило необходимость расширения законодательной базы, так как при составлении Соборного уложения использовался Литовский статут и Кормчая книга («градские законы греческих царей»), а последняя даже продолжила использоваться в приказе наряду с Уложением.

Попытки реформирования подчиненной Разбойному приказу системы губных изб во второй половине XVII в.

К середине XVII в. Разбойный приказ и находившиеся у него в подчинении губные избы вполне оправились после событий Смутного времени. Зримым символом восстановления стала XXII глава Соборного уложения, где содержалась не только максимально полная систематизация всего уголовного законодательства, но и новые еще более четкие организационные основы деятельности самого приказа и его агентов. Однако недостатком систематизации было то, что она по большей части была обращена к правовой реальности прошлого, в основе своей восходившей еще к середине XVI в. Столетие, разделяющее принятие Судебника 1550 г. и Соборного уложения 1649 г., принесло немало перемен в структуру местного и центрального управления. Пожалуй, наиболее значительным для исследования предложенной темы является факт смены института кормленщиков выборными представителями различных слоев общества, которых позднее потеснили воеводы. Таким образом, в середине XVII в. Разбойный приказ и губные старосты боролись с преступностью в сложных условиях, когда оба эти института, созданные в историческом контексте середины XVI в., были мало приспособлены к новым явлениям в системе государственного управления середины XVII в.

Московское правительство не сразу осознало эту проблему. Несколько десятилетий после того, как Соборное уложение увидело свет, царь и его бояре пытались поправить сбои в борьбе с преступностью столь же старыми методами и прежде всего посылкой в уезды сыщиков, наделенных широкими полномочиями. Эта крайняя мера, как уже известно нам из истории Разбойного приказа, при слишком частом ее применении теряла свою эффективность, поскольку на нее тратилось слишком много ресурсов. Похоже, что правящие круги заметили, что традиционные меры больше не работают, и это привело к мысли о необходимости реформ, целью которых стала коррекция механизмов местного управления.

Между тем губной институт, как раз в основном составлявший ту часть местного управления, которая подчинялась Разбойному приказу, в середине XVII в. испытал на себе несколько чувствительных ударов. Во-первых, в ходе эпидемии чумы 1654–1655 гг. во многих уездах от мора скончались некоторые губные целовальники и сторожа, а в Алексинском умерли все выборные чины, кроме губных старост.

Во-вторых, одним из следствий событий русско-польской войны стали проведенные в 1660–1661 гг. смотры губных старост и отставных детей боярских, которых можно было бы призвать в действующую армию. В результате к 1664 г. было зафиксировано сокращение губных старост, когда по справке, составленной для Разряда в Разбойном приказе, в 10 городах действовало 12 губных старост, из которых только 2 были назначены до смотра 1660 г., хотя ранее губные старосты были не менее чем в 50 городах.

В условиях, когда друг на друга наложились война, чума, смотр и рост народных движений, от Разбойного приказа и губных изб не приходилось ожидать четкой и слаженной работы без обращения к сыщикам.

Однако указанные обстоятельства повлияли не только на работу местных органов власти, но и самого приказа. В условиях тяжелой русско-польской войны правительство остро нуждалось прежде всего в людских и денежных ресурсах. Следствием    этого стали кадровый дефицит и понижение жалования, получаемого подьячими Разбойного приказа.

Сами по себе нехватка персонала Разбойного приказа и проблемы в работе губных изб не были бы таким сильным ударом, если бы не совпали с резким ростом преступности. Некоторое представление о разгуле преступности дают законодательные акты того времени, свидетельствующие о том, что государство пыталось унять преступность, прибегая как к увещеваниям и милостям, так и к жестоким наказаниям. В 1653 г. царь пожаловал приговоренных к смерти преступников, «велел им живот дать», а в качестве наказания отсечь по персту на левой руке и отправить в ссылку в Сибирь, в Понизовые или Украинные города. При этом разбойников вообще требовалось казнить в любой день в течение недели после вынесения приговора, без оглядки на церковные праздники, кроме Пасхи. Преступники лишались причастия перед казнью, а покаяние давалось лишь по желанию. В 1655 г. патриарх Никон через Разбойный приказ разослал во все уезды, подведомственные этому учреждению, грамоты с обещанием помиловать всех преступников, явившихся к властям с повинной.

В то же время в 1659 г. в Понизовых городах ситуация обострилась настолько, что именным царским указом землевладельцам разрешили казнить всех разбойников и поджигателей, не учитывая количество и характер совершенных ими преступлений. Ужесточение наказаний продолжалось и в дальнейшем. Так, в 1663 г. царь Алексей Михайлович повелел отрубать у преступников-рецидивистов обе ноги и левую руку и те «ноги и руки на больших дорогах прибивать к деревьям», а рядом с отсеченными конечностями приклеивать листы, на которых были выписаны совершенные ими преступления. Все это делалось для того, чтобы люди знали о том, как безжалостно государство в отношении нарушителей закона. Подобные практики, судя по всему, воспринимались как чрезмерно жестокие, поскольку уже в 1666 г. от них отказались.

О росте преступности свидетельствовала возобновившаяся регулярная посылка сыщиков. Известно, что в тех случаях, когда губные старосты на местах не могли справиться со своими обязанностями, а население в массовом порядке подавало в Москву челобитные, то Разбойный приказ направлял сыщиков для борьбы с уголовной преступностью в одном или нескольких уездах. За два десятилетия со времени составления Соборного уложения до принятия Новоуказных статей сыщики в разное время посылались в Переяславль-Рязанский, Серпухов, Тарусу, Оболенск, Алексин, Боровск, Чернь, Мценск, Орел, Одоев, Лихвин, Болхов, Владимир, Суздаль, Шую, Юрьев-Польской, Кинешму, Нижний Новгород, Кашин, Бежецкий Верх, Устюжну, Касимов, Елатьму, Муром, Шацк. Данный список можно продолжить. Причем в каждом из перечисленных уездов они действовали по меньшей мере по нескольку лет.

В таких условиях, когда власти на местах не справлялись, а сыщики годами боролись с преступностью, оставался всего один шаг до закрепления сложившегося положения дел на бумаге. Именно это и было сделано в Новоуказных статьях по разбойным и татебным делам 1669 г., вводивших сыщиков как институт на постоянной основе.

Такое положение дел сохранялось не более 10 лет. Через некоторое время после смерти царя Алексея Михайловича его сын, царь Федор Алексеевич, проводит новую реформу. В 1679 г. губные старосты вместе с сыщиками были упразднены, а вся находившаяся в их руках власть передана воеводам. Вместе с губными старостами и сыщиками были отменены и другие должности местного управления. Смысл реформы заключался в том, чтобы упразднить большое количество администраторов на местах и передать все их обязанности одним воеводам.

Однако воеводам было очень тяжело справиться с возросшим объемом ответственности. Кроме того, взяв всю власть в свои руки, воеводы часто злоупотребляли своими полномочиями. В целом как в глазах правительства, так и в глазах местного населения у проведенной реформы было немало недостатков, так что указом 1684 г. правительство вернуло и губных старост, и сыщиков.

Еще одним значительным событием в истории Разбойного приказа стало включение в 1681 г. в его территориальную юрисдикцию Москвы, ранее относившейся к Земскому приказу. Вероятно, что после отмены института губных старост и передачи их функций воеводам, вершившим дела самостоятельно, правительство сочло возможным расширить круг обязанностей Разбойного приказа. Кроме того, нельзя исключать, что правительство надеялось, что Разбойный приказ будет успешнее Земского и наведет порядок в столице.

Наконец, 15 ноября 1681 г. Разбойный приказ был переименован в Сыскной, при этом смена названия носила «косметический» характер и не отразилась на деятельности учреждения.

Вскоре после смерти Федора Алексеевича, весной 1682 г. в Москве произошло восстание стрельцов. В этих событиях Сыскной (Разбойный) приказ также сыграл определенную роль. В июле 1682 г. во главе Разбойного приказа находился Андрей Иванович Хованский, а в августе месяце его сменил Петр Иванович «Змей» Хованский. При А. И. Хованском Разбойный приказ участвовал во взыскании долгов и правеже жалования, которое потребовали восставшие, что свидетельствует о том, что Разбойный приказ, как и некоторые другие учреждения, принял активное участие в выколачивании денег с противников Хованских.

Некоторые подробности о той роли, которую сыграл Сыскной приказ в событиях весны – осени 1682 г., содержатся в докладе, вынесенном на рассмотрение царю и боярской думы 21 октября 1682 г. Содержание этого документа, кажется, не попавшего в поле зрения исследователей событий Второй московской смуты, говорит о том, что весной – осенью 1682 г. по челобитью стрельцов отписывались поместья у стольников и полковников, возглавлявших их воинские части. Конфискация и продажа земельных владений проводилась по грамотам из приказа Надворной пехоты и Сыскного приказа. Однако, как только Софья Алексеевна и ее братья, великие государи Петр и Иван, взяли власть в свои руки, они повелели вернуть земли прежним хозяевам, хотя в некоторых случаях это было непросто, поскольку ряд покупателей уже успел оформить сделку в Поместном приказе. Кроме того, с конфискациями после стрелецкого бунта могло быть связано и назначение в Сыскной приказ в 1682 г. дьяка Осипа Татаринова, который до этого трудился подьячим Поместного приказа с небольшим окладом в 5 рублей.

Вскоре после того, как Смута в Москве наконец-то завершилась, правительство озаботилось обновлением судей в ряде приказов. Среди прочих 11 октября в Разбойный приказ были назначены Михаил Григорьевич Ромодановский и думный дворянин Василий Лаврентьевич Пушечников. При этом сразу после записи об их назначении было прибавлено: «и писать его Разбойным приказом по-прежнему». Скорее всего, изменение названия приказа в этот раз было сделано для того, чтобы постараться забыть о той роли, которую это ведомство сыграло в событиях 1682 г.

Однако на этом история с изменением названия интересующего нас учреждения так и не закончилась. Лишь после того, как 6 ноября 1683 г. Разбойный приказ был снова переименован в Сыскной, его название больше не менялось вплоть до расформирования учреждения в 1701 г.

Судьба Разбойного приказа в начале XVIII в.

Опубликованный в Полном собрании законов Российской империи указ от 2 ноября 1701 г. об упразднении Сыскного приказа давно известен историкам. Указ предполагал передачу всех судебных дел вместе с подьячими, которые их вели, «в те приказы, в которых чины расправою ведомы». Именно в юрисдикцию этих приказов и переходило теперь население России, что фактически означало рассредоточение судебной власти в уголовной сфере из одного приказа в множество других. Из этого положения указа 1701 г. логически следует, что стрельцы теперь были полностью судимы в Стрелецком приказе, посадские жители – в Ратуше, дворяне – в Судных приказах и так далее. Приказы, в которые из Сыскного (Разбойного) поступали вместе с делами и подьячие, извещались об этом соответствующими памятями.

Не только документация, но и часть персонала переходила из ведомства в ведомство. Большая важность придавалась приведению в порядок финансов, составлению приходно-расходной документации и выяснению того, с каких дел и почему еще не получены пошлины, – эту информацию надлежало представить в форме доклада царю.

Однако реализация этого указа отличалась от того порядка, который был прописан в нем же самом. Дело в том, что на деле Сыскной приказ вошел в состав другого крупного учреждения с судебными функциями – Московского судного приказа.

Преобразования начала XVIII в. шли по намеченному еще до Петра I пути объединения мелких и раздробленных ведомств в крупные и цельные. Этот процесс начался еще при царе Федоре Алексеевиче, и через полтора-два десятилетия укрупнение органов центрального управления охватило самые разные части приказной системы, особенно глубоко этот процесс затронул именно приказы судебного профиля: к 1704 г. Московский судный приказ частично или полностью включил в себя Владимирский судный, Сыскной, Земский, Холопий приказы, а также Патриарший Разряд. Во главе столь значительного учреждения стоял боярин А. П. Салтыков.

Салтыков обладал и административным опытом, до того руководя Разбойным приказом в 1683 году. Под властью Салтыкова Московский судный приказ как крупнейшее судное учреждение того времени находился практически до упразднения в 1714 г.

Объединение приказов с судной специализацией имело смысл, потому что позволяло им более эффективно собирать недоимки и управлять в целом. Например, если раньше каждый приказ время от времени отправлял подьячих, выколачивавших из населения не полученные казной деньги, то теперь число посланников можно было значительно уменьшить, а солдаты, прежде выделяемые только Московскому судному приказу, поступали в общее распоряжение слитых воедино учреждений. Аналогично обстояло дело и с другими ресурсами, которыми располагали приказы. Вообще же и воеводам было удобнее иметь дело с одним ведомством, хотя и отвечавшим за широкий круг вопросов, нежели с 6 отдельными приказами.

Можно думать, что параллельно с укрупнением центральных учреждений в регионах шел процесс по замене нескольких институтов одним. Именно так, по нашему мнению, следует понимать указ 10 марта 1702 г., который упразднял губных старост, но при этом немедленно давал жизнь новому институту воеводских товарищей. Таким образом, к 1702 г. завершилась история как самого Разбойного приказа, так и подчиненных ему губных изб.

3. Тюрьмы и палачи Московского царства

В XVI–XVII вв. главным центральным учреждением России, отвечавшим за организацию и осуществление борьбы с преступностью, был Разбойный приказ, в его подчинении находилась большая часть тюрем государства, в том числе так называемые Московские большие тюрьмы. Еще с начала третьей четверти XVI в. известно о существовании тюрем Разбойного приказа в Москве, охранявшихся посадскими людьми, сторожившими их поочередно. Кроме того, в самом здании приказов, возведенном в конце XVI в. в Кремле, находились особые помещения («черные палаты») для содержания подследственных. Однако в них пребывало меньше узников, чем на тюремном дворе.

Статус тюрем Разбойного приказа середины XVII века был четко определен в Соборном уложении. Места заключения, находившиеся в Москве, строились и обеспечивались на казенные средства, а провинциальные тюрьмы содержались за счет местного населения. Что же до Московских больших тюрем, то уточнить их правовое положение позволяет неизвестный ранее указ Михаила Федоровича 1644 года о запрещении сажать в московские тюрьмы по некоторым из видов преступлений, а также о необходимости разрешения судей Разбойного приказа для заключения под стражу и освобождении из московских тюрем на поруки или отдаче под надзор приставов тех колодников, которые находятся в тюрьме с нарушением данного указа.

Местонахождение, здания и вместимость тюрем

Достоверно известно, что по меньшей мере с конца XVI в. до начала XVIII в. Московские большие тюрьмы располагались на территории Китай-города, в северо-восточной части Зарядья, неподалеку от Варварских ворот и занимали площадь 821,5 квадратных саженей (более 3700 м^2). Что касается численности узников, то наиболее точные данные имеются для середины XVII в. Так, 13 апреля 1655 г. в тюрьме (имеются в виду Московские большие тюрьмы) и на Бархатном дворе, судя по всему, относившемся к приказу Новой четверти, находились 541 человек, включая пленных поляков и женщин с детьми, а на следующий день к ним прибавилось еще 29 человек, присланных на тюремный двор. Из них 377 человек сидели на тюремном дворе, включавшем в себя мужскую и женскую тюрьмы, и 193 – на Бархатном дворе.

Интересные сведения о внутреннем устройстве и численности узников Московских больших тюрем содержатся в расходной записке о раздаче денег от имени Алексея Михайловича заключенным в рождественский сочельник 24 декабря 1664 г. На территории тюрьмы имелось 8 изб, где содержались колодники: опальная (98 человек), барышкина (98 человек), заводная (120 человек), холопья (68 человек), сибирка (79 человек), разбойная (160 человек), татарка (87 человек), женская (27 человек). Всего же жалование получили 737 заключенных, из которых 98 человек получили по рублю, а 647 – по 50 копеек.

Как ясно из названий изб на тюремном дворе, в них могли содержаться заключенные с разными правонарушениями: беглые холопы (холопья), разбойники (разбойная), преступники, возможно связанные с торговлей лошадьми (барышкина), лица, совершившие административные правонарушения или попавшие в опалу (опальная), а также главари разбойных и воровских шаек или зачинщики других преступлений (заводная). Отдельные избы были для женщин, татар, жителей Сибири или тех, кто, вероятно, был прислан из Сибирского приказа.

В 1672 г. во время похорон патриарха Иоасафа II власти раздали по алтыну 680 заключенным Московских больших тюрем. Кроме того, в это же время в приказах находились еще 431 колодник. Таким образом, данные за вторую половину XVII в. позволяют отметить незначительное увеличение количества заключенных. Это объясняется тем, что тюрьма уже была переполнена и не могла вместить всех, кого следовало бы сюда отсылать. При этом даже в первой четверти XVII в. пенитенциарная система позволяла в случае большой необходимости на короткое время разместить на тюремном дворе и в других местах более 2 тысяч человек. Очевидно, что в регулярном режиме работы тюрьмы Москвы в XVII в. могли вмещать около тысячи человек, и по достижении этого числа власти уже начинали говорить о перенаселенности мест заключения.

Администрация и персонал тюрем

Во главе Московских больших тюрем стояли дворские, обычно набиравшиеся из числа московских дворян. Срок службы на этой должности мог быть довольно долгим. Например, в феврале 1617 года дворским был назначен Афонасий Кононов, который продолжал находиться на своем посту и спустя более 7 лет в 1624 году. Дворские должны были уметь читать и писать хотя бы для того, чтобы утверждать собственной подписью прием и освобождение узников.

Служба в дворских не считалась почетной, и дворяне, занимающие эту должность, старались как можно быстрее вернуться к военной службе, а потому нередко относились к своим обязанностям пренебрежительно. Известен принятый Алексеем Михайловичем указ 1663 года, рассылавшийся дворским и запрещавший вывозить тела умерших заключенных на улицу и перекрестки (т. н. кресцы). Дворские были обязаны немедленно отдать труп родственникам для захоронения, или, если родных не могли найти, требовалось сообщить об этом в Разбойный приказ, выдававший деньги на погребение. В самом начале XVIII века приказ все так же продолжал за свой счет хоронить одиноких колодников, тела которых увозились в убогие дома.

Как глава тюрьмы дворский нес персональную ответственность за порядок на ее территории. Одной из проблем, о которой сохранившиеся источники упоминают не так часто, были постоянные побеги заключенных. Именно за непредотвращение побегов колодников в 1669 г. был отставлен дворский Игнатий Захряпин, а его обязанности поручили Денису Ульянову. Впрочем, для того, чтобы побеги прекратились, одного дворского было мало, поэтому власти решили приискать еще одного дворянина на эту должность, из чего видно, что руководить тюремным двором могло несколько человек.

В прямом подчинении у дворских находился подьячий московского тюремного двора, занимавшийся делопроизводством Московских больших тюрем. Также к ним был прикреплен и находившийся на жаловании Разбойного приказа священник, он «ведал духовностью» колодников, то есть проводил церковные службы, совершал таинства, исповедовал заключенных. За непосредственный надзор за заключенными отвечали выборные целовальники и сторожа. В тюрьме также служили палачи, приставы и недельщики. Формально они относились к персоналу Разбойного приказа и бывали в тюрьме по необходимости.

Известно, что в ряде случаев руководство и служащие тюрьмы жили неподалеку от нее. Так, в 1626 г. царь Михаил Федорович своим указом повелел снести самовольно возведенные дома, в том числе и тюремного подьячего, и трех тюремных сторожей, потому что их жилье, стоявшее рядом с тюрьмами, подошло слишком близко (на четыре сажени) к крепостной стене. Какое-то время до 1656/57 г. на Ипатьевской улице неподалеку от тюремного двора проживал его начальник, дворский Дмитрий Пестриков.

Как следует из приведенных данных, персонал тюрьмы был немногочисленным, и работа его была сложной, особенно учитывая, что во второй половине XVII в. Московские большие тюрьмы оказались переполнены. Основная причина того, что в тюрьме было слишком много заключенных, состояла в перегруженности судебного аппарата, не успевавшего оперативно выносить приговоры заключенным. В России раннего Нового времени само по себе тюремное заключение редко являлось наказанием, а потому пребывание в тюрьме длилось вплоть до исполнения приговора. Чтобы ускорить вынесение последнего, правительство постоянно требовало от судей как можно быстрее решать судебные дела: держать колодников в тюрьме в течение ограниченного времени (несколько недель или месяц), регулярно проводить ревизии заключенных, сверяться со списками колодников для выявления тех, кто находится в заключении больше необходимого.

Переполненность тюрем

В 1672 г. указом царя Алексея Михайловича Разбойному приказу было запрещено принимать без особой необходимости колодников из других городов из-за переполненности («многолюдства») Московских больших тюрем, а недавно доставленных заключенных отправлять обратно в те места заключения, откуда их прислали. В 1673 г. власти повторили эту норму, уточняя, что землевладельцам также запрещено приводить людей, уличенных в преступлениях, на тюремный двор. Исключение было сделано лишь для землевладельцев Московского уезда, который издавна входил в непосредственную юрисдикцию Разбойного приказа.

В 1676 г. в самом начале своего царствования Федор Алексеевич принял указ, в котором от руководства Разбойного приказа требовалось скорейшим образом решать дела и выпускать колодников из тюрем – в особо сложных случаях для вынесения приговора дело докладывалось царю.

Для того чтобы ускорить судопроизводство и разгрузить Московские большие тюрьмы, правительство 1683 г. повелело ускорить следственные процедуры, разрешив пытать заключенных в случае, если истцы не явятся к сроку на суд.

Перенаселение Московских больших тюрем усугублялось, вероятно, и тем, что в самом начале 1680-х гг. руководству Разбойного приказа запретили держать колодников «за решеткою и под приказом (то есть в подвальных помещениях – А. В.)» и распорядились перевести их на тюремный двор.

Проблемы с обеспечением тюремной общины пропитанием

Наряду с переполненностью тюрьмы другой проблемой для Разбойного приказа было обеспечение пропитания колодников. Дело в том, что последние часто не получали от государства никаких средств для приобретения пищи, а потому должны были обеспечивать себя сами. Неудивительно, что руководство приказа не запрещало заключенным подрабатывать ремеслами, получать передачи и брать деньги у родных и друзей. Среди прочего тюремные сидельцы даже занимались своеобразной коммерческой деятельностью: давали жителям столицы деньги под заклад одежды и других вещей. Мы знаем об этом благодаря тому, что по приговору Боярской думы, адресованному дворскому Денису Ульянову, взимание вещей под заклад колодниками было запрещено. Нарушителей из числа заключенных ждал кнут, а пришедших к ним с воли для заклада – конфискация принесенных с собой вещей.

Перечисленные источники дохода играли важную роль, но все же они были вторичными по отношению к выпрашиванию милостыни, которое и давало основные средства к существованию. Об этом, в частности, и говорит поданная царю в 1641 г. челобитная тюремной общины Московских больших тюрем.

В данном прошении говорится, что после пожара 1626 г. тюремные сидельцы были временно переведены в застенок у Никольских ворот Кремля. Еще тогда царь позволил колодникам просить милостыню не только у Никольских и Фроловских ворот, но и у храма Казанской Божией матери, располагавшегося прямо у Красной площади. Через 15 лет ситуация изменилась. Заключенные жаловались, что их не всегда выпускали искать подаяния на привычные места, а когда им случалось бывать у Никольских ворот, то с ними неизменно «конкурировали» татары, получавшие столько же, сколько и остальные узники, каждому из которых в лучшем случае доставалось «по копеешному хлебу или по колачику». Тюремная община из более чем 500 человек остро ощущала несправедливость такого положения дел, поскольку заключенных татар насчитывалось всего 6 человек.

Сидельцы Московских больших тюрем били челом царю, чтобы им снова было дозволено просить милостыню на том же месте, что и раньше, но теперь уже отдельно от татар. В своем прошении челобитчики особо подчеркивали, что они всегда просили подаяния, пребывая скованными цепями под охраной сторожей, никому не мешая и не вредя.

Существовал и еще один способ получить пищу – принудительные работы. Соборное уложение 1649 г. разрешало время от времени привлекать к работам приговоренных к тюремному заключению, «посылать в кайдалах работать на всякия изделия, где государь укажет». На данный момент единственным упоминанием о применении этой практики является тот факт, что в 1653 г. Разбойный приказ специально отрядил дворянина Михаила Киреевского к «сарайному заводу», где под его руководством заключенные, возможно, участвовали в производстве кирпича для строительства или ремонта Московских больших тюрем.

Наконец, торговцы (т. н. хлебники), продававшие хлеб около тюрем, получали право сбывать свои товары в столь выгодном месте с дозволения Сыскного (Разбойного) приказа в обмен на раздачу заключенным милостыни. Размер хлебного подаяния определялся договором и, вероятно, был непостоянен, но и это должно было хоть сколько-нибудь облегчать положение колодников.

Известны случаи, когда царская власть даже старалась вмешиваться в ход жизни тюремной общины, желая облегчить материальное положение ряда ее представителей. 13 ноября 1680 г. указ царя Федора Алексеевича отменил влазное – традиционный денежный взнос новичка-заключенного за право находиться в тюремной общине. Таким образом власти хотели облегчить положение бедных колодников, не имеющих средств для внесения влазного. Причем известно, что влазное до этого взимали тюремные общины и в провинциальных тюрьмах, например в елецкой тюрьме в 1623 г.

Большие перемены в обеспечении пропитания колодников должен был внести указ, принятый Алексеем Михайловичем 25 октября 1662 г. Этот законодательный акт разрешил выдачу поденного денежного жалования (3 коп.) для заключенных черных палат московских приказов, а также установил, что с 1 декабря того же года следовало выделять столько же денег на корм всем колодникам в других городах страны. Своим появлением данный указ обязан челобитной колодников черных палат, просивших обеспечить их пропитание, подобно тому как это уже было сделано для заключенных Московских больших тюрем, о выплате денег которым известно с первых лет после Смуты. Так, с марта по декабрь 1614 г. Разбойный приказ получил из Владимирской и Нижегородской четвертей 195 р., а с февраля по август 1615 г. – 400 р. из Нижегородской четверти. Все эти деньги предназначались на корм заключенных.

Не менее интересно и то, за чей счет предлагалось ежедневно выделять денежные суммы на содержание колодников в Москве. Можно было бы ожидать, что это бремя на себя возьмет Разбойный приказ, отвечавший за тюрьмы, но его бюджет был недостаточен для подобных расходов. Именно поэтому обеспечивать колодников должен был приказ Большого прихода, который выделял средства по ежемесячной росписи, присылаемой из Разбойного приказа. Скорее всего, из этого же источника поступали деньги и для колодников Московских больших тюрем. Особенно важно отметить, что в данном случае именно Московские большие тюрьмы были первым заведением, где выплачивали денежное содержание для заключенных, и на ее опыт уже ссылались заключенные черных палат, просившие о таком же пожаловании.

О реализации данного указа 1662 г. известно немного. Очевидно, что кормовые деньги продолжали платить и после смерти Алексея Михайловича. Об этом ясно из указа Федора Алексеевича от 13 ноября 1676 г., запретившего выдавать кормовые деньги беглым крестьянам и зависимым людям, которых теперь должны были обеспечивать их владельцы. К сожалению, на данный момент нам неизвестно, продолжалась ли выплата кормовых денег в конце XVII – начале XVIII в. в Москве и проводилась ли она вообще сколь-нибудь долго в других городах России.

Провинциальные тюрьмы

Крупный тюремный двор имелся не только в Москве, но и в Великом Новгороде и Ярославле. В последнем, кстати, даже известно о существовании особой должности главы тюремного двора, подобной дворскому. В 1625 г. эти обязанности исполнял Борис Царегородцев, «которому тюрмы приказаны», а в подчинении у Царегородцева находился сторож, хранивший у себя тюремные ключи.

В отличие от Московских больших тюрем места заключения в провинции отличались меньшей организованностью и масштабом. Обыкновенная провинциальная тюрьма вмещала всего несколько десятков колодников, и крайне редко их число переваливало за полсотни. Например, в шацкой тюрьме в 1626 г. сидело 26 заключенных, в елецкой тюрьме в 1636 г. – 16, а в 1685 г. – 22 человека соответственно, а в небольшом городе Кашире в тюрьме томилось всего лишь 5 человек. Кроме того, за пределами Москвы тюрьмы обслуживались только сторожами, их не всегда хватало, чтобы надзирать за преступниками, не говоря уже о том, что здесь не имелось собственного руководства с делопроизводителем.

В XVII в. в тюрьмах некоторых городов священники проводили службы, но в ту пору это еще не стало общей практикой и делалось по случаю. Так, в Ельце посаженный в тюрьму священник ежедневно совершал богослужения по собственной инициативе, а в Вологде в марте 1652 г. по указу Алексея Михайловича духовенство местных церквей приглашалось в губную избу к тюремным сидельцам, ожидавшим смертной казни, «для пения заутрени и часов, и вечерни». Однако, насколько нам известно, ни в одном из городов священник не был в штате местных учреждений и не получал оклада. К концу столетия практика привлечения священнослужителей к службе в тюрьме, вероятно, получает все более широкое распространение. Можно сказать, что и в данном случае первопроходцем стали Московские большие тюрьмы, где эта практика была более организована и распространена.

Особенностью провинциальной тюрьмы было и то, что она не знала разделения преступников на отдельные группы и не подразумевала их отдельного содержания. Единственное исключение состояло в разделении всех заключенных на две условные категории: тех, кто совершил административное правонарушение, и тех, кто обвинялся в наиболее тяжких преступлениях – разбое, краже и убийстве. Представители первой категории сажались в т. н. «опальную» тюрьму, а второй – в «разбойную» тюрьму. В отличие от Московских больших тюрем, где для женщин имелось специальное пространство, в провинции для их заключения не было особых тюрем, но все же их содержали отдельно от прочих колодников. Обычно женщина ожидала своей участи прикованной к стулу в здании одного из органов местного управления: в губной или воеводской избе.

Виды пыток и смертной казни

Как мы уже говорили выше, само по себе тюремное заключение редко когда было наказанием. Обычно виновный в совершении преступления мог наказываться ссылкой, конфискацией имущества, битьем кнутом или батогами, усекновением руки, уха или ступни. Наиболее очевидным способом лишить жизни преступника было повешение, альтернативой которому являлось отсечение головы мечом или топором. Упоминания о повешенных злодеях щедро рассыпаны по страницам документов XVI–XVII вв. Своей популярностью эта казнь, по нашему мнению, была обязана той простоте, с которой даже не вполне искушенный в своем ремесле провинциальный палач мог привести приговор в исполнение. Более того, учитывая, что палачи часто были в дефиците, повесить разбойника в принципе не представляло большого труда и для того, кто не являлся палачом. В отличие от повешения, точный и твердый удар, отсекающий голову топором или мечом, требовал известного навыка. За весь XVII век этот вид экзекуции встречался по сравнению с повешением сравнительно нечасто.

Источники ничего не говорят нам о том, что эти две казни чем-то существенно отличались друг от друга в сознании людей того времени. Котошихин прямо писал, что обе казни применяются «за убийства смертные и за иные злые дела», с тем лишь небольшим уточнением, что в отношении женщин он упоминает только отсечение головы и ничего не говорит о повешении.

Применение другой казни, четвертования, до середины XVII века достаточно слабо изучено в литературе. По мнению А. В. Лаврентьева и И. Майер, эта «„ругательная“, оскорбительная, насмешливо-издевательская» казнь была уготована за самые тяжкие государственные преступления, а поскольку столь серьезные деяния совершались нечасто, к четвертованию прибегали редко. Впрочем, четвертование могло применяться и как наказание для тех крестьян и зависимых людей, кто покусился на жизнь своих «бояр».

Одним из самых редких видов смертной казни было сожжение, уготованное для тех, кто совершал преступления против веры или был уличен в ведовстве. Иногда сожжение, подобно четвертованию, могло также применяться к тем, кто убил своих господ.

Особым видом смертной казни, применявшейся лишь к мужеубийцам, являлось окапывание. Вот как о ней рассказывает Соборной уложение: «А будет жена учинит мужу своему смертное убийство, или окормит его отравою, а сыщется про то допряма, и ея за то казнити, живу окопати в землю, и казнити ея такою казнею безо всякия пощады, хотя будет убитого дети, или иныя кто ближния роду его, того не похотят, что ея казнити, и ей отнюд не дати милости, и держати ея в земле до тех мест, покамест она умрет».

Каково бы ни было наказание за совершенное уголовное преступление, сначала требовалось доказать вину человека. И здесь было не обойтись без пыток. К этому способу развязать язык лихого человека в Московском царстве относились весьма ответственно. Для того, чтобы подвергнуть подозреваемого пыткам, были необходимы серьезные основания. Таких оснований обычно было три. Первое – задержание человека с поличным или обнаружение у него дома поличного, второе – оговор другим преступником, третье – признание подозреваемого преступником на основании «повального обыска», то есть опроса населения тех мест, откуда происходил обвиняемый или где было совершено преступление.

Пытки, применявшиеся палачами Московского царства, не отличались особой изобретательностью, но при этом были, по-видимому, достаточно эффективными. Вот как описывает их в своем сочинении Григорий Котошихин: «А устроены для всяких воров, пытки: сымут с вора рубашку и руки его назади завяжут, подле кисти, веревкою, обшита та веревка войлоком, и подымут его к верху, учинено место что и виселица, а ноги его свяжут ремнем; и один человек, палач вступит ему в ноги на ремень своею ногою, и тем его отягивает, и у того вора руки станут прямо против головы его, а из суставов выдут вон; и потом ззади палачь начнет бити по спине кнутом изредка, в час боевой ударов бывает тритцать или сорок; и как ударит по которому месту по спине, и на спине станет так слово в слово будто болшой ремень вырезан ножем мало не до костей. А учинен тот кнут ременной, плетеной, толстой, на конце ввязан ремень толстой шириною на палец, а длиною будет с 5 локтей. И пытав его начнут пытати иных потомуж. И будет с первых пыток не винятся, и их спустя неделю времяни пытают вдругорядь и в-третьие, и жгут огнем, свяжут руки и ноги, и вложат меж рук и меж ног бревно, и подымут на огнь, а иным розжегши железные клещи накрасно ломают ребра».

Палачи

Коль без проведения пыток и наказания преступников нельзя было обойтись, властям требовались палачи. Согласно Соборному уложению, палачи выбирались из вольных людей, в Москве жалованье им платил Разбойный приказ, а в провинции – местное население.

Хотя тюрьмы и палачи имелись и в других центральных учреждениях, условия содержания и пытки в Разбойном приказе, похоже, были особенно суровыми. Иначе как объяснить то, что дьяк Иноземского приказа Михаил Агеев в ответ на жалобы сидевшего в застенке того же приказа обвиненного в убийстве капитана Христиана Улмана «батоги сулил и Разбойным приказом грозился».

Если в Москве с палачами проблем не было, то в провинции часто наблюдался дефицит заплечных дел мастеров. Без представителей этой редкой, но не пользовавшейся уважением профессии полноценное судопроизводство по розыскным делам, требовавшим пытки, было невозможно. Известно немало случаев, когда следствие останавливалось на неопределенное время в ожидании назначения или присылки из другого города палача, поскольку он был далеко не в каждом уезде. После того как в 1679 г. отменили налоги на содержание губных изб, тюрем и их персонала, через несколько лет в городах, по нашему предположению, возникла нехватка палачей. Последние, вероятно, не желали служить в условиях постоянной невыплаты жалованья, которое должно было выплачиваться из плохо собиравшихся и малочисленных судебных пошлин. На решение этой проблемы и был нацелен боярский приговор 16 мая 1681 г., требовавший от посадских людей во что бы то ни стало, «чтобы во всяком городе без палачей не было», выбрать заплечных дел мастеров из желающих, а если их не окажется – из молодых или гулящих людей.

Последний раз получить свой оклад полностью палачи могли в 1679/80 г., когда часть местных учреждений, скорее всего, успела собрать хотя бы часть денег с населения. В первый месяц следующего года, 22 сентября 1680 г., приговором боярской думы всем уездным палачам была установлена оплата в 4 рубля на год, выплачиваемые из судебных пошлин по губным делам. Однако установленный оклад был меньше того, что получали палачи в первой половине XVII в., но и этих денег, как видно из жалоб некоторых воевод, могло не оказаться в казне.

4. Шерифы Московского царства: губные старосты на страже порядка в провинции

Наиболее распространенной формой организации местных органов власти, подчиненных Разбойному приказу, были губные избы, возглавляемые губными старостами. Нередко, особенно во второй половине XVII в., когда воеводы за неимением или отменой губных старост руководили борьбой с разбойниками и ворами, губные избы переставали существовать как обособленные учреждения, вливаясь со всем своим штатом в съезжие избы.

Основы организации губных изб

Несмотря на вышесказанное, в истории Разбойного приказа, насчитывавшей более 150 лет, едва ли не самой ключевой фигурой в борьбе с преступностью на местах являлся именно губной староста, как правило, выбиравшийся из дворян и детей боярских одного уезда. Обыкновенно территория уезда совпадала с полицейским округом – губой, хотя нам известно и немало исключений. К их числу относится, например, Новгородский уезд, каждая из пяти частей которого была поделена пополам, и в каждой из десяти административных единиц имелся свой губной староста. Случалось и так, что небольшие уезды объединяли в одну губу для удобства управления, а в других обстоятельствах полицейские округа, вероятно, могли дробиться, что подтверждается еще губными грамотами второй четверти XVI в., которые требовали избрания голов и целовальников для отдельных волостей и станов.

Мы не случайно уделили столько внимания исключениям и частным случаям, которые не укладываются в общую схему представлений об организации губного дела, известную как современникам, так и историкам. Рассмотренные факты недвусмысленно свидетельствуют, что, хотя сущностные черты устройства губных изб сформировались к середине XVI в., имелись и многочисленные отличия, обуславливаемые как разнообразием социально-экономического уклада Московского царства, так и конкретным историческим контекстом. Иными словами, созданная еще при зарождении Разбойного приказа модель местного управления нуждалась в постоянном приспособлении к особенностям каждого конкретного уезда и к общему ходу внутренней политики правительства. Эффективность деятельности Разбойного приказа напрямую зависела от того, насколько хватит ресурсов для того, чтобы сохранять губные институты на местах.

К 1539 году относятся первые известия о появлении губных изб в России. Они представляли собой органы местного управления по борьбе с особо опасными преступлениями (разбой, татьба, убийство). Все чины губной избы обычно были выборными. Возглавлял ее губной староста из грамотных дворян, которые в силу возраста или увечий не могли нести полковую службу. Старосте помогали выбиравшиеся из крестьян или жителей города целовальники, которые брали на себя большую часть оперативной работы и даже могли участвовать в принятии судебных решений. Целовальников так называли, так как они приносили присягу и целовали крест. Кроме целовальников в губной избе были сторожа, охранявшие административное помещение и тюрьму, палач, а также иногда бирюч, зачитывавший населению царские указы.

Существовало три способа доказать вину подозреваемого – взятие с поличным или обнаружение поличного у него дома, оговор уже пойманным разбойником или вором, признание человека лихим, то есть профессиональным преступником-рецидивистом, в ходе обыска-опроса местного населения. По сути, эти же доказательства содержали в себе и основные следственные процедуры: обыск, допрос и пытка, опрос жителей. Очевидно, их проведение в полной мере зависело от населения и в меньшей степени от представителей других институтов власти (прежде всего воеводы). Любое из этих действий становилось бессмысленным, если губные органы не располагали поддержкой локального общества. Последнее нередко укрывало преступников и не являлось для проведения опроса. Впрочем, нередки были и другие ситуации – жители города и уезда могли уклоняться от выплаты налогов и исполнения повинностей для обеспечения борьбы с преступностью. Губные старосты, в отличие от воевод, не имели в своем распоряжении стрельцов и других служилых чинов и вынуждены были полагаться только на свои скромные силы, а значит, без содействия населения у них почти не оставалось возможностей реализовывать свои функции. Эта проблема была характерна и для других местных институтов, но в данном случае она носила более острый характер.

Основные преимущества института губных старост

В чем же заключалось для Разбойного приказа основное преимущество губных старост перед воеводами? Прежде всего следует согласиться с таким специалистом по истории губного дела, как В. Н. Глазьев, который полагает, что в отличие от воеводы, человека чужого для горожан и уездных людей и назначаемого на сравнительно короткий срок, губной староста происходил из местных землевладельцев и хорошо знал жителей и особенности своего округа, а потому мог лучше справиться с возложенными на него обязанностями. Пристальное изучение делопроизводства Разбойного приказа позволяет раскрыть еще одну существенную причину: губных старост в отличие от воевод было значительно легче контролировать.

Губной староста выбирался населением, однако его назначение было невозможно без приезда в Разбойный приказ, который был вправе как утвердить, так и отставить законно избранного кандидата. Непосредственное начальство губного старосты за редким исключением состояло из судей и дьяков Разбойного приказа, которому были подсудны все, кто служил в штате губных изб.

Кроме того, многие губные старосты занимали свои посты годами и даже десятилетиями. Более того, представители некоторых дворянских родов в двух, трех и более поколениях выбирались на эту должность. Подобная преемственность и долгие сроки службы были чреваты злоупотреблением и усилением власти отдельных агентов. Действительно, источники знают немало случаев, когда губные старосты брали взятки, освобождали преступников из тюрьмы за деньги, проводили обыски без понятых, чтобы подкинуть краденую вещь, заставляли разбойников оговаривать невиновных людей, чтобы вымогать с последних подношения, а иногда даже прямо потворствовали разбойникам за долю в награбленном имуществе. И все же для Разбойного приказа выгоды такой стабильности, когда одни и те же люди долгое время руководили губными избами, перевешивали вероятные риски, поэтому он старался всеми силами восстановить или насадить губные институты, даже если для этого приходилось поступаться принципами выборности.

Об организации выборов губных старост на Русском Севере

22 мая 1637 г. в Устюге получили грамоту из Разбойного приказа, которая возлагала на местных жителей обязанность по организации губного аппарата – следовало выбрать 2 губных старост из лучших посадских и уездных людей, а также 2 губных дьяков, 8 губных целовальников, 4 тюремных сторожей и 2 избных. Разбойный приказ был вынужден пойти на такие меры, поскольку присылаемые в последние 6 лет сыщики не вполне справились со своей задачей и вызвали волну недовольства населения, страдавшего от их притеснений. Устюжане выступили против введения губного института, высказав следующие соображения: во-первых, среди них не нашлось лучших людей, которые либо жили в Москве, принадлежа к гостиной сотне, либо были заняты на дальних сибирских службах, а небогатые «молодшие» люди не годились к губному делу. Во-вторых, количество разбойников заметно поубавилось, а причиной совершавшихся преступлений являлось нерадение сыщиков, вовремя не казнивших разбойников, которые, пользуясь заминкой, убегали, чтобы снова выйти на большую дорогу. Прошение устюжан было удовлетворено: уголовные дела остались в ведении воевод, а губной аппарат так и не был создан в этом северном уезде.

В начале 30-х годов XVII века в другом северном регионе, Важском уезде, действовал назначенный из Разбойного приказа губной староста Петр Шарапов, происходивший из служилых людей другого уезда. Преследуя разбойников на вверенной ему территории, он постоянно сталкивался с тем, что преступники бежали в соседние Устьянские волости, где они находили укрытие от правосудия, в руки которого население отказывалось выдавать подозреваемых. Более того, сами жители Устьянских волостей занимались разбоем как сезонным промыслом: летом грабя и убивая, а в холодное время года зимуя в Введенском приходе Устьянских – волостей.

С еще более существенными трудностями приходилось сталкиваться в 40-х гг. XVII в. белозерскому губному старосте А. С. Козлову, который тоже не обладал поддержкой местных землевладельцев, получивших после Смуты владения в этом уезде. Судя по письмам А. С. Козлова племяннику дьяку А. И. Козлову, руководить борьбой с преступностью в этом уезде было непросто. Губному старосте регулярно приходилось сталкиваться со своеволием поместных казаков, не веривших и отказывавшихся подчиняться царским указам. Ослушники оскорбляли и били губного старосту, целовальников и даже сломали руку сторожу. А. С. Козлов не раз писал об этом в Разбойный приказ, прося о государевой грамоте «с жестоким указом», потому что даже одна указная грамота на кого-либо из «учинившихся сильно людей», возможно, заставила бы «посумниться» и прочих непокорных казаков. Неудивительно, что в сохранившихся грамотках отчаявшийся губной староста просил своего племянника добиться в Разбойном приказе отправки на Белоозеро именно такого «жестокого указа».

Своеволие проявили и местные посадские люди. А. С. Козлов по грамоте из Москвы должен был переменить целовальника, посадского человека И. Бояркина, но посадские не послушались указа и не дали губному старосте выборов на нового целовальника. А. С. Козлов не единожды писал в Разбойный приказ, но ответа так и не дождался, о чем тоже сообщал своему племяннику.

Слабость местной дворянской корпорации и губных старост привела к тому, что в 1666 г. группа белозерских землевладельцев: стольники, стряпчие, московские дворяне, жильцы, дворяне и дети боярские разных городов – подготовили челобитную об отмене у них института губных старост и передаче их полномочий воеводе. Ее составление было вызвано тем, что спустя некоторое время после смерти Ивана Ворыпанова, 20 сентября 1666 г. белозерский воевода И. Ф. Чаплин получил грамоту из Разбойного приказа, которая предписывала выбрать нового губного старосту. Местные светские землевладельцы просили разрешить их от этой обязанности, поскольку «крестьянишка наши люди бедные и губному старосте на Белоозере быть не у чево». Иными словами, челобитчики намекали на то, что они не в состоянии оплачивать деятельность губной избы.

Дальнейшая судьба этой челобитной, сохранившейся ее копии неизвестна. Впрочем, даже если она и поступила в Разбойный приказ, то последний, вероятно, отказал белозерцам, поскольку в том же 1666 г. С. Б. Торжнев был избран новым губным старостой. Он возглавлял местную губу вплоть до 1671 г., когда Разбойный приказ удовлетворил его прошение об отставке по старости и болезни. В дальнейшем губные дела были переданы воеводам и все время оставались в их руках, за исключением нескольких лет в начале 1690-х гг., когда на посту губного старосты находился Ф. А. Моложенинов.

Процессы, подобные тем, что происходили на Белоозере, Ваге, в Устьянских волостях и в Устюге, имели место и в других регионах Московского царства не только в середине, но и во второй половине XVII в.

Конфликт воеводы и губного старосты в Ефремове

В 1689/90 г. подьячий Сыскного приказа Афонасий Куковский приехал в Ефремовский уезд с целью выбрать губного старосту. Ефремовцы указали подьячему на Тихона Тимофеевича Бессонова как на достойного кандидата для заведования губным делом, однако вскоре некоторые жители уезда, «норовя воеводам», подали Куковскому сказку, в которой утверждали, что выбрать в губные старосты некого.

Через несколько лет в 1694 г. Бессонов подал заручную челобитную, подписанную 19 ефремовскими помещиками, о том, чтобы назначить его губным старостой. В отличие от претендентов на эту должность в других уездах, Бессонов прежде всего апеллировал не к поддержке его местным населением, а к прошлым военным заслугам, в числе которых участие в семилетней осаде Быхова и обороне Витебска в ходе русско-польской войны 1654–1672 г. Отставленный от службы за раны и дряхлость Бессонов желал стать губным старостой, поскольку служившие с ним братья были устроены к каким-либо приказным/государевым делам, а он ничем пожалован не был.

Челобитная ефремовского помещика сначала поступила в Сыскной приказ, а потом была взнесена к царям Петру и Иоанну Алексеевичам, которые повелели 30 апреля (по другим данным – 22) назначить к губному делу Бессонова.

Появление нового губного старосты в Ефремовском уезде стало источником неурядиц в местном управлении. Воевода и губной староста оспаривали полномочия друг друга: один квалифицировал дела как судные, а другой – как розыскные. Горожане и уездные люди терялись, когда речь шла о том, к какому из судей обратиться. Истцы подавали челобитную в губную избу, а ответчики по этим же делам предъявляли свои претензии в съезжей избе. Еще одна проблема заключалась в том, что Бессонов не имел разрешения или просто не успел обзавестись штатом губной избы. И губной староста, и воевода пользовались одними и теми же караульщиками и приставами, которым приходилось ездить по одним и тем же делам то от воеводы, то от губного старосты.

Судьба института губных старост в конце XVII – начале XVIII в.

В последней четверти XVII в. Разбойный приказ, как и раньше, всеми силами старался обеспечить губными старостами подведомственные ему уезды. В 1661/62 г. служивший 16 лет в ливенской губной избе подьячий И. Шебанов был назначен губным старостой Ливенского уезда, из местных подьячих также происходили шуйский губной староста Г. Монатьин (1699 г.), елецкий А. Дегтярев (1689 г.), епифанский Д. Молчанов (1700 г.), калужский Г. Антипин (1672 г.), каширский С. Кунчуров и ряжский Ф. Сидоров (1700 г.). Назначение на столь важную должность подьячих, имевших опыт в ведении губных дел, с одной стороны было удачным решением, а с другой – шло вопреки традиции выбора местным населением, которое едва ли доверяло бюрократам, занявшим по указу из Москвы место, по обычаю отводившееся видным представителям служилого города.

Однако было бы ошибкой думать, что институт губных старост повсеместно находился в кризисе. В ряде крупных уездов, среди которых, например, Новгородский, где служилый город имел давние традиции, губные старосты избирались вплоть до самого упразднения. В других, как это было в Шацке, землевладельцы выступали за передачу власти от воеводы к губному старосте, которому они доверяли. Даже рязанские служилые люди, ругавшие своих увечных губных старост за бездействие и пассивность, всячески поддерживали этот институт и требовали назначения сыщика, судя по всему, только потому, что не могли приискать более подходящих на роль губных старост дворян. Жители Галицкого уезда тоже считали необходимым наличие губных старост не только в самом Галиче, но и в его пригородах, потому как без этого невозможно было поддерживать правопорядок.

Итак, в тех уездах, где население желало упразднения губных старост, оно обычно просило передать их полномочия воеводам. Впрочем, были и другие модели взаимодействия этих двух конкурирующих институтов. С одной стороны, в середине 20-х годов XVI в. алатырскому воеводе И. Л. Опухтину велели «их (мордву – А. В.) от сыщиков разбойных дел и о губных старость оберегать», а в 1663 г. нижегородскому воеводе было приказано беречь местное население от губных старост, то есть, по сути, выполнять контролирующую функцию. Впрочем, оба института могли и сотрудничать. Первое известие о совместной борьбе с преступностью воеводы и губного старосты относятся к 1674 г., хотя такая форма распределения полномочий могла существовать и ранее. В этом году Разбойный приказ поручил саранскому воеводе, стольнику П. Г. Долгорукову и местному губному старосте Ф. Анненкову ведать уголовные дела. В указной грамоте из приказа не разъясняются детали сотрудничества двух представителей власти, кроме того, что Анненкову следовало заверять своей подписью отчетную документацию, отправлявшуюся в Москву.

И все же в 1679 г. указом царя Федора Алексеевича губные старосты упразднялись повсеместно, передавая свои полномочия воеводам. Для того чтобы решить всегда стоявшую проблему надзора за воеводами, о которой мы говорили ранее, Разбойный приказ установил новую процедуру контроля. Согласно ей отвечавший за губные дела старый подьячий съезжей избы раз в год приезжал в Москву с перечневыми росписями, где фиксировалось, сколько дел было решено, с указанием вины преступника и вынесенного ему приговора. Помимо росписей, подьячие брали с собой деньги и приходно-расходные книги.

При этом наказы расширяли власть воевод и обязывали их, в случае если преступникам будет вынесен смертный приговор, немедленно приводить его в исполнение, не сообщая об этом в Разбойный приказ. Как и прежде, казнить разбойников и воров требовалось там, где они совершали преступления, или там, где жили, «чтоб на них смотря, иным не повадно так было воровать».

Восстановление института губных старост в 1684 г. мало что изменило в обозначенных нами тенденциях, учитывая которые, Разбойный приказ продолжал проводить свою политику.

К началу XVIII в. в местном управлении сложилась парадоксальная ситуация. Все чаще губные старосты, вопреки традиции, не избирались населением, но назначались из Разбойного приказа; что же касается воевод, то уже были нередки те случаи, когда им доверялось губное дело по челобитным уездных жителей. Это противоречие едва ли говорит о кризисе отдельных институтов, поскольку в разных регионах дело обстояло по-своему: где-то борьбу с преступностью в основном вели губные старосты, а где-то – воеводы. Проблема была в том, что созданная в XVI в. единая система местных учреждений, подчиненных Разбойному приказу, находилась в тяжелом положении, когда в условиях изменившейся социально-политической реальности права губных изб регулярно оспаривались как самим населением, так и другими агентами власти.

Именно в таком состоянии и застал местное управление указ об упразднении губных старост (1702 г.). Расформировывая этот старый институт, Петр I сразу же создал новую должность, воеводских товарищей, которые выбирались населением из дворян и должны были решать все дела совместно с воеводой на правах равноправия. Так будущий император попытался примирить выборную и назначаемую власть в масштабах всей страны, но, к сожалению, опыт этот не был удачным. В первой четверти XVIII в. местное управление ожидала целая серия разнообразных реформ, которые в итоге практически полностью демонтировали провинциальные учреждения эпохи Московского царства. Однако в народной памяти губные старосты уже успели занять свое место, не зря В. И. Даль записал в своем знаменитом словаре пословицу: «Умный что староста губный: всяк его боится».

5. Разработка, кодификация и основные памятники «губного права»

Документы XVI–XVII вв. не знают такого понятия, как уголовное право. При этом в самих правовых кодексах и делопроизводственных документах употребляется понятие «губное дело», к которому относились все вопросы, принадлежавшие, как правило, к компетенции Разбойного приказа и губных старост. Учитывая это, разумно говорить о существовании в России той эпохи «губного права», которое ближе всего напоминает по своему содержанию то, что мы теперь называем уголовным и уголовно-процессуальным правом.

Надо иметь в виду, что нормами «губного права» пользовался не только Разбойный приказ, но и другие учреждения, которым по случаю или в силу традиции доверялась борьба с преступностью. Таким образом, упрощая дело, под «губным правом» следует понимать совокупность юридических норм, регулировавших все возможные стороны (административную, судебную, процессуальную) губного дела.

Чтобы представить себе тот объем законодательных новелл, который охватывало «губное право», достаточно обратиться к Соборному уложению. Из 25 глав этого кодекса с деятельностью Разбойного приказа непосредственно связаны 2 главы – XXI и XXII, состоящие из 104 и 26 статей соответственно. Из других «судебных» разделов Уложения эти главы по числу статей превосходит только гл. X, посвященная общему порядку судопроизводства, распространявшемуся на все учреждения.

Разбойный, как и прочие московские приказы, не обладал правом самостоятельно принимать основополагающие законодательные акты, но при этом активно участвовал в процессе законотворчества. Придание юридической силы тому или иному закону происходило только с распоряжения царя и/или боярской думы, однако, поскольку нормы «губного права» не охватывали все необходимые вопросы, Разбойному приказу приходилось заниматься правотворчеством, самостоятельно изобретая решения для тех ситуаций, что не были прописаны в законах. В дальнейшем подобные неписаные нормы могли стать законом или, напротив, быть отвергнутыми.

Судьи Разбойного приказа обладали правом законодательной инициативы. В ряде случаев судья иногда вместе с дьяками докладывал царю и боярской думе о том или ином вопросе, попутно предлагая его решение. Первый известный пример такого рода относится к 26 ноября 1555 г., когда глава Разбойного приказа боярин кн. И. А. Булгаков делал доклад царю. В докладе были обозначены 4 правовых ситуации, по которым у Булгакова были как вопросы о том, каким образом следует поступать в определенных случаях, так и конкретные предложения. Подобная практика продолжала существовать и в первой половине XVII в., когда с такими докладами выступали кн. Д. М. Пожарский, М. М. Салтыков, а во второй половине столетия – В. Ф. Извольский.

В отличие от производимых по случаю докладов царю и боярской думы о разрешении правовых трудностей, государь и члены думы более регулярно рассматривали вносимые из Разбойного приказа статейные списки заключенных, которым высшая судебная инстанция Московского царства выносила приговор, когда приказные судьи затруднялись принять решение.

Приведем пример. Указ 1637 г. о наказании преступников с малой и средней виной был принят во время того, как Михаил Федорович слушал «в комнате» статейный список. К указу примыкала помета, сделанная дьяком Разбойного приказа Иваном Трофимовым, о том, как должен был реализовываться законодательный акт и каким образом квалифицировать малую и среднюю вину.

В другой раз, в 1639 г. в указную книгу было внесено судебное решение о взыскании вытей с вологжанки вдовы Домницы, с тюремщиков которой следовало взять запись о том, чтобы не изувечить ее. Подобные судебные решения, принимаемые царем во время слушания статейного списка, носили характер прецедентных и отбирались руководством Разбойного приказа произвольно.

В иных случаях участие Разбойного приказа в законотворчестве было еще более косвенным. Например, при обсуждении вопроса о восстановлении института губных старост учитывались материалы не сохранившейся выписки, которую подготовили в приказе.

Уже после того, как правовой акт был принят, царские указы и прочие законодательные материалы сохранялись в специальном месте. Так, дьяки Разбойного приказа И. Софонов и Н. Посников положили в особый ящик отписку с подлинным текстом указа Михаила Федоровича 1627 г. за пометой думного дьяка Федора Лихачева. Содержание отписки обычно копировалось в указные книги, делая ненужным обращение к подлиннику законодательного акта.

Указные книги Разбойного приказа были основными, не считая Соборное уложение 1649 г. и Новоуказные статьи 1669 г., памятниками права, где содержались нормы, регулировавшие губное дело. К ним можно отнести характеристику А. Г. Манькова, посвященную русскому законодательству того времени: «о конкретном, предметном характере законодательства», что «связано с эмпирическим образом мышления того времени, с определенной неспособностью к большим обобщениям, абстракциям».

Сопоставление сохранившихся источников позволяет уточнить механизм их формирования. Действительно, сначала именно решение конкретного дела, занесенное в указную книгу, становилось законодательной нормой, но по прошествии времени, когда таких записей становилось много, назревала потребность в их систематизации и анализе. В приказе составлялась новая редакция указной книги с наиболее актуальными и необходимыми нормами, сформулированными уже в абстрактной форме. Предложенная нами схема нуждается в уточнении. В XVI в. первичные записи носили более синтетический и организованный характер, в то время как в первой половине XVII в. в книгу прямо копировались указные грамоты и решения царя и бояр по конкретным делам.

Законодательство Разбойного приказа не носило всеохватывающий и комплексный характер. Отвечая на одни вопросы, оно умалчивало о других. Но это не значит, что их решение пускалось на самотек. Оно существовало по умолчанию, в силу традиции, сохраняясь в обыденном делопроизводстве. В свете этого факта неудивительно, что в приказе вынуждены были время от времени напоминать губным старостам, нередко по их просьбе, об определенных нормах. Наконец, существовал целый пласт законодательных актов, не входивших в Указные книги и отражавших всего лишь текущие преобразования (Уложение Бориса Годунова, указ об отмене сыщиков). Еще одним выражением несистемного характера законодательства являются случаи, когда царь и Боярская дума заново утверждали старые нормы в виде новых указов и приговоров, несмотря на то что были известны более ранние посвященные подобным проблемам законодательные акты.

Как и большая часть делопроизводства Разбойного приказа, его законодательство прежде всего регулировало процессуальную деятельность губных старост и определяло их правовой статус. Однако тот факт, что, с точки зрения содержания, указные книги были обращены к агентам Разбойного приказа, не должен вводить нас в заблуждение по вопросу их функциональности. Эти законодательные памятники не являлись кодексами, предназначенными для суда на местах, а носили делопроизводственный характер и составлялись для собственного пользования. Обычно губным старостам предписывалось действовать согласно выданным им наказам, в которых содержалось большинство необходимых инструкций. Отдельные положения указных книг могли сообщаться в рамках указных грамот.

Начало XVII в. привело к перемене в положении дел. Изменения в правосознании, которые предстоит еще объяснить, привели к распространению Указной книги 1616/17 г. в ряде частных списков. Эта тенденция в дальнейшем продолжала крепнуть – достаточно вспомнить, сколь быстро было раскуплено первое издание Соборного уложения. Во второй половине XVII в. известен очень интересный случай – на суде жители одного из городов апеллировали к недавно принятым законодательным актам, в то время как контролировавший тяжбу воевода, не располагая ими, вынужден был писать в Москву.

Впрочем, еще оставались некоторые памятники права, в применении которых Разбойный приказ имел большой опыт, в отличие от других учреждений и тем более частных лиц. Речь идет о Кормчей книге, которая использовалась в Разбойном приказе уже в первом десятилетии после Смуты, когда этот законодательный кодекс еще не был напечатан и существовал в рукописных копиях. В 1624 г. Разряд запрашивал информацию у Разбойного приказа о наказании, которое полагается зависимым людям, убившим своих господ. Ответная память содержала выписки из ряда подходящих судебных дел, среди которых имелось и дело убийц Семена Полибина, сожженных за свое преступление по приговору Боярской думы. Вообще сожжение, как вид смертной казни, не упоминается ни в одном из законодательных актов вплоть до Соборного уложения, но на практике оно применялось к еретикам и колдунам. Что до данного случая, то, как видно из Новоуказных статей 1669 г., такое наказание было напрямую взято из Кормчей.

В целом же знакомство с бытованием отдельных новелл и памятников уголовного законодательства приводит нас к неожиданному выводу о том, что Разбойный приказ невольно играл роль своеобразного культуртрегера в области права. Из канцелярии этого ведомства рассылались Кормчие книги губным старостам, Новоуказные статьи 1669 г. – воеводам, сыщикам и в другие приказы, например в Сибирский, который в свою очередь распространял их на подведомственной ему территории.

Впрочем, это лишь вершина айсберга. В сотне уездов губные учреждения постоянно получали массу указных грамот и наказов, где излагались различные нормы губного права, с которыми знакомились не только губные старосты и подьячие. Ежегодно в каждой губе из числа сошных и посадских людей выбирали целовальников и сторожей, получавших от воевод и губных старост наказные памяти. Эти документы являлись чем-то вроде ордеров, удостоверявших правомочность отдельных следственных действий и очерчивавших основной круг обязанностей выборных лиц. Бесспорно, не все целовальники и сторожи были грамотны, а следовательно, способны прочесть выдаваемые им памяти, но очевидно, что содержание этих актов так или иначе сообщалось им руководством. Таким образом ежегодно сменявшие друг друга сотни жителей городов и сельских обитателей, посадских людей, ремесленников и простых крестьян на практике знакомились с нормами губного права и получали определенный опыт в их применении.

После того, как мы дали общую характеристику губного права и сказали о его особенностях, самое время показать, каким образом эти нормы действовали в реальности.

Ход судебного дела

Несмотря на то что до нашего времени дошло не так много полных уголовных дел, вполне возможно реконструировать их типичную структуру благодаря сохранившимся отдельным документам, которые могли входить в них, и актам, позволяющим понять, как работали делопроизводственные механизмы Разбойного приказа и губных изб. В ту эпоху под делом обычно понималась посылаемая в приказ совокупность документов по конкретному преступлению, по которой требовалось вынести приговор. Естественно, на этом местном уровне почти весь актовый материал представляет собой результат работы губной избы. Но, прежде чем следственные материалы могли быть отправлены в Москву, в них должны были присутствовать 2 компонента.

Во-первых, это фиксация преступления, которая давала старт следствию, чаще всего в форме привода (документа о задержании преступника с поличным и предъявлении его властям), извета (заявления-челобитной, подкрепленного доказательствами), досмотра найденного тела для определения насильственного характера смерти. Во-вторых, после этого губной староста и его подчиненные были обязаны либо допросить подозреваемого и решить вопрос о заключении его в тюрьму, либо, в случае установления насильственного характера смерти, провести опрос местного населения.

Следующий этап начинался с отправки в Разбойный приказ отписки. В ней, как правило, в виде концентрированного отчета предоставлялись данные о начатых делах. В приказе принималось решение о дальнейших действиях губных старост. Оно чаще всего выражалось в требовании предоставить в Москву подлинные документы, составлявшие дело. Обычно, если в приказе находили основания достаточными, губному старосте направлялась грамота, разрешающая пытку подозреваемого или проведение обыска (опроса местного населения). Далее материалы, приложенные к отписке, снова поступали в Разбойный приказ, где выносился приговор и, если ответчик признавался виновным, решался вопрос о возмещении им ущерба, нанесенного истцу. Финальным аккордом дела становилось получение в приказе решения о приведении приговора.

Представленная схема хотя и верна в основных своих моментах, но, будучи умозрительной, не может полностью соответствовать реальности, поскольку существовали и некоторые исключения. Одним из таких исключений было примирение истцов и ответчиков в уголовных делах.

Можно ли было пойти на мировую с преступниками?

Государство долгое время не позволяло мириться истцам и ответчикам, признавая социально-опасный характер тяжких уголовных преступлений. В Уставной книге 1555–1556 гг. примирение с преступниками было запрещено «для земских дел, чтоб лихих (людей – А. В.) вывести». Указная книга 1616/17 г. подтвердила запрет, установив еще и пеню для истцов, которые будут приносить мировые челобитные. В таком виде эта законодательная новелла вошла и в Соборное уложение 1649 г.

В чем же была причина популярности мировых в разбойных татебных и убийственных делах? На первый взгляд истцы не были заинтересованы в том, чтобы преступники, от которых они пострадали, избежали наказания, однако это не так. Во-первых, не все правонарушения, подпадавшие под компетенцию Разбойного приказа, были в действительности опасны для общества или совершались с особой жестокостью – часто приказ имел дело с мелкими кражами, грабежами и убийствами, происходившими в ходе спонтанных конфликтов. Во-вторых, истец был особенно заинтересован в компенсации понесенных им убытков и в случае примирения имел больше шансов вернуть все или почти все имущество. Несмотря на то что в результате розыска власти принуждали ответчика возместить урон, на практике это не всегда получалось сделать сполна. Например, если показания преступников о количестве украденного или награбленного, полученные под пыткой, отличались в меньшую сторону от того, что заявил истец, судьи рассчитывали компенсацию со слов преступника.

События могли развиваться и по-иному сценарию. Что, если в руках палача вор признается в совершении целой серии краж? Тогда имущество преступника будет «развычено», т. е. разложено на доли (выти), которые пойдут на удовлетворение истцов. Часто бывало и так, что после продажи движимого и недвижимого имущества преступника, полученных денег не хватало для полноценной компенсации каждому из пострадавших, которым возмещалась лишь малая толика отнятого у них. Наконец, в-третьих, судопроизводство было делом хлопотным, требовавшим времени и денег при неясности конечного результата. Значительно экономнее было пойти на мировую, избегая как судей, желавших подношений, так и столь привычной для той эпохи приказной волокиты.

Полюбовное разрешение тяжбы между истцом и ответчиком в целом было невыгодно для Разбойного приказа, руководство которого резонно опасалось, что воры, разбойники и убийцы раз за разом будут уходить от ответственности, а уровень преступности – расти. Однако был еще и финансовый аспект: приказ не получал законные пошлины, поскольку истцы, уговорившись с преступниками, не ходя в суд, «емлют свои иски без государева указу таем». Более того, движимые алчностью истцы могли после заключения мировой бить челом в приказ на тех же преступников, требуя компенсации причиненного ущерба.

Насколько примирение истцов с преступниками было обычным делом, видно из письма тульского помещика Афонасия Никифорова, увещевавшего брата не мириться с Евлампием Мишенским по делу, находившемуся в Сыскном приказе, лишь потому, что ответчик сначала уговорился уладить дело полюбовно, но потом «посмеялся да уехал».

О том, как вообще происходило примирение, можно судить из следующего дела. В 1654/55 г. братья Каверя и Осип Бердяевы, а также сын одного из них Семен и племянник Григорий Степанов вместе со своими людьми приехали в село Григорово, где проживали Осип и Артемий Лихаревы. Бердяевы били братьев Лихаревых, оскорбляли их мать и жену Осипа, досталось и местным жителям, в столкновении с которыми убили крестьянина Ивана Аникеева. Когда же Лихаревым удалось укрыться от нападавших в хоромах, те принялись сечь двери и окна саблями, а затем подожгли солому, чтобы выкурить их из дома. Судя по всему, Бердяевым не удалось заставить оборонявшихся покинуть стены жилища, после чего грабители схватили одного из людей Лихаревых, обокрали их и уехали. Пострадавшие били челом на Бердяевых в Разбойном приказе, оценив свой иск в 120 рублей, но Каверя, Осип и Семен, «узнав свою вину, не дожидаючи государева указу и тому делу вершенью», пошли на мировую с истцами. Бердяевы дали на себя запись, в которой обещали явиться с повинной в четверг первой («светлой») недели Пасхи 1656 г. в село к Лихаревым и при посредниках С. Я. Полуехтове и Я. И. Монастыреве, вероятно, обсудить условия заключения мирового соглашения.

Распространенность мировых нуждалась в легализации. Новоуказные статьи в целом повторили запрет на мировые из Соборного уложения, но дополнили его небольшой оговоркой, разрешив примирение только в своем иске. Фактически же это было равносильно легализации мировых по тяжким уголовным преступлениям вообще. Уличенный в преступлениях против нескольких лиц человек продолжал находиться под следствием даже после того, как примирился с некоторыми из истцов.

Искусно вписанная в прежнюю законодательную новеллу оговорка снимала многочисленные противоречия между интересами государства и частных лиц. Дозволяя примирение, Разбойный приказ не ограничивал свои полномочия по борьбе с преступностью и при этом уступал населению, давно прибегавшему к подобной юридически запрещенной практике. Кроме того, уголовное дело, по которому подавалась мировая челобитная, считалось закрытым («вершеным»), что улучшало показатели эффективности деятельности приказа, избавленного в данном случае от необходимости руководить непростыми процедурами. Казна также выигрывала от такого решения: по договоренности один из участников мирового соглашения (обычно преступник) выплачивал все необходимые пошлины с передаваемой истцу компенсации и покрывал иные судебные издержки. Если в челобитной не указывалось, с кого следует взимать пошлины, то они разделялись пополам между истцом и ответчиком.

Наконец, легализация позволила, как следует из обнаруженного нами законодательного акта, установить размер пошлин, взимаемых за мировую челобитную. 18 апреля 1687 г. судья Разбойного приказа В. Ф. Извольский по царскому указу приказал брать по гривне (10 коп.) с тех, кто принесет мировую челобитную, и записывать эти деньги статьей в приход.

6. Преступность в Москве XVI–XVII вв.

Уже в XV в., когда Москва стала столицей единого Русского государства, численность ее населения составляла десятки тысяч человек. В XVI в. число жителей города выросло до 100 тысяч, в XVII в. приблизилось к 200 тысячам человек. Столица была не только самым большим городом Московского царства, но и одним из самых крупных городов Европы той эпохи.

Ночные улицы густонаселенной Москвы были небезопасны. Грабежи и кражи были обычным делом и заставляли обывателей обзаводиться не только крепкими замками, но и быть осторожнее после захода солнца. А если случалось кому возвращаться домой затемно из гостей, то заботливые хозяева старались снабдить его вооруженными слугами. Для того чтобы хотя бы частично обезопасить столичные улицы, великий князь Иван III в 1503/04 г. устроил в городе особые решетки.

Побывавший в России в 1517 и 1526 г. австрийский посол Сигизмунд Герберштейн писал, что в ряде мест улицы при наступлении темноты перекрываются бревнами, решетками или воротами, которые стерегут приставленные к ним сторожа. Всякого, кто появлялся на улицах в неурочное время, могли бросить в тюрьму, исключение делалось лишь для знатных людей, которых сторожа провожали до дома.

Земский приказ – центр управления Москвой XVI–XVII вв.

Сама по себе организация решеток, хотя и ограничивала перемещение преступников по ночам, не была достаточной мерой для обеспечения безопасности в Москве. Столица нуждалась в особой системе управления. В 1500 г. впервые упоминается особый земский дьяк, который вместе с другими должностными лицами ведал нуждами города. Позднее при Иване IV Грозном в середине XVI в. был создан Земский приказ, который впервые появляется на страницах исторических источников в 1564 г. К началу XVII в. это ведомство в связи с ростом города стало располагаться в двух зданиях, в Старом и Новом Земском дворе, которые находились на месте современного Исторического музея и Манежа соответственно.

В компетенцию Земского приказа входили едва ли не все вопросы, связанные с обеспечением жизни столицы. Руководство этого учреждения и его служащие отвечали за профилактику и тушение пожаров, строительство мостов, делавших удобным перемещение по столичным улицам, боролись с корчемством и азартными играми, собирали налоги с местного населения и судили его по уголовным и гражданским делам.

Обеспечение правопорядка ложилось на плечи сотских и десятских, назначавшихся из дворян объезжих голов, которым помогали выборные горожане. Кроме того, улицы охранялись упоминавшимися ранее сторожами и решеточными приказчиками.

О злоупотреблении судей Земского приказа

Как мы видим, в распоряжении начальников Земского приказа находился большой объем власти, который соблазнительно было использовать для собственного обогащения. Упреки руководства этого учреждения в злоупотреблении служебными полномочиями звучали с самого момента его появления. Вот что писал о Земском приказе Генрих Штаден, проживший в России с 1564 по 1576 г.: «Сюда приводились на суд все те, кого пьяными находили и хватали ночью по улицам. Штраф был в 10 алтын, что составляет 30 мариенгрошей или польских грошей. Если где-нибудь в тайных корчмах находили пиво, мед или вино – все это отбиралось и доставлялось на этот двор. Виновный должен был выплатить тогда установленный штраф в 2 рубля, что составляет 6 талеров, и к тому же бывал бит публично на торгу батогами. Было много приказчиков или чиновников, которые за этим надзирали. И прежде чем приведут они кого-нибудь на [Земский] двор, еще на улице могут они дело неправое сделать правым, а правое, наоборот, неправым. К кому из купцов или торговых людей эти приказные не были расположены, к тем в дом подсылали они бродягу, который как бы по дружбе приносил стопочку вина. За ним тотчас же являлись приказные и в присутствии целовальников хватали парня вместе с хозяином, хозяйкой и всей челядью. Хозяину приходилось тогда растрясать свою мошну, коли он хотел сохранить свою шкуру».

В дальнейшем в середине XVII в. злоупотребления руководства Земского приказа стали одной из причин Соляного бунта. Как известно, восстание 1648 г. началось с того, что москвичи с возмущением пожаловались на судью Земского приказа Леонтия Степановича Плещеева за то, что терпят «во всяких разбойных и татиных делах по ево Левонтьеву (Плещеева – А. В.) наученью от воровских людей напрасные оговоры». В результате царь Алексей Михайлович вынужден был приговорить Плещеева к смертной казни, однако ненависть народа к бывшему главе Земского приказа была столь велика, что москвичи отбили его у стражи по пути на Лобное место и жестоко расправились с ним.

Во второй половине XVII в. ситуация со злоупотреблениями едва ли изменилась. Так, в Москве ходили слухи о том, что глава Земского приказа с 1656 по 1672 г., думный дворянин Прокофий Кузьмич Елизаров дает возможность разбойникам откупиться от наказания.

Анонимный донос царю Алексею Михайловичу

Еще больше сведений о том, как велики были злоупотребления властей, управлявших Москвой, можно узнать из анонимного доноса царю Алексею Михайловичу. «Будет, что у тебя, государя, близ твоего царского дворца, великое воровство чиниться на земском дворе. Многие ведомые воры из ссылок собрались, записываются в метельщики, и многие беглые рейтары и солдаты, и всякие служилые люди, збегши с твоей великого государя службы, живут для воровства, торгуют вином и табаком во всех избах ортельми, вино продают в чарки и в ковши, и в скляницы, и под заклады дают, а заклады принимают татиные и разбойные, и сами пьяных грабят. А деньги они делят помесячно, а достается им на месяц рублев по пятнадцати и болше, да они ж нарядчикам с артели дают рубли по три и по четыре на месяц. А всего у них винной и табачной продажи сходится на месяц рублев по тысяче и больше. А зернью, государь, они, запоя пьяных, все заговором оговаривают и даром отнимают и грабят, кости и карты подделывают, а Земского, государь, приказу начальные люди про то их воровство, про все ведают, да покрывают, потому что они и с ними во всем делятся, и они их во всем покрывают да из стороны оберегают. И ныне их, воров, собралося на Земском дворе больши тысячи человек, и от того их воровство твоей великого государя службе великая спона, и многие, государь, от них домы разорились. Да они ж, метельщики, держат у себя молодых робят и чинят с ними содомский грех, и беззаконие от них многое чинится».

Задержания ноября-декабря 1647 г.

16 ноября 1647 г. вор Ивашка Шкара сбежал из тюрьмы Земского приказа. Посланный на его поиски отряд из 30 человек во главе с Григорием Гридцовым быстро нашел беглеца в его собственном доме. Неожиданно для себя власти раскрыли настоящий воровской притон, задержали еще 4 воров: Никитку Коробейникова, Омельку Пороховщика, Ивашку Зайца и Ивашку Меньшого Барышникова. Кроме того, у Шкары нашли большое количество краденого имущества и изъяли орудия преступлений («татиные снасти») – ломы и ключи.

Возвращенный в Земский приказ Ивашка Шкара под пытками указал, что его знакомый Филка Рогов украл лошадей у одного из москвичей. Филку Рогова также вскоре привели к допросу, на котором он сознался в конокрадстве. Интересно, что властям не понадобилось долго искать Рогова, сидевшего все это время за приставом в Земском приказе. Как выяснилось, днем он сидел под стражей, а ночью уходил заниматься своим преступным ремеслом, так что успел принять участие в 6 кражах и 2 грабежах. Вместе с Роговым на дело ходили 24 человека, из которых быстро удалось разыскать лишь 3 преступников. По показаниям преступников удалось установить 22 скупщиков краденого, из них 6 человек признали свою вину, 7 человек отрицали предъявленные им обвинения, а остальных подозреваемых задержать не удалось.

Помимо этого, Рогов открыл властям еще один притон, который держал зависимый человек боярина князя Д. М. Черкасского Васька Бестужев, также занимавшийся кражами, причем помогал ему в качестве наводчика один из решеточных приказчиков. Часть подельников Бестужева благодаря оперативным действиям подчиненных Земскому приказу людей удалось арестовать.

Однако на этом задержания не прекратились. 29 ноября поймали татя Тимошку с поличным. Вместе со своими товарищами он совершил почти 20 грабежей и краж. Кроме того, 2 кражи закончились неудачно. В первый раз шайку воров чуть не поймали на месте преступления, а во второй раз потолок дома, где хранились ценности, оказался слишком крепок, чтобы его разобрать. Интересно, что среди его подельников были не только гулящие люди, но и пристав одного из центральных судебных ведомств государства, Московского судного приказа.

Еще 2 шайки преступников обезвредили 9 декабря благодаря доносам, один из которых был подан вором Артюшкой Игнатьевым. Подельники Игнатьева, в отличие от других московских преступников, ходили совершать кражи в Дмитров, а продавали краденые вещи в столице. Не совсем типичным было и социальное происхождение преступников, среди которых все, кроме одного дмитровского гулящего человека, были солдатами.

Задержание отдельных преступников шло и после 9 декабря и продолжалось почти до конца декабря. В целом же в результате действий Земского приказа с 16 ноября по 25 декабря 1647 г. задержали 25 воров, сознавшихся под пытками в 57 кражах и грабежах. Были установлены имена их подельников (33 человека), которых так и не смогли разыскать. Из 49 скупщиков краденого задержали лишь 28, большая часть этих людей признала свою вину в совершении преступлений.

О проблемах при организациях облав

Подобные крупномасштабные задержания было достаточно непросто провести так, чтобы они закончились успехом. В 1687 г. по решению царя и думы Сыскному приказу, который в то время боролся с преступностью в столице, предстояло совершить рейд по всем столичным слободам, где могут жить преступники, против которых имелись серьезные доказательства. Обыски и облавы следовало проводить, не сообщая о них в другие приказы, которые управляли этими слободами, для того чтобы подозреваемые не убежали, скрыв улики. Однако, как следует из второй части законодательного акта, Сыскной приказ все же был обязан известить другие приказы, но, вероятно, во время или даже после проведения следственных действий, когда возникнет надобность в послушных грамотах, подчинявших слободских старост и других чинов агентам Сыскного приказа.

Московские карманники

Как мы видим из приведенных ранее примеров, чаще всего преступления совершались в темное время суток в Москве. Однако и днем в столице не стоило терять бдительности, поскольку на улицах зазевавшиеся горожане могли стать жертвой карманников. Впрочем, термин «карманник» не совсем применим к той эпохе, так как в русской одежде допетровской эпохи не было карманов. До начала XVIII века воры срезали мешочек с деньгами (мошну), подвешенный к русской одежде. Именно поэтому предшественников воров-карманников иногда называли мошенниками.

Хороший пример того, как действовали преступники, снимавшие имущество жертвы с ее одежды, представляет нам следующая история. 1 октября 1692 г. в Москве проходил крестный ход в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Среди тех, кому власти поручили следить за порядком во время этого мероприятия, были подьячие Василий Юдин и Роман Артемьев. Стоило им потерять бдительность, как они стали жертвой воров, укравших у подьячих по набору из ножа и вилки. Рукояти столовых приборов были украшены лазоревой финифтью и позолоченными жуками из серебра. Вещи эти являлись не только красивыми, но и дорогими: каждый набор оценивался в 5 рублей.

Найти вора по свежим следам подьячим не удалось. Хотя подозрение пало на мальчика Гараську, который глазел на крестный ход неподалеку, поличного у него не нашли. Мы не знаем, чем закончилось это дело, но обычно в таких случаях у жертв карманников оставалась надежда на то, что их краденые вещи всплывут у кого-либо из торговцев.

Именно так и произошло в случае с торговым человеком Иваном Дмитриевым, у которого ночью грабители отняли шапку, нож, мешочек с 7 рублями и ключи от лавки. На следующий день после ночного столкновения с лихими людьми Дмитриев приметил все свои вещи, выставленные на продаже в одной из лавок. Естественно, незадачливый скупщик краденого был задержан и наказан.

Разбойная экспедиция из Москвы

Ранее мы уже упоминали, что одна из шаек, которую задержали во время облавы в Москве в 1647 г., хотя и базировалась в столице, где сбывала награбленное, но занималась преступным промыслом в другом городе. По-видимому, существовали и другие банды, которые действовали подобным образом.

О том, как формировались такие компании преступников, можно составить представление из показаний солдата Микитки Игнатьева. Родом Игнатьев был из Казани, где проживал у одного из стрельцов в хозяйстве до тех пор, пока зимой 1685 г. не перебрался в Москву. В столице он скитался меж постоялых дворов, зарабатывая на жизнь портным делом, вплоть до середины апреля 1686 г. В это время москвич Васька Иванов собрал группу из 13 гулящих людей, в которую вошел и сам Игнатьев. При этом интересно, что по именам он знал всего несколько своих подельников, остальные утаивали свои имена, отчества и происхождение. Васька Иванов провозгласил себя атаманом и, скорее всего на свои средства, в устье Яузы купил большую лодку вместимостью более 16 человек и грузоподъемностью до 500 пудов.

Из устья Яузы экспедиция разбойников двинулась по Москве-реке, затем по Оке и дальше по Волге мимо Нижнего Новгорода до Балахны. Первой жертвой преступников стала встреченная на Оке лодка, затем последовали и другие суда. В результате недельного рейда преступники взяли денег более чем на 2500 рублей и имущества более чем на 500 р. Вся эта по тем временам огромная добыча была поровну поделена между всеми участниками разбойных нападений.

Корчемство, азартные игры и проституция

Как видно из уже упоминавшегося нами анонимного письма, содержание которого дошло до самого царя, многие из тех, кто был связан с преступным миром или являлся его частью, занимались корчемством, то есть незаконной продажей вина. И это неудивительно, ведь подпольная торговля алкоголем в большом городе приносила огромные барыши. Спрос подогревал и тот факт, что легальных кабаков было немного – в 1626 г. на всю столицу приходилось всего 25 подобных заведений. Подпольные места, где можно было выпить, не только наносили ущерб казне, но и справедливо считались притонами, где могли встречаться преступники, где играли в такие азартные игры, как карты и зернь (кости), где обирали и обкрадывали пьяных посетителей. Наконец, в корчмах можно было попробовать табак, находившийся под строгим запретом, и даже найти продажную любовь.

Документы сохранили не так много сведений о проституции в Москве, да и вообще в России XVI–XVII вв., зато в сочинениях иностранных авторов есть несколько любопытных мест на эту тему. Вот что пишет Адам Олеарий, побывавший в Москве в 1636 и 1639 г.: «перед Кремлем находится величайшая и лучшая в городе рыночная площадь, которая весь день полна торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающихся. Вблизи помоста, где на вышеозначенном рисунке представлены великий князь и патриарх, стоят обыкновенно женщины и торгуют холстами, а иные стоят, держа во рту кольца (чаще всего – с бирюзою) и предлагая их для продажи. Как я слышал, одновременно с этой торговлею они предлагают покупателям еще кое-что иное».

Другой иностранец, посетивший эти же торговые ряды в 1678 г. прямо говорит то, на что всего лишь намекал Олеарий: «некоторые во рту держали колечко с бирюзой; я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабенок».

Подводя итог преступности в Москве, нужно отметить, что воровской мир столицы отличался от провинциального. В густонаселенном городе, где на улицах были сторожа, трудно было совершать разбой, поэтому здесь процветали домовые и карманные кражи. К тому же московские разбойники, по-видимому, старались избегать поджога, излюбленного приема провинциальных преступников, желавших скрыть следы злодеяния. Огонь мог не только привлечь внимание объезжих голов, но и попросту уничтожить весь город.

Внимательный читатель уже отметил, что преступники, о которых мы рассказывали, в основном происходили из низших слоев населения, зависимых и гулящих людей. На тернистый и недолгий преступный путь их часто толкала нехватка средств к существованию. Если верить австрийскому послу Августу Мейербергу, который побывал в Москве в 1661–1662 гг., то господа не только не давали многим холопам хорошей одежды, но и кормили их дурной едой. Неудивительно, что многие из слуг грабили дома и отбирали деньги и одежду у тех, кто рискнул без охраны пройтись по улицам ночной столицы. Также Мейерберг упоминает о том, что уличные сторожа часто покрывали или потворствовали ночным грабителям за долю в добыче, в чем мы успели убедиться ранее, когда рассказывали о задержаниях 1647 г.

Однако не только зависимые или гулящие люди совершали преступления. Случалось, что и представители правящей элиты не гнушались лично разбойничать и убивать. Например, в 1688 г. задержали стольника князя Якова Ивановича Лобанова-Ростовского и дворянина Ивана Микулина, которые вместе с подручными убили во время разбойного нападения двух крестьян. Сам князь отделался ударами кнута, а вот его сообщников повесили. Наконец, не стоит забывать о необычайно громком деле банды стольника Прохора Кропотова, о котором мы уже рассказывали в одной из глав этой книги.

7. Из истории нескольких уголовных дел XVI–XVII вв.

Архивы судебных учреждений и местных властей XVI–XVII вв., боровшихся с преступностью, сохранились недостаточно хорошо. Большинство судебных дел было утрачено, другие дошли до нас в отрывках, но даже и те немногие документы, которые полностью пережили многие столетия, всего лишь рассказывают нам о самых типичных и тривиальных уголовных делах. Из всего объема известных данных мы выбрали несколько наиболее интересных историй, которые отличаются от основной массы преступлений, оставивших след в исторических источниках.

Разграбление монастыря и убийство Адриана Пошехонского

История преподобномученика Адриана Пошехонского в основном известна нам из его жития, обладающего высокой достоверностью. В центре первой части этого памятника, составленной в начале 70-х годов XVI в., находится земной путь игумена Адриана, жестоко убитого группой разбойников в марте 1551 г. Во второй части, датируемой концом 20-х годов XVII в., рассказывается об обретении мощей преподобномученика, а также о чудесах, происходивших от них и от Адриановской иконы Успения Божией Матери.

Предметом нашего анализа является житийный рассказ о последнем дне жизни игумена Адриана, о поисках и наказании его убийц, ограбивших монастырь, помещенный под заголовком «Страдание преподобного отца нашего игумена Адриана от розбойник» в первой части жития.

В ночь с 5 на 6 марта вооруженные жители Белого села ворвались в монастырь и, найдя спрятавшегося игумена Адриана, стали выпытывать у него местонахождение ценного монастырского имущества. Вскоре игумен отдал им сосуд с 40 рублями, собранными братией на строительство большой монастырской церкви, после чего с ним жестоко расправились. Выставив у обители охрану и бросив связанных насельников в подпол, они продолжили грабеж, забрав медь, воск, книги, ларцы, одежду и другую церковную утварь, а также лошадей с возами. В то же время, сломав затвор одной из церквей, они ворвались в алтарь, схватили и начали жестоко пытать 3 учеников Адриана, а старца Давида убили сразу же. Тело самого преподобномученика было спрятано разбойниками где-то в окрестностях.

Вернувшись с разбоя, белосельцы распределили награбленное и разошлись по домам. Между тем один из разбойников при дележе добычи утаил ларец, в котором ожидал найти золото, серебро и другие драгоценности. Его надежды не оправдались: оказалось, что в ларце игумен Адриан, известный своей любовью к иконописи, хранил образы, кисти и другой художественный инвентарь. Испугавшись своего открытия, преступник немедленно пришел к их приходскому священнику попу Косарю, который был организатором и идейным вдохновителем разбоя, и просил у него прощения за то, что «дерзнух неподобная украдох у своея братии».

Вскоре собравшаяся «братия» во главе с Косарем осмотрела ларец. Общее мнение высказал сам поп: «Се же бе на нас полищное, се злое». После чего вместе с разбойниками стал думать о том, где бы спрятать злосчастный ларец. Размышления державшего совет духовного отца услышал один из служителей той же церкви Св. Георгия по прозвищу Баба, что наводит на мысль о возможном месте проведения собрания: дворе Косаря или церкви.

Дальнейшая часть рассказа посвящена тому, как тот самый разбойник Иван Матренин, сокрывший ларь, был схвачен и передан в руки властям, раскрывшим преступление и наказавшим виновных. Ее мы рассмотрим наиболее подробно, поскольку она представляет для нас особый интерес. После того как Баба услышал речи разбойников, нам сразу же сообщают, что «поцепихше злодея сего татя Ивана Матренина» привели его к судьям. Но кто взял его под стражу и кому из представителей власти доставили его? На эти вопросы мы не находим ответа. Составитель жития отделывается здесь неясной для историка формулировкой, впрочем, достаточной для произведения подобного жанра: «и принях его (Матренина – А. В.) ко своим, преж государских слуг, сиречь стражем началным старостам Симеону да Ивану с товарыщи с протчими старосты же царские и целовальники повеле…». В дальнейшем рассказчик поясняет, что это были «царские прикащики и старосты губные». Все эти сообщения нуждаются в комментариях.

Начнем с наиболее очевидных фактов. В тексте прямо говорится как минимум о двух губных старостах по имени Симеон и Иван. С большой уверенностью можно сказать, что первый являлся представителем дворовой литвы, записанный в дворовой тетради по городу Романову, князь Семен Александрович Гнездиловский. Он фигурирует как пошехонский и романовский губной староста в 1560 г., спустя 10 лет после убийства Адриана, и в этом нет ничего удивительного, если учесть, что в некоторых случаях губные старосты могли в течение более чем 10 лет сохранять свой пост или избираться несколько раз на значительные сроки. Другого губного старосту возможно идентифицировать с Иваном Плюсковым, занимавшим эту должность в 1564 г. Вероятно, он и кн. С. А. Гнездиловский вместе возглавляли пошехонско-романовский округ.

Итак, налицо существование в середине XVI в. общей пошехонско-романовской губы, разделенной на более мелкие округа, от каждого из которых избирались губные целовальники. Но кто же еще разбирал дело о нападении на Пошехонскую обитель и убийстве Адриана, кроме губных старост? Помимо губных старост и персонала губной избы, рассказчик упоминает о неких «царских прикащиках». Дело в том, что Белое село уже в начале XVI в. по завещанию Ивана III было царской вотчиной, перешедшей по наследству к Василию III, а значит, оно и его жители ведались теми самыми царскими приказчиками.

На взаимоотношения последних с губными старостами проливает свет уставная грамота царским Подклетным селам Переяславского уезда. Согласно ей выборные земские судьи должны были в случае татьбы или разбоя судить вместе с губными старостами по губным грамотам. Подобный механизм действовал в дальнейшем и в других случаях: например, ямской староста также обязан был участвовать в суде с губными старостами подведомственного ему человека. Представляется, что в таких судах роль первой скрипки играли все же губные старосты, но даже в этих случаях у их партнеров по процессу оставалась важная функция «бережения», то есть надзора и контроля за судом. Естественно, в 1550 г., когда земская реформа еще не началась, место выборных судей занимали царские приказчики, и именно поэтому они присутствовали на процессе для защиты интересов своих подопечных.

Изъяв поличное у Матренина, губные старосты сочли возможным сразу же привести его к пытке. Будучи поднятым на дыбу заплечных дел мастером, он вскоре начал давать показания перед «многими людьми» (т. е. всеми теми, кто, как было указано выше, вершил суд), сознавшись не только в этом преступлении, но и в других злодеяниях, совершенных им ранее. При этом Матренин указал имена своих подельников-белосельцев. Он рассказал, что после убийства они бросили тело Адриана на рубеже двух волостей, а наутро собирались сжечь в костре, но не обнаружили его на оставленном месте. Проведя следствие, губные старосты и царские приказчики писали в Разбойный приказ, отослав туда материалы дела для вынесения приговора.

Обратим внимание, что губные старосты начали пытать Ивана Матренина, если верить житию, только по результатам изъятого поличного. Хотя памятники того времени обычно выдвигали необходимым условием для пытки проведение обыска, в них все же не содержалось четкого ответа на вопрос, когда можно было считать подозреваемого «доведшимся» до пытки. А значит, здесь губной староста и его товарищи должны были принимать решение самостоятельно. В Москве довольно быстро отреагировали («не по множе времене») на присланные материалы разбойного дела и вынесли свой приговор («повеление царево»): Иван Матренин был повешен, а остальные приговорены к пожизненному тюремному заключению.

В житие также сообщается, что имущество виновных («дворы их и статки и животы их с пашнями…») было продано и составило 50 рублей, отданных в Разбойный приказ: «повеле (царь – А. В.) цену сел их привести в Разбойную избу иже бе цена их и доныне тамо вселяется…» Здесь есть противоречие. Согласно губным грамотам и наказам губным старостам, наказав виновных, как правило, необходимо было конфисковать их имущество и продать, а в счет этих денег выплатить сумму ущерба, нанесенного истцу. Оставшиеся после компенсации деньги поступали в казну. Согласно житию, все конфискованное имущество после продажи оказалось в собственности государства. Однако было бы странно, если бы монастырь не получил компенсации крупных убытков (более 40 рублей), которые он понес от разбойников. Разрешить это противоречие однозначно нельзя, и нам придется ограничиться гипотезой. Первоначальная сумма, отправленная губными старостами в Москву, была больше 50 рублей. Через некоторое время после того, как ее получили в Разбойном приказе, туда прибыли представители монастыря, забравшие компенсацию, а в казне остались те самые 50 рублей, упоминающиеся в тексте источника.

Любопытно, что первое упоминание о Разбойном приказе (под синонимичным именем Разбойной избы) относится к 1552 г., а житие Адриана Пошехонского отсылает нас к еще более ранней дате, к 1550 году. Впрочем, и здесь есть свои за и против. С одной стороны, нельзя забывать, что первая часть жития была составлена в самом начале 70-х гг. XVI в., поэтому автор вполне мог называть это учреждение современным для него термином. С другой стороны, да, приказ достоверно существовал уже в 1552 г., но это только лишь первое упоминание о нем, то есть он вполне мог появиться гораздо раньше. Наконец, надо учитывать архаичность термина «изба», который ко второй половине XVI в. сменяется «приказом». Из всего этого с большой долей вероятности можно сделать вывод о существовании Разбойного приказа уже в 1550 г., а само упоминание в житии с некоторыми оговорками считать самым ранним.

Житие Адриана Пошехонского рисует перед нами неоднозначный портрет губных старост. С одной стороны, Семен и Иван честно исполняют свои обязанности, расследуя дело и приводя в действие приговор. С другой стороны, а она заметна не сразу, население явно опасается их, даже если личные качества не вызывают сомнений. Так, один из жителей села Иванники Сидор с соседями роковой ночью с 5 на 6 марта 1550 г., когда разбойники, бросив мертвого игумена, вернулись в Пошехонскую обитель, дабы продолжить грабеж, подобрали его тело и похоронили той же ночью без службы, так как «заблюлися выемки от губных старост». Разбойники предусмотрительно бросили тело на границе двух волостей, где и находились Иванники. Понятно, что этим злодеи хотели запутать следствие, ведь если бы они не успели сжечь тело поутру, тогда подозрение пало бы на жителей сел и деревень обеих волостей. Именно страх за себя и других неповинных людей заставил Сидора, его сына Ивана и их соседей замолчать более чем на 70 лет, пока, наконец, давно принявший постриг в монастыре старец Иона (в миру Иван Сидорович) не открыл всю правду своему духовному отцу игумену Лаврентию в предсмертной исповеди.

Откровенно непривлекательно выглядит фигура белосельского губного старосты Кирилла Васильевича Хвостова (губной стан переехал в Белое село в первой половине XVII в.), осуждавшего невинных и, несмотря на получение двойных откупов, продолжавшего притеснять обитель.

Наконец, если посмотреть на картину, которую нам рисует автор жития, как на целостное полотно, то мы увидим перед собой многие черты тогдашней преступности. Банда белосельцев, конечно, была собрана к случаю попом Косарем, своеобразным предводителем и организатором этого дела, и составляла не менее 20 человек. Именно столько, по нашему мнению, потребовалось бы на то, чтобы за одну неполную ночь произвести такое разбойное нападение. Лишь большая группа преступников могла позволить себе работать по разным направлениям: одни грабили, другие караулили выходы, третьи отвозили тело убитого игумена, четвертые вязали насельников обители и бросали их в подпол, пятые вламывались в церковь, а потом все они вместе увозили свою добычу в Белое село.

Очевидно, что многие из них были искушенными в разбойном ремесле. На это указывает и некоторый профессионализм в действиях при разбойном нападении, и ряд психологических моментов. Все тот же Иван Матренин, рассказавший под пыткой о своем богатом преступном опыте, не обнаружив в ларце драгоценностей, испугался и вспомнил о своеобразной «корпоративной» этике: пришел виниться перед Косарем за то, что «дерзнух неподобная украдох у своея братии». Вопрос о том, что необходимо было делать с неожиданно появившимся «злым» поличным, решался на сходке тех же участников нападения («тем же братиею рассмотрих поп Косарь…» или «и реча се им…»). Услышавший эту дискуссию церковный служебник Баба про себя засмеялся и иронически заметил: «Безумен поп невесть, где девати, восхоте разбой творити такожде и душ человеческих побивати, устроих себя от неправды, богатство собирати и красти у сосед своих орудие…» Здесь хорошо видно, что предметом для насмешки стал непрофессионализм преступников и в частности попа Косаря, который, решив встать на путь разбоя, не знал, как спрятать поличное.

Здесь мы наблюдаем двойственную ситуацию: с одной стороны, преступники-белосельцы – это простые жители со своими «животами, статками и пашнями», с другой – они неплохо организованы, стоят заодно, имеют своего главаря, отменно вооружены (одни «в доспесех с мечи», другие «в саадацех», а третьи «с копии и рогатины») и даже исповедуют что-то вроде собственной разбойничьей этики. Эти противоречия свидетельствуют, что разбойники-белосельцы представляют собой пример довольно средний, типичный для своей эпохи.

Завершая этот сюжет, необходимо определить, на-сколько же достоверно житие Адриана Пошехонского в качестве источника для реконструкции одного из дел Разбойного приказа. Следует учитывать, что житийные повести, как и ряд других источников, нельзя трактовать протокольно, как собрание точных фактов. И все же данный памятник, полный многочисленными яркими деталями, во многом является исключением. Сравнительная критика известий жития показала высокую достоверность изложенных в нем сведений и помогает выявить ряд фактов, о которых составитель говорит лишь намеком.

Первое описание банды разбойников

В январе 1596 года банда разбойников под предводительством Ивана Обоютина ограбила галичских купцов (современная Костромская область), ехавших по Переяславской дороге по направлению от Троице-Сергиева монастыря. Вскоре после нападения 4 разбойников поймали, а оставшиеся 7, включая Обоютина, скрылись. Чтобы скорее изловить преступников, Разбойный приказ из Москвы разослал местным властям ряда уездов приметы и описание оставшихся на свободе членов банды.

В составе шайки нашлось место самым разным представителям русского общества: двое дворян, казак, холоп, гулящий человек. Правда, происхождение главы разбойников Ивана Обоютина нам неизвестно, зато в документе упоминаются его прозвища в преступном мире: Киндеев, Бедарев, Кошира. Внешность и платье каждого из разбойников подробно описаны: указан рост, особенности лица, наличие бороды или усов, цвет волос. Из документа, например, известно, что один из разбойников стриг («сёк») свою бороду. Интересны описания платья вплоть до пуговиц и нашивок, а также шапок. Одежда и головные уборы некоторых разбойников были отнюдь не дешевы: упоминается хорошее сукно и шелк, окрашенные в лазоревый, желтый, вишневый и темно-красный цвета.

О наказании вологодской мужеубийцы Агриппины

В России XVII в. существовал уникальный вид смертной казни, утвержденный Соборным уложением: окапывание в землю. Некоторые подробности того, как применялась эта кара, уготованная мужеубийцам, известны нам из челобитных жителей Вологды и местного архиепископа.

В декабре 1659 г. вологодские губные старосты Козьма Панов и Матвей Данилов-Домнин получили грамоту из Разбойного приказа, по которой крестьянка Корнилиево-Комельского монастыря Агриппина приговаривалась к смертной казни за то, что удавила своего мужа. 22 декабря губные старосты окопали ее в четвертом часу дня (т. е. в четвертом часу после рассвета). «В такой мразный (морозный – А. В.) день» Агриппина долго мучилась, умоляя пощадить ее и постричь в монастырь, пока, наконец, в третьем часу ночи (т. е. в третий час после заката) ее не раскопали чуть живой. Кто же и при каких обстоятельствах посмел остановить казнь?

Известно, что ст. 14 XXII главы Соборного уложения исключала возможность пощады для таких преступниц, даже несмотря на прошения детей или родственников убитого. Однако в Вологде за убийцу вступились посадские люди, тронутые мольбами женщины. Вечером того же дня земский староста и лучшие и средние люди пришли в Софийский собор, где подали челобитную Маркеллу, архиепископу Вологодскому и Белозерскому, который в это время служил молебен после вечерни. Архиепископ, милостиво принявший вологжан, призвал в собор губных старост, которых упросили выкопать Агриппину. После чего она ожидала нового царского указа под охраной в губной избе.

Как завершилась эта история, мы не знаем. Известен случай, когда Сибирский приказ отклонил коллективную челобитную жителей Енисейска, просивших о снисхождении для крестьянки, зарезавшей своего супруга. Впрочем, в другой раз мужеубийцу из Илимска помиловали и смягчили ее наказание в честь «всемирной радости», свадьбы царя Петра Алексеевича в 1689 г.

К сказанному выше можно лишь добавить, что, кроме вологодских жителей, царю отправил челобитную и сам Маркелл, также сообщивший о сути дела своему стряпчему Ивану Токмачову. Еще более важно, что архиепископ надеялся на заступничество царского духовника, протопопа Лукьяна Кирилловича и судьи Разбойного приказа, боярина Бориса Александровича Репнина, которым Маркелл собственноручно составил 2 письма.

Дело об убийстве помещика своими крестьянами

В конце 1620-х гг. судьи Разрядного приказа рассматривали непростое дело об убийстве четырьмя мещовскими крестьянами своего землевладельца Алферия Засецкого. Хотя преступники были схвачены и охотно винились перед властями, разбирательство осложнялось двумя обстоятельствами. Во-первых, вопреки свидетельствам родни Засецкого о том, что убийцы пошли на это злодеяние, «избывая своего крестьянства», а также захватили имущества на 80 рублей и похитили все грамоты и крепости, сами преступники утверждали, что собирались всего лишь убежать от издевательств помещика, который, не таясь, брал «сильно на постелю» их жен.

Крестьяне не раз жаловались на Засецкого его родителям, в наказание отец даже некоторое время держал его скованным цепями. О действиях Засецкого знали не только жители близлежащих мест, но и некоторые монахи Боровенского Успенского монастыря. Кроме того, конфликт с частью крестьян подогревался еще и тем, что Засецкий заставлял их курить вино в разгар сельскохозяйственных работ.

Если верить расспросным речам крестьян, то они даже не собирались убивать Засецкого, а когда он готовился идти в устроенную во дворе «мыльню», они всего лишь связали его и бросили в грязь, где их господин умер от «пару», то есть задохнулся. Убийцы в один голос заявляли, что спешно покинули деревню, не забрав ничего из имущества Засецкого.

Во-вторых, после убийства крестьяне бежали за рубеж, таким образом автоматически перейдя в число государевых изменников. В свое оправдание они утверждали, что «бегали за рубеж спроста от насильства». Затем двоюродный брат убитого Дмитрий Засецкий подал челобитную, в которой заявил, что его крестьяне, будучи родственниками убийц, не только могут что-то знать о преступлении против Алферия, но и собираются лишить жизни и его самого и так же уйти за пределы Московского царства. Взятые под стражу крестьяне под пыткой отвергли все обвинения, а вскоре и вовсе сбежали от приставов за рубеж.

Через некоторое время все беглецы, крестьяне Алферия и Дмитрия Засецких, вернулись обратно, и, как и следовало ожидать, разбирательство продолжилось. Узнав об их возвращении, Григорий Засецкий бил челом о том, чтобы отдать ему людей своего покойного родного брата, кроме одного, который, по мнению Григория, как раз и убил Алферия. Похожую челобитную подал и Дмитрий Засецкий, желавший освобождения своих, не имевших отношения к убийству крестьян, после того как их накажут за побег.

Дьяки Разрядного приказа оказались в затруднительном положении, поскольку подобного дела в их практике еще не было. Среди законодательных норм, сколь-нибудь подходивших к обстоятельствам этого судебного процесса, удалось найти указ о наказании воров-крестьян и зависимых людей, которые, уйдя за рубеж, вернутся затем обратно. Впрочем, если вина беглеца не была доказана, то его по закону надлежало вернуть господину.

Теперь оставалось выяснить, как поступить с убийцами Алферия Засецкого и можно ли удовлетворить прошение его родственников о возвращении им беглых крестьян. Для решения этих вопросов из Разряда отправили память в Разбойный приказ, главное ведомство страны, специализировавшееся на борьбе с особо опасными уголовными преступлениями.

В ответной памяти судьи Разбойного приказа сообщали, что в указной книге их учреждения нет подобной законодательной нормы, и предложили для примера следующую подборку судебных решений по схожим делам.

В 1619/20 г. четверо убийц вологодского землевладельца, жильца Семена Полибина были сожжены по боярскому приговору; в 1621/22 г. двух лишивших жизни князя Федора Лыкова холопов четвертовали, отрубив им ноги, руки, а затем отсекли и головы «на Пожаре» (т. е. на Красной площади); из трех деловых людей, убивших в Переславле-Залесском Алексея Смолина, одного казнили в Москве четвертованием, а другого повесили в Переславле-Залесском; в 1626 г. в Галиче привели в исполнение смертный приговор крестьянам Чеадая Сытина, убившим не только своего боярина, но и его человека.

Важно отметить, что в деле Полибина одного из преступников сослали в Сибирь, а его четырех сыновей и дочь отдали сыну убитого, а в деле Смолина одного из убийц, после того как его били кнутом и держали в московской тюрьме, отдали вдове землевладельца. Причем в обоих случаях крестьяне были отпущены по челобитным наследников, похоже, не желавших терять дополнительные рабочие руки.

Последнее дело из подборки Разбойного приказа было наиболее близко казусу мещовских крестьян не только по хронологии, но и по содержанию. В 1628 г. в Белевском уезде зависимые люди и крестьянин Павла Лодыженского убили его, а затем на пытке признались, что поступили с ним так, поскольку Лодыженский «имал жен их и детей на постелю сильно». Судьи Разбойного приказа, по-видимому, сочли это дело сложным или важным, а потому судьбу преступников определял сам царь, по обыкновению слушавший статейный список с этим и другими делами 20 марта 1629 г. В результате убийцам вынесли весьма мягкий приговор: государь проявил милосердие из-за рождения днем ранее царевича Алексея Михайловича, и вместо смертной казни их ждала ссылка в Сибирь на пашню. Кроме того, мать и вдова одного из убийц, а также дети других были отданы вдове Анне Лодыженской.

Учитывая все имеющиеся законодательные акты и судебные решения, возглавлявшие Разряд думные дьяки Федор Лихачев и Михаил Данилов распорядились отдать в крестьяне семьи убийц вместе с имуществом родственникам Алферия Засецкого с поручными записями, в которых его братья, двоюродный Дмитрий и родной Григорий, обещали держать крестьян в удаленных от пограничья поместьях и не «побить до смерти». Что до оставшихся четырех преступников, то они определялись в тюрьму до царского указа. Дальнейшая судьба этих заключенных нам не известна.

Дело об убийстве Алферия Засецкого среди прочего интересно тем, что по его материалам мы можем проследить, хотя и в самых общих чертах, то, каким образом судьи выносили приговор, какие законодательные акты они учитывали и как отбирали и растолковывали прецеденты. Разрядные дьяки, прежде всего, решили освободить крестьян Дмитрия Засецкого, решив, что в их действиях не было измены, поскольку они «бегали за рубеж не с умышленья, убояся в Алферьеве убийстве пытки». Измена, судя по всему, также не инкриминировалась и собственно убийцам Алферия, скрывавшимся за пределами государства от уголовного преследования. Затем судьи, по-видимому, учтя дела, приведенные в памяти из Разбойного приказа, отдали семьи убийц Григорию Засецкому.

Как мы отметили ранее, лишь четырем преступникам так и не вынесли приговор, отложив его на потом. Судя по всему, здесь судьи, опиравшиеся на содержание памяти из Разбойного приказа, не смогли принять решение о том, какой прецедент следует взять за образец, и решили вынести дело на рассмотрение царя и/или Боярской думы. Нельзя исключать и того, что дьяки могли быть запутаны выбором того способа, которым надлежало умерщвлять убийц. Действительно, память из Разбойного приказа перечисляла по меньшей мере три казни (сожжение, четвертование и повешение), применявшиеся к тем, кто «побивал своих бояр».

Разбойное нападение на двор сына боярского Федора Плясова

Ограбление сына боярского Федора Плясова, следствие и суд по которому растянулись на 6 лет, было одним из самых значительных уголовных дел в Воронежском уезде второй четверти XVII в. Особенность этой во многом типичной истории разбойного нападения заключается в полноте сохранившейся документации, что является большой редкостью для архивов местных учреждений той эпохи.

3 ноября 1630 г. разбойники ворвались в имение Ф. Плясова, которого в тот момент не было дома. Преступники жестоко пытали огнем его жену, дочь и зятя, чтобы узнать о хранившихся ценных вещах. В результате они присвоили 50 р., 40 пудов меда, 4 пуда воска, 18 ульев с пчелами, несколько коробов одежды, 2 лошадей, а также множество других вещей (седло, самопалы, котлы, топоры, телеги и т. д.).

Судя по всему, родственники Плясова опознали всех шестерых разбойников. Ими были атаманы и их крестьяне одного из сел Воронежского уезда. Кроме показаний Плясова, других улик против подозреваемых у властей не имелось. По законам того времени губной староста Н. Г. Тарарыков опросил почти 350 человек из близлежащих населенных пунктов. В результате по материалам показания населения были задержаны 3 человека: атаман Богдан Тарасов (по прозвищу Пробитый лоб), а также крестьяне Клеймен Саранча и Лука Чистяк (по прозвищу Неделя). Однако Тарасова из-за недостатка улик вскоре отпустили, и уже на следующий день его убили при невыясненных обстоятельствах. Другие 2 подозреваемых были отданы на поруки, при этом на свободе все еще оставался один из разбойников.

В марте 1631 г. один из воронежских священников пригласил Плясова к себе домой пить вино. Придя в гости к священнику, он увидел в его дворе одного из разбойников, Антона Рогача. Однако священник, его зять и наймит не дали Плясову схватить преступника. Они вынудили Плясова поклясться, что он не будет сообщать властям о Рогаче. Кроме того, под угрозой применения силы Плясов отдал им 20 р. Пострадавший Плясов немедленно сообщил об этом инциденте властям, которые отдали на поруки священника и взяли под стражу его зятя, однако Рогачу удалось скрыться.

Далее в деле наступила небольшая пауза. В Воронеже ждали решения Разбойного приказа о проведении дальнейших следственных действий. В июле 1631 г. губной староста получил грамоту из Москвы, согласно которой требовалось пытать нескольких человек, среди которых был и Чистяк. Последний под пыткой признался в совершении преступления и указал, что они отвезли часть краденого меда другому атаману К. Кодулину. Кодулина немедленно задержали и посадили в тюрьму, но вскоре ему удалось сбежать. Власти подозревали, что побег стал возможен благодаря помощи сторожей, среди которых, кстати, был атаман И. Борода со своими людьми. Найти Кодулина власти так и не смогли, а вот имущество его было конфисковано и продано, а деньги взяты в казну. Подобно Кодулину, совсем недолго в тюрьме пробыл и пойманный через некоторое время Рогач, также сбежавший из-под стражи.

Показания Чистяка позволили подтвердить вину обвиненного Плясовым атамана Тимофея Лебедянца, который до этого находился на поруках. Казалось, что дело можно закрывать. Имущество разбойников было конфисковано, остальные люди, каким-либо образом связанные с преступниками (священник, его зять, наймит и сторожа), были оштрафованы. В сентябре 1632 г. губной староста Н. Г. Тарарыков был занят тем, что продавал имущество преступников, которые оказались людьми весьма небедными. В том же году Тарарыков был убит несколькими воронежцами.

Дело продолжилось лишь в 1635 г., когда был назначен новый губной староста Б. И. Кречков. К тому моменту все, кто находился в тюрьме, были отпущены. Добиваясь справедливости, Плясов поехал в Москву в Разбойный приказ, где добился указа о взятии с преступников оставшихся денег для компенсации полученных убытков и продаже того имущества, которое оставалось опечатанным. Последнее известие о получении компенсации относится к 1636 г., что позволяет предположить, что именно в этом году судебное решение было полностью приведено в исполнение, а само дело закрыто.

По-видимому, из-за долгого срока следствия и организационных проблем преступникам удалось отделаться легкими наказаниями. Тимофей Лебедянец умер на свободе, не было к тому времени под стражей и Чистяка, К. Саранча был бит кнутом и отпущен на поруки. Остальные также были отпущены на поруки и отделались штрафами.

Банда стольника Прохора Кропотова

В июле 1679 года в Москве на Красной площади казнили стольника Прохора Кропотова с двумя его сообщниками, братом Лаврентием и Максимом Лихаревым. Это первый известный нам случай, когда представители высшего сословия, Прохор Кропотов и его товарищи по эшафоту вместе с несколькими десятками представителей царского двора, составили разбойничью банду, которая несколько лет грабила и жгла села и деревни Подмосковья, не гнушаясь убивать тех, кто вставал на их пути.

Когда злодеяния преступников получили огласку, правительство направило отряд за Кропотовым и его подельниками, которые пытались бежать от преследователей. Другие преступники явились с повинной, надеясь на смягчение наказания.

Власти были обеспокоены делом Кропотова не менее, чем население, поскольку глава шайки не просто грабил и убивал, но и говорил, что готов сбежать в Польшу, а затем двинуться с ее королем войной на Москву. Бравада Кропотова, по-видимому, расценивалась царем и его окружением не иначе как государственная измена.

Казнь Кропотова на Красной площади стала событием для современников, которые сравнивали ее с расправой над Степаном Разиным в 1671 г. Вот как описал казнь злодея-стольника один из очевидцев: «Привезли к Москве разбойника преждебывшаго его царского величества стольника Прохорку Кропотова. А везли ево по Тверской улице на телеге, на которой был привезен вор донской казак Стенка Разин, окован же, и петля над головой весела. Июля в 17 день, пытан, его казнили на площади Красной, голову отсекли за его воровство, что он многие села и государеву казну разбивал и многих людей губили и деревни выжигал и всякое блудное насилье над бояронами и над девицами чинил».

В отличие от главарей, рядовые члены банды отделались сравнительно легко: те, кто провинился сильнее всего, были сосланы на житье в Сибирь, а другие потеряли высокие придворные чины и снова вернулись на службу в провинцию.

Причины, по которым Кропотов и многочисленные представители других дворовых чинов первый и последний раз в истории Московского царства промышляли разбоем в Подмосковье, доподлинно неизвестны. Но это вовсе не значит, что организованной преступности среди высшего сословия не существовало. Так, по мнению историка П. В. Седова, преступники, которые не так давно дослужились до чинов при царском дворе, среди прочего нуждались в средствах для того, чтобы продолжать вести образ жизни, пристойный для элиты конца XVII столетия. Оказавшись на престижной службе, вчерашние провинциальные дворяне оказались развращены «соблазнами столичной жизни».

8. Казачьи разбойные набеги

Казачье сословие занимало особое положение, вольное настолько, что их налеты и разбои становились угрозой для соседних стран и бедствием для местного населения. Формируясь на приграничных территориях за счет притока беглецов из центральных и западных районов России, казаки представляли серьезную силу. В начале XVII века казачьи отряды изрядно пополнились за счет боевых холопов, которые ранее несли военную службу в личной охране землевладельцев и которых хозяева более не могли прокормить, прогоняя их со двора. Казачьи окраины в большом количестве принимали беглых крестьян, которые не хотели мириться с окончательным закабалением. После принятия Соборного уложения 1649 г., закрепившего бессрочный поиск беглецов, крестьяне восприняли вступление в ряды казаков как единственный способ укрыться от преследования. Казачьи отряды также неизменно комплектовались из числа дезертиров, преступников и других беглецов, над которыми висела угроза поимки и расправы на «большой земле». Такой контингент задавал общую расположенность казаков к военным операциям, разбою и грабежам.

Воровские казаки

Казачье сословие было неоднородным. По большей части казаки являлись служилыми людьми и выполняли возложенные на них государственные задачи по охране границ и участию в военных действиях. Между тем некоторая часть казаков не признавала над собой царской власти. Таких людей даже в спокойное время было достаточно, а во время роста народных волнений их количество кратно увеличивалось. Среди таких казаков возникали хаотичные объединения с единственной целью – нападение и захват наживы. Они собирались в крупные ватаги, чтобы грабить караваны купцов, торговые суда и присваивать добычу. Их называли ворами, разбойниками, но чаще воровскими казаками. Власти предпринимали попытки ликвидировать воровские шайки, но их действия зачастую не имели успеха. В тех отдаленных областях, где промышляли разбойничьи банды, попросту отсутствовало достаточное количество стрельцов и иных служилых людей, которые бы могли им противостоять. При таком слабом государственном контроле воровские казаки чувствовали себя свободно, чем сильно досаждали своим жертвам и местным властям.

Излюбленным местом нападений воровских казаков стала Волга. Главная русская река служила удобным транзитным путем для торговых судов в богатую Персию и обратно. Казаки появились здесь в XVI веке и почти сразу стали грабить проплывавшие мимо торговые караваны. Одной из удобных для грабежей местностей стала излучина Волги в районе устья реки Самары и Жигулевских гор. Вдалеке от сторожевых городков здесь, на Самарской луке, во второй половине XVI века казаки устанавливали походные лагеря, устраивали засады и предпринимали воровские вылазки. Система рек и протоков позволяла казакам внезапно нападать на шедшие по Волге иностранные или русские суда и бесследно скрываться от погони. Самарская лука связана с именами известных атаманов: Иваном Кольцовым, Матвеем Мещеряком и Богданом Барбошей. Кольцов и Барбоша оказались фигурантами нашумевшего в свое время дела, ставшего причиной для оправданий русского царя перед ногайским ханом.

В августе 1581 года ногайское посольство во главе с князем Урусом и следовавшие с ним персидские и бухарские купцы подошли к переправе у острова Сосновый. Ногайцев сопровождал русский посол Василий Пелепелицын, который оставил описание случившихся тогда событий. По его словам, ногайский караван подошел «под Сосновый остров на Волгу, на перевоз, и на перевозех и на Волге казаки Иван Кольцов, да Богдан Барбоша, да Никита Пан, да Савва Волдыря с товарищи почали нагайских послов и тезиков перевозить по прежнему обычаю». Казаки предложили сначала перевезти на другой берег половину каравана и часть ногайского конвоя. Ничего не подозревавшие послы согласились. Как только зарубежная делегация оказалась разделенной на двух берегах, казаки напали из засад и разбили ногайский конвой наголову. Через несколько дней на том же самом перевозе казаки подстерегли ногайский отряд, возвращавшийся с добычей из похода на Темников и Алатырь. Богатую добычу казаки присвоили, а пленных отправили в Москву на справедливый суд царя.

Иван Грозный остался недовольным разбойничьими проделками казаков, к тому же оставленный казаками в живых ногайский посол Урус требовал принятия жестких мер. Пленных ногайцев велено было отпустить на родину, а сопровождавших их казаков – повесить. Главарей нападения, атаманов Кольцова и Барбошу, царь распорядился найти и казнить, а их имущество раздать верным государю казакам. Опасаясь расправы, атаманы сбежали на реку Яик (Урал), где на большом круге приняли решение присоединиться к отряду Ермака Тимофеевича и отправиться на покорение Сибири. Богдан Барбоша и его товарищи отказались от участия в походе. Они, окончательно обосновавшись на новом месте, выстроили укрепленный Яицкий городок, в то время как Кольцов и Мещеряк, последовавшие за Ермаком в Сибирь, поначалу имели успех и вернули благосклонность царя, но первый пал жертвой хитрости татарского мурзы, второй же вернулся из Сибири, но через несколько лет то ли был арестован и казнен, то ли погиб в сражении. Волжская вольница была постепенно прибрана к рукам центральной власти, и воровские казаки все чаще стали обращать внимание на богатые соседние государства для захвата военной добычи.

Казачьи походы к турецким берегам

Расположение казачьих войск вдоль южной границы России определило основные направления их военных интересов. Они неоднократно предпринимали грабительские походы на Персию, Турцию, Крым и другие южные территории. К примеру, донские и запорожские казаки в XVII веке регулярно выходили в Азовское и Черное моря и нападали на города, военные и торговые корабли Крымского ханства и Османской империи. Так, в 1622 году казаки совершили морской поход к берегам турецкого Трапезунда. Не сумев взять город, они разграбили городские окрестности, пройдя по ним огнем и мечом. Примечательно, что такой дерзкий поход случился в условиях, когда Московское государство и Турция находились в мирных отношениях. Царю Михаилу Федоровичу и его послам стоило приложить немало усилий, чтобы загладить этот инцидент перед турецким султаном.

Набеги казачьих отрядов тем не менее продолжились и часто будоражили население крымского и турецкого побережий. Уже в 1623 году запорожская флотилия появилась в акватории османской столицы Константинополя, разграбив прилегающие селения. В следующем году казацкие струги вновь показались вблизи Константинополя. От неожиданности снова увидеть казаков под стенами их главного города турецкие власти сильно всполошились. Разорив пригороды, казаки так же стремительно исчезли с награбленной добычей. В 1625 году запорожские и донские казаки вновь атаковали Трапезунд и на этот раз в упорной борьбе завладели им. Только угроза приближающегося турецкого войска вынудила их покинуть завоеванные позиции. Генеральное сражение между казачьим флотом и османскими галерами произошло у западных берегов Черного моря при Карагмане. В напряженной схватке регулярный турецкий флот оказался сильнее. Казачий морской отряд был разбит, большое количество казаков попало в плен.

После этой неудачи казаки еще не раз предпринимали военные набеги на побережье Крыма и Турции. В надежде предотвратить казацкое своеволие царь Михаил Федорович неоднократно издавал указы о запрете казакам ходить «к султановым городам и селам войною». Меж тем Крымскому ханству и Турции удалось найти противоядие к казачьей угрозе. Турецкий флот действовал на опережение, не давая казакам свободно выходить в море и выгодно занимать свои позиции. Турки одержали несколько побед и в целом стали справляться с морскими рейдами казаков. Для запорожских казаков ситуация ухудшилась после решений польских властей отозвать привилегии запорожцев и ликвидировать гетманство. К концу 1630-х и в течение 1640-х гг. они прекратили морские походы и стали массово перебираться на Дон.

На Дону была своя сложность в совершении казачьих морских вылазок. Выход в море закрывала турецкая крепость Азов, которая находилась как раз в устье Дона и не позволяла казачьему флоту свободно пройти мимо нее. Это вынуждало казаков до поры до времени искать обходные пути, а также предпринимать безуспешные попытки взять город приступом. Хорошо укомплектованная крепость не сдавалась, пока казаки не решили основательно подойти к азовской проблеме. Донские и запорожские казаки блокировали город, и в результате двухмесячной осады, артиллерийского обстрела и подрыва оборонительной стены 18 (28) июня 1637 года крепость удалось взять. «Азовское сидение» казаков продолжалось несколько лет. В 1641 году султан снарядил многотысячное войско для возвращения Азова под турецкую власть, но изнурительная осада закончилась провалом. Казаки успешно отбивали атаки и стремительно нападали в ответ. Тем не менее потери оборонявшихся были велики, и, получив известие о приближении нового турецкого войска, казаки разрушили крепость до основания и отступили.

Противостояние казаков и турецких и крымско-татарских войск продолжилось во второй половине XVII века. В 1654 году после присоединения Левобережной Украины к Московскому государству Запорожская Сечь также перешла в подданство к русскому царю. Запорожские казаки вновь получили свободный выход в море и стали чаще участвовать в морских походах донских казаков. Этому способствовали активные действия врагов. В этом время турецкие войска усилили давление в северном Причерноморье. Они настойчиво пытались закрыть устье Дона для прохода казачьих флотилий. В результате Польско-турецкой войны 1672–1676 гг. Османская империя установила контроль над Подолией и Правобережной Украиной. Усиление турецкого влияния на этих территориях не могло не волновать московские власти. Царь Алексей Михайлович рассматривал казачество как важную военную силу для решения территориальных вопросов. Тогда же заграничные походы казаков перестали преследовать цель грабежа и получения наживы, а стали носить сугубо военный характер.

«Поход за зипунами»

Другим частым направлением казачьих разбойничьих набегов была Персия. Вылазки на Каспийское море совершали казаки, обосновавшиеся в нижнем течении Волги, Яике (река Урал) и Тереке. Они пришли сюда с Дона с одним намерением: грабить проходящие по Каспию и Волге торговые суда и нападать на богатые персидские города и селения. В 1646 году ватаги воровских казаков разграбили персидские торговые суда близ Гиляна, продолжили грабежи неподалеку от Баку, где напали на суда фарабатского купца Аджи Бакея, захватили его в плен, присвоили деньги и товары на крупную сумму и затем еще получили выкуп за плененного купца. Астраханские власти объявили преступников в розыск, но решительные действия властей не усмирили казачью дерзость. Каспийские походы еще более участились после того, как турецкие войска закрыли для донских казаков возможность грабежей на Азовском и Черном морях. Активный приток с Дона исправно пополнял ряды воровских казаков на Волге и Яике.

Наиболее крупный грабительский поход казаков в Персию связан с именем Степана Тимофеевича Разина и известен в истории как «поход за зипунами» («зипунами» называли добычу). В мае 1667 года ватага воровских казаков во главе с Разиным перебралась с Дона на Волгу. Ограбив попутно крупный торговый караван и преодолевая сопротивление немногочисленных стрелецких отрядов, разинцы спустились вниз по Волге и вышли в Каспийское море. Для организации зимовки они вошли в Яик и взяли Яицкий городок. По легенде, Разин попросился на молитву в местную церковь, ему и еще 40 казакам разрешили войти в городок на церковную службу, но и этого числа хватило, чтобы разбить городской гарнизон.

На следующий год, весной, пополнив ряды вновь прибывшими казаками, разинский отряд погрузился на струги и вышел в море. Пройдя мимо устья Волги, казаки проследовали дальше, к Терскому городку, но и там не задержались, а двинулись вдоль побережья на юг в заграничные владения. Разинцы разорили окрестности Дербента и Баку и подошли к персидскому городу Решт. Неизвестно, какие планы в то время вынашивал Разин, но следующее его действие на персидской земле имело дипломатический характер. Он отправил к шаху Сулейману I посольство с предложением принять казаков на службу, выдать им землю для поселения, а взамен они гарантировали охрану берегов от нападения недоброжелателей. Шах настороженно отнесся к такой просьбе и всячески оттягивал свой ответ. Но, когда он получил грамоту русского царя Алексея Михайловича с предупреждением о происках на море воровских казаков, решение было незамедлительным. Казачье посольство было разгромлено, а персидский флот стал готовиться для нападения на незваных гостей.

Тем временем разинцы в отместку ограбили персидский город Фарабат и в течение нескольких месяцев совершали разбойничьи рейды на города Астрабад, Решт, Баку и Дербент. Предстояла зимовка. На полуострове Мианкале неподалеку от Фарабата казаки соорудили острог с земляным валом и деревянным тыном, где переждали межсезонье. Считается, что ко времени зимовки в остроге относятся события, положенные в основу казачьей народной песни «Ой, то не вечер…» («Разин видит сон», «Казачья притча»). Песня, записанная в 1880-х гг., рассказывает о вещем сне Степана Разина, предсказывающем его гибель. Перезимовав, весной 1669 года Разин повел казачьи струги на север вдоль восточного берега Каспия к туркменским землям. Поход оказался трудным, не хватало продовольствия и питьевой воды. Казаки вернулись на персидский берег, а к лету разместились на Свином острове близ Баку. Отсюда они совершали набеги на прибрежные поселения. Здесь же и произошло судьбоносное сражение казачьей флотилии с отмобилизованным персидским флотом.

В июне 1669 года с берега Свиного острова казаки наблюдали приближающиеся персидские корабли под командованием Мамед-хана. Командующий намеревался одним ударом разбить основные силы казаков и ликвидировать угрозу набегов. Персидский флот не отличался большим опытом морских сражений. Тем не менее персы решили применить военную хитрость, которая в предстоящей схватке должна была принести успех. Персы соединили свои корабли толстой цепью, чтобы казачьи струги не прорвали фронт и не вырвались из западни. Но такая задумка сыграла против персидского флота. Как только их флагманский корабль загорелся от попадания зажигательного ядра и начал тонуть, он обездвижил скованные с ним соседние корабли. Казаки воспользовались этим и один за другим уничтожили персидские суда. Только 3 кораблям удалось спастись от гибели. Помимо военной добычи, в руках казаков оказались сын и дочь бежавшего Мамед-хана. Последняя будет той самой персидской княжной, которую, как поется в известной песне, «Мощным взмахом подымает // Он красавицу княжну // И за борт ее бросает // В набежавшую волну» [1].

На родину Степан Разин со товарищи возвратился победителем. По прибытии в Астрахань он покаялся в своих преступлениях и отправил на поклон к царю Алексею Михайловичу казачью делегацию с прошением о помиловании. Разин просил пропустить их на Дон, обещал отдать струги и вернуть пушки, захваченные в русских крепостях. Пока царь обдумывал, как поступить с покаявшимися отступниками, разинцы в течение нескольких дней в Астрахани распродавали добро, награбленное в персидском походе. Высоких городских чиновников Разин одаривал дорогими подарками, раздачей денег привлекал в свои ряды бедноту. Получив все-таки милостивое царское благоволение, казаки проплыли по Волге до Царицына и перебрались на Дон. Слухи о Разине и его успехах распространились далеко за пределы казачьих земель. К нему стекался нескончаемый поток желающих повторить удачный грабительский поход. Уже в 1670 году разинцы предприняли новую вылазку с Дона, которая в итоге превратилась в масштабную крестьянскую войну.

Казачьи бунты

На протяжении XVI и XVII веков Москва стремилась подчинить своевольные казачьи окраины. В первую очередь на пограничных территориях появились военные городки, в которых находились гарнизоны, способные противостоять казачьим ватагам. На Волге такими городками оказались Самара, Саратов и Царицын. Тот же Царицын, основанный на переволоке между Доном и Волгой, следил за вылазками донских казаков на поволжские земли. В устье Яика появился контролировавший выход в Каспийское море городок Гурьев. Помимо контроля за главными реками, правительственные городки активно продвигались на юг, вплотную приблизившись к казачьим владениям. Дедилов, Орлов, Ряжск, Курск, Елецк, Воронеж, Старый Оскол – вот неполный перечень пограничных городков, появившихся на южных границах страны. Теперь государственный контроль казачьих передвижений несравненно возрос, и казакам все сложнее стало вести безнаказанную разбойную жизнь.

Военные гарнизоны новых городков и крепостей комплектовались за счет присылаемых из центра стрельцов либо за счет местного казачьего населения. Казаки, поступавшие на гарнизонную службу, выполняли государственные задачи: охраняли границу, сопровождали послов и гонцов и участвовали в походах царской армии. Правительство определяло служилым казакам земельный надел и денежное довольствие, что выгодно выделяло их среди своих товарищей. Постепенно служилое казачество интегрировалось в социальную структуру Московского государства, став более предсказуемым и управляемым. В 1671 году казаки впервые принесли присягу на верность царю Алексею Михайловичу, подтвердив его верховную власть над собою. В последующем казаки присягали уже всем вступавшим на престол русским монархам.

Между тем активные действия властей по подчинению казаков порождали конфликты, прежде всего внутри самого казачества. В их рядах росло разделение на лояльных центру казаков и приверженцев вольной жизни. Кардинальное различие во взглядах приводило к столкновениям и выплескам казачьей энергии на соседние земли. В середине XVII века к внутренним раздорам прибавились общегосударственные причины роста напряженности. На казачьи окраины хлынула масса недовольных жителей страны. Крестьяне бежали на юг от окончательного закрепощения и возросших повинностей, староверы – от церковной реформы патриарха Никона, обнищавшие слои населения – от голода и тотального безденежья. Внутренние неурядицы совпадали с тяжелой военной обстановкой на внешнем театре действий. В таких условиях непременно появлялись казачьи лидеры, признававшие оружие как верный способ решить противоречия.

Разинщина

Восстанию под предводительством Степана Разина способствовали значительные проблемы как на внешнеполитической арене, так и внутри страны. Большое количество ресурсов отнимала затяжная Русско-польская война 1654–1667 гг. Нехватка денег и продовольствия усугублялась провалом налоговой и денежной реформ. Крупные закупки зерна на экспорт привели к росту цен на хлеб на внутреннем рынке. В результате один за другим в стране вспыхнули соляной (1648 г.), хлебный (1650 г.) и медный (1662 г.) бунты. Толпы обедневших жителей наводнили казачьи окраины, сместив баланс в сторону казаков-бунтарей.

В мае 1670 года воровские ватаги разинцев показались на Волге и без боя взяли Царицын. Далее восставшие двинулись к Астрахани, которая в результате скоротечного штурма также была захвачена. После разграбления города и казней высоких чиновников и богатых горожан Разин с отрядом вернулся в Царицын. Встречая на пути поддержку местного населения (марийцев, чувашей, мордовцев, татар), разинцы свободно вошли в Саратов и Самару и в сентябре 1670 года осадили Симбирский кремль. Тогда же казачьи отряды захватили Алатырь, Саранск и Пензу. Это время стало наивысшей точкой развития восстания, когда казакам способствовал успех и они имели широкую поддержку крестьянского населения и местных коренных народов.

Помимо военных действий, отряды восставших занимались грабежами и убийствами. Их жертвами становились бояре, помещики, государственные люди, военные чины – все те, в которых восставшие видели врагов и на чьем богатстве можно было нагреть руки. Казаков активно поддерживало местное население, которое не только участвовало в боевых действиях, но и охотно занималось воровскими делами. Крестьяне и городские жители собирались в группы, разоряли усадьбы помещиков и городских чиновников, совершали другие бесчинства.

Сохранились описания многих случаев нападений различных групп разбойников. К примеру, в книге Московского стола Разрядного приказа осталась запись о нападении восставших на ратных людей в одном из уездов поблизости от Москвы: «<…> в Коширском уезде в Смоленской волости, проехав деревню Ерославцово по Московской дороге октября в 23 день обошли ево, полковника, с начальными людьми пешие и конные разбойники многие люди. И учели де ево сечь и розбивать, и правую руку ему перерубили бердышем, и начальных многих людей переранили, и дворовых ево людей изранили ж. А разбоем де те разбойники взяли у них коней, и ружья, и платья и всякой служилой рухледи <…>».

А вот челобитная детей боярских к царю с описанием бедствий, которые им принесли хозяйничавшие в их владениях отряды разбойников: «В нынешнем, государь, во 179 году [2] розбивали нас, холопей твоих, воровские люди – меня, Гришку, людишак моих, сентября в 29 числе на Кропивенской степи, и поимали платья и всякую служилую рухлядь, деньги и запасы. А ко мне, холопу твоему Харлашке, приезжали в Черньскую мою деревнишку, и домишко мой и деревнишку розбили и пограбили платья и всякую служивую рухлядь, и деньги и лошади у меня и у крестьянишак моих поимали».

Перелом в крестьянской войне наступил в октябре 1670 года под Симбирском. Степан Разин получил ранение и в сопровождении верных казаков вернулся на Дон. До конца года правительственные войска вернули под свой контроль Симбирск, Козьмодемьянск, Алатырь, Саранск, Пензу. В начале 1671 года Разин стал собирать новое войско, но его планам было не суждено сбыться. Зажиточная часть донского казачества противилась разинскому движению. По распоряжению состоятельных казаков Степана Разина и его брата Фрола схватили и препроводили в Москву на государев суд. Последним городом, находившимся под властью восставших, была Астрахань, но и она пала в конце 1671 года. Так закончилась величайшая на тот момент авантюра в российской истории, в которой соединились преступные мотивы, политические лозунги и общесоциальные призывы.

Братьев Разиных судили как настоящих воров и богоотступников. Предводитель восстания Степан Разин был обвинен в многочисленных убийствах, грабежах и других злодеяниях. Описание его бесчинств содержится в сохранившемся приговоре казачьему атаману: «В прошлом во 175 году, забыв ты страх божий и великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича крестное целование и ево государскую милость, ему, великому государю, изменил, и собрався, пошел з Дону для воровства на Волгу. И на Волге многие пакости починил, и патриарш и монастырские насады, и иных многих промышленных людей насады ж и струги на Волге и под Астараханью погромил и многих людей побил». Разину припомнили все злодейские случаи: от похода на Астрахань до стояния под Симбирском.

Приговор братьям был суров: «И за такие ваши злые и мерские пред господем богом дела и к великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю за измену и ко всему Московскому государству за разоренье по указу великого государя бояре приговорили казнить злою смертью – четвертовать». 6 (16) июня 1671 года приговор был приведен в исполнение на Болотной площади Москвы. При стечении народа Степана Разина четвертовали, тогда как Фрол не выдержал жестокой казни брата и прокричал: «Слово и дело государево!» Это продлило ему жизнь, пока следователи выясняли, какие сведения государственной важности ему были известны.

Массовые казни над мятежниками продолжались на всей территории Поволжья. На виселицах и кольях закончились жизни многих восставших казаков и их сторонников. С подавлением мятежа разбойничьи вылазки казаков с Дона не прекратились, но стали более осторожными. Теперь донские казаки лишь изредка предпринимали грабительские походы на Волгу и Каспийское море. Цепочки правительственных военных гарнизонов в Поволжье оперативно предупреждали появление казачьих шаек в зоне их видимости и в целом закрывали движение по реке. Волжские походы такого масштаба, какие предпринимал Степан Разин, более уже не повторялись.

«Хватил Кондратий»

Спустя без малого 40 лет причины разинского восстания с удивительной точностью повторились, что привело к новому бунту в казачьей среде. В петровское время Россия вступила в тяжелую Северную войну со Швецией. Для снабжения армии и флота Петр I ужесточил повинности: поднял налоги и увеличил рекрутские наборы. Они тяжким грузом легли на плечи крестьянского населения страны. Спасаясь от поборов, трудной судьбы и мрачных перспектив, крепостные крестьяне бежали на южные окраины в надежде влиться в ряды казаков и получить свободу. Давнее правило «с Дону выдачи нет» гарантировало им недосягаемость для царских указов и требований властей.

Такое положение дел не устраивало Петра I. Казачья вольница стимулировала еще больший отток людских ресурсов, которые были так необходимы царю для продолжения войны со шведами. В целях возврата беглых крестьян 6 (17) июля 1707 года Петр I издал указ князю Ю. В. Долгорукому, где распорядился последнему «во всех казачьих городках переписав за провожатыми и с женами и с детьми выслать по прежнему в те ж городы и места, откуда кто пришел. А воров и забойцов, есть ли где найдутца, имая отсылать за караулом к Москве или в Азов». Долгорукий в точности исполнил указ, в сентябре того же года появившись с отрядом солдат на верхнем Дону. В результате военного рейда князю удалось отыскать и вернуть несколько сотен беглых крепостных крестьян с семьями.

Между тем поведение правительственных войск на Дону вызывало возмущение и гнев казаков. Помимо ограничения казачьей вольности, царский отряд чинил разного рода жестокости. Казачий сотник Кондратий Булавин в письмах так описывал зверства солдат: «А нашу братью казаков многих пытали и кнутом, били и носы и губы резали напрасно, и жён и девиц брали на постели насильно и чинили над ними всякое ругательство, а детей наших младенцев по деревьям вешали за ноги». Булавину удалось собрать несколько сотен соратников, чтобы противостоять царским войскам. В ночь на 8 (19) октября 1707 года казаки наголову разбили отряд Долгорукого и убили самого князя. По самой распространенной версии, выражение «хватил кондратий» или «кондрашка хватила» связано с этим дерзким нападением на правительственное войско. Так стали обозначать внезапную смерть наподобие той, которая случилась с князем Долгоруким от рук казаков Кондратия Булавина.

После победы по примеру своего славного предшественника Степана Разина Булавин объявил поход на Москву. Меж тем против мятежников выступил лояльный Москве казачий атаман Лукьян Максимов. В стычке близ городка Закотное Максимов разбил отряд Булавина и вынудил последнего бежать в Запорожскую Сечь. На следующий год казачий бунт развернулся с новой силой. В апреле 1708 года в сражении на реке Лисковатке булавинцы взяли реванш над войсками провластных казаков. 1 (12) мая отряды восставших вошли в столицу донского края – город Черкасск. На казачьем кругу сторонник русского царя Лукьян Максимов был осужден на смертную казнь, а Булавин избран войсковым атаманом.

Бунтовщики разделились на три части. Первый отряд отправился на Волгу и безуспешно осаждал Саратов, после чего двинулся на Царицын и 7 (18) июня взял его. Вторая часть отряда вышла на Северский Донец, где встретилась с войском князя В. В. Долгорукого, брата погибшего Ю. В. Долгорукого. Здесь в ряде сражений казаки потерпели поражение от превосходивших их по силам правительственных войск. Третья часть бунтовщиков во главе с атаманом Булавиным предприняла штурм Азова. 7 (18) июля вскоре после неудачного приступа азовской крепости Булавин погиб в результате заговора, организованного против него казацкими старшинами.

Со смертью предводителя казачий мятеж разбился на отдельные не скоординированные между собой выступления. В июле 1708 года войска В. В. Долгорукого вошли в Черкасск и устроили показательные казни бунтовщиков. В августе повстанцев выдавили из Царицына. Часть казаков во главе с Игнатом Некрасовым ушла на территорию Кубани, находившейся под властью Крымского ханства. Остальная часть сопротивлялась правительственным отрядам на Северском Донце вплоть до ноября 1708 года. В апреле 1709 года Петр I прибыл на Дон, чтобы лично удостовериться в полном подавлении восстания. После посещения донского края царь отправился в Таганрог, а потом на Украину, где через несколько месяцев вместе с русскими войсками участвовал в Полтавском сражении.

Подавление булавинского восстания имело далеко идущие последствия. Царская власть на Дону усилилась. В декабре 1708 года донские земли были включены в состав Азовской губернии. Количество русских крепостей на казачьих землях возросло. Коменданты крепостей получили право решать как споры между казаками, так и споры казаков с соседними народами. Роль войскового круга в управлении казачьими делами постепенно угасала. Важнейшую его прерогативу, избирать войскового атамана, Петр I присвоил себе, и далее атаманы назначались уже только из центра. В 1721 году казаков вывели из-под управления Коллегии иностранных дел и подчинили Военной коллегии. Казачьи земли окончательно перестали считаться зарубежными территориями, а казаки стали нести военную службу в регулярной армии. Все эти меры лишили казаков самостоятельности и интегрировали их в структуру зарождавшейся империи.

Усиление центральной власти на Дону привело к уменьшению грабительских походов. Царские указы, гарнизоны и войска надежно связали руки предприимчивых казаков. Теперь любой разбойничий выход своевременно пресекался изнутри. Если после разинского восстания донские казаки оказались существенно ограничены в передвижениях за пределы своего края, то после булавинского бунта казачья жизнь на Дону была целиком подчинена царской власти. Москва постепенно прибрала к рукам все ниточки управления некогда свободной территории. Судьбе своих донских соратников последовали яицкие казаки.

Яицкие казаки

Заселение берегов Яика казаками происходило в конце XVI века, когда часть волжских казаков бежала сюда, спасаясь от царских войск и правительственного давления. В 1577 году Иван Грозный снарядил на Волгу отряд стрельцов во главе с Иваном Мурашкиным, которому приказал: «Где бы он тех воров-казаков ни застал, велел их пытать, казнить и вешать». Жесткая государственная политика вынудила казаков переселиться на другое, более безопасное место. В 1580-х гг. они основали свои первые поселения на Яике. Столицей яицкого казачества на долгие годы вперед стал Яицкий городок. В 1613 году яицкие казаки обратились к царю Михаилу Федоровичу с челобитной о принятии их в русское подданство. Царь принял прошение и в 1615 году пожаловал царскую грамоту «на владение рекою Яиком, с сущими при ней реки и притоки, и со всеми угодьями с правой и левой стороны, начиная от впадения реки Илека и до устья» с дозволением «набираться на житье вольными людьми».

Несмотря на подчинение центральной власти, яицкие казаки еще долгое время сохраняли самостоятельность во внутренних делах. Вольность в решении насущных вопросов позволяла им планировать и совершать грабительские походы. Так, яицкие казаки участвовали в «походе за зипунами» в Персию в составе отряда Степана Разина. В 1677 году отряд из 300 казаков напал на Гурьевский городок в устье Яика и разграбил местные склады. Между тем влияние московских порядков только усиливалось: яицкие казаки участвовали в военных походах в составе царских отрядов, охраняли границы русского государства от набегов степных кочевников.

При Петре I государственная служба яицких казаков стала носить более постоянный характер. Они принимали участие во взятии Азова и сражениях со шведами. Выполняя царский указ, в 1717 году они в составе крупного войска предприняли неудачный поход в Среднюю Азию с целью склонить Хивинское ханство к русскому подданству. В 1721 году указ Петра I о переподчинении казаков Военной коллегии на Яике был встречен враждебно. Ситуацию усугубили решения царя о возврате беглых с казачьих территорий и назначении атамана волею царя. Вспыхнул бунт, который был жестоко подавлен. С этого момента яицкое казачество внешне целиком подчинилось царской власти, а внутри наметился раскол. Казаки разделились на тех, кто поддерживал новые порядки, и тех, кому они не нравились. Озлобленность последних со временем только возрастала, пока не случилось непредвиденное.

Пугачевское восстание

Причинами народных волнений стали тяжесть Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. и плачевное положение низших слоев российского общества. Особенное бедствие терпело население удаленных от столиц провинций, из которых центральная власть выкачивала финансовые, материальные и человеческие ресурсы для поддержания столичного уровня жизни и деятельности армии. Общие для всех проблемы с удвоенной силой отражались на местных народах: татарах, башкирах, калмыках, чувашах. Они охотно поддерживали выступления против гнета царских чиновников и богатых помещиков. Спусковым механизмом, запустившим народные волнения, стало недовольство яицких казаков военными приказами. В начале 1772 года они отказались выполнять правительственные распоряжения, посчитав их вмешательством в казачьи дела. Отправленная в Яицкий городок следственная комиссия обвинила казаков в неповиновении и предприняла попытку наказать виновных. В ответ казаки организовали отпор, а после того как по ним открыли огонь, напали на представителей власти и многих убили. Для подавления бунта власти снарядили на Яик войско во главе с генералом Ф. Ю. Фрейманом. В июне 1772 года восставшие потерпели поражение, бунт захлебнулся, но казаки подспудно искали нового повода для мятежа.

Такой случай представился на следующий год, когда в августе 1773 года в бескрайних южноуральских степях появился выдававший себя за императора Петра III казак Емельян Пугачев. Собрав вокруг себя наиболее преданных казаков, новоявленный «император» издал первый именной указ, в котором жаловал казаков, калмыков и татар рекою, землею, деньгами, свинцом, порохом и хлебным провиантом. Тактика на привлечение широких масс сработала. За короткое время под знамена Пугачева встали яицкие казаки и местные народы. В октябре 1773 года восставшие осадили Оренбург, в начале 1774 года взяли Самару и Ставрополь, в феврале того же года штурмовали Уфу и казачий Яицкий городок. На Урале мятежники подошли к Екатеринбургу с его крупными заводами. На Волге ключевой целью восставших была Казань, взятие которой 12 (23) июля 1774 года стало кульминационной точкой в развитии пугачевского движения.

На огромной территории между Волгой и Уралом мятежники вершили насильственный суд над дворянами, попами и помещиками. Местное население чаще помогало, чем препятствовало в этом. В воспоминаниях участника событий горного писчика Д. В. Верхоланцева содержится описание обеих ситуаций: «Сундырь сожгли и разграбили за то, что жители его погрузили барки в воду, чем и затруднили нашу переправу за Волгу. От Сундыря направились мы мордовскими и черемисскими деревнями. Жители их более всего жаловались на попов за их поборы, и видя, что Пугачев не щадил их, они сами тирански управлялись с ними: вешали на ворота и иными средствами мстили за себя. В Курмыше на Суре, близ Алатыря, на одном острове человек 200 бояр со своими людьми и пожитками укрылись от нас, вооружась, впрочем, кто чем мог, на случай опасности. Завидев нас, крепостные люди связали их и выдали нам: их кололи пиками, а младенцев о землю хлестали».

Городок Сундырь был захвачен после отступления восставших из-под стен Казани, которая стала поворотным пунктом в развитии пугачевского бунта. Овладев Казанью, казаки приступили к грабежам и убийствам всех, кто попадался им на глаза в западноевропейской одежде, считая их ненавистными дворянами. Пугачев распорядился освободить из казанской тюрьмы заключенных, среди которых была его первая жена Софья с детьми. В городе начались попойки, и большое количество пьяных казаков во многом дестабилизировало пугачевские отряды. Менее одного дня Казань находилась в руках мятежников. К городу подошли отряды имперского генерала И. И. Михельсона и во многочасовом сражении одержали верх над восставшими. Им пришлось покинуть город и под натиском правительственных сил двинуться в сторону Саранска и Пензы.

После вхождения в Саранск и спустя 3 дня после занятия Пензы Пугачев от имени императора Петра III издал свой главный программный документ – указ о вольности крепостных крестьян. Известный как манифест от 31 июля (11 августа) 1774 года документ предусматривал освобождение крестьян от «рекрутских наборов, подушных и протчих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями, и соляными озерами без покупки и без оброку; и свобождаем всех от прежде чинимых от злодеев дворян и градцких мздоимцов-судей крестьяном и всему народу налагаемых податей и отягощениев». Помимо дарования крестьянам «вольности и свободы», указ содержал призыв к уничтожению их главных недоброжелателей: «кои прежде были дворяне в своих поместиях и водчинах, – оных противников нашей власти и возмутителей империи и раззорителей крестьян, ловить, казнить и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами».

Под впечатлением от риторики указа простое население уже целиком перешло на сторону восставших. В каждом населенном пункте пугачевцев встречали как настоящих представителей власти, снабжали провиантом, фуражом, благословляли на ратные подвиги. Призывы к уничтожению дворян также имели свои последствия. По мятежным территориям прокатились волны крестьянских расправ над помещиками. Их связывали, судили или попросту убивали свои же крепостные. В городах расправлялись с местными чиновниками, громили магазины богатых купцов. Массовые казни представителей дворянского сословия произошли в Нижегородской и Воронежской губерниях.

Екатерина II, встревоженная беспорядками непосредственно вблизи от Московской губернии, распорядилась принять меры в целях скорого подавления мятежа. Россия ускорила заключение Кючук-Кайнарджийского договора с Турцией, в результате чего на фронте освободилось 20 полков, которые в спешном порядке были переброшены на борьбу с восставшими. Для прекращения беспорядков был командирован наиболее успешный полководец империи А. В. Суворов. При таком усилении правительственных войск дальнейшее противостояние потеряло смысл.

Избегая генерального сражения, пугачевцы отступили из Пензы на юг, сначала в Саратов, потом в Царицын и, не имея сил и времени захватить Царицынскую крепость, двинулись дальше вниз по Волге. 25 августа (5 сентября) 1774 года у Солениковой ватаги отряды Михельсона настигли пугачевцев и нанесли им разгромное поражение, от которого казаки не смогли уже оправиться. Бежавшего Пугачева выдали представителям власти бывшие соратники. Его и близких к нему сообщников привезли в Москву и после проведения следственной процедуры осудили за содеянные ими злодеяния к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение 10 (21) января 1775 года в Москве на Болотной площади.

Прекращение казачьей вольницы

Пугачевское восстание стало последним крупным организованным актом неповиновения казаков. Правда, еще в последние годы царствования Екатерины II вспыхнули отдельные волнения донских казаков, которые воспротивились указу императрицы о переселении на Кубань (т. н. Есауловский бунт 1792–1794 гг.). Недовольные казаки были слабо скоординированы, поэтому правительственные войска сумели быстро пресечь их выступления. После этого выраженных мятежей среди казаков уже более не отмечалось. Таким образом постепенно, шаг за шагом казачество оказалось встроенным в государственную систему. Казачья вольница, находившая выражение в грабительских походах и разбойных набегах, прекратила свое существование. Казаки, по сути, стали рядовым сословием, которое хоть и сохранило внешнюю атрибутику (звания, знаки отличия и т. п.), но уже целиком контролировалось властями.

9. Первый уголовный кодекс и первые сыщики

В XVIII век Россия входила с разрозненным, архаичным законодательством, которое в условиях петровских реформ показало свою несостоятельность. Во времена Петра I общественная и государственная жизнь кардинальным образом изменилась. В стране появлялись новые отрасли и производства, менялась структура общества, стремительно снижалась роль церкви в управлении государством, перестраивалась система органов власти, устанавливались новые правила и требования. Соборное уложение 1649 г., ориентированное на патриархальное, пронизанное церковным влиянием общество, уже не подходило новым реалиям. Как никогда насущной становилась проблема обновления российского законодательства.

Реформы Петра I и преступность

Коренные преобразования петровского времени повлияли на характер преступности и роли вовлеченных в нее лиц. Создание регулярной армии привело к появлению новой социальной группы – солдатских детей. Они оставались свободными, но их положение, тем не менее, было незавидным. Они воспитывались матерями, в то время как их отцы отбывали многолетнюю военную службу. Вдалеке от кормильца солдатские семьи влачили жалкое существование, зарабатывая на жизнь попрошайничеством и воровством. Повзрослев, солдатские дети продолжали прежний образ жизни. Они пополняли ряды воровских притонов и разбойничьих шаек, становясь профессиональными преступниками.

Помимо солдатских детей, во время петровского периода в стране возник еще один, в последующем обширный, слой населения. Речь идет о фабричных и мануфактурных рабочих. Активно открывавшиеся производства требовали больше рабочих рук. На рынке труда наблюдался постоянный дефицит. Фабрикантам требовались не только квалифицированные работники, которые были редки и ценились на вес золота, но также и рядовой рабочий состав. Поэтому людей набирали отовсюду, где только позволяла хватка и выдумка фабрикантов. В работники брали дезертиров, беглых, нищих и других людей с низким социальным статусом. Неудивительно, что фабрики и мануфактуры стали благодатной почвой, на которой объединились в преступные группы многие воры и разбойники.

Артикул воинский

В условиях радикальных петровских реформ, чреватых мгновенным ростом преступности, наиболее остро стоял вопрос модернизации уголовного законодательства. На смену устаревшим правилам должен был прийти современный уголовно-правовой документ. Трудно себе представить, но в данном деле первого российского императора ждал провал. На протяжении всего своего правления Петр I несколько раз приказывал начать работу над новым уголовным уложением, но все попытки оказались безрезультатными. Не в пример другим своим начинаниям, как ни пытался государь сдвинуть дело с мертвой точки, вопрос о принятии уголовного уложения откладывался на неопределенный срок.

В отсутствие единого уголовного закона различные царские указы содержали отдельные правила уголовного преследования, которые имели приоритет над Соборным уложением 1649 г. Среди таких указов особняком стоит Артикул воинский 1715 г. Главным образом Артикул регулировал деятельность военных чинов, хотя содержал некоторые общеуголовные составы, действие которых распространялось на более широкий круг лиц. Суды же на практике еще более увеличивали сферу применения Артикула. Более ясные и современные правила сыграли свою роль: в судебных решениях помимо традиционных ссылок на статьи Соборного уложения зачастую приводились извлечения из более прогрессивного Артикула.

Как документ, Артикул воинский обладал рядом преимуществ. Он имел довольно понятную, хотя и не всегда обоснованную структуру. Текст документа делился на главы и статьи (артикулы), что позволяло легко применять его на практике. Собственно, именно в Артикуле понятия «преступление» и «преступник» («преступитель») окончательно вытеснили допетровские термины «воровство» и «вор». Последние стали обозначать кражи и похитителя имущества, тогда как «преступление» и «преступник» стали базовыми понятиями в отечественном уголовном праве.

Артикул воинский не обошел вниманием наказание за различные формы соучастия. Совместные преступные действия в любой форме воспринимались наравне с действиями самого правонарушителя. В толковании к артикулу 189 на этом особенно акцентировалось внимание: «Оные, которые в воровстве конечно вспомогали, или о воровстве ведали, и от того часть получили, или краденое ведая добровольно приняли, спрятали и утаили, оные властно, яко самые воры, да накажутся». Таким образом, Артикул стал значительной вехой в развитии отечественного уголовного права и внес весомый вклад в борьбу с организованной преступностью. В условиях менявшейся общественной жизни начала XVIII века это имело особенно животрепещущее значение.

Губернский и столичный сыски

При Петре I в Санкт-Петербурге и Москве появились отдельные полицейские канцелярии, тогда как в губерниях полицейские функции выполнялись губернаторами, воеводами и обер-комендантами. Они занимались допросом свидетелей, сбором вещественных доказательств и принимали другие необходимые меры для раскрытия преступлений. Розыск преступников также входил в список обязанностей губернских властей, которые, исходя из имевшихся у них ресурсов, организовывали уголовный сыск воров и разбойников. Для этих целей назначали сыщиков.

В случае роста преступности в определенной местности туда могли направляться дополнительные силы. К примеру, тяжелая криминогенная ситуация к началу 1710 года сложилась в Клинском, Волоцком и Можайском уездах. Местные помещики обратились к царю с жалобой на шайки разбойников и просили прислать помощь, поскольку «сыщика нет, и сыскивать и ловить их некому». В ответ на челобитную в нуждающиеся уезды был командирован полковник Ф. Ю. Козин с наказом разыскивать воров и разбойников. Ему в подмогу определялась группа местных жителей, на которых он мог рассчитывать при расследовании преступлений.

Если воры и разбойники промышляли на территории нескольких губерний, сыщики должны были координировать действия между собой. Им надлежало сообщать своим коллегам о преступлениях, совершенных в других губерниях, и причастных к ним лицах. В свою очередь высшие губернские должностные лица должны были способствовать раскрытию преступлений на подведомственных им территориях и самостоятельно координировать деятельность сыщиков.

В Москве, помимо полицейских органов, ведавших различными вопросами городской жизни, появилось специальное разыскное учреждение – Сыскной приказ. Его создание в 1730 году было связано с огромным количеством уголовных дел, оставшихся без рассмотрения после ликвидации надворных судов. Незавершенными числились более 21 тысячи дел. Московская губернская канцелярия, получившая дела из упраздненного надворного суда, оказалась не в состоянии их обработать и принять по ним решения.

После доклада сенаторов о бедственном положении и волоките императрица Анна Иоанновна именным указом утвердила в Москве 2 дополнительных учреждения: Судный и Сыскной приказы. Первый был призван «суд давать и решение чинить по Уложенью [3] и указам без всякой волокиты». Второй – «ведать татиные и разбойные, и убивственные дела». В указе компетенции Полицейской канцелярии и Сыскного приказа разграничивались следующим образом: «<…> которые воры и разбойники пойманы будут в Москве и приведены в Полицейскую канцелярию, тех записав, того ж времени отсылать в Сыскной же приказ, а в той канцелярии розыскам не быть».

Тем самым розыск преступников в московском регионе целиком сосредотачивался в руках сыщиков Сыскного приказа. Они расследовали уголовные дела, присланные из учреждений Москвы и ближайшей округи. Воеводские канцелярии Тверского, Коломенского и других уездов центральной части страны также направляли свои дела на рассмотрение Сыскного приказа. По подсчетам историка Е. В. Акельева, за 1742 год в производстве Сыскного приказа появилось 773 дела [4], большую часть которых составили дела о кражах и грабежах (307), убийствах (60), торговле краденым (33) и разбое (30). Характер преступлений говорит о высокой доле профессиональной преступности в сыскных делах приказа. Множество случаев, которыми занимались приказные сыщики, представляли собой побеги с кражей или грабежом хозяйского имущества, соединенные с укрывательством беглых и сбытом краденого.

Сыскной приказ был упразднен указом императрицы Екатерины II в 1763 году. В том же году императрица издала указ о произведении пыток только в губернских канцеляриях, что, по сути, сделало невозможным «пыточный» сбор доказательств в Сыскном приказе. По-видимому, явное выпадение приказа из государственной системы послужило причиной для его закрытия. Ему на смену пришла Розыскная экспедиция, которая находилась при Московской губернской канцелярии. Это решение привело систему управления в Москве к единообразию. Теперь, как и в целом по стране, разыскные функции выполнялись под началом губернских властей.

Екатерининский проект

Со времен Петра I уголовное законодательство продолжало находиться в разрозненном состоянии. Уголовно-правовые нормы содержались в устаревшем Соборном уложении 1649 г. и различных артикулах, уставах и одинарных императорских указах. Попытки Петра I собрать эти правила в одном документе не увенчались успехом. Замыслы Екатерины II создать единое уголовное уложение получили более конкретное развитие. После вступления на престол императрица представила общую программу развития Российского государства. Программные условия излагались в наказе 1767 года, который Екатерина II представила Комиссии о составлении проекта нового Уложения. Значительная часть наказа была посвящена основным принципам и подходам в уголовном праве. Планируемый законодательный свод должен был заменить Соборное уложение и вместе с этим унифицировать уголовные правила Российского государства.

Несмотря на то что подготовка единого законодательного свода была прекращена в 1769 году, работа над уголовным уложением продолжилась в 1770-е гг. К 1779–1780 гг. уголовное уложение появилось в виде проекта, но в дальнейшем не стало предметом широкого обсуждения и не утверждалось в качестве обязательного акта. Между тем проект уголовного уложения содержал значительные нововведения, которые в случае его принятия стали бы заметными событиями в российском уголовном праве и процессе. К примеру, екатерининский проект предусматривал более четкие определения умысла и необходимой обороны, разграничение понятий случайности, неосторожности и халатной небрежности, исключение самоубийств из сферы законодательного регулирования, введение ответственности за покушение на личность и другие новшества.

Нереализованный проект уголовного уложения стал источником для подготовки других законодательных актов екатерининской эпохи. В частности, в указе «О суде и наказаниях за воровство разных родов и о заведении рабочих домов во всех губерниях» 1781 года нашла отражение идея разделить воровство на 3 категории: грабеж, кражу и мошенничество. От рода воровства зависели применяемые санкции: наказание дифференцировалось исходя из тяжести совершенного преступления. Так, мелкие кражи и мошенничества, совершенные до 3 раз, общей стоимостью менее 20 рублей карались отправкой в рабочий дом, где вор отрабатывал и возмещал украденное, а также выплачивал проценты сверх того потерпевшему и в рабочий дом. Грабеж, крупные кражи и мошенничества наказывались взятием под стражу и отправкой в суд, «где поступать с ним, как законы повелевают».

Начало полицейской системы

Первые полицейские должности появились в столицах. Так, в 1718 году в Санкт-Петербурге была введена должность генерал-полицмейстера, а в 1722 году схожий чин обер-полицмейстера появился в Москве. Они возглавляли канцелярии, которые обладали широкой компетенцией в области поддержания порядка в городе. Помимо собственно полицейских функций по расследованию преступлений и розыску лихих людей, в их ведении находились пожарная охрана, городское благоустройство, обеспечение общественного порядка, исполнение судебных решений, контроль за соблюдением установленных правил и требований.

Во времена царствования Анны Иоанновны практика учреждения полиции распространилась на другие крупные города. Влияние городских полицейских органов распространилось на прилегающие губернии. Так, при императрице Елизавете Петровне столичная полицейская канцелярия стала активно вести свою деятельность на территории Санкт-Петербургской губернии. При этом местным администрациям городов и уездов предписывалось оказывать им всяческую помощь. Пугачевское восстание 1773–1775 гг. показало слабость полицейского управления в провинциях и ускорило создание единой полицейской системы. В 1774 году по инициативе Екатерины II в деревнях и селах появились специальные полицейские должности сотских и десятских. Постепенно полиция оказалась представлена во многих городах и селах империи. Уже через год в 1775 году в ходе реализации губернской реформы в каждом уезде появился отдельный полицейский орган – земский суд, а в городах – городничий. А уже в 1782 году после принятия Устава благочиния в стране сформировалась полноценная полицейская система.

Устав благочиния призывал сохранять общественный покой и добронравие. Он возложил полицейские функции на городские управы благочиния. В состав таких управ входили полицмейстер, городничий, приставы и выборные члены. Деятельность управы была организована на определенных городских территориях. Город делился на части, находившиеся под контролем частных приставов, а во главе более обширных кварталов находился квартальный надзиратель. Приставы и надзиратели занимались непосредственной полицейской работой: пресекали преступления, разыскивали преступников, проводили предварительное следствие, сохраняли гражданское согласие, мир и тишину. По ряду уголовных дел (нарушение общественного порядка, взяточничество, самовольная застройка и т. д.) управы благочиния могли самостоятельно проводить судебные процедуры. По остальным делам управы передавали дела на рассмотрение в судебные учреждения. Управы подчинялись губернским правлениям, которые координировали их деятельность на территории губернии. Выстроенная полицейская система стала главным форпостом по борьбе с преступностью в стране.

Проект уголовного уложения Александра I

Очередной подход к созданию нового уголовного уложения был предпринят в годы царствования Александра I. Попытки его великих предшественников, Петра I и Екатерины II, хоть и не привели к желаемому результату, но настраивали на итоговый успех. В рамках реформирования государственного управления в стране работала Комиссия составления законов. В ее работе принимал активное участие доверенное лицо императора М. М. Сперанский. Его главное детище, Свод законов Российской империи, появится только во время царствования Николая I. Но уже в 1800-х гг. незаурядный ум и талант Сперанского помогали проводить в жизнь александровские реформы.

По инициативе Сперанского к работе над уголовным уложением привлекли немецкого профессора Л. Г. Якоба. Будучи малознакомым с российским правом, Якоб составил проект уложения, исходя из своего понимания идеального документа. Он содержал много нововведений, прежде неизвестных в России, и потому требовал адаптации. Уже без Сперанского, попавшего в немилость, документ исправили и в 1813 году представили в Государственном совете. С этого момента проект завяз в бюрократической работе и в течение долгих лет не мог попасть на рассмотрение Общего собрания Госсовета. Вернувшийся после опалы Сперанский сумел в 1824 году организовать слушание проекта уложения в Общем собрании по частям. Но внезапная смерть Александра I окончательно остановила эту работу. Попытки создания уголовного уложения снова утихли на десятилетия вперед.

Министерская реформа

На начало XIX века механизм управления государством требовал коренных преобразований. Существовавшая со времен Петра I громоздкая система коллегий не позволяла должным образом проводить государственную политику. Коллегии зачастую дублировали свои функции, а иногда отдельные вопросы вообще оказывались за рамками их внимания. Наряду с коллегиями существовали другие учреждения и канцелярии, имевшие различный статус и уровень подчинения. Такой массивный аппарат был неповоротлив и существенно сдерживал выполнение государственных задач.

Реформа государственного управления стартовала 8 (20) сентября 1802 года с издания императором Александром I манифеста об учреждении министерств. Вместо системы коллегий появились 8 министерств во главе с министрами. В их числе значилось Министерство внутренних дел, которое было создано с нуля и не имело прямого предшественника среди ликвидированных коллегий. Министру внутренних дел надлежало «пещись о повсеместном благосостоянии народа, спокойствии, тишине и благоустройстве всей Империи».

В 1810 году в результате разделения государственных дел по министерствам задачи по борьбе с преступностью были возложены на отдельное Министерство полиции. В его ведении находились, помимо прочего, вопросы регистрации происшествий, надзора за проведением следствия по уголовным делам, контроля исполнения судебных приговоров, содержания земского ополчения, розыска дезертиров. Министерство полиции существовало недолго, и уже в 1819 году его вопросы вновь оказались под управлением министра внутренних дел. В руках последнего сосредоточились решающие полномочия для борьбы с преступностью.

Статистика преступлений

Общероссийская статистика преступлений стала собираться с 1803 года, когда поступавшие из губерний сведения обобщались в Министерстве юстиции и прилагались к ежегодному всеподданнейшему отчету министра юстиции. Отчеты за 1803–1808 гг. содержали только общее количество уголовных дел, рассмотренных в судах, а также общее число подсудимых и осужденных. В промежутке с 1809 по 1824 г. министерские отчеты не включали данные о преступности, возможно, их просто не обрабатывали. С 1825 года статистические данные снова появились в отчетах и уже делились по судебным инстанциям, в которых слушались уголовные дела. Наряду с Министерством юстиции информацию о преступлениях с 1842 года стало запрашивать Министерство внутренних дел. В этот год министр внутренних дел циркуляром добавил в губернскую отчетность форму предоставления сведений о числе и роде преступлений.

В это время данные о преступности впервые стали предметом статистического исследования. Ученый-статистик Е. Н. Анучин в своей работе «Материалы для уголовной статистики России: исследования о проценте ссылаемых в Сибирь» 1866 года указал количество ссыльных по категориям преступлений. Его данные были основаны на количестве человек, проследовавших в Сибирь через Тобольский приказ о ссыльных с 1827 по 1846 г. За 20 лет общее количество ссыльных уголовников составило порядка 80 тысяч человек. Еще столько же было сослано в административном порядке за бродяжничество, дурное поведение по распоряжению местного начальства или по воле помещика, а также за побег из Сибири. Согласно подсчетам, среди ссыльных преступников насчитывалось 3545 человек, осужденных за подделку документов (4,4 %), 5068 – за разбой и грабеж (6,3 %), 14 531 – за смертоубийство (18,2 %) и 40 660 – за воровство и мошенничество (50,9 %). Эти сведения дают примерное представление об уровне преступности среди тех, кого отправили в сибирскую ссылку. Несомненно, определенную долю в этих преступлениях занимала и организованная преступность.

Первый уголовный кодекс

Значительным шагом к созданию первого уголовного кодекса стала масштабная кодификация отечественного законодательства. Большое количество разрозненных указов, уложений, артикулов, инструкций и других документов требовало систематизации и упорядочения. В таком хаотичном разнообразии путались не только обычные люди, но и опытные чиновники. Актуальные документы тонули во множестве уже устаревших, и по-настоящему действовавшие документы были малоизвестны. Навести порядок в законодательной сфере должен был единый логически выстроенный Свод законов Российской империи.

Работу над Сводом проводили сотрудники Второго отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, созданного специально для выполнения этой задачи. Учреждая это отделение в 1826 году, император Николай I подчеркнул «важность доброго и твердого Законодательства». Коллективом разработчиков руководил небезызвестный М. М. Сперанский, получивший высокий кредит доверия Николая I. В результате кропотливой работы в 1832 году появился систематизированный документ, содержащий актуальное законодательство империи. Свод был опубликован в 15 томах, соединенных по тематикам (книгам): учреждения, уставы о повинностях, уставы казенного управления, законы о состояниях, законы гражданские и межевые, уставы государственного благоустройства, уставы благочиния, законы уголовные.

Последняя книга представляла собой свод уголовных законов за последние 200 лет, начиная с «уголовных» глав Соборного уложения 1649 г. Уголовное законодательство впервые в отечественной истории получило общую часть под названием «О существе преступлений и разных родах казней и наказаний». Идея определить общие условия о преступлении и наказании была подсмотрена в проекте непринятого уголовного уложения Александра I и наконец получила воплощение в Своде законов Российской империи 1832 г. Преступления подразделялись на группы в зависимости от поражаемого ими интереса: преступления против веры, государства, прав семейного состояния, имущественных прав и другие. Свод завершался правилами ведения следствия и уголовного судопроизводства.

С принятием Свода законов работа на этом не остановилась. Вместо объединения правил о преступлениях и наказаниях теперь требовалось создать внутренне непротиворечивую актуальную систему уголовного права. Это стало возможным только в результате подготовки Уложения о наказаниях уголовных и исправительных – первого уголовного кодекса страны. То, что оказалось не под силу великим Петру I, Екатерине II и благословенному Александру I, случилось во время обыденного правления Николая I. В 1845 году Уложение было закончено и на следующий год вступило в законную силу. Долгий путь к первому уголовному кодексу России (спустя почти полтора века с момента первых попыток его создания) наконец привел к желаемому результату!

Значение уложения 1845 года

Первый уголовный кодекс страны оказал большое влияние на развитие отечественного уголовного права и судопроизводства. Он вобрал в себя единые кодифицированные правила о преступлениях и наказаниях, которые ранее были разбросаны по различным законодательным актам. Уложение отличалось четкостью формулировок и логичной структурой. В документе появилась общая часть, включавшая базовые положения о преступлении, вине, соучастии, принципах назначения наказания. Особая часть состояла из описания преступлений, сгруппированных по тематикам. Уложение не распространялось на преступления военнослужащих, каторжников и ссыльных, ответственность которых определялась на основании отдельных законов. В 1866 и 1885 г. принимались новые редакции Уложения, которые либерализовали систему наказания, в частности отменили телесные наказания. Потенциал Уложения оказался настолько велик, что оно в большей своей части продолжало действовать в течение последующих 70 лет. Принятое в 1903 году новое уголовное уложение не успело вступить в силу, лишь главы о государственных и религиозных преступлениях были полноценно введены в действие. В остальном же применялось Уложение 1845 года, пока в 1918 году оно не было отменено советским правительством.

Освобождение крестьян и рост преступности

Отмена крепостного права оказала не только благотворное влияние на развитие российского общества, но и имела побочное действие в виде роста преступности. В поисках достатка освободившиеся крестьяне устремились в города, где их ждала тяжелая работа на фабриках и заводах, в торговых лавках, на транспорте и других городских предприятиях. У многих жизнь на новых местах не сложилась. Они скатились в нищету, бродяжничество и преступность: ночевали в притонах и добывали кусок хлеба попрошайничеством либо в рядах воровских шаек.

Оставшихся на селе же крестьян ждали свои препятствия и ограничения. В деревне они столкнулись с новыми правилами землепользования и новым порядком взаимодействия с помещиками. Условия реформы встретили сопротивление крестьян, и по стране прокатилась волна массовых волнений. Недовольные крестьяне отказывались отрабатывать барщину, саботировали решения местных властей, разбирали господский хлеб и инвентарь. После того как протестная волна схлынула, крестьяне продолжили чинить локальные беспорядки: совершать кражи, нарушать общественный порядок, мошенничать.

Такое положение дел мгновенно отразилось на общей картине преступлений. Как показывают статистические данные, количество подсудимых за период с 1860 по 1865 г. выросло на 30 % (с 393 тысяч до 510 тысяч человек). За тот же период в таком же процентном отношении выросло и количество осужденных (с 72 тысяч до почти 94 тысяч человек). Особенный рост наблюдался в показателях общеуголовных дел – краж и мошенничеств. Несомненно, что основной причиной всплеска преступности стала реализация крестьянской реформы, в результате которой экономическое положение крестьянского населения кардинальным образом изменилось. Крестьянство оказалось не готово к нововведениям и выражало свое недовольство противозаконными способами.

Столичная сыскная полиция

Стремительный рост преступности после отмены крепостного права побудил властей ускорить принятие ответных мер. Устав уголовного судопроизводства 1864 года предусматривал ведение следствия специальными должностными лицами при судах – судебными следователями. Они получали информацию о преступлениях из различных источников, занимались их расследованием и передавали собранные материалы прокурору для подготовки обвинительного заключения и передачи дела в суд. Роль полиции сводилась исключительно к фиксации событий преступления и сохранению вещественных доказательств или преследованию преступника по горячим следам. Мероприятия по розыску преступников, проведению обысков и допросов свидетелей проводились уже судебным следователем, а полицейские служащие оказывали ему всемерную поддержку.

Очень скоро обнаружилась потребность в специализированных сыскных учреждениях с расширенным кругом полномочий. 4 (16) апреля 1866 года решающим толчком к появлению такого ведомства в столице послужило покушение Д. В. Каракозова на императора Александра II. Преступник был задержан на месте происшествия, но проблемы полиции, допустившей неслыханное бесчинство, стали ощущаться еще отчетливее. Таким образом, в 1866 году в Санкт-Петербурге появилась сыскная полиция при канцелярии столичного обер-полицмейстера Ф. Ф. Трепова.

Цели учреждения сыскной полиции Трепов определил так: «Существенный пробел в учреждении столичной полиции до 1866 года составляло отсутствие особой части со специальной целью производства исследований для раскрытия преступлений и изыскания общих мер к предупреждению и пресечению преступлений. Обязанности эти лежали на чинах наружной полиции, которая, неся на себе всю тяжесть полицейской службы, не имела ни средств, ни возможности действовать с успехом в указанном отношении. Для устранения этого недостатка и учреждена сыскная полиция».

В первые 10 лет работы штат и бюджет сыскной полиции не соответствовал объему возложенных на нее задач. В густонаселенной столице ежедневно случалось множество преступлений, каждое из которых требовало внимания сыщиков. Несмотря на ограниченность в ресурсах, статистические данные говорили об эффективной работе этого ведомства. К примеру, за 3 года с 1870 по 1872 г. эффективность успешно произведенных розысков превышала 60 %, а количество задержанных подозрительных лиц и преступников выросло с 1232 человек в 1870 году до 1577 в 1871 году и 1613 в 1872 году, фотографических карточек с преступников отснято 6084 в 1870 году, 6112 в 1871 году и 8230 в 1872 году (с каждого преступника снималось несколько карточек).

Развитие сыскной деятельности

Успешный опыт столичной сыскной полиции повлиял на открытие аналогичных учреждений в крупных городах империи. В 1874 году появилось сыскное отделение Варшавской полиции, в 1880 году – сыскная часть Киевской городской полиции, в 1881 году – Московская сыскная полиция, в 1888 году – Рижское сыскное отделение, в 1898 году – временное отделение при канцелярии Одесского полицейского управления, в 1906 году – Бакинская и Ростово-Нахичеванская сыскные части.

Между тем увеличение числа сыскных частей не успевало за ростом преступности. Особенно резко криминогенная ситуация ухудшилась во времена Первой русской революции 1905–1907 гг. Статистические данные зафиксировали кратный рост ключевых показателей: за период с 1899 по 1908 г. количество преступлений против жизни возросло с 16 293 до 33 053, насильственных похищений имущества – с 20 322 до 47 107, краж – с 63 328 до 108 507. За тот же период число осужденных окружными судами выросло на 66 %, а ежегодный рост преступности составил 7 %.

При столь значительных темпах сыскные части не могли одинаково эффективно проводить розыск по всем преступлениям. Это красноречиво подтверждала доля прекращенных уголовных дел из-за невозможности найти виновных. К примеру, за период с 1902 по 1904 г. почти каждое шестое уголовное дело, в отношении которого проводилось предварительное следствие, оставалось нераскрытым. Основная причина такой статистики крылась в недостатке полицейских кадров, осуществлявших розыск преступников. К тому же структурная разрозненность сыскных частей создавала сложности в координации их работы. Назревали новые реформы сыскной деятельности.

В марте 1908 года в Департаменте полиции МВД появился Отдел уголовно-сыскной части, задачами которого значились «общее наблюдение за деятельностью сыскных отделений в Империи, руководство сформированием новых отделений, снабжение их необходимыми пособиями, сосредоточение регистрации преступности, издание инструкций и циркуляров». В том же году Государственная Дума приняла важный закон «Об организации сыскной части». Закон предписывал к уже функционирующим сыскным частям создать еще 89 сыскных отделений в различных городах и уездах. Сыскная сеть должна была покрыть большую часть страны. При всех своих недочетах закон позволил организовать общероссийскую систему сыскной полиции, которая вносила весомый вклад в борьбу с преступностью.

Путилин – гений русского сыска

Успешность новых сыскных отделений стала возможной благодаря деятельности их служащих и начальников. Незаурядные качества руководителей и исполнительность подчиненных позволили добиться значительных результатов в деле уголовного розыска. В первые 20 лет самой заметной фигурой в отечественной разыскной деятельности был начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга И. Д. Путилин. Иван Дмитриевич проявил себя усердным и внимательным сыщиком, умелым управленцем и большим новатором. Возглавив столичный уголовный сыск в год его основания, он подавал пример профессионального ведения розыска. Он умело перевоплощался в представителей других сословий, чтобы расположить свидетелей и получить нужные ему сведения. Среди его «ролей» были и купец, и священник, и бродяга, и чернорабочий. Сыщик органично внедрялся в криминальное окружение, чтобы понять мотивы преступления и в конечном итоге найти виновного.

Многие современники обращали внимание на исключительный профессионализм сыщика. Известный государственный и судебный деятель А. Ф. Кони познакомился с Путилиным в 1872 году и отметил его высокие должностные и личностные качества: «По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее его вглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойною сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были характерными наружными признаками Путилина. Он умел отлично рассказывать и еще лучше вызывать других на разговор, и писал недурно и складно <…> К этому присоединялась крайняя находчивость, причем про него можно было сказать qu’il connaissait son monde (он знал людей, с которыми приходится иметь дело), как говорят французы <…> В Петербурге в первой половине 70-х годов не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в розыске по которому Путилин не вложил бы своего труда».

На счету Путилина значилось огромное количество раскрытых преступлений. Особую гордость составляли громкие уголовные дела, бывшие на слуху у жителей столицы и в целом Российской империи: убийство иеромонаха Александро-Невской лавры Иллариона, серия убийств извозчиков в окрестностях Санкт-Петербурга, совершенных шайкой разбойников-душителей, массовая подделка кредитных билетов, убийство австрийского военного атташе Людвига фон Аренсберга и многие другие. Истории о своих наиболее значимых делах Путилин изложил в автобиографической книге «Сорок лет среди грабителей и убийц», вышедшей в свет уже после его смерти. В книге знаменитый сыщик рассказал о «внутренней кухне» сыскной полиции, подходах и методах, которые были им использованы при раскрытии преступлений.

В 1889 году после многолетней службы в полиции Путилин вышел в отставку. Петербургский градоначальник П. А. Грессер в последней характеристике подвел итог славной карьере сыщика: «Состоя в течение упомянутого долгого периода под начальством обер-полицмейстеров и градоначальников, г. Путилин одинаково не щадил своих сил для оправдания важного назначения Сыскной полиции, вследствие чего неоднократно подвергал свою жизнь несомненной опасности, а здоровье – постоянному испытанию. Такого рода результаты, как возвращение более чем на миллион ограбленного и украденного как казенным учреждениям, так и частным лицам, открытие сотни убийств, обнаружение десяти фабрик (Московской губ.) подделывателей фальшивых кредитных билетов, предупреждение многих злодеяний и удаление из общества тысячи вредных личностей, занимавшихся преступными промыслами, не могли быть достигнуты при постоянном личном руководстве г. Путилиным важнейшими розысками и открытиями без явной опасности для жизни и без крайнего напряжения физических и нравственных сил».

Кошко – новатор сыскного дела

Не менее заметной личностью в истории отечественного сыска был начальник Московской сыскной полиции, а позднее делопроизводитель Департамента полиции А. Ф. Кошко. Нередко фамилии Путилина и Кошко упоминались вместе, когда говорили об уголовном сыске в Российской империи. При этом Кошко являлся самостоятельной, полновесной фигурой, которая не терялась в тени великого Путилина. Аркадий Францевич служил в Рижской полиции, сыскной полиции Санкт-Петербурга и Московской сыскной полиции, последнюю из которых возглавил в 1908 году. На посту начальника московского сыска Кошко достиг наиболее внушительных результатов в борьбе с преступностью.

Несомненной заслугой Кошко стало внедрение системы идентификации личности преступников на основе опыта француза А. Бертильона. Разработанная французским криминалистом система бертильонажа основывалась на гипотезе об уникальности антропометрических данных каждого человека. Если основные метрики преступника (рост, длина ступней, окружность головы и др.) занести в специальную картотеку, то при повторной поимке опознание преступника будет происходить довольно легко. Воспользовавшись этими наработками, Кошко организовал картотеку точных данных о преступниках. Сведения поступали по результатам фотографирования внешнего вида, антропометрических измерений и сбора отпечатков пальцев. Соединение всех доступных методов идентификации помогало надежно и быстро установить личность преступников.

Еще одной важной новацией в полицейской работе стало создание разветвленной агентурной сети. Кошко добился создания на территории Москвы стройной системы агентурного контроля. Низовую часть этой системы составляли рядовые агенты и осведомители, часть из которых являлись профессиональными штатными сотрудниками полиции (филеры), в остальной же части осведомители вербовались из числа простых дворников, извозчиков, горничных, приказчиков, телефонисток, чиновников и других работников или служащих. Помимо основного рода деятельности, такие агенты-любители вели тайное наблюдение по поручениям полиции. Их труд вознаграждался чаще хлопотами полиции по подысканию им какой-либо работы, бесплатными билетами на поезд, в театры, чем деньгами.

Деятельность рядовых агентов при каждом московском полицейском участке контролировалась надзирателем. Группу из нескольких надзирателей возглавлял чиновник особых поручений сыскной полиции. Тот, в свою очередь, с помощью особых секретных агентов контролировал работу подчиненных надзирателей. Но и деятельность чиновников не оставалась без внимания. Кошко собрал штат из 20 преданных ему секретных агентов, которые по его заданию следили за чиновниками особых поручений. Так в рамках московской полиции появилась устойчивая система агентов-осведомителей, в которой деятельность каждого звена находилась под надзором вышестоящих служащих и лично начальника сыскной полиции.

В Москве Кошко ввел в практику применение особого метода розыска – внезапных облав во время проведения праздников. В праздничные дни, как правило, Москва наводнялась толпами торговцев и покупателей, да и просто любопытствующим народом, который приезжал в древнюю столицу по своим делам. Это привлекало окрестных воров и разбойников, активно промышлявших в торговых рядах, магазинах или уличной толпе. Кошко тщательно готовил облавы, держал в секрете дату, время и место проверок. Участники облавы узнавали о ней только в день проведения, и до самой ночи они уже не выпускались из помещения, им не разрешалось говорить по телефону. Такие предосторожности приносили ощутимый результат: в руках полиции оказывались десятки воров и разбойников, а преступность в такие дни существенно снижалась.

Новаторские методы Кошко благотворным образом сказались на работе Московской сыскной полиции. Уже по итогам первого года руководства сыскным ведомством раскрываемость преступлений выросла более чем в 3 раза, тайные агенты обезвредили несколько десятков воров, обчищавших пассажирский багаж и товарные вагоны на московском железнодорожном узле, практически исчезли случаи подкупа среди служащих сыскной полиции. На волне успеха в 1914 году Кошко возглавил уголовный сыск всей страны. Но революции 1917 года вынудили его оставить высокий пост, удалиться от дел и в конечном счете эмигрировать во Францию. За границей он взялся за написание мемуаров, которые вышли в свет под названием «Очерки уголовного мира царской России. Воспоминания бывшего начальника Московской сыскной полиции и заведывающего всем уголовным розыском Империи». Книга подвела своеобразный итог жизни выдающегося сыщика.

Достижения сыскной полиции

Несмотря на постоянный рост преступности, ограниченность кадровых и материальных ресурсов, на закате империи сыскная полиция достигла значительных результатов. Из разрозненных сыскных отделений появилась система, замыкавшаяся на Департаменте полиции МВД. Количество сыскных частей выросло в несколько раз, хотя и не позволяло охватить ими каждый уголок страны. Только крупные города удостоились чести заполучить сыскные отделения полиции.

В городах присутствия сыскной полиции были созданы справочные регистрационные бюро, состоявшие из фотографического, антропометрического и дактилоскопического кабинетов, стола розыска, стола приводов и летучих отрядов. Последние представляли собой группы специалистов разнообразного профиля. Летучие отряды не прикреплялись к определенному полицейскому участку, а дежурили на вокзалах, рынках, театрах и других людных местах, вели там наблюдение и по горячим следам преследовали злоумышленников. В разыскной работе впервые начали использовать служебных собак. Поначалу Рижская полиция обзавелась четвероногими помощниками, а затем кинологические службы появились при сыскных отделениях в других крупных городах.

Высокие результаты отечественной сыскной полиции получили признание среди зарубежных коллег. В 1913 году на Международном съезде криминалистов в Швейцарии полиция Российской империи заняла первое место по раскрываемости преступлений. Сыскные отделения были упразднены вместе с Департаментом полиции после революционных событий февраля 1917 года. В период народных волнений были утрачены собранные картотеки преступников, уничтожены материалы уголовных дел, потеряны многие ценные кадры. Функции уголовного сыска на короткое время перешли к Министерству юстиции, а в 1918 году в структуре НКВД появились управления (отделения, столы) уголовного розыска, которые в полной мере взяли на себя работу по раскрытию преступлений.

10. Шайки в дореволюционной России

Устойчивые преступные группы существовали с давних времен, но власти не сразу обратили на них внимание. В этом случае уголовные правила предусматривали ответственность отдельных участников преступных сообществ: непосредственных исполнителей, пособников и подстрекателей. В Соборном уложении 1649 г. прямо отмечалось подстрекательство («научение») и пособничество («подвод» и «поноровка»). «Научение» означало побуждение или призыв совершить преступление, «подводом» называлось пособничество в выборе средств совершения преступления, а «поноровкой» – устранение препятствий для главного исполнителя. В Соборном уложении упоминались также основные формы сокрытия преступников и их добычи: «стан» – постоянное укрытие, «приезд» – временное убежище, «поклажея» – хранение или покупка добытых преступным путем вещей. Преступные группы Соборное уложение называло общим понятием «скоп и заговор», не выделяя в этих словах каких-либо дополнительных смыслов. Артикул воинский 1715 г. упоминал подстрекателя и зачинщика. Первый означал лицо, которое подкупало исполнителя или склоняло его к преступлению. Второй же выступал организатором преступных действий. При этом как в Соборном уложении, так и Артикуле подстрекателям и пособникам полагалось такое же суровое наказание, как и главным исполнителям преступления. А зачинщики в ряде случаев несли даже более жесткую ответственность. Помимо наказания непосредственных соучастников преступления, во второй половине XVIII века наметился запрет самих преступных сообществ. Устав благочиния 1782 г. негативно относился к «законом неутвержденному обществу, товариществу, братству и иному подобному собранию». Устав предписывал: «<…> буде же такое общество, товарищество, братство или иное подобное собрание общему добру вред, ущерб или убыток наносит либо бесполезно, то подлежит уничтожению и запрещению». Окончательное законодательное закрепление видов и форм соучастия получилось только в XIX веке с изданием Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г.

Шайка, скоп и сговор

Уложение 1845 г. содержало довольно разветвленный список соучастников преступления… В зависимости от роли каждого участника они выступали зачинщиками, сообщниками, подговорщиками (подстрекателями), пособниками, попустителями и укрывателями. Особую категорию составляли прикосновенные к преступлению, которые «знав об умышленном или уже содеянном преступлении и имев возможность довести о том до сведения правительства, не исполнили сей обязанности». Выполнение конкретной роли при совершении преступления определяло строгость наказания. Наряду с исполнителями наиболее суровое наказание получали зачинщики, подговорщики (подстрекатели), так как являлись наиболее общественно опасными участниками преступления.

К середине XIX века в уголовном праве окончательно сформировалось представление о видах соучастия. Первая разновидность, скоп, проявляла себя в преступлении с участием нескольких лиц, которые заранее не согласовывали свои действия между собой. Такое могло случиться во время драки, народных волнений, действий толпы, когда участники, предварительно не сговариваясь, в момент преступления действуют вместе и согласованно. Напротив, другой вид соучастия, сговор или заговор, отличался тем, что участники заранее обсудили свои намерения, распределили роли и действовали согласно намеченному плану. Этот вид соучастия имел большую опасность для общества, поэтому даже сам факт сговора, при котором его участники еще не приступили к реализации задуманного, жестоко карался законом.

Наиболее вредоносным типом соучастия являлась шайка. Она имела место, когда несколько лиц сговорились об участии в постоянной криминальной деятельности. В отличие от сговора, нацеленного на совершение единичного отдельного преступления, шайка являлась устойчивым преступным сообществом, нацеленным на совершение все новых и новых преступлений. Шайки обладали иерархичностью и специализацией участников, системой привлечения новых членов, методикой распределения добычи и другими опасными признаками. Несмотря на сходства, они сильно отличались между собой. Например, разбойничьи отряды собирались стихийно за счет новых участников, а фальшивомонетчики объединялись за счет цехового единства. Одни обладали специализацией – конокрады и карманники, другие брались за различные преступные дела – воры и грабители. Именно с промыслом шаек связывались деяния, которые принято называть организованной преступностью.

Конокрады

В книге «Преступный мир: очерки из быта профессиональных преступников» 1901 года публицист и исследователь Г. Н. Брейтман писал об особом положении конокрадов в криминальной иерархии: «Первое место среди преступных обществ следует отдать обществу конокрадов, представляющему в некотором роде государство в государстве. Оно самое многочисленное и самое грозное. Иногда такое общество насчитывало несколько сот членов, и их, очевидно, можно отнести к проявлению организованной преступности в России».

Высокое положение конокрадов определялось исключительным значением лошадей как средства передвижения грузов и людей. Вплоть до середины XIX века гужевой транспорт был основным, а с появлением железных дорог и автомобилей продолжал играть важную роль в некоторых местностях и областях хозяйства. В это время ценность лошадей как объекта добычи привлекала особое внимание воров. Специфика преступной деятельности при захвате и сбыте лошадей даже привела к появлению отдельного направления – конокрадства. Размах воровского дела вынудил власти предусмотреть в Уложении 1845 г. специальное наказание за скупку или сбыт заведомо краденых лошадей в виде промысла.

Масштаб был действительно велик. По подсчетам исследователя Ч. Н. Ахмедова, «только с 1890 по 1899 г. в Харьковской губернии была похищена 12 151 лошадь на общую стоимость 428 602 рубля, а было найдено только 636 лошадей, что составляло 5,1 % от общего числа всех похищенных». Крупные кражи лошадей совершались в Херсонской, Саратовской, Вятской, Екатеринославской, Симбирской, Тамбовской, Тульской и других губерниях. Исключительные объемы краж достигались путем слаженной работы многочисленных участников шаек конокрадов. Их состав нередко насчитывал несколько десятков подельников, между которыми формировались устойчивые долговременные преступные связи.

Большое количество участников шайки требовалось на разных этапах совершения преступления: первые выявляли место нахождения лошадей, вторые их выкрадывали, третьи перегоняли в укрытие, четвертые перековывали и перекрашивали, чтобы изменить внешний вид лошадей, пятые гнали их к месту продажи, шестые искали покупателей и продавали награбленную добычу. Их слаженные действия позволяли реализовать товар за то короткое время, пока хозяин лошадей не хватился пропажи. Во многом поэтому раскрываемость этого вида преступления оставалась очень низкой: если преступников не удалось схватить по горячим следам, дальнейшие поиски, как правило, не приводили к успеху.

Традиции конокрадства были продолжены после прихода советской власти. В 1920-е гг. на территории современного Татарстана промышляла шайка легендарного конокрада Шакура Рахимова. Она состояла из нескольких десятков воров, главную роль в которой играли ближайшие родственники Шакура. Такая преступная группа могла покрыть значительные территории в поиске добычи. Точное число уведенных шайкой лошадей никто не знал. Даже в материалах уголовного дела значилась расплывчатая фраза «значительное количество лошадей у разных лиц». Об операциях шайки рассказывались истории. По слухам, на копыта украденных лошадей воры надевали валенки, чтобы скрыть следы и уйти от преследования.

Кроме татарских земель, шайка держала в напряжении Чувашию и Нижегородскую губернию. Но неизменно украденных лошадей Шакур приводил в свое гнездо, село Чутеево, где он до поры до времени находился в полной безопасности. Местные власти и односельчане поддерживали вора и ценили его щедрую помощь в трудные голодные годы. Следователи под видом заблудившихся охотников или скупщиков кожи проникали в Чутеево и скрупулезно собирали данные о конокрадах. В 1925 году настало время для активных следственных действий. Сначала арестовали рядовых членов шайки, а позднее схватили ее главаря. В результате судебных слушаний Шакура и верхушку шайки приговорили к высшей мере наказания – расстрелу. В памяти населения преступные подвиги Шакура отошли на второй план, и его фигура стала восприниматься лихим, но народным и справедливым разбойником.

Карманники

Во времена Петра I после распространения в России европейского покроя одежды и западной моды люди все чаще стали использовать карманы для ношения денег и ценных вещей. Это заставило воров изменить технику краж. Теперь им требовалось более точно и незаметно работать с одеждой и аксессуарами своих жертв, чтобы заполучить желаемое. Изменилось и название таких воров. Если до нововведений их объявляли мошенниками по названию мешочка с деньгами (мошны), то с широким использованием для этих целей карманов похитители все чаще стали именоваться карманниками. Они промышляли в местах скопления большого количества людей: торгах, ярмарках, транспорте, церквях, массовых публичных мероприятиях. Даже в обычной уличной толпе они находили себе жертв с толстыми кошельками.

Искусству карманной тяги долго и усердно учились у старших товарищей по воровскому цеху. Немаловажное значение играли природное хладнокровие и выдержка, определенная длина пальцев и гибкость суставов. В то время как в Англии и Франции новички учились зачастую на манекенах со множеством карманов, российские мастера обучали своих подмастерьев на своем примере. Как писал известный правовед конца XIX века Л. С. Белогриц-Котляревский, опытные воры показывали молодежи «тут же на площади, с какой ловкостью надо это сделать: вынимали у проходящих из карманов табакерку, нюхали табак и клали ее снова в карман проходящего, а тот шел, ничего не замечая». По легенде, на выпускном экзамене новичок-карманник должен был незаметно вытащить бумажник, пересчитать купюры и положить его обратно.

К началу XX века карманники входили, условно говоря, в «высшую аристократию» преступного мира. Они избегали грязной воровской работы и предпочитали оставаться в тени своих сотоварищей. Так среди карманников наметилась определенная иерархия и специализация. Наивысшим уважением среди уголовников пользовались марвихеры – международные карманные воры. Они работали на представительных светских раутах, знали несколько языков и имели аристократические привычки. На дне воровской иерархии располагались дубилы, похищавшие на базаре продукты питания из сумок и корзин зазевавшихся посетителей.

Основную массу карманников составляли рядовые исполнители. Так называемые рыболовы пользовались леской с рыболовным крючком для зацепа и выуживания кошелька. Писари разрезали сумку или карман острым ножом, бритвой или заточенной монетой. Ширмачи артистично отвлекали внимание жертвы, а между делом накрывали карман или сумку клиента перекинутым через руку плащом или пиджаком, словно ширмой, и вытаскивали оттуда ценности. Трясуны работали в тесной толпе, например в переполненном транспорте, и буквально вытряхивали у жертвы содержимое карманов.

Вероятно, самой знаменитой шайкой карманников в истории России была преступная группировка Ивана Осипова, известного по прозвищу Ванька Каин. В 1740-х гг. он стал легендой криминального мира и ненавистным предателем воровских порядков в одном лице. На заре своей карьеры Ванька явился под Большой Каменный мост в Москве в сопровождении бывалого карманника Петра Романова по кличке Камчатка. Обитавшая под мостом воровская шайка приняла новичка, а Камчатка стал его учителем и наставником. В шайке состояли известные московские мошенники: Иван Серков по прозвищу Жегала, Савелий Плохой, Кузьма Легас, Михаил Жужла, Афанасий Столяр и др. Вместе с ними Ванька Каин воровал в Москве и совершал «гастрольные» выезды на Макарьевскую ярмарку, в Троице-Сергиеву лавру, Дмитров, Владимир.

Фирменным почерком преступной группы были банные кражи, во время которых воры выкрадывали одежду, оставленную посетителями бань, и вынимали из карманов деньги и ценности. В 1741 году Ванька и его подельники встали по разные стороны баррикад. В тот год Каин пришел с повинной в Сыскной приказ и выдал своих соратников по воровскому цеху. Поступок Ваньки убедил власти доверить ему розыск и аресты преступников. Примерив на себе статус московского сыщика, по иронии судьбы он самолично задержал многих своих бывших подельников. Невероятная история Ваньки Каина и его окружения достойна отдельного рассказа.

Медвежатники и шниферы

Они занимались кражами из сейфов, причем первые пользовались отмычками, а вторые достигали нужного результата взломом. Техническое оснащение этой категории воров находилось на высоком уровне. Производители сейфов постоянно совершенствовали свои изделия, что подталкивало преступников находить новые технические решения. В начале XX века шниферы впервые применили для вскрытия сейфов технологическую новинку – газосварочный аппарат. Основными жертвами медвежатников и шниферов становились банки, магазины, ломбарды, гостиницы и другие учреждения, где деньги и другие ценности передавались на хранение в сейфовые ячейки. Рост торговли и увеличение количества финансовых учреждений только повысил активность взломщиков.

Преступные шайки медвежатников и шниферов не отличались многочисленностью. Как правило, их количество варьировалось от 5 до 15 человек. Группа состояла из непосредственных исполнителей, осведомителей, укрывателей и иных пособников. Для общего успеха взломщикам требовалось знать о количестве денег в банке или магазине, слабости в охране, конструкции замков. Эту информацию им предоставляли находившиеся с ними в сговоре банковские и конторские служащие. Все эти помощники имели доход от преступной деятельности своих подопечных. Организация и содержание таких шаек нуждалась в четком управлении и щедром финансировании.

Об уровне отдельных преступных групп можно судить по шайке Яна Петерса, орудовавшей в начале XX века в Санкт-Петербурге. В ней активно участвовал бывший депутат Государственной Думы II созыва А. Ф. Кузнецов. В 1912 году при содействии Кузнецова медвежатники ограбили 3 магазина на общую сумму более 11 тысяч рублей. Следующей целью шайки стал богатый Строгановский дворец. Кузнецов случайно повстречал своего земляка, работавшего во дворце паркетчиком. Тот за отдельную плату нарисовал Кузнецову схему расположения сейфов. Воспользовавшись этими данными, 4 (17) октября 1912 года шайка Петерса проникла во дворец, взломала сейфовую защиту и унесла ценные бумаги и денежные средства на круглую сумму. Вскоре всех участников операции вычислила петербургская сыскная полиция. Кузнецова выдал тот самый земляк, который помог со схемой Строгановского дворца.

Фальшивомонетчики

Подделка денежных знаков, ценных бумаг, расписок и иных финансовых документов имела свою нишу в преступной деятельности. Ею занимались умельцы, знавшие особенности печатания денежных купюр и чеканки монет. Среди фальшивомонетчиков особенно часто встречались инженеры, художники и граверы. Высокое качество поддельной продукции достигалось тем, что преступники использовали специальные инструменты и образцы. Такие мастера собирались в преступные группы, которые поддерживали полный цикл производства и сбыта подделок. Изделия производились одними людьми, распространялись другими и зачастую передавались через несколько рук. В таких шайках существовал негласный свод правил, который предписывал держать инструменты, материалы и заготовки вне дома, собираться в отдельных местах и в случае поимки не выдавать своих подельников.

Уложение 1845 г. содержало обширную главу о преступлениях в сфере денежного обращения. Среди прочего Уложение запрещало подделку монет, их обрезывание и иные способы уменьшения веса монеты, посеребрение, позлащение и придание монете большей ценности иными методами, подделку кредитных и казначейских бумаг, кредитных билетов, имеющих достоинство денег. Отдельному наказанию подвергались сообщники, которые выпускали фальшивки в свободное обращение, доставляли, продавали, покупали штемпели, формы и другие орудия, припасы или иные средства для производства фальшивок. Особенное внимание уделялось случаям изготовления фальшивых российских рублей за рубежом и ввоз их на территорию страны для последующего распространения. Завозная наличность, как правило, использовалась преступными группами для финансирования своей деятельности, поэтому такие денежные потоки находились на особом счету у властей.

Наиболее известной шайкой фальшивомонетчиков в дореволюционной России являлась группа, в которую входили находившийся в бегах бывший штабс-капитан В. В. Гидулянов, московский купец Н. А. Соловьев и гравер А. П. Пост. В 1912 году они объединили свои усилия для организации противозаконного дела. К тому времени главный технический мастер шайки Пост создал специальный станок для подделки денежных билетов. Группа решила использовать его для печатания фальшивых билетов номиналом в 500 рублей. Качество подделок было настолько высоким, что только квалифицированные эксперты смогли их отличить от оригиналов.

Для организации сбыта фальшивок купец Соловьев открыл торговый дом «Соловьев и Ко». В состав правления фирмы вошел бывший офицер Гидулянов, скрывавшийся под фамилией Савицкий. Они использовали фирму для выпуска поддельной продукции в оборот. Неудивительно, что торговый дом богател: компаньоны расширили число торговых контор, открыли игорный дом, закупили беговых лошадей. Вскоре их разоблачили и приговорили к длительным срокам каторги. Как показала судебная экспертиза, печатный станок Поста окупился многократно: его себестоимость составила ничтожную сумму, равную одному подделанному на нем билету в 500 рублей.

Мошенники

Отдельные случаи мошенничества пресекались с давних времен. К примеру, такой распространенный случай обмана, как обмер или обвес при торговле товарами, предотвращался тем, что функции хранителя эталонов мер и весов возлагались на церковь. Она выступала гарантом того, что мошеннические действия продавцов при взвешивании и обмеривании товаров будут неминуемо обнаружены. Со временем наказуемые случаи обмана только увеличивались. Помимо торговых обманов в количестве и качестве продукции, под запретом находились подделка долговых и иных документов, подделка и разрезывание монет, карточные игры, лжесвидетельство и ябедничество и ряд других нарушений. Впервые определение мошенничества было прописано в указе Екатерины II «О суде и наказаниях за воровство разных родов и о заведении рабочих домов во всех губерниях» 1781 года. Оно включало в себя разные случаи воровства «обманом или вымыслом». Уложение 1845 г. содержало наказание за «всякое обманное похищение чужого движимого имущества». Такое понимание стало максимально близким к современному представлению о мошенничестве.

В зависимости от масштабов мошенничества шайки могли состоять как из нескольких человек, так и из достаточно большого количества участников. Московский мошеннический «клуб червонных валетов» состоял из нескольких десятков подельников. Преступное окружение Соньки Золотой Ручки на протяжении ее воровской карьеры также насчитывало множество помощников. А, к примеру, шайка одесских купцов, торговцев антиквариатом братьев Ш. и Л. Гохманов, состояла всего из 2 человек. Они держали лавку в Очакове, неподалеку от раскопок древней Ольвии, и периодически подделывали и сбывали предметы античного искусства: мраморные плиты, сосуды и другие вещи.

Но вскоре Гохманы решились на более серьезную авантюру. В 1895 году они заказали искусному ювелиру И. Х. Рухомовскому сделать необычный артефакт – золотую тиару Сайтаферна [5]. Рухомовский со всей ответственностью подошел к задаче и изготовил настоящий шедевр – золотой, богато орнаментированный царский головной убор. Получив вещь, они представили тиару в качестве работы античных мастеров причерноморской Ольвии, которую жители города преподнесли в подарок скифскому царю Сайтаферну. Гохманы вывезли тиару в Европу и заручились подтверждением известных археологов и искусствоведов о подлинности и высоком качестве находки. На пике новостей о найденном шедевре ее купил парижский Лувр за баснословные 200 тысяч франков. Деньги предоставили французские меценаты, а расходы бюджетных средств на приобретение тиары одобрил местный парламент.

Сразу после покупки стали раздаваться тревожные слова о ее поддельности, которые со временем становились все убедительнее и уже не сходили с первых полос европейских газет. Лувр поспешил снять «античный шедевр» с музейной экспозиции. Началась проверка. В апреле 1903 года во Францию прибыл создатель предмета споров Рухомовский и признал авторство тиары. В подтверждение своих слов он предоставил фотографии тиары, сделанные сразу после ее изготовления, показал гипсовые модели некоторых элементов, а также на глазах свидетелей собственноручно повторил один из рисунков на изделии. О братьях Гохман он аккуратно умолчал, сославшись на заказ некоего купца из Керчи. Тиара долгое время не экспонировалась, пока в 1954 году она не была включена в зал подделок Лувра. Копирование античного искусства все-таки остается фальшивкой, несмотря на высокий уровень мастерства и исключительный талант ее создателя.

Шулера

Игры условно можно разделить на две категории: «на интерес» или для удовольствия и публичные азартные, основанные на риске потерять денежные или иные ставки. Дабы поставить под контроль игорную деятельность, власти вводили запреты на одни игры и ограничивали проведение других. К примеру, в российской истории запрещались игры в карты, кости и даже шахматы. Последние осуждались церковью наравне с другими играми как несовместимые с образом христианина. В обычной жизни этот запрет не соблюдался, и в шахматы играли различные слои населения. По преданию, Иван IV Грозный был искусным игроком, много времени проводил за шахматным столом и непосредственно перед кончиной играл шахматную партию.

Ситуация всеобщего игнорирования запретов и ограничений сложилась и в других играх, не таких безобидных, как шахматы. Пришедшее с Запада повальное увлечение картами затронуло не только дворянское сословие. Купцы и мещане собирались в трактирах и тоже посвящали свободное время карточной игре. Несмотря на формальный запрет, если игра не приводила к ссорам, стычкам и обвинениям, то на собрания игроков закрывали глаза. Однако, если игра становилась причиной конфликтов, она попадала под пристальное внимание властей. Так, игроки могли рассориться и учинить драку либо под гнетом проигрыша совершить кражу.

Пожалуй, наиболее распространенным преступлением в игорной сфере являлось шулерство. Нет такой игры, в которой бы отдельные игроки не пытались обмануть других участников ради победы. Законодательство содержало прямое наказание за обман во время игры. Устав благочиния 1782 г. предписывал отослать к суду тех, «кто в игре учинит воровство-мошенничество». А Уложение 1845 г. уже детально запрещало использование в игре заведомо поддельных карт, костей и других игральных предметов, дачу игрокам упоительных напитков или зелья, а также передергивание или подмену карты, кости и т. п., либо иные случаи обмана.

Шулера использовали различные ухищрения, чтобы добиться нечестной победы. Они использовали зеркала и отражающие табакерки, чтобы видеть карты соперников, прятали запасные карты в рукава и в нужный момент незаметно доставали их. Нередко шулера работали вместе с сообщниками, которые сигнализировали им о том, какие карты находились на руках других игроков. Для переговоров они использовали язык жестов или подавали условные знаки. Шулерские шайки заманивали на свою сторону персонал игорных домов, чтобы с их помощью реализовать свои замыслы.

Знаменитый сыщик, бывший начальник Московской сыскной полиции А. Ф. Кошко описал разоблачение крупного карточного шулера в своей книге воспоминаний «Очерки уголовного мира царской России». На допросе арестованный шулер рассказал сыщику об уловках, к которым он прибегал за карточным столом. Во-первых, он использовал краповые карты. Во время игры на лицевой стороне нужных карт он оставлял ногтем след, который проявлялся бугорком на рубашке (т. н. «ногтевой крап»). Также он оставлял ногтем отметки на остром ребре карты в виде пилочки (т. н. «шершавый крап»). В ходе карточной партии крап ощущался пальцами и подсказывал шулеру масть и достоинство карт. Во-вторых, он использовал заранее подготовленные и особым образом сгруппированные колоды карт. Такие колоды он передавал дежурному клубному лакею, который находился с ним в сговоре. Когда колоды поступали в игру, шулер уже знал очередность появления карт и мог успешно вести игру.

В-третьих, из-за производственного дефекта рубашки на картах могли отличаться рисунком. Одно время императорская карточная фабрика по недосмотру выпускала колоды, где карты определенного достоинства имели рубашку, отличную от других карт. Такие карты вместо 16 рядов полноценных ромбиков содержали 15 полных рядов, а последний 16 ряд состоял из двух полурядов наполовину срезанных ромбов сверху и снизу карты. Знавший эту особенность игрок мог определить достоинство карты.

Еще один способ мошенничества шулер придумал сам и получил за него прозвище Клубный король. Он смачивал карты определенных мастей специальным химическим раствором. Высушенные карты не имели запаха, но, если до них дотронуться влажными пальцами, запах оставался на них и давал шулеру верный знак.

Шулера объединялись в шайки и, действуя совместно, могли хитрым образом создать условия для выигрыша или быстро обчистить своих жертв. Н. В. Гоголь, одно время увлекавшийся карточной игрой, в известной пьесе «Игроки» описал случай, который мог вполне подсмотреть в реальной жизни. По сюжету комедии шулер заселился в трактир, прожил несколько дней и внезапно пропал, не рассчитавшись. Хозяин трактира обыскал его комнату и обнаружил вьюк, набитый 120 колодами карт. Карты со скидкой в 1 рубль быстро разошлись по купеческим лавкам, а оттуда – по местным клубам, трактирам и домам. Через 4 дня проигрался весь город: карты оказались краплеными, а подстроившая это шайка вчистую обыгрывала жителей за карточными столами.

Контрабандисты

С древних времен государства пополняли казну за счет сбора таможенных (провозных) пошлин. Регулируя сборы или запрещая ввоз или вывоз товаров, власти контролировали перемещаемые через границу товарные потоки. Предприимчивые дельцы, однако, находили лазейки, как провезти товары на запретные рынки или не заплатить требуемые пошлины. Их деятельность шла вразрез с интересами государства, а потому встречала сильное противодействие и реакцию властей.

В России систематизированные таможенные правила появились во времена царствования Алексея Михайловича. Торговый устав 1653 г. и Новоторговый устав 1667 г. предусматривали единое таможенное обложение как во внутренней, так и во внешней торговле. В частности, эти документы содержали суровую ответственность за ввоз запрещенных товаров (табака и др.) и ввоз товаров, на которые распространялась государственная монополия (спиртная продукция). В 1755 году в стране появился первый Таможенный устав, который, помимо обычных наказаний, определил бороться с контрабандой доносительством. Доносчики получали до половины конфискованного товара, остальная часть поступала в доход государства.

В XIX века борьба с контрабандой только усилилась. Таможенный устав 1819 г. уже содержал систематизированное законодательство о запрете тайного провоза товаров в обход таможенных постов, равно как и провоза товаров без их объявления. Далее определение контрабанды уже заметно не менялось и по смыслу было повторено в Уложении 1845 г., Таможенных уставах 1892, 1904 и 1910 г. и Положении о борьбе с контрабандой 1906 г. Согласно этим документам, основными действующими лицами в контрабанде выступали хозяин нелегальных товаров и их перевозчик. Особым лицом, помогавшим исполнителям в тайном провозе, мог быть служащий таможни, именно с его ведома и под его прикрытием могли действовали преступники. Отдельно оговаривалась ответственность за наиболее опасные случаи контрабанды, совершенные группой лиц (скопищем) с оказанием вооруженного сопротивления.

Накопленный опыт борьбы с контрабандистами позволил в 1872 году издать специальный «Сборник ухищрений и уловок, употребляемых контробандирами, пассажирами и прочими лицами при незаконном водворении товаров в пределы России». В нем для служащих таможенного ведомства были собраны описания наиболее частых способов незаконного провоза товара через границу. Все способы условно разделялись на открытые и тайные. Первые были связаны с прямым перемещением товара под прикрытием вооруженной охраны, готовой дать бой пограничной страже. Вторые представляли собой провоз товара вне пропускных пунктов или провоз через таможню в тайниках, под видом другого товара или иным скрытным образом.

Для разведки мест расположения пограничной стражи контрабандисты запускали лазутчиков. Они под видом местных жителей переходили границу и выясняли возможные пути обхода пограничных заслонов. Иногда преступники засылали ложных доносчиков, чьи неверные показания отвлекали основные силы пограничной стражи от настоящих контрабандистов. Преступники также не гнушались подкупать прислугу служилых чинов, стражников и объездчиков, чтобы получать от них сведения о планах пограничных властей.

Контрабандные товары особым образом упаковывались в тюки для перевозки на лошадях или небольшие пачки – для переноса пешком. Наиболее обученные лошади и собаки могли перевозить ценный груз через границу даже без участия человека. Особым искусством при пересечении границы считалось запутать следы так, чтобы сбить с толку преследователей. Для этого преступники шли вереницей, ступая след в след, или заметали следы верхушкой ветвистого дерева, или оставляли фальшивые следы, замкнув их и заставив стражников ходить по ним кругом, или пробирались через болото, речку, или плыли на лодке.

Вообще протекающая по границе река давала широкий простор для творчества. Ее переплывали на лодке, груженой запрещенным товаром. По дну реки протягивали веревки, которыми с одного берега на другой перетаскивали бочонки с ценным грузом. Использовались и другие уловки. К примеру, на мелководной реке Збруч на границе России и Австрии был распространен своеобразный способ контрабанды спирта. Местные крестьяне с обеих сторон в условленное время приходили к реке с ведрами за водой. На середине реки они незаметно обменивались ведрами, которые австрийцы заранее наполняли спиртом. Так запрещенный к ввозу товар попадал в Россию.

При провозе товара через пропускные пункты контрабандисты использовали свои ухищрения. Ящики, сундуки, бочки, в которых перевозили товары, могли содержать двойное дно и двойные бока. Товары, облагающиеся более дорогой пошлиной, прятали среди тех, что подешевле: тонкие бумажные ткани завертывали посредине посредственных полотен, а в кипах некрашеной пряжи помещалась более дорогая крашеная. Под видом одного товара провозился запретный или более дорогостоящий товар. Так, в бутылки, предназначенные для минеральной воды, разливали шампанское или спирт. Товары прятали в отверстия, высверленные в оглоблях, ступицах и других частях экипажей. Мелкие вещи заплетали в гриву и хвосты лошадей, прятали в конской сбруе и под седлами.

Основные потоки контрабанды следовали через западные рубежи империи, особенно австрийскую и прусскую границы. Балтийская морская граница также доставляла немало хлопот. Преступники перебрасывали запретный груз на лодках и хранили его в тайниках на берегу. Вал контрабанды власти пытались остановить вооруженными отрядами пограничной стражи. Они устраивали облавы на основные коммуникации, пункты хранения товара и места укрытия преступников. Ответственный момент работы пограничной стражи запечатлен на картине В. Г. Худякова «Стычка с финляндскими контрабандистами» 1853 года. Через 3 года эту картину приобретет известный меценат П. М. Третьяков. Покупка станет началом великой коллекции произведений русского изобразительного искусства. Удивительно, что запечатленный на холсте эпизод контрабанды повлиял на зарождение знаменитой Третьяковской галереи.

Хулиганы

Хулиганские шайки стояли особняком от других преступных групп. В отличие от них, собрания хулиганов не преследовали мотивов корысти или властолюбия. Они появлялись ради того, чтобы эксцентрично заявить о себе, взбудоражить общественный покой и растоптать моральные устои. Хулиганы устраивали бесчинства в публичных местах, церковных учреждениях, совершали явно неприличные поступки в правительственных или общественных заведениях. Зачастую они собирались в группы стихийно под влиянием сиюминутных порывов, например для драки со своими противниками, вандализма или нападения на общих жертв. Но периодические сходки перерастали в более постоянные группы, в которых возникали иерархия и правила внутреннего общения.

В России понятие «хулиганы» [6] впервые появилось в документах петербургского градоначальника В. В. фон Валя в 1892 году. Он приказал органам охраны правопорядка принять эффективные меры по борьбе с шайками хулиганов – уличных насильников и бездельников. Однако хулиганские группы действовали задолго до того, как они стали восприниматься в качестве отдельного преступного явления. В разные времена правовые документы карали злонамеренное поведение без выраженного повода, а также наказывали за нарушения общественной тишины и спокойствия. К примеру, Устав благочиния 1782 г. подтверждал «запрещение учинять уголовные преступления противу народной тишины». В это понятие вкладывались следующие «неблагочиния»: «сходбища подозрительные», «ездить или ходить, стращая людей», «взлом оград», «поединки и драки» и многое другое. Только в Уголовном кодексе РСФСР 1922 г. термин «хулиганство» получил законодательное закрепление. Он означал «озорные, бесцельные, сопряженные с явным проявлением неуважения к отдельным гражданам или обществу в целом действия».

К началу Первой мировой войны хулиганские выступления выросли с экспоненциальной прогрессией. Публицист А. Е. Рябченко в 1913 году так описал разгул хулиганской преступности: «В настоящее время распущенность хулиганов не имеет границ: в деревне они разрушают ограды, заборы, ломают на кладбищах кресты (в г. Николаеве Херсонской губ. недавно хулиганы разгромили все кладбище), истребляют сады и огороды, жгут господские дома и мужицкие избы, жгут хлеб и сено; особую свирепость проявляют над животными, которых истязают и убивают. Вместе с тем не дают пощады и людям, проявляя против них особую злобность, а нередко и надругательство: людей избивают, а иногда зверски умерщвляют (недавний случай на станции Сиверской). Насилуют женщин (недавний случай в Саратове) и т. п. Пьянство, разврат и дикий разгул – их жизненная сфера. В деревне от них житья не стало. В городах от хулиганов мирному обывателю тоже приходится очень жутко: там они действуют целыми шайками, ватагами, многие из них вооружены ножами, кинжалами, кастетами и другими смертоносными орудиями, которыми они нередко действуют с целью ограбления, а иногда и так: пырнуть ножом прохожего из-за озорства им ничего не стоит. Целыми шайками в столице хулиганы не раз нападали даже на городовых и избивали их».

В январе 1914 года Совет министров Российской империи констатировал «неуклонно возрастающее развитие распущенности, безудержного озорства и нравственного одичания». Министры отметили, что «обычно хулиганы выступают скопом, если не в составе заранее организованных сообществ, то, во всяком случае, объединенными общей склонностью к разгулу и бесчинству шайками». Они выразили обеспокоенность плачевным развитием ситуации: «<…> хулиганство уже в настоящее время является серьезной угрозой для общественной безопасности, а в дальнейшем может превратиться в народное бедствие и самым пагубным образом отразиться на общем культурном и хозяйственном уровне населения Империи». Решительную борьбу с хулиганскими выступления, хотя и с переменным успехом, предприняли уже после становления советской власти.

Другие воровские специальности

Насчитывалось порядка 30 воровских «профессий» в зависимости от места или способа совершения преступления. Кражами из квартир и усадебных домов занимались домушники. Они заранее определяли достаток хозяина апартаментов и, когда его не было дома, вламывались в жилище. Как медвежатники или шниферы, при взломе дверей домушники использовали отмычки и грубые инструменты – фомки, топоры и т. п. Менее искушенные воры забирались в дома простым способом – через окно или открытую форточку. Их называли форточниками, и по сравнению с домушниками они представляли собой менее профессиональную группу воров.

Одни преступники, клюквенники, вытаскивали иконы, драгоценные оклады и богатую церковную утварь из храмов и церковных учреждений. Другие воры специализировались на кражах в гостиницах из номеров богатых постояльцев. Третьи воры промышляли в поездах, ловко обчищая одежду и багаж пассажиров. Для нейтрализации жертв преступники могли использовать сильнодействующие вещества, например клофелин, и таких преступников называли клофелинщиками. Лебежатники для этих целей использовали различные алкогольные напитки. Одни воры работали скрытно, вытаскивая деньги и ценные вещи незаметно для своих жертв. Другие на ходу вырывали сумки и стремительно исчезали от преследователей. Отдельные преступные группы создавались вокруг проституток и под видом оказания интимных услуг привлекали и обворовывали своих клиентов. Этот список далеко не полный: на различных временных отрезках и территориях он может включать и другие воровские «профессии».

Шайки в деле

Большое разнообразие криминальных практик определяло как специализацию воровской группы, так и своеобразный почерк каждого преступника. Нередко возникали случаи, когда преступная группа использовала различные варианты обогащения и не ограничивала себя ни в способах, ни кругом потенциальных жертв. Фальшивомонетчики вполне могли на время заняться кражами в гостиницах, грабежом магазинов или совмещать эти операции. Состав шаек также далеко не всегда был стабильным, а допускал привлечение новых участников и избавление от провинившихся подельников. Иногда из-за кардинальной смены состава менялся преобладающий вид деятельности. В этом случае обновленная преступная группа начинала свой криминальный путь заново, лишь формально оставаясь связанной с прошлыми преступными эпизодами. На деятельность шаек влияли многие факторы: время, место, экономические условия и, конечно, успехи или неудачи властей в борьбе с преступностью.

11. Преступные города и районы

Преступность, хотя и измерялась валовыми показателями, имела определенную региональную специфику. До революций 1917 года такие крупные города, как Санкт-Петербург и Москва, выделялись большим разнообразием преступной деятельности. В столичных городах находили себе дело как воры-одиночки или мелкие воровские шайки, так и высокоорганизованные преступные сообщества. Пограничные города отличались высоким уровнем контрабанды. Города, которые принимали крупные выставки или ярмарки, организовывали массовые праздничные мероприятия, испытывали особенный всплеск преступности в дни проведения знаковых событий. Транспортные центры и узлы страдали от «гастрольной», заезжей преступности. В мелких и средних городах криминал заражал промыслы, основные источники заработка населения и другие точки притяжения. Каждый населенный пункт имел свое преступное «лицо».

Кяхтинская торговля

Поселение Кяхта появилось к югу от Байкала на российско-китайской границе в 1727 году. В этом году Буринский и Кяхтинский трактаты установили границу между двумя государствами, разрешили беспошлинную торговлю в Нерчинске (с 1728 года – в Цурухайтуйе) и удобном месте – на реке Кяхта. Небольшая слободка на пограничной реке стала стратегическим пунктом российско-китайской торговли. Первые торги в Кяхте открылись в 1728 году, в них участвовали 10 русских и 4 китайских купца. Со временем Кяхта выросла в крупный транзитный центр. Здесь формировались русские торговые караваны, отправлявшиеся в Китай. Сюда привозили востребованные китайские товары, которые далее по сибирскому тракту доставлялись на российский и европейский рынки.

Отечественные купцы везли в Китай пушнину, юфть (выделанная кожа), европейское сукно. Из Китая поступали фарфор и шелк. Но главным китайским товаром на российском рынке был, конечно, чай. Объемы ввозимого чая постепенно росли, и на европейские прилавки он стал попадать главным образом из России. Его экспортировали в таком количестве, что в Европе этот товар называли «русским чаем». По этому поводу теоретик коммунизма К. Маркс в работе «Русская торговля с Китаем» 1857 года писал: «Прежде среднегодовой объем чайных продаж в Кяхте не превышал 100 000 ящиков в год, но к 1852 г. он уже достигал 1 750 000 ящиков, а общая цена товара превышала 15 000 000 американских долларов. Благодаря росту торговли Кяхта превратилась из обычной ярмарки в один из достаточно крупных городов России».

Растущая год от года кяхтинская торговля не могла не привлечь внимание контрабандистов. Они незаконными способами ввозили главный экспортный продукт – китайский чай. При провозе через таможню преступники использовали ящики с двойным дном, делали тайники в конской сбруе и экипажах, на которых перевозился товар через границу. Высокие сорта чая представлялись как низкосортные. Контрабанда прикрывалась перевешанными с другого товара таможенными пломбами. Группы местных жителей на постоянной основе участвовали в контрабандной деятельности. Они переправляли через границу нелегальный товар любым доступным для них способом. Товары проносили в тюках, шапках, сапогах, платье или белье. Они досконально знали расположение пограничных постов и старались их обходить стороной. При преследовании они скидывали с себя тюки с менее дорогим товаром, чтобы унести более ценные вещи.

К 1860 году масштабы контрабанды в Кяхте выглядели ужасающими. В этом году местное купечество жаловалось градоначальнику и самому генерал-губернатору Восточной Сибири Н. Н. Муравьеву-Амурскому на нелегальный ввоз китайского чая: «<…> контрабанда кирпичного и байхового чая в последнее время развилась до того, что весь Забайкальский край и большая часть Иркутской губернии довольствуется контрабандным чаем». Для борьбы с незаконным ввозом товара правительство усилило охрану границы и ужесточило наказание преступникам. Однако принимаемые властями меры не отличались последовательностью и потому не могли остановить незаконную торговлю.

Объемы контрабанды все же стали уменьшаться с падением масштабов кяхтинской торговли. Тенденция сокращения торговых потоков наметилась после заключения Цинской империей и западными странами серии Тяньцзиньских трактатов 1858 года. Договоры империи Цин с Англией, США и Францией предусматривали открытие крупных торговых портов страны для иностранных судов. Аналогичные условия содержались и в русско-китайском трактате: провозглашалась свободная торговля не только сухопутным путем, но и морем, для русских купеческих судов открывались важные китайские порты. Редкие востребованные товары оказались доступными для русских купцов не только на сухопутном пути через Кяхту, но и в удобных морских гаванях Китая. Западные предприниматели также активно пользовались открытыми портами, что существенно снизило зависимость европейских рынков от транзита китайских товаров через российскую территорию. Русская чайная монополия подходила к концу.

Нижегородская ярмарка

Макарьевская ярмарка всегда была центром притяжения воров и разбойников. Она проходила летом каждого года на берегах Волги близ Макарьевского монастыря, по имени которого получила свое название. Расположившись на удобных речных подъездах, она по праву являлась самой крупной в стране. Участие в ней считалось не только выгодным, но и престижным делом. Купцы задолго до начала ярмарочных дней собирались в дорогу и везли свой товар на макарьевский смотр. Купеческие караваны проходили по речным и сухопутным дорогам.

По пути следования товаров хозяйничали разбойничьи шайки, нападавшие на торговые суда и повозки. Отряды разбойников пополнялись за счет беглых солдат и крестьян. Они использовали естественные укрытия для круглосуточного наблюдения за торговыми караванами. На Волге такими местами были горы Жигули близ Самары и множество скрытых городков, проток и островов. Например, воровские шайки обитали в селе Татинец недалеко от Макарьевского монастыря, собственно название этого села произошло от слова «тать» – вор. В. И. Даль записал бытовавшую в тех местах поговорку: «Татинец да Слопинец ворам кормилец» (Слопинец – соседнее с Татинцем село).

Разбойничали шайки и на сухопутных путях, проходивших вдалеке от полицейского надзора. Так, на Московском тракте, пролегавшем среди лесов Вятской губернии, воровские отряды грабили следовавшие на Макарьевскую ярмарку повозки, отнимали товар, деньги и лошадей. Нередко грабительские вылазки оканчивались убийствами. О масштабе нападений свидетельствовал статистик П. И. Наумов: «В начале XIX столетия вооруженные нападения с убийствами и грабежами так участились, что исправники о простых кражах, напр[имер], о кражах лошадей, о воровстве, считали излишним даже доносить в губернию. Потребовалась посылка войска». Привлечение воинских команд было оправданно: разбойники были хорошо вооружены огнестрельным оружием, саблями, кинжалами. При таком оснащении с ними могли совладать только регулярные войска.

Купеческие товары, которые удалось сохранить от разграбления и добраться с ними до места проведения ярмарки, подстерегала другая опасность. Во время ярмарочных дней активно промышляли карманники и другие профессиональные воры. Они приезжали на ярмарку с разных городов «на гастроли», чтобы обогатиться и обеспечить себя на долгое время вперед. Затерявшись в толпе, они тянули из карманов посетителей деньги, платки, украшения и другие ценные вещи. Особенно прибыльным делом были воровские походы в торговые бани. Пока купцы и другие участники ярмарки парились в бане, воры обчищали их одежду. Найденные деньги и ценности они присваивали себе, а одежду выбрасывали, чтобы по ней нельзя было их раскрыть.

В 1817 году ввиду большого пожара и ухудшения условий торговли ярмарка переместилась от стен монастыря в Нижний Новгород. Смена местоположения не решила проблему преступности. Разбойники и воры все так же стремились в наполненные торговцами и товарами ярмарочные ряды. Возросшие масштабы торговли в условиях большого города еще более усугубили криминальную ситуацию. Близ Нижегородской ярмарки появились преступные районы с крайне слабым полицейским контролем. В них располагались притоны, трактиры и другие заведения для укрытия воров и разбойников, сбора шаек и сбыта краденого.

На протяжении XIX века товарооборот ярмарки ежегодно увеличивался. Этому способствовало строительство железных дорог, по которым стало легче доставлять товары. В ярмарочные дни Нижний Новгород принимал до 200 тысяч человек, что в несколько раз превышало население самого города. С ростом торговли криминальная ситуация только ухудшалась. Известный журналист и бытописатель уголовного мира В. А. Гиляровский в своей книге «Друзья и встречи» оставил свои впечатления от Нижегородской ярмарки образца 1874 года и расположенного неподалеку преступного района Самокаты:

«Официально это место называлось Самокатская площадь и было предназначено для народных гуляний, но редко трезвый решался сунуться в это волчье логово, всегда буйное, пьяное. Зато вся уголовщина, сбегавшаяся отовсюду на ярмарку, чувствовала себя здесь как дома. Попадали туда (на Самокаты не шли, не ездили, туда именно попадали) и рабочие-водники со всех соседних пристаней и складов на берегу Волги, где был для них и ночлежный дом. Туда безбоязненно входил всякий, потому что полицейского надзора не существовало во всем этом обширном районе водников, как и на всем Самокатном полуострове».

Без внимания Гиляровского не остались и детали обыденной жизни преступников. По его словам, особенной страстью воров и разбойников было посещение игорных домов – «мельниц»: «“Мельницы” были главным притоном всякой уголовщины, всевозможных воров и разбойников, до беглых каторжников включительно. Только здесь все они чувствовали себя свободными и равноправными, но всегда оказывались жертвами шулеров. Без “мельниц” они были бы как рыбы без воды и воровали как будто для того, чтобы проигрывать. Вор, украв, продавал краденое и, не успев поесть, спешил на “мельницу”. Здесь ему было свободно. Обходов в те времена не было, а старый, чуть не единственный местный сыщик Лудра не был опасен. Разбойники его не стеснялись, – свой человек».

Нижегородская ярмарка и особое воровское окружение существовали вплоть до ее закрытия с приходом советской власти. Ярмарка возродилась на короткий период нэпа в 1920-х гг., но со свертыванием рыночных отношений в 1930 году окончательно прекратила свое существование. Вопрос разгула ярмарочной преступности решился сам собой.

Хитровские нищие и уголовники

Ярмарочный район Нижнего Новгорода имел своего «собрата» в Москве – Хитровскую площадь (по-простому Хитровка). Она появилась в 1824 году усилиями генерала-майора Н. З. Хитрово – военного деятеля, историка и зятя М. И. Кутузова. Хитрово на свои средства обустроил эту территорию после большого московского пожара 1812 года и передал ее городу. Площадь получила название по имени своего создателя. На ней располагались торговые ряды с жилыми подворьями.

После отмены крепостного права в города хлынули толпы крестьян в поисках работы и лучшей доли. В Москве они собирались на Хитровской площади, где располагалась биржа труда. Туда приходили заказчики в поисках плотников, печников, каменщиков, маляров и других рабочих людей. Для проживания пришедших на заработки крестьян в близлежащих переулках открывались доходные дома и простые ночлежки. На площади множились трактиры, харчевни, притоны и игорные дома. Из-за большого притока бедноты в районе ухудшились санитарные условия, Хитровка стала рассадником грязи и болезней. Высокая концентрация нуждающихся людей также осложняла криминогенную обстановку. Не нашедшие работу крестьяне скатывались в крайнюю нищету и пополняли ряды воров и грабителей.

На Хитровке находили пристанище профессиональные нищие. Они скитались по церквям, трактирам и торговым рядам в поисках милости и прося подаяние. Помимо бродяг и попрошаек, хитровские окрестности наполнялись воровским людом. Одни грабили торговые лавки, обирали в вечернее время прохожих, лазили через форточки по домам, зачищали карманы и сумки посетителей рынков. Другие скупали награбленное и укрывали преступников. Хитровка, больше похожая на город в городе, жила своей отдельной жизнью, обеспечивая своих обитателей работой, деньгами и увеселениями.

Образ нищей, воровской Хитровки нашел отражение в воспоминаниях современников. Поэтесса и писательница Т. Л. Щепкина-Куперник так охарактеризовала этот район: «Хитров рынок – больная и грязная язва Москвы, скопище голодного пьянства, жалкого порока, поножовщины, тифа и отравы, – место, пожалуй, страшнее и опаснее “чертовых Куличек” времен царя Алексея Михайловича». Театральные режиссеры К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко вместе с художником В. А. Симовым в 1902 году побывали на Хитровке в поисках типажей для постановки пьесы М. Горького «На дне».

Этот район не мог оставить без внимания журналист и исследователь Москвы В. М. Гиляровский. В книге «Москва и москвичи» он описал места, в которых находили прибежище уголовники разных мастей: «Дома, где помещались ночлежки, назывались по фамилии владельцев: Бунина, Румянцева, Степанова (потом Ярошенко) и Ромейко (потом Кулакова). В доме Румянцева были два трактира – “Пересыльный” и ”Сибирь”, а в доме Ярошенко – ”Каторга”. Названия, конечно, негласные, но у хитрованцев они были приняты. В ”Пересыльном” собирались бездомники, нищие и барышники, в “Сибири” – степенью выше – воры, карманники и крупные скупщики краденого, а выше всех была “Каторга” – притон буйного и пьяного разврата, биржа воров и беглых. “Обратник”, вернувшийся из Сибири или тюрьмы, не миновал этого места. Прибывший, если он действительно “деловой”, встречался здесь с почетом. Его тотчас же “ставили на работу”. Полицейские протоколы подтверждали, что большинство беглых из Сибири уголовных арестовывалось в Москве именно на Хитровке».

Усилия полицейских властей не могли искоренить хитрованскую преступность. Масштаб проблем был таков, что розыск и аресты преступников не решали коренных причин: бедности и обездоленности обитателей Хитровки. В 1873 году московский обер-полицмейстер Н. У. Арапов предпринял попытку ликвидировать Хитровский рынок и перенести его на окраину тогдашней Москвы. По его мнению, эта мера могла улучшить криминогенное положение и санитарные условия Хитровской площади. Но городская дума не поддержала обер-полицмейстера, и вслед за ней генерал-губернатор Москвы отказал в переносе рынка. Только в советское время площадь зачистили от криминальных элементов. В 1920-х гг. на ее месте разбили сквер, а в ночлежных домах разместились жилищные товарищества.

Рыбинск – бурлацкая столица

Труд бурлаков активно применялся в перевозках грузов по речным путям вплоть до конца XIX века. Они работали на Волге, Каме и других важных водных торговых путях. «Столицей» бурлаков считался город Рыбинск, находившийся на пересечении Мариинской и Тихвинской водных систем, связывавших по воде Волгу с Балтийским морем. До появления пароходов и удобной железнодорожной сети транспортировка грузов в основном выполнялась силами бурлаков. Повышенный спрос привлекал в их ряды множество желающих заработать нехитрым, но тяжелым трудом.

Бурлаков отличала особенная профессиональная атмосфера. Они собирались в сплоченные ватаги или артели, в которых каждому отводилась определенная роль. Наиболее значимые функции выполняли «коренные» бурлаки: «водолив» отвечал за сохранность перевозимого товара, «дядя» решал хозяйственные вопросы артели, «шишка» возглавлял бечевую процессию, за «шишкой» следовали двое «косных» бурлака. Остальные артельщики назывались «добавочными», тягловое усилие которых преимущественно использовалось в бурлацкой работе. Артельная иерархия создала предпосылки для выстраивания устойчивых связей между ее участниками. И если они решали идти на лихое дело, то бурлацкая ватага быстро становилась преступной шайкой с выверенной и отлаженной структурой.

Осенью после окончания сезона работ часть бурлаков возвращалась к своим семьям, а другая часть оседала в городах на зимовку, перебивалась случайными заработками и охотно вовлекалась в разбойничьи шайки. Бурлаки-разбойники промышляли на окраинах городов и торговых дорогах. В районе Рыбинска грабители занимались «мартышничеством» – с воды подплывали на лодках к баржам и забирали все ценное. На плоскодонных лодках бурлаки спускались вниз по Волге в районы Камы или Жигулей – известные разбойные центры Поволжья. Здесь они имели тесные связи с профессиональными преступниками и сами или совместно с ними занимались грабежами.

Среди бурлаков был популярен атаман Репка, который летом тянул бурлацкую лямку, а в межсезонье промышлял разбоем. В 1871 году о нем услышал В. А. Гиляровский, когда ходил бурлаком по Волге от Костромы до Рыбинска. В книге «Мои скитания» он записал разговор с бывшим соратником атамана Репки – есаулом Костыгой. Тот на привале вспоминал былые времена: «А Костыгу вся бурлацкая Волга знает. У самого Репки есаулом был… Вот это атаман! А тоже, когда в лямке, и он, и я хозяину подчинялись – пока в Нижнем али в Рыбне расчет не получишь. А как получили расчет – мы уже не лямошники, а станишники! Раздобудем в Рыбне завозню, соберем станицу верную, так, человек десять, и махить на низ… А там по островам еще бурлаки деловые, знаемые найдутся – глядь, около Камы у нас станица в полсотни, а то и больше… Косовыми разживемся с птицей – парусом… Репка, конечно, атаманом… Его все боялись, а хозяева уважали…» [7]

С середины XIX века необходимость в труде бурлаков стала ослабевать. Основной грузопоток забирали пароходы и железные дороги, перевозка которыми была в разы быстрее и дешевле. Бурлаки продолжали работать на маршрутах, где использовать современные виды транспорта было затруднительно. Численность бурлаков падала, а вместе с ними ушел в небытие особый образ жизни – смесь тяжелого труда и разбойной вольницы.

«Чрево» Петербурга

Как и в других городах, в Петербурге основная масса воров и грабителей жалась поближе к торговым рынкам, где они находили себе добычу. Основным торговым местом столицы считался Сенной рынок, расположенный на одноименной площади. Здесь продавали мясо, рыбу, овощи и другие продукты, а также нужные в хозяйстве вещи: корзины, кадки, корыта, топоры, скобы, совки и т. п. По воспоминаниям современников Д. А. Засосова и В. И. Пызина, в разгар дня на площади царила суматошная атмосфера: «Оживление на Сенной площади было очень большое, а перед праздниками здесь трудно было протолкнуться. Стоял шум. Крики ломовиков, подвозивших товары к лавкам, громыхание конок, вопли женщин, которых обсчитали или у которых вытащили кошелек, – все сливалось в общий гул».

Главным товаром, который дал название площади и рынку, было, конечно, сено. Еще с XVIII века сюда привозили востребованный фураж и продавали в розницу горожанам. Уже по пути оно привлекало внимание желающих разжиться чужим добром. Воры на ходу «цапали» (вырывали) клочья сена и набивали им свои мешки. Награбленное, «цапки», сбывали городским извозчикам по сниженным ценам.

Сенная площадь представляла собой плачевное зрелище. Практически все пространство занимали торговые ряды, кишевшие продавцами и покупателями. В районе изобиловала грязь и антисанитария. В зданиях вокруг располагались питейные заведения, трактиры, ночлежки и притоны. Окрестность Сенной площади состояла из беднейших слоев населения: попрошаек, нищих, проституток, мелких чиновников, преступников мелкой руки. Жизни людей этого района становилась сюжетным фоном произведений Ф. М. Достоевского, Н. В. Гоголя, других писателей и художников. В местных трущобах проживали герои романа «Преступление и наказание» Родион Раскольников и Сонечка Мармеладова и, судя по намекам автора, обитал Акакий Акакиевич Башмачкин из гоголевской «Шинели».

Неспроста Достоевский поселил своих героев в этом районе. В условиях нужды, грязи и нищеты должна была вершиться судьба «маленького человека». Не случайно писатель словами Сони Мармеладовой отправил Раскольникова на Сенную площадь для покаяния перед себе подобными: «Он вдруг вспомнил слова Сони: ”Поди на перекресток, поклонись народу, поцелуй землю, потому что ты и пред ней согрешил, и скажи всему миру вслух: «Я убийца!»”. Он весь задрожал, припомнив это. И до того уже задавила его безвыходная тоска и тревога всего этого времени, но особенно последних часов, что он так и ринулся в возможность этого цельного, нового, полного ощущения. Каким-то припадком оно к нему вдруг подступило: загорелось в душе одною искрой и вдруг, как огонь, охватило всего. Всё разом в нем размягчилось, и хлынули слезы. Как стоял, так и упал он на землю…»

Сенная площадь играла роль рассадника преступности вплоть до 1920–1930-х гг. В это время с нее убрали торговые павильоны, а рынок сдвинули на новое место. Вокруг снесли трущобы, отремонтировали здания, а после Великой Отечественной войны площадь подверглась значительной перестройке. С благоустройством пропала преступность, местная округа стала мало отличаться от других исторических районов города. Сенная площадь в воровском и нищенском обличье возродилась в 1990-х гг. Многочисленные торговые ларьки и палатки, бродяги и преступники вновь заполнили пространство, чтобы через несколько лет снова раствориться в памяти города и людей.

«Ростов – папа, Одесса – мама»

Это выражение широко использовалось среди воров юга страны с конца XIX века. Тем самым они хотели подчеркнуть свою принадлежность к воровскому миру Ростова-на-Дону или Одессы. По одной из версий, преступники называли эти города «папой» и «мамой» в дань уважения каждой из южных криминальных столиц. Так, на допросе в органах правопорядка на вопрос о родителях беспаспортные воры могли отвечать: «Ростов – мой папа, Одесса – мама». С тех пор выражение вошло в широкий словарный обиход, попало в литературные и музыкальные произведения и прочно внедрилось в культурный контекст.

По давней традиции окрестности Дона служили укрытием для беглецов из центральных регионов страны. Здесь обитали преступники разных мастей, дезертиры, бродяги, попрошайки. На берегах Дона они скрывались от сыскных, армейских и других властей. Ростов казался привлекательным и по экономическим соображениям. Бурный поток товаров, отправлявшихся на экспорт, привлекал в город деньги, богатых предпринимателей и воров, мечтавших нагреть руки на чужом добре. В начале XX века донскую столицу называли «русским Чикаго», настолько велики были финансовые и преступные возможности города.

Наиболее криминальной ростовской улицей являлся Богатяновский спуск (он же Богатяновка). На нем расположились притоны, дешевые гостиницы, питейные заведения и игорные дома. Неудивительно, что такое неблагополучное место облюбовала местная беднота, а вместе с ней появилась преступность. Здесь в любой момент могла вспыхнуть драка на ножах, а при дневном свете могли легко ограбить магазин. Со временем Богатяновка превратилась в преступную Мекку. Скупщики краденого строили здесь склады ворованных вещей и продавали его на рынках и магазинах по всему городу. Разбогатевшие на сбыте краденого имущества возводили доходные дома и имели с квартирантов постоянный доход. Здесь хранился воровской общак, из которого оплачивали услуги адвокатов, давали взятки полиции, помогали арестантам и вдовам и детям погибших воров.

На Богатяновке обитали авторитетные ростовские преступники. Медвежатник Тимофей Кальнин и марвихер-карманник Иван Бедов приезжали сюда на отдых после тяжелых воровских «гастролей» по крупным городам империи и за границей. На Богатяновке процветал известный вор Алексей Черепанцев по кличке Манджура. Он был отсюда родом, но заработал свои воровские капиталы в далекой Манчжурии, промышляя в Харбине и на КВЖД во главе шайки налетчиков. Вернувшись домой, он содержал ряд притонов и организовал несколько воровских шаек, с деятельности которых имел доход. В Ростове вытаскивал из квартир и заведений дорогую мебель и утварь легендарный домушник Василий Кувардин. Выставляя себя столяром или покупателем, как ни в чем не бывало на глазах ничего не подозревавших свидетелей он заходил в помещение, взваливал на свою могучую спину венский диван или складную кровать, грузил поклажу и увозил в неизвестном направлении.

Многие воры лишь на время задерживались в Ростове. Этот город становился для них надежным укрытием или новым этапом в криминальной карьере. Пробыв нужный период времени, они отправлялись «в турне» по другим городам или уезжали на заработки за рубеж. К слову сказать, воровской транзит из Ростова в Одессу и обратно уже был налажен. Порой воровские шайки жили на 2 города, в каждом из них имея круг преступных интересов. Для воров, имевших прописку в обеих криминальных столицах, идея Ростова-папы и Одессы-мамы обладала уже конкретным содержанием. Чем же так приглянулось ворам одесское направление?

Будучи портовым городом, Одесса выполняла роль перевалочного пункта для грузовых и людских потоков. Ключевое расположение города привело к высокой концентрации предприятий торговли, складов, морского и железнодорожного транспорта. Если в 1862 году грузооборот порта составил 37 млн. рублей, то к 1903 году он вырос до гигантских 174 млн. Обилие товаров, в том числе зарубежного производства, привлекало большое количество воров и разбойников. Здесь они могли найти быструю наживу и добыть себе постоянное прокормление.

Помимо выгодного местоположения, Одесса отличалась пестрым этническим составом. В городе проживали евреи, молдаване, армяне, русские, украинцы, греки и другие народы. Сюда с ближних и дальних земель стекалось активное население в поисках работы и достатка. Недаром Одессу называли «черноморским Вавилоном». В такой атмосфере регулярно возникали конфликты, которые приводили к вспышкам насилия, проявлениям зависти, желаниям одних отнять нажитое у других. Наиболее крупные еврейские погромы произошли в октябре 1905 года, они сопровождались массовыми убийствами, грабежом еврейских квартир и магазинов.

Помимо стихийных погромов, в Одессе постоянно случались скоординированные вооруженные налеты. Родным домом для налетчиков стал бандитский городской район Молдаванка, где селились беднейшие слои населения, составлявшие основу для преступных собраний. В районе расплодились бандитские притоны, в которых укрывались разбойники и готовились преступные операции. Воры и налетчики приспособили Молдаванку под свои потребности. На местных торговых базарах сбывалось краденое добро. Здесь открылась «воровская школа», в которой бывалые воры-карманники передавали свое мастерство новичкам. Потом молодые воришки проходили экзамены на здешних рынках и улицах.

Криминальная слава Одессы росла на фоне имен обитавших там преступников. В разное время здесь промышляли Сонька Золотая Ручка, Григорий Котовский, Яков Блюмкин, Мишка Ястреб и другие уголовники. Особое место в списке известных преступных лидеров занимал уроженец Одессы Мишка Япончик. Он держал крупную банду налетчиков, которая совершала дерзкие нападения на городские учреждения и предприятия, грабила и убивала своих жертв и соперников. Считается, что Япончик стал прообразом Бени Крика – персонажа «Одесских рассказов» И. Э. Бабеля. В рассказах писатель ярко и живо описал быт и нравы Молдаванки – родины короля преступного мира.

Еще долго преступные банды не оставляли в покое город и его жителей. Советская власть поначалу сотрудничала с криминальными авторитетами и использовала их для борьбы со сторонниками царского режима. Яркими примерами такого сотрудничества были истории Котовского и Блюмкина. Первый стал командиром Красной армии и героем Гражданской войны, а второй служил в советских органах государственной безопасности. Однако, укрепившись на местах, советские власти развернули непримиримую борьбу с одесскими бандитами. Противоборство шло с переменным успехом. Криминогенная обстановка в Одессе особенно ухудшилась после окончания Великой Отечественной войны. Правительство было вынуждено отправить на юг главного советского полководца, маршала Г. К. Жукова. Под его началом в ходе операции «Маскарад» бывшие фронтовики вылавливали и отстреливали бандитов и воров. Только под натиском военной силы одесские улицы были очищены от преступных элементов.

«Клуб червонных валетов» – элитарные московские воры

Среди воровского мира Москва была известна не только криминальными районами с трущобами, трактирами и воровскими притонами. В древней столице появилась преступность иного плана: интеллектуальная, высокопрофессиональная, но в то же время дерзкая и напористая. Главной особенностью преступников стала их принадлежность к высшим сословиям российского общества. Будучи отпрысками дворян, купцов и фабрикантов, они втирались в доверие к состоятельным купцам и фабрикантам и, получив от них желаемое, бесследно исчезали [8].

В различное время преступный клуб состоял из разношерстных участников. Можно увидеть 3 разновременных состава «червонных валетов». Первая группа преступников собиралась в Москве в доме Любимова на Тверской улице, предпочитая делать вылазки из первопрестольной в другие крупные города. Второй состав преступников сформировался из арестантов Бутырской тюрьмы и занимался главным образом подделкой банковских билетов. Впоследствии вышедшие на свободу арестанты объединили усилия с некоторыми представителями первого состава и образовали третий вариант преступного клуба. «Валеты» занимались воровством, мошенничеством, подлогом документов, выманиванием денег и других ценностей. В ход шли различные ухищрения, которые позволяли достичь желаемого результата: обман, спаивание жертвы, угрозы, побои.

Доподлинно известно, что среди «достижений» преступного клуба значились: 31 подлог документов, 42 мошенничества, из которых 22 эпизода были заранее тщательно подготовлены, 4 кражи, по одному случаю растраты, грабежа, кощунства [9] и убийства, а также создание 4 шаек для совершения преступлений. По официальным данным, жертвами преступной группы стали 49 человек. В преступную деятельность клуба были вовлечены 48 «валетов». Они с присущей им энергией и напором совершали преступления, которые поражали современников авантюрной смелостью и бравадой. Их поведение было настолько эксцентричным, что шокировало их жертв и свидетелей преступлений. В одном из преступлений отметилась будущая легенда преступного мира – Софья Блювштейн, известная как Сонька Золотая Ручка.

Первой известной аферой стала актерская выходка князя Долгорукова. В 1867 году князь правдоподобно представлялся богатым фабрикантом и племянником генерал-губернатора Москвы В. А. Долгорукова, хотя на деле был лишь его однофамильцем. Расчет на магическое действие имени московского главы оказался верен: до поры до времени никто не удосужился проверить его родственные связи. Пользуясь моментом, князь активно брал взаймы, покупал лошадей, меха, ценное оружие на условиях последующей оплаты. Но данные им обещания не исполнялись. Деньги своим кредиторам он предпочитал не возвращать. Вскоре обман раскрыли, и дело передали в суд. Долгорукова лишили княжеского титула и дворянских прав, что не помешало ему в дальнейшем продолжать называть себя князем и участвовать в мошенничествах «червонных валетов».

Преступники еще не раз проявляли свои недюжинные актерские способности. Примерно в то же время, что и похождения Долгорукова, «валет» Эрганьянц явился к состоятельному семейству Массари с заманчивым предложением. Он заявил, что является распорядителем духовного завещания генеральской вдовы Левашовой. Перед смертью она якобы доверила ему продать свое поместье в Лебедянском уезде за 120 тысяч рублей, и, если Эрганьянцу удастся продать имение за более высокую цену, последнему достанется вырученная разница. Но этому мешала одна проблема. По его словам, наследники умершей вдовы оспорили завещание и начали судебную тяжбу. «Валет» предложил сделку: Массари финансируют судебные расходы и в случае успеха получат задаром левашовское имение. Все доходы от этой операции они разделят между собой. Массари не долго думали и согласились.

Эрганьянц методично выуживал у спонсоров деньги на ведение придуманных им судебных процессов. В определенный момент сын Массари узнал о хитрости Эрганьянца и вместо того, чтобы выдать его властям, стал сообщником. На основании генеральной доверенности от старухи-матери он заключал предварительные сделки с родовым имением в Нижегородской губернии, получал деньги, но внезапно отказывался от сделок и деньги не возвращал. Надувательство сына и его подельника поставило финансовые дела пожилой Массари в бедственное положение. Ее имение было арестовано в счет погашения многочисленных долгов предприимчивых мошенников.

В первом составе «клуба червонных валетов» наиболее активно себя показывали Шпейер и братья Давидовские. В 1871 году они познакомились с молодым купцом Еремеевым и стали заманивать его на многочисленные попойки. После таких увеселений купец уже не помнил всех подробностей случившегося. Между тем, находясь в сильном алкогольном опьянении, он успел выписать несколько векселей на крупные суммы и выдать доверенность на право распоряжения его капиталами. Здоровье Еремеева оказалось сильно подорванным, он страдал белой горячкой и вскоре умер, а его накопления растащили практичные «валеты».

В следующей авантюре Шпейер и Давидовский снова обратились к излюбленной тактике – пустить пыль в глаза показным богатством. Привлекательной наживкой стал обедневший дворянин Протопопов. «Валеты» хорошо его одели, придумали ему легенду о внушительном состоянии, поселили в дорогую гостиницу, возили на роскошных каретах. Они свели его с торговцем лошадьми Поповым для покупки первоклассных рысаков. Наведя справки о состоятельном покупателе, Попов остался удовлетворенным положительными отзывами и согласился на продажу с отсрочкой платежа. В тот же день мошенники перепродали лошадей другому покупателю, который, впрочем, отказался платить. Конфликт между Поповым, «валетами» и новым покупателем разрешился после вмешательства властей. Лошадей все же удалось вернуть обманутому торговцу.

Отдельного рассказа заслуживает деятельность арестантов, обитавших в Бутырской тюрьме: Верещагина, Плеханова, Неофитова и других. Они на профессиональном уровне занимались подделкой векселей и банковских билетов. Продукция переправлялась из застенков в руки находившихся на воле подельников, которые уже искали варианты сбыть фальшивки и выручить с них деньги. В 1874 году Верещагина и Плеханова отпустили под домашний арест, и они познакомились с Протопоповым, Массари и некоторыми другими «валетами». Совместными усилиями они продолжили выпуск поддельных долговых документов, а также придумали новые способы мошенничества. Протопопов воплотил в жизнь аферу с пустыми сундуками. Он отправлял с перевозчиками набитые ветошью сундуки, но декларировал в них ценный груз. Полученные подтоварные расписки пускались в оборот и продавались под условием получения груза. Когда же владельцы расписок являлись за товаром, то обнаруживали только пустые сундуки.

Преступников разоблачили тривиальным образом. Следователи вышли на след участников шайки, расследуя одно странное убийство. В то время «валеты» поссорились со своим адвокатом Славышенским, который много знал о преступных похождениях своих клиентов. Давидовский стравил между собой адвоката и его любовницу, и та в порыве злости выстрелила в него из револьвера. Расследуя убийство, следователи постепенно перешли к другим преступным эпизодам. Круг участников преступлений расширялся. Следователи во многом произвольно объединяли «валетов» в одну шайку за счет отыскания между ними маломальских связей. Итоговый результат поразил воображение. Такого количества подсудимых в одном процессе отечественные суды еще не знали. Между тем вердикт присяжных заседателей был милостив: 19 из 45 подсудимых [10] были оправданы, остальные получили непродолжительные сроки лишения свободы либо высылку в Сибирь без отбытия заключения.

Хулиганы Петербурга

В начале XX века в столице Российской империи наблюдался стремительный рост хулиганских преступлений. За 13 лет число хулиганств выросло почти в 4 раза. Основными причинами столь резкого подъема преступности стали различные социальные и экономические проблемы, которые испытывали в то время страна и город. Пьянство, беспризорность, нищенство в совокупности с быстрым ростом столичного населения и перманентным революционным состоянием создавали благоприятные условия для уличной преступности. Насилие проникало в различные сферы общественной жизни. Особенно восприимчива оказалась молодежная среда. Темпы роста детской преступности не отставали от общей тенденции. Именно подростки и учащиеся активно собирались в хулиганские шайки, составляя ее наиболее инициативную основу.

В Петербурге сформировались несколько групп хулиганов, обитавших в разных районах города. Гайдовцы и рощинцы появились на Петербургской стороне столицы (ныне именуемая Петроградская сторона). Васинские обитали на Васильевском острове. Песковцы промышляли в историческом районе Пески. Многие городские районы обзавелись одной, а то и несколькими преступными объединениями. Хулиганы имели характерный вид: заломанные фуражки-московки, красные фуфайки, заправленные в высокие сапоги брюки и папироса в зубах. В кармане они носили финский нож или гирю, заменявшую кастет. Облюбованные хулиганами улицы становились опасными для примерной публики. Хулиганы могли освистать прохожих, напасть, избить, ограбить, а при виде полиции скрыться в ближайших дворах и переходах.

Отдельные городские территории оказались поделенными между хулиганскими группами. К примеру, Василеостровский район контролировали васинские и железноводские. Границей их территорий служила речка Смоленка, разрезавшая район на Васильевский остров и остров Голодай. Переход границы сулил большие неприятности для участников противоборствующих сторон. Совместные потасовки нередко заканчивались смертельными случаями. Нейтральной считалась территория Александровского парка вокруг Народного дома императора Николая II. По взаимному согласию здесь не дозволялись драки и стычки хулиганов между собой. Нарушители этого правила рисковали навлечь на себя гнев остальных хулиганских групп.

Хулиганов могли объединить только ненависть к общим врагам и совместные преступные дела. 3 (16) октября 1907 года несколько враждовавших хулиганских групп с Васильевского острова объединились, чтобы проучить хулиганов с Петербургской стороны. Перейдя Тучков мост, они подошли к оплоту их противника – Народному дому. Возле него, как обычно, толпились люди в ожидании открытия дверей. Железноводский главарь Васька Черный залез в карман находившегося в толпе солдата и был пойман за руку. На подмогу подоспели товарищи Васьки, один из которых, Аксенов, ударил солдата в шею. Убийство солдата навлекло негодование жителей и городских властей. Полиция устроила облавы на хулиганов с собаками и обысками. Виновные в убийстве солдата предстали перед судом. В результате рассмотрения дела Аксенова приговорили к повешению, остальных, в числе которых был и Васька Черный, – к разным срокам каторги.

Хулиганы чувствовали себя хозяевами столицы. Их дерзкие и беспринципные поступки будоражили город. Казалось, что более серьезной напасти уже сложно ожидать. Но с развитием революционных событий 1905–1907 гг., а затем коренного перелома 1917 года на преступном горизонте появился новый тип разбойников. Мирное население держали в страхе многочисленные банды налетчиков. Под флагом революции они преследовали свои меркантильные интересы. Оружие в руках и слабость власти позволяли им быть агрессивными и циничными преступниками. По сравнению с налетами хулиганство выглядело наивным, хотя и опасным увлечением.

12. Две легенды преступного мира

Среди бесчисленных воров и разбойников, которые промышляли в России на протяжении многих веков, лишь некоторые оставили значительный след в народной памяти. Из них, пожалуй, 2 фигуры стали по-настоящему легендарными. В их криминальных судьбах органично переплелись голые факты с вымышленными сюжетами. Речь идет о Ваньке Каине и Соньке Золотой Ручке. Несмотря на то что их разделяет больше века российской истории и во многом они не похожи, эти 2 натуры выражают различные грани одного явления – отечественной преступности.

Начало каинова пути

Жизнь и судьба известного московского разбойника Ваньки Каина наиболее полно были запечатлены в популярном романе М. Комарова 1779 года. Книга рассказывала о событиях середины XVIII века, когда случились основные эпизоды жизни преступника. Иван Осипов (таково его настоящее имя) родился в 1722 году в деревне Болгачиново Ростовского уезда Ярославской губернии. Будучи сыном крестьянина, Иван по рождению был подневольным владельца сельской вотчины, купца Филатьева. Подростком Ваньку отправили прислуживать господину в его московский дом. Прослужив в господском доме 4 года и претерпевая крутой нрав хозяина, унижения и побои, в один день он вскрыл сундук барина с деньгами и бежал с награбленным. При побеге ему помогал бывалый вор Петр Романович Смирной, известный под прозвищем Камчатка. Под его надзором Ванька начал свою преступную карьеру.

По сведениям ходившей в народе автобиографии Ваньки Каина, что, однако, документально не подтверждается, свобода беглеца не была долгой. Вскоре люди купца Филатьева схватили его, привели на барский двор и привязали на цепь. Когда его собрались сечь, Ванька закричал условную фразу «Слово и дело». Эта словесная формула означала, что он знает о государственном преступлении и готов донести на причастных к нему лиц. Ввиду исключительной важности этих сведений предписывалось незамедлительно доставлять доносчика в Канцелярию тайных розыскных дел на допрос.

Филатьеву и его людям ничего не оставалось делать, как передать Ваньку полиции для препровождения в Московскую контору тайных розыскных дел. На допросе Ванька рассказал об истории, ставшей ему известной от дворовой девки Филатьева. По ее словам, повторенным Ванькой на допросе, купец или кто-то из его дворни способствовали убийству солдата, тело которого бросили в колодец во дворе купеческого дома. Убийство военного человека расценивалось в качестве тяжкого государственного преступления и жестоко наказывалось. Проведенная по факту данных показаний проверка подтвердила их достоверность. Ванька получил вольную и был выпущен на свободу. На воле его ожидали сотоварищи по кражам и разбоям, разгульная жизнь и воровская деятельность.

По протекции Камчатки Ванька был введен в сообщество воров и преступников, собиравшихся в притоне «под Каменным мостом». Под пролетами Всехсвятского (Каменного) моста в то время собирались представители криминального мира, чтобы сокрыть уже награбленное и планировать будущие нападения. Организационной и финансовой жизнью притона заправлял купец, опустившийся до уровня вора и скупщика краденого, Степан Болховитинов. Он держал воровскую казну и вел подробные списки краж и разбоев. Когда по доносу Ваньки Болховитинов и его списки попадут в руки властей, такая скрупулезность сыграет злую шутку для многих московских воров и разбойников.

Шайка Камчатки промышляла карманными кражами и мелким разбоем сначала в Москве, а затем в Нижнем Новгороде и далее вниз по Волге в составе ватаг атамана Михаила Зари. Спустя несколько лет Камчатка был арестован по навету своего ученика Ваньки Каина. В протоколе допроса Камчатки так были отражены его воспоминания о тех событиях, когда они вместе с Каином мошенничали в Нижнем Новгороде:

«<…> и пошел он, Петр [Камчатка – прим. автора], для кражи в торговых банях платья, тако ж и вытаскивания у людей разных чинов из карманов денег, в Нижний Новгород, и по приходе в тот город сошелся он, Петр <…> с крестьянином Савельем Плохим, да <…> с крестьянином Григорьем Степановым сыном Мазиным, <…> с учениками Большого суконного двора Иваном Куваевым да Михайлой Денисовым, да по сему делу с явившимся доносителем Иваном Каином, изс которых означенный Каин знаком ему, Петру, по тому, что мошенничал с ним вместе. И потом все пять человек ходили в том городе Нижнем для кражи разных чинов у людей из карманов денег и платков и для кражи в торговых банях у парильщиков денег и платья и в том городе жили пять дней. И во время де того их житья как в вечерних, так и в утренних банях, во все дни крали у бурлаков и у людей разных чинов деньги и платье. <…> А потом из того Нижнего Новгорода пришли все на Макарьевскую ж ярморку <…>».

Каиново предательство

В проводимых рейдах и налетах Ванька показывал себя бесстрашным, смекалистым и ловким преступником, способным стать главарем в любом деле. Ванька приобрел авторитет в криминальном мире, его похождения стали широко известны в Москве и прилегающих губерниях. Все изменилось 27 декабря 1741 года, когда Ванька явился в Сыскной приказ с повинной. Именно сюда вечером со двора главного судьи Сыскного приказа князя Я. Н. Кропоткина привезли разбойника Ваньку Осипова, который раскаялся в совершенных преступлениях, сдался сам и, что самое поразительное, сдал всех своих подельников. Причину такого поведения можно обнаружить в указе новоиспеченной императрицы Елизаветы Петровны «О сложении недоимок и штрафов и об отпущении впадшим в преступления вин». В тот день указ был озвучен в Москве, и основной его смысл сводился к призыву повиниться и тем самым избежать наказания. Возможно, Ванька боялся и предполагал, что его опередят свои же подельники и сдадут властям. Тем не менее он немедля объявил доношение, записанное с его слов дежурным копиистом Сыскного приказа.

В доношении на имя императрицы Елизаветы Петровны Ванька признал свою вину в совершенных преступлениях: «<…> будучи в Москве и в прочих городах, во многих прошедших годах мошенничествовал денно и ночно, будучи в церквах и в разных местах, у господ, и у приказных людей, и у купцов, и всякого звания у людей из карманов деньги, платки всякие, кошельки, часы, ножи и прочее вынимал». И здесь же Ванька привел список известных ему преступников: «И дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое доношение в Сыскном приказе принять, а для сыску и поимки означенных моих товарищей по реестру дать канвой сколько надлежит, дабы оныя мои товарищи впредь как господам офицерам и приказным служителям и купцам, так и всякого чина людям, таких продерзостей и грабежа не чинили, а паче всего опасен я, чтоб от оных моих товарищей не учинилось смертных убийств, и в том бы мне от того паче не пострадать». Реестр прилагался к доношению и содержал имена 33 «товарищей», включая Петра Камчатку.

Уже на следующий день начались первые аресты мошенников, причем Ванька Каин самолично ездил с отрядом солдат и указывал на дома, где жили его «товарищи». Солдат возглавлял протоколист Сыскного приказа Петр Донской, который в тот день после рейда оставил отчет о произведенных задержаниях – доезд. Так, в доезде была отражена поимка одного из воров, Алексея Соловьева, и содержателя воровского притона Степана Болховитинова: «Он же, Каин, близ Москворецких ворот указал печуру, а сказал, что в той печуре живет мошенник Казанского полку беглой извозчик Алексей Иванов сын Соловьев. И в той печуре оного Соловьева взяли, у него ж, Соловьева, взяли из кармана доношение, в которой написано рукой ево, что он знает многих мошенников, и при том написан оным мошенником реэстр, да в той же печуре взяли хозяина, Басманой слободы купца Степана Иванова сына Болховитинова…» Интересно, что в реестре Соловьева было имя Ивана Каина, но свое доношение Соловьев не успел подать.

Первые дни Ванька ходил с солдатами по Москве в сопровождении служащих Сыскного приказа, но спустя всего несколько дней его стали отпускать без присмотра лиц ведомства. Каин во главе группы солдат устраивал облавы на известные ему воровские притоны, ловил мошенников на многолюдной Красной площади посреди торговых рядов. К марту 1742 года по наводке Ваньки Каина были пойманы 117 преступников: воров, мошенников, разбойников и беглых солдат. Такое активное сотрудничество с московскими сыщиками не осталось незамеченным: к концу месяца Каин уже числился доносителем Сыскного приказа.

Перейдя на сторону властей, Ванька Каин нарушил неписаные воровские законы, запрещавшие сотрудничать с официальной властью, а тем более доносить на своих подельников. В криминальном мире Ванька стал восприниматься предателем, что особенно подчеркивалось данным ему прозвищем – Каин. По ряду мнений, это прозвище он получил задолго до того, как стал сыщиком, но такое добавление к имени попало в точку и ярко подсветило истинное к нему отношение.

На службе у властей

В 1744 году позиция Ваньки Каина серьезно усилилась. В сентябре его успехи были замечены Правительствующим сенатом, который своим распоряжением «за прилежное изыскание воров и разбойников» наградил Каина денежными средствами в размере 50 рублей. Должность доносителя в Сыскном приказе не предполагала жалованья, поэтому денежное вознаграждение было как нельзя кстати. Почувствовав к себе расположение сенаторов, уже через неделю Ванька обратился в сенат с просьбой подтвердить его возможность общаться с ворами в целях розыска «злодеев». Также Ванька просил предоставить ему неприкосновенность от оговоров и доносов преступников. И сенаторы согласились с его доводами и признали за ним право иметь дела с ворами в разыскных целях и подтвердили его неподверженность воровским наговорам и показаниям.

В ноябре того же 1744 года Каин снова обратился в сенат, на этот раз с жалобой, что при поиске воров и разбойников различные ведомства чинят ему немалые препятствия. Ванька просил пожаловать ему разрешение («инструкцию») на беспрепятственный розыск преступников и сообщить об этом в московские установления: «<…> и о том в Москве по командам, как полицейского ведения, так и в протчих смотрениях, о сыске и поимке мною, нижайшим, помянутых воров подтвердить наикрепчайше Ея Императорского Величества ис Правительствующаго Сената указами, дабы в том мне, нижайшему, ни от кого никакого препятствия чинено не было». 8 декабря 1744 года сенат принял указ, в котором предписал каждому, к кому обратится Каин за помощью в задержании воров, «в поимке тех злодеев чинить всякое вспоможение». Этот указ был отправлен в московские полицейские и военные ведомства для исполнения под страхом жестокого наказания «без всякого упущения». Так Ванька-Каин получил неограниченные права по сыску и поимке преступников и стал полностью неконтролируемым московскими властями.

Успехи Каина в поиске преступников были впечатляющи: к 1748 году число задержанных достигло 774 человек. Среди них числились воры и мошенники, разбойники и фальшивомонетчики («денежные воровские мастера»), «покупщики» и «держатели» краденых вещей, беглые солдаты, крестьяне и ссыльные люди, укрыватели преступников и изготовители поддельных паспортов. При этом наиболее продуктивный, с точки зрения задержания опасных воров, мошенников и разбойников период пришелся на первый год его сотрудничества с сыскным ведомством Москвы. Дальнейшая работа Ваньки Каина привела к значительному увеличению доли менее опасных лиц: среди тех же 774 задержанных человек доля криминальных элементов составила лишь половину, оставшаяся часть включала в себя беглецов, укрывателей и скупщиков краденого.

Такая избирательность Ваньки в борьбе с преступностью объясняется тем, что он в качестве главного московского сыщика начал завязывать новые отношения с криминальным миром. Поначалу Каин завел своих людей среди воров и мошенников, которые докладывали ему о других преступниках, месте их нахождения и их деяниях. Доносчики снабжали его сведениями, а Ванька сквозь пальцы смотрел на их преступную деятельность. По доносам своей агентурной сети Каин ловил воров, искал украденные вещи и задерживал беглецов. Так, при монастыре Василия Блаженного служил дьякон Алексей Яковлев, который помимо церковной работы занимался подделкой паспортов. С дьяконом у Каина был уговор, что в случае обращения к нему беглых людей за фальшивыми паспортами и увольнительными письмами тот непременно должен был сообщить об этом Каину.

«Оборотень в погонах»

Опутав Москву агентурной паутиной, Иван Каин начал злоупотреблять предоставленной ему властью. Каин стал заниматься запугиванием московских жителей, вымогательством, захватом людей в заложники и содержании их в своем большом доме в Зарядье для получения выкупа. Первые свидетельства о вовлеченности Каина в преступную деятельность появились в 1745 году. В тот год в Москве была раскрыта община последователей «христовщины» – раскольнического религиозного течения. Выявлением раскольников занималась в течение нескольких лет специальная следственная комиссия под началом Московской конторы тайных розыскных дел.

Воспользовавшись страхом определенной части населения быть схваченными, крестьяне Федор Парыгин и Тарас Федоров под видом сыщиков вымогали у московских жителей деньги. Они угрожали арестами и сдачей в тайную контору, если жертвы вымогательства откажутся от сотрудничества и не откупятся. Одна из жертв преступников, крестьянин Еремей Иванов, содержавший торговую лавку в Москве, донес на мошенников в тайную контору. В ходе проверки обнаружилась связь преступников с Иваном Каином. Со слов Еремея Иванова, после того как он отказался дать деньги, один из лжесыщиков Парыгин вернулся в его дом с командой солдат во главе с Иваном Каином. Солдаты избили Иванова, разгромили лавку, и Каин взял в заложники племянницу жертвы Афросинью. Заложницу проводили не в присутственное место, а в дом Каина, где она содержалась до получения выкупа.

По результатам следствия Каин избежал каторги: на судебное решение в значительной степени повлияли его положение и заслуги в сыске воров и разбойников. Судьи Московской конторы тайных розыскных дел ограничились применением наказания кнутом с предупреждением впредь более не совершать преступления: «бить плетьми нещадно, и по учинении того наказания объявить ему под страхом смертныя казни с подпискою: ежели впредь сверх должности своей явитца он, Каин, в каких либо хотя наималейших воровствах и взятках, то уже поступлено с ним будет по силу указов Ея Императорского Величества безо всякого упущения».

Однако этот случай не отвратил Ивана Каина от последующих злоупотреблений. В 1747 году Сыскной приказ рассматривал челобитную купца второй гильдии Емельяна Юхатова. Он жаловался на то, что его дом был ограблен командой под руководством Ивана Каина. Хозяина в тот момент не было дома. Ворвавшаяся через окно бригада Каина избила находившихся в купеческом доме работников и вынесла из дома ценные вещи и товары. Дело закончилось примирением сторон: Каин обязался компенсировать купцу Юхатову понесенные им в результате разорения дома убытки.

В Сыскном приказе стали все более с подозрением смотреть на своего доносителя. Теперь перед тем, как выделить Каину команду солдат, его надлежало расспросить, куда и для каких целей солдаты будут использоваться, чтобы оградить знатных людей от Каиновых облав, сопровождаемых многими страхами и бесчинствами. Офицерам солдатских команд предписывалось доставлять задержанных людей не в дом Каина, а напрямую в Сыскной приказ. Также в ходе рейдов и задержаний офицерам следовало строго следить за порядком и не допускать грабежей и разорения в домах захваченных людей. Недовольство вольностью Каина только увеличивалось.

Закат каиновых дней

Гром грянул в 1749 году, когда очередная челобитная дошла до главы полицейского ведомства страны генерал-полицмейстера А. Д. Татищева. Иван Каин обвинялся в сокрытии солдатской дочери и чинении с ней блудного дела. Преступление относилось к разряду тяжких, поэтому незамедлительно последовал арест Каина и его пристрастный допрос. Не будучи вовлеченным в московскую полицейскую жизнь и оставаясь независимым от внешних влияний лицом, Татищеву удалось раскрыть тайную сторону Каиновых дел. В ходе допросов Каин все больше и охотнее рассказывал о своих криминальных связях и попустительстве московских властей. Перед глазами следователей открывалась картина масштабной коррупции в сыскном ведомстве первопрестольной столицы.

Исходя из данных Каином показаний, в его преступной деятельности были замешаны сотрудники Сыскного приказа. Секретари, протоколисты и судьи, а также члены их семей получали от Каина различные подарки. По его признанию он угощал приказных работников заграничным вином, одаривал «шапками, платками, перчатками и шляпами немецкими пуховыми, а протоколисту де и сукна цветом свинцоваго на камзол прошедшим летом в доме ево подарил, да жене ево бархату черного аршин, да об[ъ]яри на болохон и на юпку цветом голубой, а сколько аршин, не упомнит, да в разные времена три или четыре платка италианских». В свою очередь, работники Сыскного приказа закрывали глаза на поступающие на Каина жалобы и не давали им дальнейший ход: «<…> когда на него произойдет какая в чем жалоба, чтоб они ему в том помогали и с теми людьми, не допуская в дальнее следствие, мирили, что де и самым делом бывало неоднократно <…>».

Расследование Татищева завершилось составлением доклада на имя императрицы Елизаветы Петровны. В докладе, датированном 19 марта 1749 года, Татищев подчеркнул двойной характер работы Каина в Сыскном приказе с преобладанием личных преступных целей над общественными: «доноситель Иван Каин под видом искоренения таковых злодеев чинил в Москве многие воровства, и разбои, и многие грабежи, и, сверх того, здешним многим же обывателем только для одних своих прибытков немалые разорении и нападки». Генерал-полицмейстер отмечал вовлеченность в криминальные дела должностных лиц Сыскного приказа. В итоге Татищев предлагал создать специальную комиссию для подробного расследования преступной деятельности бывшего доносителя.

25 июня 1749 года по рассмотрении доклада императрица постановила отстранить названных Каином работников Сыскного приказа, сформировать новый состав Сыскного приказа и создать независимую следственную комиссию по делу Ивана Каина. Расследование двигалось чрезвычайно медленными темпами, главным образом по причине поиска свидетелей многочисленных эпизодов каиновых злодеяний. 24 июля 1753 года из-за отсутствия результатов указом Правительствующего сената следственная комиссия была распущена, дело было передано на доследование в обновленный Сыскной приказ. 28 июня 1755 года Юстиц-коллегия, наконец, получила доношение Сыскного приказа об окончании дела, в котором приказные судьи высказали мнение о назначении Каину наказания в виде смертной казни через отсечение головы. Из Юстиц-коллегии дело было передано в сенат, который постановил заменить санкцию на «наказание кнутом и, вырезав ноздри, поставить на лбу ”В“, на щеках на одной ”О“ и на другой ”Р“ и, по учинении того наказания, заклепав в кандалы, сослать до указу в тяшкую работу в Рогервик».

Приговор был приведен в исполнение. Каин был отправлен на каторгу в эстонский город Рогервик, а затем в Сибирь, где и скончался. Так бесславно закончилась жизнь знаменитого вора и непревзойденного сыщика, в котором воровская натура оказалась сильнее правомерного начала.

Женская преступность

В криминальном мире женщинам отводилась роль второго плана. Как правило, они выполняли функции соучастниц: участвовали в подготовке злодеяния, укрывали преступников и награбленные ценности. Во второй половине XIX и начале XX в. более половины «женских» преступлений составляли посягательства на имущество, жизнь и здоровье, смертоубийства. Четверть всех преступлений приходилась на кражи, которые в целом не носили серьезного характера. Такое поведение женской части общества объяснялось прежде всего действием моральных принципов и рядом правовых ограничений. Опутанные со стороны семьи, общества и государства, женщины не предпринимали решительных шагов в сфере преступности.

На фоне слабой криминальной активности женщин особенно ярко смотрелись несколько исключительных примеров. Стоит вспомнить мучительницу крестьян середины XVIII века Дарью Салтыкову, которую за садистские наклонности и безрассудную жестокость называли Салтычихой или «Людоедкой». Спустя столетие народоволка Софья Перовская участвовала в заговоре против императора Александра II, закончившемся его гибелью. Еще одна женщина Вера Засулич, возмущенная поведением петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова, стреляла и ранила его, но была освобождена вердиктом присяжных заседателей. Заметное место в этом ряду занимала известная мошенница Софья Блювштейн по прозвищу Сонька Золотая Ручка. Ее усилиями преступность получила женское лицо с чертами коварства, изощренности и хитроумия.

Индивидуальный преступный почерк

Шейндля-Сура Лейбовна Соломониак – такое имя имела знаменитая авантюристка при рождении – появилась на свет в местечке Повонзки близ Варшавы в 1846 году. Свою славную карьеру она начала, когда ей не было еще и 20 лет. Жертвой стал ее первый муж, некий Розенбад, от которого она родила дочь и через некоторое время сбежала из Варшавы в Россию, прихватив с собой определенную сумму денег. После побега началось длительное турне великолепной воровки по стране.

Поначалу она промышляла в поездах, обирая невнимательных пассажиров. Аферистка в богатом наряде подсаживалась в купе к состоятельным попутчикам, заводила разговор и незаметно подсыпала собеседнику опиум или хлороформ. После того как клиент засыпал, Сонька вынимала деньги и драгоценности. Таким образом она работала на многих междугородних поездах, богатые пассажиры которых неизменно лишались взятых с собою в поездку средств. Здесь же она повстречала очередного своего мужа, железнодорожного вора Михеля Блювштейна, под фамилией которого Сонька фигурирует в полицейских документах. Однажды на станции в Клину ее задержали за кражу чемодана, но после искреннего объяснения в том, что она перепутала чемоданы, даже потерпевший поверил в правдивость этих слов, и ее отпустили.

После клинской истории она перебралась в столицу империи, Петербург, где занялась главным образом кражами в гостиницах. Сонька разработала схему гостиничных краж, получившую название «гутен морген». Она вселялась в дорогую гостиницу, изучала постояльцев, расположение их номеров. Определив своего клиента, она рано утром, пока жертва спит, проникала в номер и начисто обчищала спящего владельца. Если хозяин номера просыпался, то она включала свой незаурядный артистический талант: смущалась, извинялась за беспокойство, уверяла, что ошиблась номером.

В Петербурге Сонька, назвавшись графиней Тимрот, нашла себе нового клиента – почтенного директора саратовской гимназии в отставке. Он раскрыл ей планы купить небольшой особнячок в Москве и перебраться в первопрестольную со своим семейством. Через несколько дней графиня Тимрот продала ему особняк за какие-то 125 тысяч рублей. У счастливого нового владельца особняка не вызвали подозрения ни низкая стоимость дома, ни личность самой графини, ни быстрота сделки. Через несколько дней в особняк приехали настоящие владельцы, сдававшие его внаем на период своей поездки за границу. Бедный клиент «графини» покончил жизнь повешением.

Как только Сонька стала в России знаменитостью и угроза быть задержанной возросла, она вышла на международный уровень. Вена, Варшава, Париж, Лейпциг – вот неполный перечень городов, в которых отметилась аферистка. Знание 5 языков и изрядное сколоченное в России состояние позволяли ей жить на широкую ногу и одновременно продолжать вести мошенническую деятельность. Из-за способности тратить с размахом она и получила прозвище Золотая Ручка.

На грани каторги

Деятельность Соньки приобрела известность в криминальном мире. Она даже «породнилась» с активным участником крупного уголовного клуба «червонных валетов» Дмитриевым-Мамоновым, став его любовницей. Тогда она носила очередную дежурную фамилию – Соколова. На ее квартире «валеты» напоили одну из своих жертв – коллежского асессора Артемьева. После попойки его отвезли домой и унесли оттуда спрятанные в сундуке сбережения. В 1877 году на суде по делу «клуба червонных валетов» Сонька оказалась среди 19 подсудимых, которых признали невиновными и оправдали. Выйдя на свободу, мошенница продолжила воровскую деятельность, пуская в ход свое главное оружие – дерзость и обаятельность.

Непостижимым образом аферистка привлекала к себе мужчин. Современники отмечали, что она была некрасива. Осталось полицейское описание ее внешности: «Росту 2 аршина 21/2 вершков [1 метр 53 сантиметра – прим. автора], лицо худощавое, круглое, немного рябоватое, волосы на голове и бровях русые, глаза карие, нос умеренный с широкими ноздрями, немного приплюснутый, в рябинах, рот обыкновенный, губы тонкие, на правой щеке бородавка». Как видно, красота не была ее сильным оружием. Она привлекала мужчин необычайным обаянием и артистизмом. Это объясняет такое количество замужеств, при этом, как правило, мужей меняла именно она. Многие бывшие возлюбленные оставались в ее ближнем деловом кругу: к примеру, в деле по продаже особняка участвовали трое ее бывших мужей.

Правоохранительным властям Золотая Ручка попадалась не раз, но до определенного момента ей удавалось выпутываться из полицейских сетей. По-настоящему крепко взяли ее по наводке очередного возлюбленного Вольфа Бромберга. Он подарил Соньке бархотку, украшенную алмазом, который взял под залог у одного ювелира. Залогом стала закладная на часть богатого дома. На следующий день он вернул алмаз, но не оригинал, а всего лишь подделку. В тот же день ювелир обнаружил подмену. Богатого дома, указанного в закладной, также не существовало. Схваченный Бромберг заявил, что поддельный камень и фальшивую закладную передала ему Сонька. Так она попалась в руки правосудия.

В 1880 году на суде Сонька не признавала никакие обвинения, вела себя решительно и отчаянно. В последствии присяжный поверенный А. Шмаков вспоминал, что она могла «заткнуть за пояс добрую сотню мужчин». Несмотря на все усилия авантюристки, приговор был суров: «Варшавскую мещанку Шейндлю-Суру Лейбову Розенбад, она же Рубинштейн, она же Школьник, она же Бреннер и Блювштейн, урожденную Соломониак, лишив всех прав состояния, сослать на поселение в отдаленнейшие места Сибири». Ее этапировали в Иркутскую губернию, где в глухой лесной деревне она провела несколько лет жизни. Ей удалось бежать, и снова народ заговорил о неуловимой аферистке.

Взлет и падение

После побега Золотой Ручке приписывали несколько авантюрных историй. Первый случай произошел с владельцем ювелирного магазина Карлом фон Мелем. Потенциальная покупательница, супруга известного доктора-психиатра, попросила его помочь выбрать ювелирные украшения с бриллиантами. Он охотно согласился и предложил ей колье, брошь и кольца на круглую сумму. Покупательница пригласила фон Меля посетить дом ее мужа для проведения расчетов. Не подозревая коварства, продавец прибыл в назначенное время и место с дорогостоящим товаром. Женщина попросила примерить драгоценности к вечернему платью и, взяв украшения, проводила фон Меля в кабинет мужа. Вскоре несчастный понял, что денег ему не видать, и стал требовать от доктора вернуть ему бриллианты обратно. По распоряжению хозяина дома возмущенного посетителя сопроводили под руки в лечебную палату. Выяснилось, что незнакомка не приходилась доктору супругой. Она записала бедного фон Меля на прием, назвавшись его женой и сославшись на его плохое психическое самочувствие. Поэтому для доктора гневные требования посетителя показались не чем иным, как проявлением психической болезни. Мошенница тем временем скрылась с бриллиантами, оставив двух своих «мужей» выяснять друг перед другом, что именно с ними произошло.

Следующая история случилась с состоятельным банкиром Догмаровым. В одном из одесских кафе он познакомился с Софьей Сан-Донато. Она попросила его разменять ценную бумагу на 1 тысячу рублей наличными, и он оказал ей эту услугу. Между ними завязался разговор, и банкир узнал, что по счастливой случайности он и его новая знакомая отправлялись в тот же день в Москву на одном поезде. Встретившись вечером у вагона, он держал в руках коробку конфет с надеждой провести поездку в приятной компании. Уже в купе попутчица пожелала выпить ликера, и радостный ухажер отправился в буфет заказывать хороший бенедиктин. По возвращении он съел несколько конфет и внезапно уснул. Когда он проснулся, то обнаружил, что спутница исчезла и прихватила с собой деньги и ценные бумаги на крупную сумму.

Через некоторое время снова произошел случай в ювелирном магазине. Некая баронесса Буксгевден из Курляндии заглянула в ювелирный магазин Хлебникова в Москве. Она была не одна, ее сопровождали отец, ребенок и нянька. Управляющий магазина предложил баронессе роскошную коллекцию украшений из бриллиантов. Та согласилась, но при оплате встревожилась, не найдя при себе деньги, по-видимому, забытые дома на каминном портале. Украшения уже были упакованы, и дама договорилась с управляющим забрать коллекцию домой. Там она возьмет с камина деньги и вернется для проведения расчетов. В магазине в качестве гарантии возвращения баронессы остались сопровождавшие ее лица. Через пару часов управляющий осознал, в какую скверную историю он попал. Спутниками баронессы оказались люди с улицы: роль отца играл штаб-ротмистр в отставке, няньки – нанятая в прислуги мещанка, а ребенка взяли «напрокат» у одной воровки на Хитровском рынке. Но к тому времени, как все обнаружилось, след баронессы уже простыл.

После серии краж и обманов ее поймали в Смоленске в конце 1885 года и осудили на 3 года каторжных работ. Каторгу ей предстояло отбывать там же, в Смоленской каторжной тюрьме. Через несколько месяцев Сонька непостижимым образом бежала из места заключения. В этом ей помог охранник, унтер-офицер Михайлов, влюбившийся в нее до потери памяти. Он передал ей гражданскую одежду и незаметно вывел за пределы тюрьмы. Вскоре ее снова поймали и по совокупности содеянного приговорили к каторжным работам на острове Сахалин.

На каторгу Сонька отправлялась в числе других каторжан на пароходе «Ярославль». Рассказывали, что в день отправления из одесского порта пароход посетил городской градоначальник П. А. Зеленой. Он проявил сочувствие к знаменитой воровке, пожелал хорошего пути и этим сильно ее растрогал. В знак благодарности она протянула ему золотые карманные часы. Градоначальник не сразу заметил, что эти часы с двуглавым орлом и так принадлежали ему. Несколько минут назад они висели у него на цепочке, которая теперь болталась пустой. Соньке понадобилась пара мгновений, чтобы незаметно снять часы и тут же их вернуть законному владельцу.

Сахалинская каторга

Плавание до Сахалина длилось более 5 месяцев. По прибытии на остров Золотую Ручку распределили в Александровский пост на берегу Татарского пролива. Это место отличалось тяжелыми условиями содержания каторжан. Они жили в бараках, работали на лесозаготовках и угольных копях.

Сахалинская каторга для Золотой Ручки оказалась полна различными событиями. На острове одно за другим совершались дерзкие преступления, и в них непременно видели участие Соньки. Так, в ноябре 1888 года группой лиц был убит торговец Никитин. Подозрения в организации убийства упали на знаменитую мошенницу, но достаточных доказательств этому собрано не было. Непосредственных убийц приговорили к смертной казни, а Соньке удалось избежать наказания. В следующем году размеренную островную жизнь снова сотрясло известие о громком преступлении. В Александровском посту была ограблена богатая торговка и жена ссыльного фальшивомонетчика Юрковского. Грабители вскрыли сундук и унесли сбережения на крупную сумму. Отдельные обстоятельства косвенно указывали на причастность Соньки, но из-за слабости доказательств преступление так и не было раскрыто.

За время каторжной жизни воровка предприняла несколько попыток побега. Первый побег случился вскоре после прибытия на Сахалин. Она жила на поселении, что помогло ей беспрепятственно скрыться от надзирателей. Соньку подвело плохое знание местности, ее быстро хватились и в скором времени вернули в заключение. Следующая попытка оказалась более успешной. Ее искали более суток 2 взвода солдат, прочесывая лес и поджидая ее на вероятных направлениях. В итоге Сонька сама вышла к поджидавшим ее солдатам. Наказание за побег было суровым – продление каторжных работ на 3 года и 15 ударов плетью. Соньку заковали в кандалы и определили в одиночную камеру.

В 1890 году в таком положении ее обнаружил А. П. Чехов во время своего путешествия на Сахалин. Он оставил следующее описание знаменитой воровки: «Из сидящих в одиночных камерах особенно обращает на себя внимание известная Софья Блювштейн – Золотая Ручка, осужденная за побег из Сибири в каторжные работы на три года. Это маленькая, худенькая, уже седеющая женщина с помятым старушечьим лицом. На руках у нее кандалы; на нарах одна только шубейка из серой овчины, которая служит ей и теплою одеждой, и постелью. Она ходит по своей камере из угла в угол, и кажется, что она все время нюхает воздух, как мышь в мышеловке, и выражение лица у нее мышиное. Глядя на нее, не верится, что еще недавно она была красива до такой степени, что очаровывала своих тюремщиков…»

На Сахалине Сонька встретила очередного сожителя, каторжанина и убийцу Богданова. С ним она предприняла последнюю попытку побега с острова. Но уже возраст и здоровье славной мошенницы оставляли желать лучшего. Сожителю пришлось нести ее на руках, и их вскоре нагнал отряд солдат. С тех пор Сонька уже не думала о побеге. Она занялась мелкой торговлей, приготовлением кваса и организацией культурной жизни каторжан: открытием игорного дома, карусели, танцкласса, корчмы и кафешантана (увеселительного заведения). Сонька стала настоящим символом и знаковой персоной для Сахалина. На ней зарабатывали деньги, делая постановочные фотографии о заковывании воровки в кандалы и продавая их заезжим путешественникам. На фотокарточках ее лицо неизменно искажалось от злобы и бешенства то ли по совету фотографа, чтобы получился более привлекательный кадр, то ли от внутренней нелюбви мошенницы к такого рода съемкам.

В это время ее быт описал журналист В. М. Дорошевич, прибывший в 1897 году на Сахалин для составления очерков о каторжанской жизни. Безусловно, он был наслышан о подвигах легендарной воровки и с нетерпением ждал встречи с «Мефистофелем преступного мира» и «Рокамболем в юбке», но при виде мошенницы его постигло разочарование: «И… я невольно отступил, когда навстречу мне вышла маленькая старушка с нарумяненным, сморщенным как печеное яблоко лицом, в ажурных чулках, в стареньком капоте, с претензиями на кокетство, с завитыми крашеными волосами. Неужели “эта”? Она была так жалка со своей “убогой роскошью наряда и поддельною краской ланит”. Седые волосы и желтые обтянутые щеки не произвели бы такого впечатления. Зачем все это? Рядом с ней стоял высокий, здоровый, плотный, красивый, – как бывает красиво сильное животное, – ее “сожитель”, ссыльно-поселенец Богданов. Становилось все ясно…»

Богданов держал сожительницу в «ежовых рукавицах», бил, тиранил, проматывал заработанные Сонькой деньги. Но взамен она получила защиту и участника ее преступных операций. К слову сказать, Богданов был одним из обвиняемых по делам об убийстве торговца Никитина и ограблении семейства фальшивомонетчика Юрковского. Это те преступления, за которыми видели фигуру воровки. На встрече же с Дорошевичем Золотая Ручка предстала в совершенно ином свете. В приватном разговоре она просила журналиста узнать о судьбе ее дочерей, при этом слезы катились из ее глаз и голос через фразу прерывался. Дорошевич записал: «”Рокамболя в юбке” больше не было. Передо мной рыдала старушка-мать о своих несчастных детях. Слезы, смешиваясь с румянами, грязными ручьями текли по ее сморщенным щекам».

К концу жизни Соньку перевели на материк в приморскую станицу Иман. После освобождения в 1898 году она не поехала в европейскую часть страны, а осталась на Дальнем Востоке. Вскоре она вернулась на Сахалин в Александровский пост, где и провела последние годы жизни. В 1899 году она приняла православие под именем Мария, а в 1902 году, не покидая остров, скончалась.

Жизнь после смерти

Пожалуй, ни один из преступников не оставил после себя такой исторический след и народную память, как это случилось с героями этого рассказа. Имя Ваньки Каина в конце XVIII века и на протяжении XIX века использовалось в качестве нарицательного. Так называли отъявленных мошенников, которые ради сохранения своей шкуры готовы сотрудничать с властями и выдать всех своих подельников. Согласно Толковому словарю В. И. Даля, прозвище «Ванька-каин» имело бранный смысл – так называли «отбойных буянов». Прозвище в преувеличенном виде отражало оригинальный образ Ваньки Каина. Его залихватская, разнузданная жизнь поражала современников и впоследствии в народной переработке долго оставалась заметной темой в городском фольклоре. Ему приписывалась популярная автобиография, собравшая истории о его преступной деятельности. О нем писали романы, повести и слагали народные песни, которые составили отдельный цикл «каиновых песен».

Долгая жизнь в тревожной народной памяти ожидала и Соньку Золотую Ручку. Она стала примером для подражания для многих женщин-воровок того времени. Как раз тогда по стране прокатилась череда авантюрных преступлений. Молва о неуловимой аферистке воскресла из небытия и на многие годы пережила героиню распространившихся легенд. Слухи о Соньке Золотой Ручке подогревали преступницы, копировавшие почерк знаменитой предшественницы. Долгое время в разных местах то и дело всплывали новости о проделках мошенниц, в которых угадывались Сонькины черты. Наибольшей выучкой и воровской удачей отличалась авантюристка Ольга фон Штейн, которая во многом продолжила преступные традиции знаменитой предшественницы. Память о Соньке не угасла до сих пор. Спустя годы в Москве на Ваганьковском кладбище криминальные авторитеты устроили могилу и памятник великой авантюристке. Это стало местом поклонения представителей криминального мира, где они просят совета, защиты и помощи в делах.

13. Налетчики и бандиты

Первая русская революция 1905–1907 гг. способствовала появлению особого типа преступников. Как на дрожжах, в городах возникали преступные банды, которые часто под лозунгом революции совершали вооруженные налеты и грабили банки, магазины, кредитные общества и богатых частных лиц. Для ведения преступной деятельности участники таких групп похищали оружие с оружейных заводов и военных складов, организовывали закупки оружия и боеприпасов за рубежом, создавали лаборатории по производству взрывчатых веществ и бомб. Добытые в ходе налетов деньги расходовались на поддержание материального состояния банд.

В структуре революционных партий, в особенности Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) и партии социал-революционеров (эсеров), создавались свои особые боевые дружины и группы. Они совершали так называемые экспроприации, или «эксы», представлявшие собой тщательно спланированные бандитские налеты на государственные финансовые учреждения с целью пополнения партийной казны. Средства, отнятые в результате таких экспроприаций, шли на антиправительственную агитацию, подкуп чиновников, агентурную работу, привлечение новых активных участников. В период революций 1917 года и Гражданской войны бандитские нападения только увеличились. Страна узнала имена отъявленных налетчиков: Якова Кошелькова, Леньки Пантелеева и Мишки Япончика.

Ограбление Госбанка в Гельсингфорсе

В годы Первой русской революции в структуре РСДРП под покровительством большевистской фракции появилась специальная боевая техническая группа. Ее функция заключалась в проведении вооруженных атак на финансовые учреждения, тюрьмы и полицейские участки с целью завладеть денежными средствами и освободить заключенных революционеров. Участники группы создали несколько пограничных перевалочных пунктов для контрабанды заграничного оружия и боеприпасов. В расположении боевой группы находились химические лаборатории и мастерские для комплектования орудий нападения. В конце 1905 года группу возглавил видный большевик Л. Б. Красин, перед которым стояла задача исправно искать новые источники пополнения партийной кассы. Наиболее быстрым и верным способом привлечения средств стали революционные экспроприации.

Одна из них произошла 13 февраля 1906 года в Гельсингфорсе [11] – столице Великого княжества Финляндского. Большевики неспроста выбрали для нападения контору российского Государственного банка в Гельсингфорсе. По их расчетам финские власти не будут расследовать дело так же тщательно, как если бы был ограблен частный финский банк. Действительно, местное население негативно относилось к российскому присутствию на территории Великого княжества. Вполне вероятно, что финская полиция стала бы чинить препятствия российским сыщикам да и сама бы не прилагала должных усилий в расследовании преступления. Это позволило бы нападавшим бесследно скрыться от правосудия вместе с награбленным.

Операция была поручена латышским боевикам братьям Карлу, Густаву и Янису Чокке. Всего в нападении участвовало примерно 15 боевиков. Еще порядка 5 помогали в организации экса, сокрытии преступников и изъятых ими средств. Все они были участниками Латвийской социал-демократической рабочей партии – своего рода филиала РСДРП в Латвии. Несмотря на молодой возраст, налетчики уже имели опыт участия в боевых действиях, а родственные связи основы латышской группы надежно обеспечивали секретность готовившейся операции.

В намеченный день 4 боевиков вошли в операционный зал банка. В то время как они попросили обменять деньги, в здание ворвалось еще 12 вооруженных людей. Все были одеты в пальто с целью сокрытия оружия. Некоторые из них на русском языке выкрикивали: «Именем революционного исполнительного комитета все присутствующие арестованы, не двигаться, руки вверх» и т. п. Охранник Архип Баландин кинулся на них с саблей, но по нему открыли огонь, и уже упавшего на пол закололи кинжалами. Налетчики связали управляющего отделением и заставили других служащих подчиниться. Забрав имевшуюся наличность, боевики покинули здание, оставив у входа оловянную консервную банку, выдав ее за динамитную бомбу. Им удалось унести из банка огромную сумму – более 175 тысяч рублей.

Казалось, что финны спустят дело на тормозах. Но жестокое убийство охранника всколыхнуло общественность. Жители стали внимательно следить за подозрительными людьми. Так, на следующий день кассир одной железнодорожной станции заприметил у человека, покупавшего билеты для себя и своих попутчиков, слишком толстый бумажник и сообщил об этом в полицию. На следующей станции их попытались задержать, но они открыли огонь, убили жандарма и ранили полицейского. После этих потерь полиция принялась расследовать дело с запредельным рвением и усердием. Вскоре открывших стрельбу грабителей задержали. 16 и 17 февраля к ним присоединились еще 3 нападавших. В ходе их задержания финские службы правопорядка понесли дополнительные жертвы в виде убитых и раненых.

Энергичными усилиями полиции были задержаны 13 человек, среди которых оказались не только непосредственные участники экса, но и пособники, помогавшие преступникам скрыться и сохранить большую часть добычи. В результате судебных процессов 7 обвиняемых были приговорены к разным срокам лишения свободы. Наибольшие сроки (9 лет и 5 месяцев) получили братья Чокке и Христиан Трейман, участвовавшие в экспроприации. Во второй инстанции сроки были увеличены до пожизненного – для Яниса Чокке, до 15 лет – для Карла Чокке и до 10 лет – для Густава Чокке и Христиана Треймана. В то время Финляндия, в отличие от коренной части Российской империи, уже не использовала в качестве наказания смертную казнь, а применимое право определялось по месту совершения преступления, поэтому преступники получили наказание, предусмотренное более гуманными финскими законами.

В финансовом плане операция оказалась очень удачной. В руках большевиков оказались более 100 тысяч рублей, остаток был отобран полицией во время задержаний и обысков. Деньги изрядно помогли партийцам в тратах на повседневные революционные нужды.

Тифлисская экспроприация

В июне 1907 года в Тифлисе [12] произошел феноменальный по смелости и рискованности акт экспроприации. Несмотря на то что V съезд РСДРП в мае 1907 года осудил разбойные операции, задача наполнения партийной кассы все же не отменялась. Непосредственной организацией и руководством разбойной атаки занимался революционер Симон Тер-Петросян, известный в качестве «кавказского бандита» и под партийным псевдонимом Камо. Целью ограбления стало тифлисское отделение Госбанка.

В руки боевиков попал график перевозки денег в тифлисском отделении, а также информация о том, что 13 (26) июня 1907 года в банк прибудет крупная сумма наличности. Подготовка к нападению ускорилась. Собранные для атаки бомбы спрятали в диване на конспиративной квартире. Во время сборки одна из бомб взорвалась в руках у Камо. Он получил серьезные ранения лица, но к дате начала операции почти восстановился и смог принять в ней участие. Помимо бомб, большевики запаслись оружием, сформировали боевую группу, обзавелись конным экипажем. Ограбление должно было стать молниеносным, кровавым и сверхудачным.

В назначенный день экипаж с деньгами должен был проследовать из почтового отделения в банк через площадь Эриванского. Это место выбрали заговорщики для атаки. Они распределились по площади и находившимся вблизи домам, чтобы иметь хороший обзор на место нападения. Большая часть боевой группы разместилась в кабаке «Тилипучури», фактически блокировав его. Никто из посетителей не мог войти в кабак или выйти из него. Камо приехал на площадь на конном фаэтоне в костюме капитана. Его появление в такой одежде никого не смутило. Власти усилили полицией путь следования банковского экипажа, поэтому Камо посчитали одним из полицейских чинов. Округа кишела людьми, что также служило на руку нападавшим, позволив им раствориться в людских потоках.

Наконец на площадь въехал дилижанс с деньгами. Его сопровождали экипаж с солдатами и группа конных казаков. По сигналу, на ходу доставая оружие и взводя курки, заговорщики выскочили из кабака. Из толпы с разных сторон в банковский экипаж полетели бомбы. Раздались взрывы. Взрывной волной выбило стекла в округе, началась перестрелка. Прохожие в панике бросились врассыпную. Застигнутые врасплох полицейские гибли под градом пуль.

Дилижанс с деньгами двигался до тех пор, пока бомбой не была убита последняя запряженная в него лошадь. Грабители вытащили мешки с деньгами и забросили их в фаэтон Камо, который поспешил покинуть площадь. По дороге он встретил полицейский экипаж, спешивший к месту нападения. Воспользовавшись образом капитана, Камо крикнул: «Деньги в безопасности. Бежать на площадь». Полицейские выполнили указание и только потом поняли, что они упустили настоящего преступника с деньгами. По отдельным данным, банк недосчитался гигантской суммы – 341 тысячи рублей.

Большевики не смогли воспользоваться всеми добытыми в ходе тифлисской экспроприации средствами. Часть суммы (91 тысяча руб.) была представлена мелкими купюрами, оборот которых власти не контролировали. Но остальная сумма досталась грабителям крупными банкнотами достоинством в 500 рублей, причем номера этих купюр были известны российским властям. Именно поэтому размен этих банкнот на более мелкие стал невозможен как в российских, так и зарубежных банках. По этой причине план организовать одновременный обмен награбленной суммы в нескольких банках по всей Европе потерпел крах. Многие обладатели тифлисских купюр были арестованы при попытке их размена. Тем не менее эти деньги позволили покрыть основные траты партии на закупку оружия, типографских станков, ведение агитации.

Наследство Шмита

Помимо экспроприаций, большевики прибегали к любой другой возможности пополнить партийную казну. Иногда способы привлечения финансирования представляли собой изощренную многоходовку, которая в итоге приводила к запланированному результату – деньги так или иначе поступали в доход революционеров.

Наиболее известная история связана с отъемом средств у московского купца Н. П. Шмита. Он находился в дальнем родстве с купцом-революционером Саввой Морозовым. Что удивительно, взгляды Николая Шмита на рабочий вопрос во многом были близки позиции его более известного родственника. Во время его учебы в Московском университете умер его отец, оставив 4 детей без материальной поддержки. Несовершеннолетнему Николаю пришлось оставить учебу и переключиться на ведение семейного дела. До достижения совершеннолетия суд назначил ему опекуном помощника присяжного поверенного А. Ф. Линка. Последний привлек репетитора М. Л. Михайлова, чтобы тот помог юноше совмещать обучение и управление семейным бизнесом. Так в жизни Николая Шмита появились активные члены большевистского подполья.

В декабре 1904 года по достижении 18 лет Шмит вступил в отцовское наследство, самая ценная часть которого состояла из мебельной фабрики на Пресне, магазина в Неглинном проезде и 8 паев в товариществе мануфактур Викулы Морозова с сыновьями. Савва Морозов знал об увлечении своего родственника социал-демократическими идеями и познакомил его с известными ему революционерами. В мае 1905 года Шмит ввел на мебельной фабрике 9-часовой рабочий день вместо 11-часового, повысил зарплатные ставки, открыл амбулаторию и общеобразовательные курсы. Он давал большевикам щедрое финансирование на ведение пропаганды и вооруженной борьбы.

Во время кульминационных событий Первой русской революции фабрика Шмита стала ядром революционного сопротивления. В декабре 1905 года в ходе уличных боев на Пресне фабричные корпуса выполняли роль типографии, оружейного арсенала и лазарета для раненых. Перекрытая баррикадами Пресня представляла собой военный лагерь, а Пресненская мебельная фабрика – хорошо укрепленную ставку революционного командования. Все попытки регулярных войск взять Пресню приступом закончились провалом. Ситуация изменилась только с доставкой в Москву гаубичной артиллерии. Сам Николай Шмит лично участвовал в работе фабричного штаба, координировавшего деятельность революционных групп. Он на месте обучился стрельбе и уличному бою. Вместе с ним восставшим помогали младшие сестры – Екатерина и Елизавета. 17 (30) декабря 1905 года Шмит был арестован и препровожден в тюрьму. В тот день под артиллерийскими залпами погибла отцовская фабрика – последний оплот вооруженного сопротивления. Через 2 дня восстание было окончательно подавлено.

В тюремном заключении Шмит терпел жестокое обращение и несносные условия содержания. 13 (26) февраля 1906 года его обнаружили мертвым в камере на полу с порезом на шее и руке и гематомами на лице. Официальной версией стало самоубийство: смерть наступила в результате нанесения себе порезов осколками оконного стекла. Однако нельзя исключать и версию об убийстве при невыясненных обстоятельствах. Шмит не оставил завещания, поэтому наследство подлежало распределению между его родственниками. Большевики решили воспользоваться этим и прибегли к ухищрению.

На тот момент наследниками Николая Шмита являлись сестры Екатерина и Елизавета и их младший брат Алексей. Последний отказался от наследства, и круг претендентов сократился до двух кандидатур. Воспользовавшись увлеченностью сестер революционной атмосферой, большевики сделали все, чтобы выдать их замуж за своих сторонников. Екатерина вышла замуж за адвоката и участника революционных событий 1905 года Н. А. Андриканиса. Елизавета же была влюблена в партийного активиста В. К. Таратуту, который уговорил ее заключить фиктивный брак с большевиком Игнатьевым. В результате замужества мужья получили возможность от их имени распоряжаться наследственными деньгами. Большевики все-таки завладели наследством Шмита и пустили его на партийные нужды.

Ограбление общества взаимного кредита

Боевые дружины и группы существовали в ряде других партийных организаций. Среди них громко заявили о себе эсеры-максималисты. Они вышли из эсеровских рядов и выделились в отдельную партию в 1906 году. Главными методами революционной борьбы максималистов стали вооруженный террор и экспроприации. Их первая крупная операция произошла в марте 1906 года – тогда в результате налета боевиков пострадало Московское купеческое общество взаимного кредита.

7 (20) марта 1906 года в пятом часу дня незадолго до завершения операций в располагавшееся на улице Ильинка здание вошли двое незнакомых людей. Они были одеты в короткие пальто с похожими на каракуль воротниками и сероватые папахи. Выхватив из-под полы маузеры, они направили их на служащих с требованием поднять руки вверх. В этот момент в здание ворвались их подельники, что позволило взять под контроль все помещения и персонал кредитного учреждения. Охранявшие здание 4 жандармов были разоружены, посетителей и служебный персонал согнали в одно помещение, телефонный провод был предусмотрительно обрезан. Ждать помощи было неоткуда.

Пока часть нападавших осталась следить за собранными в одной комнате людьми, остальные отправились в кабинет управляющего Лебедева. Угрожая маузерами, грабители заставили его открыть двери кладовой, в которой хранился капитал общества взаимного кредита. Налетчики брали ассигнации и золотые монеты, облигаций же не тронули, видимо, посчитав, что их будет трудно обналичить. Награбленное нападавшие вынесли через черный вход, покидая здание отдельными группами, чтобы не привлекать внимание прохожих. После того как последние грабители вышли из здания и скрылись, освободившиеся жандармы выбежали на улицу и подняли тревогу. Но к приезду полиции отыскать преступников по горячим следам уже не было никакой возможности.

Ущерб от налета грабителей побил все рекорды, вынесенные средства составили неимоверную для того времени сумму – 875 тысяч рублей. Розыск этих денег и самих преступников в течение первых недель после ограбления не приносил существенных результатов. Следователи понимали, что событие на Ильинке не было делом рук закоренелых уголовников. На это указывало волнение и некоторая суматоха в поведении нападавших – так не ведут себя опытные преступники.

Со временем раскрылись основные действующие лица нападения. Участников ограбления вычислили, найдя списки фамилий при обыске редакции одной из левых газет. Оказалось, что часть людей из списка уже арестована по подозрению в участии в эсеровских боевых отрядах, другая же часть – с высокой долей вероятности также могла иметь к ним отношение. Проверка установила, что на них записаны булочная, лавки и мастерские, сеть квартир, дач и автомобилей. Такое разнообразие имущества наталкивало на мысль о нелегальном источнике денег, на которые это богатство приобреталось. Полицейские облавы на вычисленные квартиры принесли результат: под арестом оказалось множество налетчиков и экспроприаторов.

Группу боевиков возглавлял В. В. Мазурин, один из лидеров максималистского движения, активный участник революционных событий и боевых действий в Москве. Его задержали в августе 1906 года и, следуя приговору военно-полевого суда, повесили во дворе Таганской тюрьмы.

Экс в Фонарном переулке

Спустя некоторое время эсеры-максималисты предприняли очередную дерзкую попытку экспроприации государственных средств. 14 (27) октября 1906 года в Санкт-Петербурге боевики напали на карету портовой таможни, которая перевозила собранные суммы таможенных платежей в губернское казначейство. Когда таможенная карета приблизилась к углу Фонарного переулка и набережной Екатерининского канала, налетчики бросили в экипаж 2 бомбы. В ближайших домах выбило стекла, вывернуло соседнюю вывеску, на земле растянулись убитые лошади. Между революционерами и сопровождавшими карету жандармами завязалась стрельба.

В тот день карета перевозила 3 мешка из верблюжьей шерсти: один содержал 4 тысячи рублей золотом, другой – 362 тысячи рублей кредитными билетами, а третий был наполнен процентными бумагами. Публикация в газете «Петербургский листок» так описывала похищение ценного груза: «И в то же время около кареты, где лежат три мешка, уже орудуют два незнакомца. Они быстро захватывают мешки, и один из них с двумя баулами бежит по Фонарному пер., другой на Вознесенский пр.». Нападавшие бросились врассыпную в надежде скрыться от преследователей. В ходе погони и перестрелки оказались убитыми и ранеными несколько боевиков, жандармов и случайных прохожих.

В руки жандармам попались 8 участников экспроприации. Приговором военно-полевого суда им назначили смертную казнь через повешение, которую уже на следующий день привели в исполнение. Судьба же ценного груза осталась загадкой. По свидетельствам очевидцев, один из нападавших вбежал в ресторан «Кин» в Фонарном переулке и передал мешки с деньгами некой молодой незнакомке, одиноко сидевшей за одним из столиков. Потом он выбежал из заведения, а незнакомку у подъезда ожидала пролетка, которая увезла ее в неизвестном направлении. На этом следы украденных ценностей терялись.

Морские нападения

Рукам революционеров приписывали ряд ограблений грузовых и пассажирских пароходов в акватории Каспийского и Черного морей. Первое такое нападение произошло 20 сентября (3 октября) 1906 года недалеко от порта Сухуми. Жертвой пиратов стал пароход «Цесаревич Георгий», принадлежавший Российскому обществу пароходства и торговли. Пароход следовал из Новороссийска в Батуми с почтовой корреспонденцией, государственными документами и наличными деньгами на борту. Более 20 разбойников действовали слаженно и стремительно.

Газета «Русское слово» опубликовала краткое описание происшествия: «Выстрелами злоумышленники загнали пассажиров третьего класса и команду в помещение третьего класса и заняли выходы. Пассажиры первого класса пытались оказать сопротивление и произвели выстрелы, грабители пригрозили убить находившихся в их руках заложников в лице двух помощников капитана и четырех матросов. Потребовав шлюпку, грабители в сопровождении заложников высадились на берег». Налетчиков найти не удалось. Пароходство выучило урок и усилило охрану своих судов вооруженным караулом.

Как показала практика, вооруженной охраны может быть недостаточно для отражения пиратской атаки. В следующем году в схожую ситуацию попало еще одно судно общества. На этот раз бандиты атаковали пароход «Черномор» близ Туапсе. В газете «Кавказ» осталась сводка происшествия: «Всех обыскали самым тщательным образом, не оставив необшаренными ни одного кармана, ни одной складки платья. Забрали все деньги, часы, кольца, булавки от галстуков, браслеты, бинокли, кресты, шейные цепочки, серьги и пр.». Виновных также не сумели найти.

Вскоре на страницах газет появились новости о еще более дерзком нападении. Арена вооруженного ограбления переместилась из Черного в Каспийское море. В ноябре 1907 года пираты атаковали почтово-пассажирский пароход «Цесаревич Александр». Он следовал из Баку в Красноводск и принадлежал частному пароходному обществу «Кавказ и Меркурий». Около полуночи, когда судно проплывало недалеко от острова Нарген, на борту началась сильная стрельба. Нападавшие захватили в заложники командира судна и несколько пассажиров и потребовали остановить пароход.

В поисках наживы грабители проверили грузовые трюмы и пассажирские каюты. Как сообщала газета «Одесские новости», бандиты остались недовольны найденной суммой: «Атаман шайки выразил судовой команде свое неудовольствие: “Нам передали, – заявил он, – что на пароходе будет несколько сот тысяч!”» Грабители погрузились на шлюпки, высадились на берег и скрылись из виду. Пароход был вынужден вернуться в Баку. По сведениям той же газеты, главарь шайки в разговоре с командиром судна признался в том, что предыдущие 2 громких ограбления в Черном море – их рук дело.

Но самая удачная операция морских пиратов произошла летом 1908 года в бакинском порту. Тогда на выходящий в рейс пароход «Николай I» поднялись трое неизвестных в полицейской форме под предлогом проверки документов. После непродолжительной стрельбы и изоляции судовой команды в каюте грабители приступили к взлому сейфа. Среди разбойников был профессиональный медвежатник по кличке Ахмед, который сумел открыть бронированный шкаф. Добычей пиратов стала внушительная сумма в 1 миллион 200 тысяч рублей. Захватив награбленное, преступники скрылись на берегу.

Информация о банде морских разбойников крайне скудна. Известно, что они были выходцами с грузинского побережья Черного моря. Газеты причисляли их к гурийской народности, исторически проживавшей на западе Грузии. В 1989 году писатель Ф. А. Искандер в интервью рассказал, как один историк показал ему тайное распоряжение полицмейстера с описанием внешности главаря банды: в ограблении парохода «Цесаревич Георгий» принимал участие молодой человек невысокого роста с рыжеватыми волосами и веснушками даже на руках. Более определенно сказать о преступной группе не представляется возможным.

Ограбление века

На излете Российской империи случилась чрезвычайно самоуверенная кража, затмившая все предыдущие эпизоды банковских хищений. Преступление произошло 26 декабря 1916 года (9 января 1917 года) в Харькове во время рождественских каникул. Пострадал банк Харьковского общества взаимного кредита и его клиенты. Группа преступников проникла в здание через подкоп со двора соседнего дома, пробралась в стальную комнату, где размещались сейфовые шкафы с ценными бумагами и наличностью. При вскрытии сейфов преступники использовали усовершенствованные режущие и паяльные инструменты. Тем же путем, через подкоп, грабители унесли с собой процентные бумаги на гигантскую сумму в 2 миллиона 500 тысяч рублей и незначительную сумму наличных денег.

Факт кражи был обнаружен после окончания праздников, по всей стране вышли газеты с новостью о небывалом ограблении. Харьковские сыщики заподозрили в соучастии одного из служащих банка, господина Дзевалтовского, и задержали его. Подозрение вызвало то обстоятельство, что банковский служащий оказался владельцем квартиры в соседнем доме. К этой квартире относился дровяной сарайчик, из которого грабители сделали подкоп. Новость об ограблении быстро донеслась до столицы. Министр внутренних дел пожелал поручить расследование преступления выдающемуся сыщику А. Ф. Кошко, в чьем ведении на тот момент находилось все разыскное дело в империи.

Характер действий и техническая оснащенность указывали на принадлежность преступников к так называемым «варшавским» ворам. В полицейской картотеке содержалась особая серия фотографий таких воров, несколько фотографий наиболее дерзких преступников Кошко взял с собой в поездку в Харьков. Осмотрев подкоп и помещение банка, следователи пришли к мысли, что преступники должны были потратить значительное время на подготовку преступления. На этот период воры могли остановиться в одной из харьковских гостиниц, проверка которых привела к первым результатам. В двух гостиницах опознали несколько постояльцев с предъявленных фотографий, которые проживали в них месяц вплоть до даты преступления. Арестованный служащий банка Дзевалтовский часто навещал этих лиц в гостиничных номерах. Однако его допрос ничего не дал: он запирался и упорно молчал.

В своих опубликованных воспоминаниях Кошко рассказал об одной хитрости, которая заставила банковского служащего разговориться. Лакей из гостиницы поведал следователям о любовной связи между одним из преступников, паном Квятковским, и супругой Дзевалтовского. Воспользовавшись этим, Кошко отправил к жене агента, представившегося хорошим товарищем Квятковского. Супруга радушно его приняла и написала для любовника теплую записку, которую агент немедленно доставил Кошко. На допросе сыщик в подходящий момент показал записку запиравшемуся Дзевалтовскому, и тот в порыве гнева и мести выдал своих подельников с потрохами.

Следователям стало известно, что преступники со всей добычей уехали в Москву. Их разыскали и установили слежку, чтобы выяснить, где они держали награбленное. Для этого к ним подослали агента под видом миллионера, желающего приобрести ценные бумаги за сходную цену. Они назначили встречу, на которой намечалась сделка. В тот момент, когда продавцы и покупатель сидели за столом и считали бумаги, в помещение ворвалась полиция. Налетчиков схватили с поличным. Судебному процессу над преступниками помешала Февральская революция, а уже вскоре после свержения царской власти «варшавские» воры оказались снова на свободе. Осенью 1918 года бежавший от большевиков Кошко неожиданно встретил Квятковского с напарником в центре Киева на Крещатике. К удивлению бывшего сыщика, они не держали на него зла, наоборот, предложили в долг деньги. Кошко отказался, но был тронут до глубины души предприимчивыми людьми.

Революционный рост преступности

После того как схлынули февральские революционные события 1917 года и Николай II отрекся от престола, власть в стране перешла к Советам и Временному правительству. Одним из первых решений Временного правительства стало проведение масштабной амнистии. 6 (19) марта 1917 года члены правительства приняли акт об общей политической и религиозной амнистии. Акт освобождал преступников, оказавшихся в заключении по причине своей политической активности. Это позволило выйти на свободу многим революционерам: И. В. Сталину, Я. М. Свердлову, Г. И. Котовскому – а также вернуться из заграницы многим политическим эмигрантам, в числе которых были В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий.

14 (27) марта 1917 года дополнительно к акту о политической и религиозной амнистии Временное правительство утвердило постановление об освобождении лиц, осужденных на основании военных и военно-морских уставов. Еще через 3 дня 17 (30) марта было издано постановление об облегчении участи лиц, совершивших уголовные преступления, которым объявлялась общеуголовная амнистия. Из мест заключения вышли многие воры, грабители и разбойники. К примеру, на свободе оказался известный анархист Н. И. Махно, отбывавший бессрочную каторгу за убийство чиновника военной управы. Амнистии проводились по инициативе новоиспеченного министра юстиции Временного правительства А. Ф. Керенского. Поэтому освободившихся называли в народе «птенцами Керенского». По отдельным подсчетам, на свободу вышло до 80 % от общего числа заключенных.

Огромный поток бывших преступников, хлынувший из мест заключения, негативным образом сказался на криминогенной ситуации в стране. Бывшие воры и грабители вернулись к своему преступному ремеслу, при этом контроль перестраивавшегося государства несравненно ослаб. В период революций и Гражданской войны всеобщие нужда и обездоленность только увеличивали количество насилия. Статистические данные об уровне преступности в период с 1917 по 1921 г. крайне скудны и условны. Более объективные сведения об уровне преступности в Москве за период с 1914 по 1918 г. показали рост числа преступлений в 3,3 раза, убийств – в 11 раз, вооруженных грабежей – в 307 раз, простых грабежей – в 9 раз, краж – в 3,4 раза, мошенничеств – в 3,9 раза. При этом по сравнению с уровнем 1918 года преступность в 1921 году в Москве выросла вполовину. Первая сводная уголовная статистика в советский период появилась за 1922 год. В этот год коэффициент судимости на 100 тысяч человек в РСФСР составил порядка 2508 – значит, каждый сороковой был осужден.

В период новой экономической политики (нэп) с 1921 по 1928 гг. криминогенная ситуация продолжала оставаться тяжелой. До 1925 года преступность из года в год достигала высокого уровня, но затем доля осужденных среди населения постепенно стала снижаться. Улучшению ситуации способствовали мирная обстановка, борьба с преступностью и обыкновенный рост населения, в котором сильнее «размывалась» доля преступников. Количество же судимых преступников в РСФСР на протяжении этих лет значительно не менялось, каждый год (кроме 1925) находясь близко или превышая миллион человек. Спустя годы все еще ощущались гнетущие последствия войны и неоправданного насилия. Уголовная статистика, как точный барометр, четко отражала влияние смутных лет на социальную атмосферу страны.

Милиция

Одним из первых шагов Временного правительства после Февральской революции стало упразднение Департамента полиции МВД и отдельного корпуса жандармов. Ненавистные народу ведомства прекратили свое существование. Им на смену должны были прийти отряды добровольной народной милиции [13]. В апреле 1917 года для этих целей Временное правительство приняло постановление «Об утверждении милиции» и «Временное положение о милиции». Добровольная милиция, однако, не получила широкого распространения. Одновременно по инициативе большевиков создавались отдельные группы пролетарской милиции. Они состояли из рабочих, которые в свободное от основной деятельности время на добровольных началах занимались охраной общественного порядка.

После Октябрьской революции основные принципы пролетарской милиции нашли отражение в постановлении НКВД от 28 октября (10 ноября) 1917 года «О рабочей милиции». С нарастанием вооруженной борьбы и ростом преступности советские власти ощутили потребность в профессиональных охранителях общественного порядка. Возврат к принципам царской полиции оказался неминуем. 12 октября 1918 года НКВД принял инструкцию «Об организации советской рабоче-крестьянской милиции». С этого момента милиция рассматривалась как системный орган по борьбе с нарушителями общественного порядка.

В 1919 году Совет народных комиссаров утвердил декрет «О советской рабоче-крестьянской милиции», а в 1920 году вышло первое положение о ней. Положение определяло внутреннюю структуру и систему управления милицией. Деятельность ведомства определялась губернскими управлениями милиции и контролировалась Главным управлением милиции НКВД страны. Положение о рабоче-крестьянской милиции в конечном счете завершило процесс ее становления. Важным направлением деятельности обновленного ведомства стал уголовный розыск, проводимый следователями, агентами розыска и рядовыми милиционерами. Разгул преступности требовал от них принятия быстрых и адекватных мер.

Мишка Япончик

Будущий налетчик родился и вырос в знаменитом криминальном районе Одессы – Молдаванка. Его настоящее имя Мойше-Яков Винницкий, но в преступной среде он стал известен как Мишка Япончик. По одной из версий, его так назвали за раскосые глаза. Воспоминание о его внешности оставил популярный советский артист Л. О. Утесов, который, будучи уроженцем Одессы, его лично знал: «<…> Небольшого роста, коренастый, быстрые движения, раскосые глаза – это Мишка Япончик. Япончик – за раскосые глаза <…>». По другой версии, Мишку назвали так якобы за его рассказы о правилах жизни японских воров, которых он ставил в пример одесским уголовникам.

Активная воровская жизни Мишки началась в годы первой русской революции в 1905–1907 гг. В это время он примкнул к отряду анархистов «Молодая воля», в составе которого принимал участие в вооруженных налетах на магазины, квартиры, торговые лавки. Под яркими лозунгами революции они совершали обыкновенные преступления: грабили, вымогали, взрывали, расстреливали. В декабре 1907 года, еще неопытного, его случайно арестовали и предали суду. За свои злодеяния Мишка получил 12 лет сибирской каторги. За период ссылки и тюремного заключения он развил воровские навыки и лидерские задатки.

В марте 1917 года в результате массовой амнистии заключенных он вышел на свободу и вернулся в Одессу. Началась по-настоящему звездная пора налетчика. В его банду вошли верные ему воры и разбойники, которые держали в страхе и напряжении одесситов и городскую милицию. В это время банда Япончика проводила операции совместно с местными анархистами. Последние взяли курс на ограбление буржуазии, что совпало с целями деятельности преступной группы Япончика. Работая вместе и порознь, они устраивали взрывы, грабили купцов и фабрикантов, совершали налеты на буржуазные кварталы.

Мишка Япончик оставался верен воровскому миру и при случае помогал преступникам обрести свободу и избежать преследования властей. В январе 1918 года во время уличных боев в Одессе банда Япончика предприняла налет на регистрационное бюро и уничтожила архив со сведениями о многих тысячах преступников. Данные об их прошлой жизни погибли в огне – теперь они могли начинать новую жизнь с чистого листа. Через год, в то время когда в Одессу вступали части УНР и войска стран Антанты, Япончик организовал нападение на городской тюремный замок. Итогом операции стало освобождение сотен уголовников, которые влились в ряды воров и бандитов. В этот неспокойный год власть в Одессе несколько раз переходила из рук в руки, и только власть бандитского короля Мишки Япончика казалась незыблемой.

Под его контролем оказались тысячи верных ему преступников и обширные территории одесских окраин. Пользуясь своим положением, он обложил данью торговцев, а тех, кто сопротивлялся, просто уничтожал. Печальная участь ждала непокорных купцов Масмана, Литеймана, Энгеля и других. Япончик контролировал основные потоки преступных денег: шулера, валютчики, спекулянты приносили ему крупные денежные откупы. Местная полиция либо закрывала глаза на злодеяния «короля», либо предпринимала робкие попытки повлиять на воровскую активность. По слухам, Япончика даже арестовали, но, когда здание, где содержался главарь, оцепили вооруженные бандиты, его пришлось отпустить.

В апреле 1919 года Одесса перешла в руки красных. В город вошли войска атамана Н. А. Григорьева, с которым у Мишки Япончика наметилась конфронтация. Создалось опасное положение, которое вынудило бандита покинуть город, чтобы избежать прямого столкновения. Вскоре Япончику представилась возможность наказать своего недоброжелателя. В мае 1919 года Григорьев поднял мятеж против советской власти на Украине. И в тот же месяц Япончик стал командовать советским бронепоездом, направленным для подавления григорьевского мятежа. Примерив на себя командирские регалии, бандит не остановился на достигнутом. В июне Япончик заявил о наборе добровольцев в красноармейский отряд под его началом. К нему потянулся криминальный контингент, который в основном и составил 54-й советский революционный полк.

Советское командование решило отправить одесских уголовников для подкрепления дивизии И. Э. Якира в борьбе против петлюровцев. Отправка из Одессы сопровождалась ярким парадом, шумным банкетом и горячими проводами. К моменту прибытия на фронт полк Япончика стал редеть из-за участившихся случаев дезертирства. Первое сражение для одесского полка оказалось удачным: не устояв под шквалом гранат, петлюровцы были вынуждены отступить. Но уже на следующий день враг не только восстановил свои позиции, а наголову разбил полковые части Япончика.

Уголовники решили не испытывать далее судьбу и заявили о возвращении в Одессу. 4 августа 1919 года на станции Вознесенск эшелон с преступниками поджидал отряд красных кавалеристов. Уголовников арестовали, а попытавшийся бежать Япончик был застрелен на месте. Но даже после смерти слухи о неуязвимости бандита будоражили умы населения и советского военного руководства. В течение нескольких дней по приказу советских комиссаров могилу «короля» вскрывали дважды, чтобы лично убедиться в гибели главного одесского вора. Даже кончина в кипучей жизни вора и бунтаря оказалась неспокойной.

Яков Кошельков

Кузнецов (настоящая фамилия) родился в семье преступника: его отец был выслан в Сибирь на каторгу за неоднократный разбой. Семейная история предопределила будущее молодого человека. Он промышлял на Хитровке, известном криминальном районе Москвы: обчищал карманы горожан, обкрадывал богатые дома и квартиры, а как собрал шайку, переключился на более опасные преступления – разбойничьи налеты и убийства. По мере приобретения воровского опыта его стали назвать Янькой, Королем, Неуловимым или Яковом Кошельковым.

К 1918 году Кошельков и его подельники заслужили недобрую славу среди городских жителей и властей. Очередное дерзкое ограбление вызывало панику среди обитателей и привлекало внимание милиции. Бандиты расстреливали милиционеров прямо на улицах, забирали их удостоверения и использовали документы в преступных целях. Под видом представителей властей они проводили обыски на заводах и квартирах, в ходе которых изымали найденные ценности и деньги, а в действительности их присваивали. В 1918 году на пике преступной активности банда ограбила управление железной дороги, крупную типографию, почтовое отделение, пару заводов и совершило ряд других нападений и убийств.

Шайка Кошелькова облюбовала московский район Сокольники. На начало XX века здесь располагались Сокольнический вагоноремонтный завод, трамвайное депо, макаронная фабрика Динга, фабрика геодезических инструментов Швабе и другие предприятия. Несмотря на промышленное развитие, Сокольники оставались престижным дачным местом, где находились богатые усадьбы москвичей. Такое разнообразие района привлекало Кошелькова и его товарищей, где они могли активно грабить как промышленные предприятия, так и состоятельных местных жителей.

После Октябрьской революции в особняках стали открываться школы и санатории, в которых лечились и отдыхали дети рабочих и партийные работники. С декабря 1918 года по февраль 1919 года здесь поправляла здоровье Н. К. Крупская. Поэтому в Сокольники часто приезжал руководитель советского правительства В. И. Ленин, чтобы навестить супругу. Он приезжал несколько раз на новогоднюю елку и после. Одна из таких поездок привела к неприятной встрече, которая могла закончиться для него плачевно.

Вечером 6 января 1919 года на Сокольническом шоссе Кошельков и 5 подельников остановили правительственную машину, в которой находились Ленин, его сестра, охранник и водитель по имени С. К. Гиль. Последний впоследствии подробно опишет это событие. Он вспоминал встречу с известным бандитом, выделявшимся на фоне других грабителей: «Один из них, громадный, выше всех ростом, схватил Ильича за рукав и резко потянул его из кабины. Как оказалось позже, это был их главарь по прозвищу Кошелек».

По словам Гиля, Ленин вышел из машины, назвал себя и протянул свой документ. Кошельков не расслышал фамилию и в ответ рявкнул: «”Черт с тобой, что ты Левин. А я Кошельков, хозяин города ночью”, – с этими словами он вырвал из рук Ильича пропуск, а потом, рванув за лацканы пальто, залез в боковой карман и вынул оттуда браунинг, бумажник, что-то еще – и все это засунул в свой карман». Бандиты сели в автомобиль, тронулись с места, по дороге прочитали документы и поняли, кого они ограбили. Вернувшись обратно в надежде взять Ленина в заложники и потребовать обмена на арестантов Бутырской тюрьмы, шайка опоздала. Вдалеке уже мелькали чекистские и армейские автомобили.

Московское отделение ЧК и уголовный розыск объявили Кошелькову войну. Они проводили рейды и ожидали бандитов в засадах, хватая соратников «Короля» одного за другим. Главарь шайки оставался на свободе, в отместку нападая на сотрудников ВЧК и убивая их в перестрелках. Несколько раз ему чудом удавалось скрыться от преследователей, выпускавших в него обоймы пуль. Он отвечал тем же, по обыкновению стреляя сразу из двух револьверов. «Неуловимый» испытывал судьбу до тех пор, пока не попал в очередную засаду, из которой уже не смог выбраться.

Тогда на конспиративной квартире в Старом Божедомском переулке под градом пуль Кошельков получил тяжелые ранения и скончался на месте. После гибели главаря кошельковская шайка была окончательно разбита. 25 июля 1919 года газета «Вечерние известия московского Совета» опубликовала новость о расстреле остатков некогда гремевшей банды налетчиков. Газета содержала пространный список их преступлений: вооруженные грабежи, вооруженное сопротивление при аресте, ограбление часового магазина на Б. Дмитровке, побег из концентрационного лагеря и задержание с оружием в руках, ограбление артельщика Крестовской водокачки на 300 000 рублей и участие в заговорах с бандитами, вооруженное ограбление под видом милиционера, пользование для своих целей документами ВЧК.

Та памятная встреча с бандитами для Ленина не прошла бесследно. Он упомянул ее в работе «Детская болезнь ”левизны“ в коммунизме», изданной в 1920 году. Заключение сепаратного Брестского мира с Германией и ее союзниками Ленин сравнил с передачей оружия и денег грабителям во имя сохранения жизни: «Представьте себе, что ваш автомобиль остановили вооруженные бандиты. Вы даете им деньги, паспорт, револьвер, автомобиль. Вы получаете избавление от приятного соседства с бандитами. Компромисс налицо, несомненно. <…> Наш компромисс с бандитами германского империализма был подобен такому компромиссу».

Ленька Пантелеев

Настоящее имя знаменитого налетчика – Леонид Иванович Пантелкин. Он представлял собой яркий пример революционера, ставшего отъявленным разбойником. В 1919 году еще несовершеннолетний Ленька вступил в ряды Красной армии и был отправлен на фронт. В боевых действиях Ленька проявил себя с хорошей стороны – бежал из плена, снова воевал и к концу Гражданской войны дослужился до командира пулеметного взвода. Потом его часть передали под управление ВЧК, летом 1921 года Ленька стал следователем, но через несколько месяцев его понизили, а в следующем году сократили из рядов ВЧК. Вскоре он объявился в Петрограде, сколотил банду и перешел на нелегальное положение.

Шайка Пантелеева состояла из бывших сослуживцев и профессиональных преступников. В ближайший круг соратников входили его правая рука Гавриков, боевой товарищ Варшулевич, сослуживец из ВЧК Басс, бандиты Рейнтоп по кличке Сашка-Пан и Лисенков по прозвищу Мишка-Корявый. Помимо ключевых фигур, в состав банды Леньки Пантелеева входили рядовые участники, которые выполняли разного рода поручения: от подготовки налета до непосредственного участия в нем. Главными жертвами налетчиков становились нэпманы – предприниматели, разбогатевшие в период нэпа. Как наиболее состоятельная часть общества, предприниматели и их капиталы привлекали внимание разбойников. К тому же нападение на буржуев казалось менее предосудительным, чем преступление против заводских рабочих или бывших фронтовиков.

Первым делом банды Пантелеева стало ограбление квартиры богатого меховщика Богачева в Петрограде. 4 марта 1922 года рано утром обманным путем налетчики заставили прислугу открыть дверь и ворвались в квартиру. Хозяина в квартире не оказалось, поэтому, связав прислугу, преступники без труда обыскали квартиру, переворачивая предметы и взламывая шкафы. Найденные меховые и другие ценные вещи они складывали в корзину, которую потом вынесли через парадный ход. 2 недели спустя похожим манером налетчики обобрали квартиру доктора Грилихеса.

Со временем преступники меняли способы проникновения в квартиры и отъема имущества. В июне 1922 года под видом пациентов-матросов трое грабителей пробрались на прием к доктору, и, пока один из них находился на осмотре, двое других ворвались в кабинет и наставили на доктора револьверы. В августе того же года налетчики снова изменили манеру поведения. Они представились хозяину квартиры агентами ГПУ. Зная порядок работы чекистов, Пантелеев по всем правилам произвел обыск, изъял обнаруженные наличные деньги и составил протокол обыска, который под роспись вручил владельцу квартиры. Хозяин распознал обман слишком поздно, чтобы по горячим следам можно было найти фиктивных агентов.

Во многих случаях Ленька пользовался помощью женщин-наводчиц, которые за скромное вознаграждение показывали ему квартиры богатых жертв. Он квартировал у них и скрывался от преследователей. Как передавал журнал «Суд идет» в 1925 году, на допросе Пантелеев объяснял: «Каждая наводчица – моя сожительница. Это выгодно, потому что с нею не нужно делиться. Она никогда не выдаст. В благодарность за удачное дело подаришь ей какой-нибудь пустяк: колечко с брильянтом или соболий палантин, и она тебе по гроб предана».

Несколько раз Пантелеев был в одном шаге от разоблачения и поимки. Однажды в трамвае его узнал бывший чекист и попытался задержать налетчика. Только природная ловкость и шальная стрельба позволили Леньке скрыться от преследования. Несколько раз сотрудники уголовного розыска проводили обыск в квартирах его сожительниц, их арестовывали, допрашивали, но главному преступнику пока удавалось оставаться на свободе. Совсем близко сотрудники милиции подобрались к Леньке, когда задержали одного из участников его шайки, но тот вырвался, и по нему открыли стрельбу. От полученных ранений преступник скончался. Несмотря на все неудачи следствия, роковой момент для Пантелеева неумолимо приближался.

4 сентября 1922 года на углу Морской улицы и Почтамтского переулка налетчики напали на артельщика пожарного телеграфа и отняли у него чемодан с деньгами. В тот же день Пантелеев и Гавриков заявились в магазин «Кожтреста» и попросили сапоги на примерку. В это время их опознали находившиеся в магазине сотрудники милиции. После перестрелки и отчаянного сопротивления преступников задержали и отправили в исправдом. Под арестом вскоре оказались другие участники банды. Уже через 3 недели начался публичный суд над пойманными налетчиками.

В зале суда толпились мелкие воры и просто любопытствующие, чтобы своими глазами убедиться, что на скамье подсудимых находился тот самый неуловимый бандит. Убедившись, многие строили догадки, сможет ли он устроить побег или все-таки получит заслуженное наказание. За бандитами следил вооруженный конвой, при любом передвижении их всегда сопровождала пара охранников. Но в ночь на 11 ноября 1922 года произошло то, что многие ожидали, но не могли себе представить – Пантелеев, Гавриков и двое подельников бежали. В тот день подкупленный надзиратель Кондратьев оставил на ночь камеры открытыми. В исправдоме было холодно, и коридорный на несколько минут ушел с поста в дежурную комнату, чтобы погреться. Тут в очередной раз погасла единственная лампа освещения, погрузив исправдом во тьму. Этого оказалось достаточно для дерзкого побега.

Группа бежавших разделилась. Пантелеев и Гавриков скрывались отдельно от Рейнтопа и Лисенкова. Бандиты продолжали совершать ограбления и налеты на квартиры. Нередко операции сопровождались убийствами жертв нападения и свидетелей. В декабре 1922 года в ресторане «Додон» на Мойке полупьяные Пантелеев и Гавриков устроили скандал. Приехавший наряд милиции испугал преступников, они спрятались в подвале, но все же их нашли и повязали. На улице Ленька несколькими ударами раскидал конвой и бросился бежать. Началась стрельба, и беглеца даже ранили, но поймать его в этот раз не удалось. Задержанный Гавриков предстал перед судом. На допросах он рассказал о преступных похождениях, просил о помиловании, но не получил снисхождения и был расстрелян.

После этих событий вылазки Пантелеева и его банды стали еще более наглыми и отчаянными. За последний вольный месяц шайка совершила 10 убийств, 20 уличных грабежей и 15 вооруженных налетов. Все чаще нападения завершались убийством. Сотрудники уголовного розыска обложили бандитов засадами и патрулями. В каждой квартире, где могли ночевать Ленька и его подельники, находилась вооруженная группа. И стоило только налетчикам заявиться в нее, начиналась перестрелка. Несколько раз Леньке и его соратникам чудом удавалось увернуться из-под града пуль и уйти от преследования. Но в одной из конспиративных квартир его настигла горькая участь.

В «Красной газете» от 13 февраля 1923 года содержалось краткое описание случившегося: «В ночь с 12 на 13 февраля ударной группой по борьбе с бандитизмом при Петроградском губернском отделе Г.П.У. с участием Уголовного розыска после долгих поисков пойман известный бандит, прославившийся за последнее время своими зверскими убийствами и налетами Леонид Пантелкин, по кличке ”Ленька Пантелеев”. При аресте Ленька оказал отчаянное вооруженное сопротивление, во время которого был убит». Также сообщалось о задержании его сообщников: Лисенкова (Мишка-Корявый) и Рейнтопа (Сашка-Пан).

Народная вера в неуязвимость бандита была настолько велика, что в Петрограде еще долго ходили слухи о том, что Ленька остался жив. То и дело появлялись налетчики, которые копировали преступный почерк Леньки и совершали налеты под его именем. Страх жителей перед неуловимым налетчиком устойчиво распространялся. Для того чтобы развеять сплетни, тело Пантелеева сначала выставили на всеобщее обозрение в морге Обуховской больницы, а потом его голова еще некоторое время виднелась в витрине магазина на Невском проспекте. Когда слухи улеглись, голову передали в музей на сохранение и в назидание будущим поколениям.

Бандитизм и борьба с ним

Вооруженные банды действовали не только в крупных городах. В губерниях складывались крупные отряды из нуждающихся слоев населения. Их численность могла достигать нескольких десятков человек. Люди становились участниками незаконных групп в надежде улучшить свое материальное положение или убежать от преследования советской власти. Они скрывались в лесах, горах и степях, где планировали нападения и откуда совершали боевые вылазки. Бандитизм процветал на огромной территории от западных окраин до Дальнего Востока. Отдельные отряды не имели постоянного места размещения, а проявляли себя в различных губерниях. Например, в начале 1920-х гг. банда Василия Котова совершала разбои и убийства в Курской, Смоленской, Калужской и Московской губерниях.

Состав преступных групп был чрезвычайно пестрым и зависел от социальных условий конкретного региона. Например, на Дальнем Востоке банды формировались за счет притока белогвардейцев, скрывавшихся от советской власти на восточных границах страны. В Сибири главным контингентом стали преступники-рецидивисты, бежавшие из мест заключения или отпущенные по амнистии. В преступные группы зачастую входили также покинувшие воинские части дезертиры и обнищавшие крестьяне. Бандиты имели связи с местным населением для получения продовольствия, боеприпасов, разведывательной информации. В отдельных случаях банды вербовали осведомителей в милиции, чтобы знать об их планах и схемах передвижения. Привлечение сторонников являлось важной работой бандитских главарей. Наиболее уязвимой группой населения были несовершеннолетние, которые легче подвергались внушению и уговорам. В целом банда представляла собой подвижный организм, подпитываемый извне материальными и людскими ресурсами.

Преступные операции отличались активным применением насилия. После Гражданской войны в свободном доступе оказалось значительное количество оружия. Оно попадало в руки бандитов и становилось основным средством совершения преступлений. Как правило, бандиты проводили разведку того, насколько условия для нападения были благоприятны. Они получали необходимые сведения от сочувствующих представителей местного населения, которые выступали в роли наводчиков и информаторов. Полученные сведения позволяли подготовить и совершить налет с наибольшей выгодой. Бандиты грабили транспортные обозы, нападали на предприятия и учреждения, отнимали добро у состоятельных граждан, разбогатевших в период нэпа. Предпринимались даже попытки захвата железнодорожных составов. Оружие использовалось для устрашения, но в случае сопротивления жертв оно приводило к убийствам. Награбленное сбывалось с рук и обеспечивало дальнейшую преступную деятельность банды.

Повышенная активность преступных групп требовала адекватного ответа со стороны государства. Бандитизм рассматривался как особо опасное преступление против порядка управления. Первый Уголовный кодекс РСФСР 1922 года за этот вид преступления предусматривал высшую меру наказания – расстрел. Вслед за жестким уголовным наказанием бандитизм подавлялся любыми доступными способами. Сотрудники уголовного розыска и милиции устраивали вооруженные облавы, охотились на главарей, брали в заложники родственников и пособников бандитов, перекрывали им пути пополнения продовольствия, оружия и боеприпасов. Правоохранители внедряли своих агентов в ряды бандитов – так они получали актуальную информацию о передвижениях и состоянии преступных групп. В Омской и некоторых других губерниях применялся необычный способ борьбы под названием двухнедельник. Он предусматривал амнистию для добровольно сдавшихся бандитов. Но как только бывшие преступники возвращались в свои селения и дома, их уничтожали местные жители в отместку за убитых бандитами членов их семей.

Несмотря на хроническую нехватку правоохранителей, жесткая борьба с лесными разбойниками принесла свои плоды. Ежегодно в стране обезвреживалось несколько десятков, а иногда сотен банд, под арест попадали сотни и тысячи участков таких преступных групп, изымались тысячи единиц огнестрельного оружия. В большинстве регионов случаи бандитизма снизились уже к концу 1920-х гг., хотя в некоторых районах, например в Западной Сибири, сбить уровень бандитизма удалось лишь к середине 1930-х гг. Так долго еще звучали отголоски событий Гражданской войны, на многие годы предопределившей безумный разгул насилия и беззакония.

14. Торговая и валютная спекуляция в СССР

В советский период частные предприниматели не вписались в целевую картину социалистического быта. Короткий период нэпа стал необходимой уступкой, чтобы дать стране встать на ноги после изнурительного периода войны и разрухи. Независимость предпринимателей хотя бы в принятии ими хозяйственных решений представляла угрозу властям и создавала серьезные препятствия в реализации грандиозной программы модернизации страны. Избранный властями способ проведения реформ основывался на властном планировании и не учитывал инициативу снизу. Предприниматели стали лишним классом, а частное производство и торговля перешли в разряд преследуемых законом. Их называли мешочниками, перекупщиками, торгашами, спекулянтами и всеми средствами искореняли. В течение нескольких поколений спекулянт рассматривался как гнусный, подлый и бессовестный преступник.

Модернизация и ее последствия

К концу 1920-х гг. экономическая вспышка в период нэпа начала затухать, главным образом в результате смены внутренней политики государства. Перед страной стояла задача в сжатые сроки увеличить промышленный потенциал за счет создания новых отраслей экономики и модернизации существующих. Руководство советского государства взяло курс на индустриализацию, и уже в 1928 году стартовал первый пятилетний план развития народного хозяйства (т. н. пятилетка). В ходе коренной перестройки промышленности страна получила новые производства и предприятия, урбанизированные города, но окончательно потеряла частный сектор экономики.

Развитие промышленности и закономерный рост городов требовали бесперебойного снабжения рабочих сельскохозяйственной продукцией. Мелкие крестьянские хозяйства не могли в нужные сроки и в должном количестве и ассортименте это обеспечить. Поэтому вместо множества крестьянских хозяйств планировалось создать крупные сельскохозяйственные предприятия – колхозы. К тому же цепочка движения товаров от производителя до конечного потребителя должна была стать прямой и короткой, исключая перекупщиков и других посредников. В 1927 году XV съезд ВКП(б) принял решение о начале коллективизации, и со следующего года стартовал болезненный процесс перестройки села под новую модель хозяйствования.

Социализм строился на основе широкого государственного участия и тотального контроля. Частное же предпринимательство оказалось не у дел и мешало проводить централизованную политику в ключевых отраслях народного хозяйства. Плановая система управления экономикой все увереннее замещала частную. Механизмы нэпа вытеснялись директивами наркоматов, пятилетними планами и жестким надзором за их выполнением. Формально частная торговля была полностью запрещена в октябре 1931 года, хотя индивидуальная торговля активно сокращалась задолго до этого. Кардинальная смена государственных приоритетов неминуемо сказалась на характере советской преступности.

Организованная преступность с начала 1930-х гг. развивалась по нескольким направлениям. Во-первых, после сворачивания нэпа частная торговля велась уже нелегально, процветал черный рынок, товары продавались из-под полы по спекулятивной цене. Во-вторых, организованная преступность проникла в разрешенную сферу экономической жизни – государственную и кооперативную торговлю, где выросло число хищений и растрат. В-третьих, реформы в промышленности и сельском хозяйстве встретили противодействие населения. Кражи, присвоение имущества, саботажи стали частой формой неповиновения властям и их политике. Посмотрим на все эти направления более пристально.

Мешочники – предшественники спекулянтов

Историческим предшественником советских спекулянтов были так называемые мешочники. Они появились во время Гражданской войны и в первые послевоенные годы в наиболее пострадавших районах европейской части страны, которые сильно нуждались в продовольствии. В такие районы с ручными поклажами (мешками, сумками и т. п.) потянулись жители сельской местности и советских окраин. Они везли в Москву и другие крупные города хлеб, рыбу, масло, овощи и фрукты, продавали продукцию на городских рынках или меняли ее на промышленные товары. Цены на продукты в разных регионах отличались в несколько раз, поэтому мешочничество было чрезвычайно выгодным занятием. В городах мешочники покупали или выменивали мануфактуру, галантерею и другие промышленные товары, которые пользовались высоким спросом у них в родных краях. Челночное предпринимательство захватило города, мешочники стали главными поставщиками продуктов на столы горожан.

Масштаб челночной торговли отмечали высокие руководители советской России. В 1920 году В. И. Ленин сравнивал размах мешочничества с усилиями профильных наркоматов. Сравнение оказалось не в пользу последних: «В 26 губерниях Советской России в 1919 г. мешочники наполовину обеспечивали потребление городов в хлебе: они доставили в города 40,6 млн пуд. хлеба (Наркомпрод – 40,9 млн пуд.). В села потребляющих губерний мешочники доставили хлеба в два с лишним раза больше, чем Наркомпром (соответственно 27,8 млн и 12,1 млн пуд.)». В газетах время от времени появлялись заметки об объемах челночной торговли и числе вовлеченных в нее лиц. В начале 1918 года газета «Беднота» сообщала, что на одном из вокзалов Москвы была задержана тысяча мешочников, причем только 130 из них везли товар (главным образом муку) для своих нужд, остальные задержанные намеревались продать товар по выгодной цене.

Советское правительство негативно относилось к практике мешочничества как к создающей угрозу монополии власти на распределение товаров и регулирование цен. Власти вводили нормы провоза ручной клади на транспорте. Против мешочников действовали подвижные отряды, которые ловили их на железной дороге, вокзалах, рынках и конфисковывали продукцию, превышавшую установленные нормы. 15 апреля 1921 года Совет труда и обороны принял постановление, в котором подчеркнул крайне тяжелое положение советского транспорта и возросший провоз незаконного количества клади не только в вагонах, но и на тормозных площадках и даже паровозах. Бывали случаи, когда мешочников набивалось в вагонный состав столько, что не попавшие внутрь торговцы забирались на крышу вагонов и этим препятствовали отправлению поезда. Совет призывал применять суровые репрессии в отношении тех граждан, которые нарушали железнодорожные правила, вплоть до передачи в местные чрезвычайные комиссии (ЧК) и направления в концентрационный лагерь сроком до 5 лет.

Мешочничество стало угасать не столько из-за жестких правительственных мер, сколько под влиянием новой экономической политики (нэп). С 1921 года государство позволило свободно торговать сельскохозяйственной продукцией, открывать торговые заведения, создавать мелкие промышленные предприятия. Необходимость в толпах курсирующих мешочников отпала сама собой. Теперь первые законные советские предприниматели, нэпманы, поставляли продовольствие на городские рынки. Они заполнили прилавки магазинов не только товарами первой необходимости, в продаже также можно было увидеть и приобрести редкие товары и предметы роскоши. Практика частной торговли на период нэпа вышла из подполья, пока вскоре снова не вернулась в границы черного рынка уже в виде спекулянтов и растратчиков.

Черный рынок и спекулянты

С начала 1930-х гг. после сворачивания нэпа и запрета частной торговли в стране появился дефицит отдельных категорий товаров. Советская экономика не могла за короткое время обеспечить население востребованной продукцией. Повышенный спрос породил теневую экономику, в которой подпольные торговцы могли достать нужный товар. По свидетельствам очевидцев, в городах ощущалась нехватка даже обыкновенных продуктов питания. В конце 1932 года участники московского съезда инженеров направили на имя председателя СНК СССР В. М. Молотова письмо, в котором сетовали на нужду и неустроенность: «У нас “благополучие”: картошка, капуста, огурцы стали роскошью… Москва – столица “Социализма” – наводнена нищими. На железных дорогах, на каждой самой маленькой станции: толпы в лаптях, в рваных армяках, женщины, дети, семьи – едут – куда? Мечутся, бегут от социализма десятки миллионов здоровых и трудоспособных людей».

На черном рынке продавались товары повседневного спроса и различная сельскохозяйственная продукция. Спекулянты приобретали востребованные промышленные товары за взятки из государственных и кооперативных магазинов, фабрик, предприятий, складов. Потом эти товары перепродавали по более высокой цене на рынках, улицах, площадях и вокзалах. В сельской местности скупщики выкупали зерно, овощи и фрукты и реализовывали из-под полы в городах. При этом сырье могло проходить обработку и поступать в продажу в виде готового продукта. Например, домашний скот забивали на мясо и реализовывали его на рынках по сходной цене. В сельской местности предметом спекуляций выступала различная присущая этим районам продукция: лошади, мясо, яблоки, лес и т. п. В городах в основном спекулировали фабричными товарами: тканями, одеждой, табаком и т. п.

Наиболее востребованным товаром на черном рынке был хлеб. Ситуацию усугублял голод, случившийся в 1932–1933 гг. на обширных степных землях Советского Союза. Тогда голод разразился на фоне масштабной коллективизации, неурожая и принудительного изъятия хлеба у жителей села. В то время спекулянты выкупали зерно, делали из него муку, выпекали хлебную продукцию и продавали ее по высокой цене населению. Особое значение этого продукта определило повышенное внимание властей к хлебной спекуляции. На разных территориях вводились запреты на торговлю хлебом, устанавливались нормы его перевозки в расчете на одного человека, запрещался вывоз хлеба за пределы региона. Власти пытались поставить под полный контроль производство и распределение этого ценного продукта.

Неожиданной проблемой в 1930-х гг. стала вовлеченность в спекуляцию детей и подростков. Ситуация выглядела еще более странно, так как молодые люди родились в преддверии или уже после революции 1917 года и совершенно не были знакомы с капиталистической жизнью. Но их открытость и интерес ко всему новому создавали почву для коммерческой инициативы. В мае 1933 года на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б) рассматривалась справка о положении дел с детской спекуляцией. Составители справки пытались найти причины этого явления: «Подавляющее большинство ребят, торгующих на улицах папиросами, занимающихся чисткой сапог и т. д. – школьники. Некоторые из них – пионеры. Все они дети работающих родителей. Собранные материалы свидетельствуют о том, что, как правило, дети идут спекулировать на улицу не вследствие нужды и бедственного материального положения, а вследствие крайне слабой работы школы и пионерской организации в области удовлетворения запросов детей».

Для перепродажи промышленных товаров серые торговцы часто выбирали комиссионные магазины. Перекупщики, зачастую под вымышленными именами, сдавали в комиссионки товары по стоимости, порою в несколько раз превышавшей цены в государственных и кооперативных магазинах. В условиях дефицита комиссионные товары продолжали пользоваться спросом у населения. В 1935 году Комиссия партийного контроля подготовила для В. М. Молотова докладную записку о работе комиссионных магазинов. В записке делался неутешительный вывод об использовании комиссионок в качестве легального прикрытия спекулятивной деятельности перекупщиков. Объемы комиссионной торговли ряда частников могли вполне сравниться с деятельностью торговых предприятий. Так, в Москве спекулянт Краснов реализовал через комиссионный магазин Гормосторга обуви на 100 тысяч рублей, а перекупщики Сахаров, Волков и Смирнов – на 400 тысяч рублей. А если принять во внимание, что в 1934 году в Москве и Ленинграде работало 98 комиссионных пунктов с годовым оборотом 150 млн рублей, масштаб спекуляций поражает воображение.

В условиях черного рынка и торговой активности населения власти предпринимали жесткие меры для борьбы со спекуляцией. 22 августа 1932 года ЦИК и СНК СССР приняли постановление «О борьбе со спекуляцией», которым предписали отправлять спекулянтов и перекупщиков в концентрационный лагерь на срок от 5 до 10 лет без права применения амнистии. Решение этой задачи возлагалось на органы государственной безопасности (ОГПУ), прокуратуру и местные власти. Во исполнение этого требования в УК РСФСР появилась статья 107, в которой запрещалась «скупка и перепродажа частными лицами в целях наживы (спекуляция) продуктов сельского хозяйства и предметов массового потребления». Запрет поддерживался суровым наказанием: «лишение свободы на срок не ниже пяти лет с полной или частичной конфискацией имущества».

Статистика спекулятивной преступности показала резкий всплеск в 1932 году и такое же падение в следующем году. По данным, собранным доктором исторических наук О. Б. Мозохиным, в 1932 году органами государственной безопасности (ОГПУ) были привлечены к ответственности за спекуляцию 26 975 человек. Но уже на следующий год число осужденных снизилось вновь до уровня порядка 2 тысяч человек. Такой резкий скачок и последующий спад объясняются масштабами спекуляции в первые годы после ликвидации нэпа и высокой активностью властей по искоренению незаконной торговли в стране. Хотя властям и удалось сбить пиковое значение спекулятивной преступности, в криминальных сводках она осталась надолго.

Сталинские валютчики

Монополия и контроль государства над валютными операциями породили черный рынок обмена иностранной валюты. Истоки валютных махинаций следует искать в 1920-х гг. После Октябрьской революции власти установили государственную монополию на валютные операции и внешнюю торговлю. Вся валютная выручка от торговли с иностранцами служила серьезной подпиткой ликвидности молодой и нестабильной советской экономики. Для этих же целей в начале 1920-х гг. Наркомат финансов, а затем Госбанк получили монопольное право на покупку золотой и серебряной монеты. В 1922 году в стране была разрешена биржевая торговля иностранной валютой, и теперь любой кризис советского червонца связывали с деятельностью валютных спекулянтов. Осенью 1923 года рост цен привел к высылке из Москвы злостных валютчиков, в Петрограде последовали аресты биржевых маклеров, была закрыта биржа в Ростове-на-Дону. В 1926 году очередной всплеск цен и дефицит товаров вызвал новую зачистку рядов биржевых торговцев. К концу 1920-х гг. в стране запретили операции по продаже золота и иностранной валюты частными лицами, что автоматически делало их незаконными.

После того, как легальных способов покупки валюты и драгоценных металлов не осталось, внимание валютчиков привлекла деятельность Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами – Торгсина. С 1930 года в магазинах Торгсина частные лица, в том числе иностранные гости, могли обменять золото, серебро, драгоценные камни, предметы старины и иностранную валюту на продукты питания и другие потребительские товары. Валютчики разработали преступную схему по отмыванию драгоценностей и валюты через систему торговли с иностранцами. Как правило, они дежурили у скупок Торгсина и предлагали желающим сдать им золото или иностранную валюту по более выгодной цене. Купленные ценности валютчики сдавали в Торгсин и на полученные товарные ордера покупали редкие дефицитные товары, которые сбывались на черном рынке за баснословные суммы. С закрытием системы Торгсин в 1936 году такой тип валютчиков исчез из советской преступной среды.

В годы Великой Отечественной войны наблюдался внезапный взрыв валютных спекуляций. Резкое обесценивание рубля испугало население, которое обратилось к скупке традиционных ценностей: драгоценных металлов и иностранной валюты. В 1944 году Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности (ОБХСС) констатировал всплеск валютной преступности в первые годы войны: «С началом войны деятельность валютчиков значительно активизировалась и приняла широкие размеры. Спрос на валюту, золотые изделия, драгоценности и иностранную валюту резко возрос и, главным образом, за счет хищническо-спекулятивных элементов, а также др. элементов, стремившихся превратить наличные деньги в золото и др. ценности. Достаточно сказать, что стоимость десятирублевой монеты царской чеканки на «черной бирже» с 300–500 рублей довоенного времени возросла в 1943 году до 2500–3000 рублей и выше. Таким образом, в обстановке военного времени значительно расширился круг валютодержателей и в связи с этим круг валютчиков, занимавшихся скупкой и перепродажей золота, золотых изделий, драгоценностей и иностранной валюты (преимущественно американской и английской)».

Основными центрами незаконного валютного оборота стали крупные города – Москва и Ленинград, а также населенные пункты Средней Азии, куда эвакуировали массы населения с европейской части страны. Переселенцы забирали с собой припрятанные на черный день украшения и на новом месте продавали их для того, чтобы прокормить себя и свою семью. В Закавказье валютный оборот активизировался за счет возросшего потока грузов из Ирана и контрабанды золота, драгоценностей и иностранной валюты. На севере страны валютной контрабандой занимались иностранные моряки, прибывавшие в порты Архангельска, Мурманска и Молотовска с морскими караванами союзнической помощи. В результате оперативных мероприятий за 1942, 1943 и первый квартал 1944 гг. было изъято более 34 млн рублей, 32 тыс. долларов США, 84,5 кг золота и 284,5 кг серебра, а также большое количество золотых изделий и бриллиантов. Правоохранители признали, что это составило лишь незначительную часть фактического оборота валютных ценностей.

К концу войны и в первые годы после ее окончания ситуация существенным образом не улучшилась. По рукам ходили драгоценности, привезенные в качестве военных трофеев из побежденных стран. В городах действовали банды валютчиков, которые организовали скупку валютных ценностей у населения и их дальнейшую перепродажу. В 1945 году в результате расследования дела с условным названием «Бриллиант» милиция раскрыла крупную банду из 20 участников, организовавшую в Москве, Киеве, Львове и других городах скупку драгоценностей и иностранной валюты и их контрабанду на территорию Польши. Среди изъятых ценностей значились более 2 млн рублей, 2,6 кг золота в слитках, монеты, бриллианты и изделия из драгоценных металлов. Еще одна валютная банда была обнаружена в Москве и Ташкенте. Валютчики переправляли собранные ценности из Средней Азии в Москву багажом в упакованных чемоданах. Следственная проверка выявила участие 32 преступников, а также огромное количество наличных средств, золотых монет, изделий из драгоценных металлов и камней.

По данным милиции, основными участниками незаконных валютных операций выступали бывшие биржевые маклеры, ювелиры, граверы, часовщики, зубные врачи и техники – то есть те лица, которые имели непосредственный доступ к драгоценностям. Из числа иностранных валют наибольшим спросом у валютчиков пользовались американские доллары и английские фунты стерлингов. Хотя среди последних могли попадаться фальшивки, выпущенные в оборот в большом количестве немцами во время войны. Преступники вспомнили методы работы времен Торгсина – они поджидали потенциальных клиентов у государственных ювелирных магазинов и пунктов по скупке золота у населения и предлагали продать драгоценности и валюту по более привлекательной цене. В целях борьбы с валютными махинациями милиция расширяла агентурную сеть. Агенты вербовались из состава участников валютных банд, контрабандистов, работников ювелирных магазинов и золотоскупочных пунктов. Несмотря на предпринимаемые усилия, валютные спекуляции не были искоренены и привлекали все новых последователей.

Фарцовщики и стиляги

С середины 1950-х гг. во времена хрущевской «оттепели» советские люди почувствовали дыхание свободы в общественной и политической жизни: страна приоткрыла дверь для зарубежного мира. СССР начали чаще посещать иностранцы в туристических, деловых или культурных целях. Взаимный интерес зарубежных гостей и советских граждан был огромен. Первых интриговал советский образ жизни, вторых – великое разнообразие остального мира. Интерес выражался даже в бытовых мелочах. Иностранцы закупались социалистической символикой (значками, медалями, флажками и т. п.), сувенирной продукцией (матрешками), винно-водочными изделиями. Советских граждан интересовали дефицитные товары иностранного производства: джинсы, другая одежда и аксессуары, косметика, сигареты, предметы быта, пластинки зарубежных исполнителей и т. п.

Очевидно, что при таком спросе появились посредники, готовые за вознаграждение достать желаемую вещь. Таких спекулянтов называли фарцовщиками [14]. Мощный импульс в развитии фарцовки дал Всемирный фестиваль молодежи и студентов в 1957 году. В это время в страну стали приезжать группы иностранных туристов, студентов, командировочных. Рядом с гостиницами, на ходовых туристических местах заграничных гостей поджидали перекупщики, стремившиеся выкупить иностранную валюту и зарубежные товары. Фарцовщики предлагали приезжим гостям советские рубли в обмен на иностранную валюту по очень выгодному курсу, в несколько раз превышавшему официальный. На вырученную валюту они выкупали у иностранцев дефицитные товары, которые реализовывались на внутреннем рынке по многократно завышенным ценам.

Среди клиентов фарцовщиков выделялась группа молодежи, называемая стилягами. Это слово придумал московский сатирик Д. Г. Беляев. В одноименном фельетоне на страницах журнала «Крокодил» за 1949 год он оставил яркое описание представителя этой молодежной субкультуры: «В дверях зала показался юноша. Он имел изумительно нелепый вид: спина куртки ярко-оранжевая, а рукава и полы зеленые; таких широченных штанов канареечно-горохового цвета я не видел даже в годы знаменитого клеша; ботинки на нем представляли собой хитроумную комбинацию из черного лака и красной замши. Юноша оперся о косяк двери и каким-то на редкость развязным движением закинул правую ногу на левую. Обнаружились носки, которые слепили глаза, до того они были ярки <…>».

Стиляги скупали у фарцовщиков заграничную одежду, обувь, украшения, косметику, приобретали модные журналы и музыкальные пластинки, перенимали западные танцы и привычки. Со временем эпатаж первых советских стиляг сменился подчеркнутой элегантностью. Теперь они предпочитали широкоплечие пиджаки или пальто, зауженные брюки, узкий галстук типа «селедочка» с небольшим узелком и взбитый на голове «кок». Девушки одевались в яркие цветастые платья с подчеркнутой талией. Друг друга они называли иностранными именами, а в обыденной речи использовали своеобразный сленг, в котором преобладали адаптированные англицизмы [15]. Эпоха стиляг закончилась в середине 1960-х гг., когда им на смену пришли битломаны и другие молодежные субкультуры.

В 1970-х и 1980-х гг. клиентура фарцовщиков расширилась, и к ним мог обратиться любой, кто желал приобрести заграничные товары. Ассортимент перекупщиков увеличился и, помимо популярной одежды, включал теперь товары широкого потребления, аудио- и видеозаписи, книги, журналы, мелкую домашнюю технику. Варианты ввоза товаров из-за границы также стали разнообразнее. Теперь фарцовщики выкупали их главным образом у дипломатических работников и других категорий граждан, кто имел возможность выезжать за рубеж или заказывать оттуда дефицитные товары. Помимо постоянного спроса и предложения, торговля иностранными товарами могла существовать еще и потому, что напрямую не грозила привлечением к ответственности. Однако это не исключало наказания за сопутствующие ей преступления – спекуляцию и незаконный оборот валютных ценностей.

«Валютные короли»

На рубеже 1950-х и 1960-х гг. Ян Рокотов, Владислав Файбишенко и Дмитрий Яковлев создали целую систему валютной и товарной фарцовки, так называемую «фарцовочную империю». Низовое звено в их системе занимали «бегунки», которые выкупали валюту у иностранцев. Собранную валюту у них забирали «шефы». Можно вспомнить фильм «Бриллиантовая рука», где махинация с ввозом драгоценностей, осуществляемая героями А. Миронова и А. Папанова («бегунками»), проводилась под началом главаря – Шефа. И на вершине фарцовочной пирамиды находились «купцы» или «короли».

Ян Рокотов прошел большой путь, прежде чем стать валютным «королем». В 1946 году, когда он был студентом юридического факультета МГУ, его заподозрили в участии в антисоветской молодежной организации, созданной его одноклассником и племянником первой жены И. В. Сталина, Джонридом Сванидзе. Рокотова приговорили к высылке из Москвы, хотя наказание могло быть более жестким – вплоть до 25 лет лишения свободы. В нарушение приговора Рокотов остался в столице и скрывался от правоохранительных органов. В 1946 году его повторно схватили в собственном доме, но благодаря природной изворотливости ему удалось во время ареста вылезти через форточку в туалете на улицу и податься в бега. В следующем году его арестовали на юге страны и приговорили к 8 годам заключения за ведение контрреволюционной деятельности и побег из-под стражи (места ссылки).

Лагерная жизнь Рокотова проходила на лесоповале вместе с бандитами и рецидивистами. Поначалу он подвергался избиениям и мучениям со стороны бывалых убийц и насильников, но со временем освоился и к моменту освобождения обзавелся новым костюмом и некоторым имуществом. В 1954 году после пересмотра дела Рокотов был полностью реабилитирован. Тюремный опыт оставил глубокий отпечаток на его последующей жизни. После долгих лет заключения ему захотелось пожить настоящей, сытой, полноценной жизнью.

Рокотов восстановился на втором курсе университета, но учебная рутина и мизерная стипендия не могли обеспечить ему желаемый уровень материального благосостояния. Вместе с несколькими лагерными и такими же реабилитированными товарищами он занялся подпольной деятельностью. Один из его солагерников и по совместительству известный советский историк И. М. Фильштинский так вспоминал случайную встречу с Рокотовым в начале его «предпринимательского» пути: «Он не хвастался особенно своими финансовыми возможностями, но из разговора я понял, что он ни в чем не нуждается. “Я бросил институт, – сказал он, – поздно мне, старику, сидеть за одной партой с не знающими жизни юнцами. Наш институт ведь особенный, там полно детей разных шишек. На черта мне сдалась эта специальность юриста. Я и так про нашу юриспруденцию все знаю, испытал ее милости на собственной шкуре! Сидеть юрисконсультом в конторе или адвокатствовать! Ну их к бесу!”».

На черном рынке дела Рокотова быстро пошли в гору. Он занялся подпольным обменом иностранной валюты на советские рубли. Власти искусственно держали курс советской валюты на определенном уровне, что только увеличивало поток людей к Рокотову и другим валютчикам за более выгодным курсом. Преступники скупали иностранную валюту у зарубежных туристов и перепродавали ее по хорошему курсу советским гражданам, выезжающим за рубеж. Курсовая разница оседала в карманах перекупщиков. Вскоре Рокотов оброс сетью посредников, которые выполняли основные поручения по покупке и сбыту валюты. Схема надежно работала, обеспечивая каждого в этой структуре стабильным заработком.

Ян Рокотов активно сотрудничал с другими валютными «королями». Владислав Файбишенко был среди них самым молодым. Он начинал фарцовщиком: покупал у иностранцев одежду и аксессуары и продавал их на внутреннем рынке. Затем занимался скупкой икон и, наконец, перешел на валютные операции. В последующем Рокотов так характеризовал своего молодого партнера: «Файбишенко был неутомим: сутками бегал по улице Горького и по Красной площади, скупал у стиляг, фарцовщиков и иностранцев валюту, золотые монеты, а также другие предметы, ценности и даже безделушки с иноземной маркой, а затем все это перепродавал по спекулятивным ценам. Его энергии можно было позавидовать: работал он за десятерых, откуда брались только сила и энергия».

Третьим «королем» был аспирант Московского института народного хозяйства им. Г. В. Плеханова Дмитрий Яковлев. Будучи выходцем из Прибалтики и имея там много знакомых, он сделал прибалтийские республики основным рынком для совершения валютных операций. Знание нескольких иностранных языков позволяло ему легче устанавливать деловые связи с иностранными партнерами. Обладая недюжинным интеллектом, он в полной мере использовал его в своей деятельности: виртуозно избавлялся от слежки, а для защиты от прослушки нанял ничего не подозревавшую пенсионерку, которая по телефону связывала его с товарищами по делу. Каждое утро Яковлев звонил ей и спрашивал один и тот же вопрос: «Какой у меня распорядок дня на сегодня?» К примеру, на 3 мая 1960 года ответ выглядел так: «В 3 часа тебя ждет в том же месте дядя Сеня, в 4:30 – Ахмет у ресторана «Баку», в 5 – Алексей возле места работы Иры Беляевой, в 5:30 – Сергей, грузин, у выхода из метро «Охотный ряд» на улицу Горького, в 6 – Женя у касс Большого театра, 6:30 – пока не занято, в 7 – грузин Алексей, просил заехать к нему». Практически все эти встречи касались покупки и сбыта валютных ценностей.

Так на подпольном валютном рынке страны появились 3 главные фигуры, которые задавали тон работе всего теневого механизма. «Короли» проводили крупные сделки. Рокотов придумал грандиозную аферу по обмену валюты с участием западногерманского банка. Перед тем как отправиться в Советский Союз, иностранцы вносили бы на расчетный счет в этом банке определенную сумму валюты. По прибытии они получали бы по выгодному курсу советские рубли. В то же время советские граждане, выезжающие за границу, передавая фарцовщикам сумму в рублях, получали бы за рубежом конвертированную валюту. По слухам, на хвалебные слова западногерманского банкира относительно предложенной схемы Рокотов ответил: «Славы не нужно, лучше деньгами».

Помимо операций с деньгами, валютчики также занимались скупкой и продажей изделий из драгоценных металлов: золотых монет, цепочек, часов, слитков и просто всевозможного лома благородных металлов. Рокотов сумел завести связи с арабскими военнослужащими, проходившими обучение в советских военных академиях. Сотрудничество с ними оказалось настолько выгодным, что в него были вовлечены несколько десятков арабских офицеров. Они провозили через границу в огромном количестве зашитые в специальные пояса золотые монеты. К примеру, в ходе проверки арабских перевозчиков одномоментно было обнаружено и изъято более 20 кг золотого груза.

«Короли» были баснословно богаты, но в реалиях советского общества существовало не так много вариантов, куда можно было потратить вырученные деньги. Хорошие рестораны, добротный автомобиль, одежда, предметы быта – вот, в общем-то, и весь арсенал доступных для граждан покупок. К примеру, Рокотов часто обедал в элитном ресторане «Арагви» в центре Москвы и развлекался с женщинами легкого поведения. А Дмитрий Яковлев по прозвищу Антиквар тратил выручку на приобретение раритетных вещей, забивая ими свободное пространство своей квартиры. Тем не менее валютчики избегали излишних трат, которые могли вызвать подозрение и привести к раскрытию дельцов.

Расстрелы валютчиков

Несмотря на все меры предосторожности, к концу 1959 года следователи уже понимали, что главенствующую роль среди валютчиков играли Рокотов, Файбишенко и Яковлев. Их не арестовывали, намереваясь выявить сообщников и дождаться случая, когда их можно было бы задержать с поличным. Следователи знали, что Рокотов хранил накопленные богатства в чемодане, который кочевал по квартирам его товарищей. Однажды оперативная группа заметила «короля» в ресторане Ленинградского вокзала с крупным чемоданом. После ужина Рокотов спустился в камеру хранения и оставил в ней свой саквояж. Оперативники вскрыли ячейку и нашли в чемодане золотые монеты, иностранную и советскую валюту. Было принято решение устроить там засаду, чтобы взять валютчика на месте преступления. Через несколько дней Рокотов снова появился на площади трех вокзалов (Комсомольская площадь), но теперь уже на соседнем Ярославском вокзале. Он сел на пригородную электричку, доехал до Пушкино и в последний момент выскочил на перрон. На обратном пути он доехал сначала до Мытищ, а затем и до Москвы. Так Рокотов пытался вычислить слежку и оторваться от нее.

Убедившись в отсутствии слежки, Рокотов вошел в камеру хранения и встал в очередь. Начальник Службы по борьбе с контрабандой и незаконными валютными операциями КГБ Федосеев так вспоминал операцию по задержанию валютного «короля»: «Старик-приемщик в массивных очках взял у Рокотова квитанцию и направился искать багаж. Неожиданно у стойки возник мужчина с двумя парами новых лыж. “Можно у вас лыжи оставить до вечера?” – спросил он у приемщика. “Подождите, я занят”, – ответил старик и протянул Рокотову чемодан. В ту же секунду “Ян Косой” почувствовал, как его левую руку заломил за спину обладатель лыж. На правую ловко навалился парень, только что мило разговаривавший с молодой девушкой. Рокотов взревел. “Это не мой! Ты что, дед, ослеп! У меня черный был”, – закричал он. Но трюк не удался. “Перестаньте ломать комедию. Ян Тимофеевич”, – раздался голос сотрудника, дежурившего в камере много дней. В отчаянии Рокотов начал сползать на колени. Его подхватили. “Боже, какой я кретин”, – застонал он. От волнения “купец” даже прокусил себе пальцы».

Примерно в одно время был арестован и Файбишенко. Его задержали недалеко от кинотеатра «Россия» при попытке совершения сделки с арабским военнослужащим. При задержании у Файбишенко нашли 148 золотых английских фунтов и крупную сумму советских рублей. Ранее в одном из домов Подколокольного переулка уборщица местного ЖЭК обнаружила под лестничной клеткой сверток с пачкой иностранных купюр. Как будто деньги были специально заложены в тайник и ожидали прихода нужных людей. Вскоре, как по заказу, к женщине явилось двое молодых людей. Они уговаривали ее отдать сверток, предлагали в качестве выкупа круглую сумму, но к тому времени сознательная уборщица уже отнесла находку в отделение Государственного банка. Ей показали фотографию арестованного Файбишенко. Она узнала в нем одного из молодых людей, искавших найденный ею сверток.

Третьего «короля» Яковлева тоже взяли с поличным. Следователи втерлись в доверие к пенсионерке, которую Яковлев нанял принимать звонки и вести запись его встреч по телефону. Она рассказала сотрудникам КГБ о звонке странного гражданина Павлова с иностранным акцентом. Он просил передать Яковлеву, что на его имя отправлена посылка. Следователи узнали в Павлове финского контрабандиста, а при вскрытии посылки нашли в ней несколько десятков золотых женских часиков. Оставалось только подкараулить их встречу и при передаче товара задержать «короля», что и было сделано. В отличие от Рокотова и Файбишенко, Яковлев сразу стал сотрудничать со следствием: признал свою вину, раскрыл основные каналы контрабанды и способы работы валютчиков.

Доказательства участия «королей» в спекуляциях становились все очевиднее, отрицать их уже не было смысла. Собранных доказательств оказалось достаточно для передачи материалов в суд. Весной 1961 года в Московском городском суде состоялся первый процесс по делу Рокотова, Файбишенко и ряда других валютчиков. Яковлев активно работал со следствием, поэтому его судили позже. Обвинение требовало привлечь подсудимых к ответственности за нарушение правил о валютных операциях и спекуляцию валютными ценностями. Статья 25 закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» предусматривала наказание в виде лишения свободы на срок от 3 до 8 лет с конфискацией имущества.

25 марта 1961 года указом Президиума Верховного Совета СССР статья 25 закона была дополнена частью 2, предусматривавшей уголовную ответственность за спекуляцию валютными ценностями, совершенную в виде промысла, или в крупных размерах, или неоднократно. Добавленный состав предусматривал максимальное наказание в виде лишения свободы до 15 лет. Будучи новым законом, отягчающим ответственность, поправка не имела обратной силы, поэтому подсудимых приговорили к максимальному наказанию в редакции ранее действовавшего закона – 8 годам лишения свободы с конфискацией имущества. Тем временем в уголовное дело вмешалась политика.

В конце 1960 года Н. С. Хрущев побывал с визитом в Западном Берлине, где ему рассказали о жутком черном рынке в Москве. По прибытии в Москву он потребовал доложить ему о мерах, предпринимаемых для борьбы с валютчиками. Узнав о том, что в Москве поймали крупных преступников Рокотова и Файбишенко, Хрущев возмутился недостаточно жестким наказанием: «Обожглись на молоке, теперь на воду дуете. Высокая кара за содеянное должна образумить, устрашить других. Иначе это зло приобретет угрожающие для государства размеры». На заседании Пленума ЦК КПСС Хрущев говорил о несовершенстве советского законодательства и требовал принятия решительных мер. Хрущев многозначительно предупредил Генерального прокурора СССР Р. А. Руденко: «Не думайте, что ваша должность пожизненна!» А председателю Верховного Суда СССР А. Ф. Горкину предназначалась следующая реплика: «Ну, вас-то мы давно знаем как закоренелого либерала».

Непримиримая позиция Хрущева повлияла на дальнейшую судьбу осужденных. Указу Президиума Верховного Совета СССР от 25 марта 1961 года была придана обратная сила, что дало повод пересмотреть приговор и назначить более жесткое наказание. 15 июня 1961 года в результате нового рассмотрения дела срок лишения свободы увеличился до 15 лет. Но Хрущев требовал большего и на городском митинге в Алма-Ате заявил: «Вы читали, какую банду изловили в Москве? И за все это главарям дали по 15 лет. Да за такие приговоры самих судей судить надо!» Повинуясь напору партийного руководства, государственный аппарат инициировал очередное ужесточение ответственности.

1 июля 1961 года Президиум Верховного Совета СССР издал указ «Об усилении уголовной ответственности за нарушение правил о валютных операциях». В статью 25 закона СССР «Об уголовной ответственности за государственные преступления» добавили высшую меру наказания – смертную казнь. Указу вновь была придана обратная сила. Генеральный прокурор Руденко принес в Верховный Суд РСФСР кассационный протест по причине мягкости приговора. Дело валютчиков, в том числе сотрудничавшего со следствием Яковлева, пересмотрели в третий раз 18–19 июля 1961 года с участием председателя Верховного Суда РСФСР А. Т. Рубичева.

На третьем суде Рокотов вел себя смело и в какой-то степени дерзко. Он спорил с судьей и прокурором и не признавал выдвинутые против него обвинения. В перерыве он успел сказать подошедшему к нему журналисту: «Они меня все равно расстреляют, они без казней не могут, но хоть года два я пожил как человек, а не как “тварь дрожащая”!» Суд приговорил Рокотова и Файбишенко к расстрелу с конфискацией всех изъятых ценностей и имущества. Приговор обжалованию не подлежал. Яковлева ждала та же участь, несмотря на попытки КГБ добиться для него более легкой судьбы. Руководство направило Генеральному прокурору СССР письмо с просьбой не применять к Яковлеву смертную казнь. В качестве смягчающих обстоятельств указывались его раскаяние, активное сотрудничество со следствием и тяжелая болезнь подсудимого. Прокуратура просьбу не поддержала.

Рокотов и Файбишенко написали на имя Хрущева прошение о помиловании, но Президиум Верховного Совета РСФСР отклонил ходатайства осужденных. Смертный приговор был приведен в исполнение в Бутырской тюрьме. Место расстрела Яковлева остается неизвестным. С 1 января 1961 года вместе с основным текстом УК РСФСР вступила в силу статья 88 «Нарушение правил о валютных операциях», на сленге прозванная «бабочкой». Она не применялась в первых делах валютчиков, но в последующем стала основным карательным инструментом. В течение последующего года было рассмотрено более 90 уголовных дел, которые окончились вынесением смертных приговоров против 183 спекулянтов и расхитителей. По некоторым данным, общее количество осужденных к высшей мере наказания исчислялось тысячами человек. Только в 1994 году злополучную «бабочку» отменили.

15. Растраты, хищения и коррупция

Торговые спекулянты зачастую получали товары из одних источников – магазинов и складов. Служащие этих учреждений под разными предлогами выводили товары из продажи и сбывали его спекулянтам. Как правило, преступные связи между ними уже были налажены и существовали на долгосрочной основе. Они работали вместе, обеспечивая всю цепочку поставок товара до конечного потребителя. Так, в Ленинграде в 1936 году раскрыли порядка 200 организованных групп, занимавшихся спекуляцией, причем практически все имели сообщников в государственных или кооперативных торговых сетях города.

Должностные растраты, присвоение, подлоги

Растратчики использовали различные способы вывода товаров с запасов магазина или склада. Наряду с обычным подлогом учетной документации, намеренным недосчетом, обмером или обвесом преступники успешно манипулировали пайковыми купонами. Купоны принимались многократно, чем создавалась видимость реализации товаров. На самом же деле работники магазинов припрятывали товары, чтобы перепродать их на черном рынке или обосновать потери товаров на складских остатках. Основными должностными лицами преступных операций выступали директора учреждений торговли и кооперации, их заместители и главные бухгалтеры. Они имели непосредственный доступ к финансовой документации вверенного им торгового предприятия.

Доля должностных преступлений среди различных видов хищений оказалась огромной. В 1935 году за растрату и присвоение вверенного имущества осудили 81 080 человек (84 % от всех хищений), в 1936 году – 73 873 человек (93,7 %), в 1937 году – 62 848 человек (98,7 %). В 1940 году Наркомат юстиции подготовил докладную записку на имя В. М. Молотова о результатах проверки судебных органов, в которой подводились итоги борьбы с растратами и другими служебными преступлениями в торговых организациях страны. Составители записки подсчитали, что только в 1937 году в советской торговой системе выявили недостач, растрат и хищений на сумму в 277 млн рублей – гигантская по тем временам цифра. При этом размер хищений продолжал расти.

В конце 1940 года СНК РСФСР принял постановление «Об усилении борьбы с растратами и хищениями в государственной и кооперативной торговле», в котором привел пример необычайного роста. В течение первых 9 месяцев 1940 года сумма растрат и хищений по Центросоюзу увеличилась на 188,2 млн рублей и составила 433,3 млн, а по Наркомторгу РСФСР – на 127,6 млн рублей, составив в итоге сумму в 282,6 млн. Центросоюз и Наркомторг заведовали двумя большими системами распределения товаров в стране: потребительской кооперацией и торговыми магазинами. Объединение их статистик показывало чудовищный размах хищений в советском народном хозяйстве. В том же постановлении называлась основная причина таких масштабов: «все еще неудовлетворительная работа Наркомторга и Центросоюза по подбору материально-ответственных лиц».

Слабый контроль кадров при приеме на работу в торговые учреждения действительно существовал. На работу принимались лица, не имевшие трудовых списков или паспортов. Это привело к тому, что допуск к работе с товарно-материальными ценностями получили лица, ранее судимые за должностные преступления. Проверка крупных предприятий Ленинграда показала «засоренность аппаратов ОРСов [16] классово-чуждыми и уголовными элементами в результате бездействия аттестационных комиссий и неудовлетворительной кадровой работы». В качестве примера приводился вопиющий случай с завмагом ОРСа завода им. Ворошилова. Завмаг Шпаковский 5 раз был осужден за должностную халатность, присвоение и растраты, но при каждом новом трудоустройстве его снова допускали до работы с товарами и денежными средствами. Ситуацию усугублял отказ органов уголовного розыска предоставлять справки о судимости кандидатов на ответственные должности в торговые организации. В течение 1930-х гг. наладить действенный контроль за торговыми кадрами так и не удалось.

Борьба с торговыми махинациями велась на высоком законодательном уровне. Уголовная ответственность за должностные хищения предусматривалась в статье 116 УК РСФСР. Наказанию подлежало должностное лицо за присвоение или растрату «денег, ценностей или иного имущества, находящегося в его ведении в силу служебного положения или исполнения обязанностей». Виновному лицу назначалось лишение свободы на срок до 3 лет, а преступников, имевших особые полномочия или присвоивших особо важные государственные ценности, ожидало лишение свободы до 2 лет с конфискацией имущества. На фоне угрожающей криминогенной ситуации власти посчитали это наказание недостаточным. 7 августа 1932 года ЦИК и СНК СССР приняли совместное постановление «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укрепления общественной (социалистической) собственности». Документ предусматривал высшую меру наказания для расхитителей общественного имущества – расстрел с конфискацией имущества, который при смягчающих обстоятельствах мог быть заменен лишением свободы на длительный срок.

Призывы к более жестким приговорам озвучивали видные чиновники. Нарком юстиции Н. В. Крыленко на восьмом совещании работников юстиции сокрушался: «Почему у нас борьба с растратами так слаба? Разве растрата государственных средств не есть хищение и воровство? А судят ли у нас растратчиков по закону 7 августа? Мало, 116 статья остается, ее никто не отменял, но закон 7 августа есть закон 7 августа. Вот еще один крупнейший дефект: борьба с хищениями в области торговли, промышленности, кооперации стоит у нас в практике применения закона от 7 августа на последнем месте. За один январь по сообщению, которое сделали товарищи из Центросоюза, у них на 15 млн. рублей накрали! А мы мало смотрим за этим».

Несмотря на всю жесткость закона и позицию высоких чинов, борьба с растратами не возымела желаемого эффекта. Мешали медлительность и небрежность судов, а порою даже некомпетентность судебных служащих. Проверка деятельности судов в 1939 и 1940 г. показала, что они халатно вели квитанционные книги об исполнении судебных решений. К примеру, только в Ленинградской области на начало 1940 года неисполненными значились 343 производства на общую сумму более 600 тысяч рублей. Такое положение дел серьезно тормозило возмещение растраченных сумм за счет преступников. Как правило, суды не обязывали руководителей торговых организаций и кооперативных учреждений устранить нарушения по фактам выявленных хищений. Среди приговоров о растратах, рассмотренных в кассационном порядке, только 65,6 % сохраняли силу. Остальные отменялись или были изменены вследствие ошибок в квалификации преступлений и избрании меры наказания.

Непреодолимым препятствием к искоренению должностных преступлений стали попустительство руководителей торговых организаций и преобладающая лояльность к растратчикам. Зачастую руководство складов, магазинов и ОРСов не желало афишировать преступления на вверенном им участке, поэтому неохотно обращалось в следственные органы и суды по фактам обнаруженных недостач. К примеру, в тресте столовых Приморского района Ленинграда по итогам 1940 года 336 человек имели недостачи и растраты, но только по 8 из них сведения поступили в следственные органы и лишь к 83 были предъявлены иски о компенсации ущерба. Иногда руководители даже отбирали у проштрафившихся работников расписки о возмещении стоимости утраченных товаров. В неформальном порядке растратчик мог компенсировать ущерб, возможно, за счет работодателя, участвуя в новых хищениях. Такой подход не осуждался среди населения. Простые граждане, как правило, не считали это опасным преступлением. Зародившись в первые десятилетия советской власти, эта точка зрения благополучно дожила до окончания советской эпохи.

«Закон о колосках»

В условиях развернувшейся индустриализации драматичная ситуация сложилась на селе. Деревня становилась одним из важных источников средств для финансирования промышленности. Сельскохозяйственные товары (зерно, масло и т. д.) отправлялись на экспорт, а на вырученные средства закупались оборудование, техника, комплектующие. Аграрная политика властей предусматривала создание крупных коллективных хозяйств – колхозов. Тактика добровольного вступления в колхозы вскоре сменилась принудительными мерами. Экономически активное крестьянство лишалось земли и собранного урожая. Крепкое крестьянство, не желавшее вступать в колхозы, объявлялось кулачеством и подвергалось преследованию. Агрессивная сплошная коллективизация в 1929–1930 гг. привела к многочисленным бунтам и манифестациям, что побудило власти сбавить темпы перехода к коллективному труду. Повторный неурожай и управленческие ошибки принесли новое испытание – голод 1932–1933 гг. в основных зерновых районах Украины, Дона, Кубани и Поволжья.

Лишения и невзгоды, которые терпело население в годы коренных перемен, закономерным образом отразились на криминогенной картине. В то время как на предприятиях и в организациях участились растраты и присвоения вверенного имущества, в сельской местности увеличилось число хищений колхозного имущества. Крестьяне намеренно или под давлением обстоятельств скрывали урожай, прятали зерно и другое продовольствие, препятствовали обобществлению сельскохозяйственных орудий и инструментов. Хищения усилились в голодные годы, когда крестьяне для личных целей присваивали продовольствие и фураж. Власти расценивали рост преступности в условиях перестройки народного хозяйства как форму противодействия государственной политике. Особо крупные хищения рассматривались в качестве посягательства на социалистический порядок и контрреволюционную деятельность.

В ответ на рост преступности советское правительство усилило уголовную ответственность. Особое значение на селе приобрело уже упоминавшееся постановление ЦИК и СНК СССР от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укрепления общественной (социалистической) собственности». В публицистической литературе его называли «законом о колосках» [17], как бы подчеркивая его жестокий и бескомпромиссный характер. Помимо прочего, постановление приравняло имущество колхозов (урожай на полях, запасы, скот и т. п.) к государственному имуществу и тем самым распространило суровую ответственность на хищения колхозного имущества. В качестве наказания полагался расстрел с конфискацией всего имущества, который при смягчающих обстоятельствах мог быть заменен лишением свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией.

Постановление также предписывало лишать свободы кулаков и другие противообщественные элементы, которые «применяют насилия и угрозы или проповедуют применение насилия и угроз к колхозникам с целью заставить последних выйти из колхоза, с целью насильственного разрушения колхоза». Такие преступления приравнивались к государственным и карались заключением в концентрационный лагерь на срок от 5 до 10 лет. К преступникам, осужденным за хищение колхозного имущества и призывы к развалу колхоза, не применялась амнистия, которая могла бы смягчить наказание или вообще освободить от его отбывания.

На практике постановление применялось по-разному. С одной стороны, наказание получали преступники за действительно крупные хищения. С другой стороны, широкие формулировки постановления позволяли наказывать со всей строгостью даже за мелкие, случайные хищения. В журнале «Советская юстиция» за сентябрь 1934 года в статье «По нарсудам Северодонского округа» содержались примеры несоразмерных приговоров: «Колхозник Лазуткин, работая в колхозе в качестве воловщика, во время уборки выпустил быков на улицу. Один вол поскользнулся и сломал себе ногу, вследствие чего по распоряжению правления был прирезан. Нарсуд Каменского р-на 20/11 1933 г. приговорил Лазуткина по закону 7/VIII к 10 г. л/с.». Еще пример: «Учетчик колхоза Алексеенко за небрежное отношение к с.-х. инвентарю, что выразилось в частичном оставлении инвентаря после ремонта под открытым небом, приговорен нарсудом по закону 7/VIII 1932 г. к 10 г. л/с. При этом по делу совершенно не установлено, чтобы инвентарь получил полную или частичную негодность».

Служивший в 1930-х гг. прокурором РСФСР и затем СССР А. Я. Вышинский в своей брошюре «Революционная законность на современном этапе» привел еще несколько примеров непропорционального применения «закона о колосках»: «Три крестьянина, из коих двое по данным обвинительного заключения кулаки, а по представленным им справкам – не кулаки, а середняки, – взяли на целые сутки колхозную лодку и уехали на рыбную ловлю. И за это самовольное пользование колхозной лодкой применили декрет 7 августа, присудили к очень серьезной мере наказания. Или другой случай, когда по декрету 7 августа была осуждена целая семья за то, что занималась ужением рыбы из реки, протекавшей мимо колхоза. Или третий случай, когда один парень был осужден по декрету 7 августа за то, что он ночью, как говорится в приговоре, баловался в овине с девушками и причинил этим беспокойство колхозному поросенку».

В целях исправления судебной практики 27 марта 1933 года Президиум ЦИК СССР принял секретное постановление, в котором предложил судьям квалифицировать единичные мелкие хищения, совершенные из нужды или по несознательности, по статье 162 УК РСФСР. В этом случае по большинству составов максимальное наказание не должно было превышать 1 года лишения свободы или 1 года исправительно-трудовых работ. 8 мая 1933 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР издали совместную инструкцию «О прекращении применения массовых выселений и острых форм репрессий в деревне». Инструкция преследовала цель упорядочить практику массовых арестов в деревнях и отменить негласное правило «сначала арестовать, а потом разобраться». Та же инструкция устанавливала максимальное количество лиц, которые могли содержаться под стражей в местах заключения (не более 400 000 лиц на весь Союз), а также смягчала наказание и условия его отбывания для осужденных на срок до 5 лет. В конце 1935 года Пленум Верховного Суда СССР выпустил постановление, которое сужало область применения «закона о колосках». Суровую ответственность могли понести только лица, которые организованной группой и на систематической основе совершали крупные хищения (на сумму более 50 тысяч рублей).

Принятые решения позволили изменить практику применения «закона о колосках», при этом кардинального переворота удалось достичь только в 1934 году. По подсчетам исследователя П. Соломона, количество осужденных по данной статье в РСФСР в 1932 году составило 22 347 человек, в первом полугодии 1933 года – 69 523 человек, во втором полугодии того же года – 33 865 человек. А в следующем году произошло заметное снижение более чем в 3 раза: до 19 120 осужденных в первом полугодии 1934 года и 17 609 – во втором. Данные последующих годов показали значительное падение числа осужденных: с 12 825 человек в 1935 году до 346 человек в 1940 году.

Пик расстрельных приговоров по «закону о колосках» пришелся на последние месяцы 1932 года и начало 1933 года. Все тот же П. Соломон отмечал: «Статистические данные о количестве смертных приговоров, вынесенных в 1932 году по закону от 7 августа, содержат определенные расхождения, отражающие несовершенство системы отчетности по преступлениям и наказаниям в те непростые времена. Так, согласно одному источнику, в СССР в общем было вынесено 5320 смертных приговоров (в общих судах в РСФСР – 2 686). Другие источники устанавливают общее число 6883». Тем самым в РСФСР доля расстрельных приговоров могла превысить 12 % от общего количества осужденных. Часть приговоров в это же время была отменена Верховным Судом РСФСР и Президиумом ЦИК. По данным наркома юстиции Н. В. Крыленко, на 1 января 1933 года число людей, казненных по «закону о колосках» на территории РСФСР, не превысило тысячи человек. В первое полугодие 1933 года доля смертных приговоров также была высока, но далее – с падением общего числа осужденных – снижалась.

В начале 1936 года стартовал процесс массового пересмотра приговоров лиц, осужденных по «закону о колосках» до 1 января 1935 года. Изданное для этих целей совместное постановление ЦИК и СНК СССР от 16 января 1936 года требовало пересмотреть уже вынесенные приговоры специальными комиссиями, а при наличии оснований – изменять приговоры, сокращать сроки наказания или досрочно освобождать. Спустя 6 месяцев прокурор СССР А. Я. Вышинский докладывал о выполнении поручения: «Всего проверено 115 553 приговора. Из них оставлено без изменений 24 007 приговоров (21 %), по 91 546 приговорам (79 %) было признано неправильным применение закона от 7 августа 1932 г., и преступления эти переквалифицированы по соответствующим статьям Уголовн[ого] Кодекса. В связи со снижением мер наказания освобождено из мест лишения свободы 37 425 чел. (32 % всех проверенных дел)». В результате пересмотра приговоров число заключенных за год снизилось почти втрое: с 118 860 человек на 1 января 1936 года до 44 409 человек на 1 января 1937 года.

В годы Великой Отечественной войны участились случаи мелких краж на предприятиях и учреждениях. По этому поводу указ Президиума Верховного Совета СССР от 10 августа 1940 года предусматривал уголовную ответственность за мелкую кражу в виде тюремного заключения на 1 год. В среднем количество осужденных за незначительное воровство в военное время колебалось около 60 тысяч в год. «Закон о колосках» терял актуальность и после окончания войны применялся редко. Ему на смену 4 июня 1947 года Президиум ВС СССР издал указ «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Сам же «закон о колосках», как рудимент ушедшей эпохи, формально был отменен лишь в 1959 году.

ОБХСС – первая служба экономического розыска

Расследование основной массы хищений социалистического имущества легло на плечи советской милиции. Сотрудники милиции вели борьбу с наиболее распространенными видами хищений, спекуляцией, растратами, присвоением государственного или общественного имущества. Они обеспечивали сохранность урожая, его безопасную перевозку, расследовали кражи и растраты, обезвреживали кулаков и других социально опасных элементов. В сельской местности именно милиция стала опорой властей для проведения политики коллективизации. В городах милиционеры боролись со спекуляцией промышленных товаров, злоупотреблениями на предприятиях и торговых сетях.

Крупные хищения оставались прерогативой органов Объединенного государственного политического управления (ОГПУ), а затем созданного в 1934 году на его базе Главного управления государственной безопасности (ГУГБ). Внимание органов госбезопасности к хищениям было вызвано повышенной опасностью ряда преступлений против социалистической собственности. Инструкция по применению «закона о колосках» относила к ведению ОГПУ «дела о хищениях, сопровождающихся массовыми выступлениями, насильственными действиями, террористическими актами, поджогами и т. д., а также дела, по которым проходят организованные группировки с большим количеством арестованных».

Неудивительно, что наиболее громкие разоблачения предпринимали органы госбезопасности. В записке на имя И. В. Сталина от 20 марта 1933 года руководители ОГПУ докладывали о грандиозных хищениях и множественных арестах: «Из дел о хищениях, раскрытых ОГПУ за отчетные две недели, обращают на себя внимание крупные хищения хлеба, имевшие место в Ростове-на-Дону. Хищениями была охвачена вся система Ростпрохлебокомбината: хлебозавод, 2 мельницы, 2 пекарни и 33 магазина, из которых хлеб продавался населению. Расхищено свыше 6 тыс. пуд. хлеба, 1 тыс. пуд. сахара, 500 пуд. отрубей и др. продукты. Хищениям способствовало отсутствие четкой постановки отчетности и контроля, а также преступная семейственность и спайка служащих. Общественный рабочий контроль, прикрепленный к хлебной торговой сети, не оправдал своего назначения. Во всех установленных случаях хищений контролеры являлись соучастниками, скрепляя своими подписями заведомо фиктивные акты на недовоз хлеба, на списание усушки и на развес и т. п. По делу арестовано 54 человека, из них 5 членов ВКП(б)».

В той же записке содержалось описание еще нескольких случаев крупных хищений из, казалось бы, небольшого Таганрога: «В ЗРК завода имени Сталина в Таганроге (военный завод с 9000 рабочих) вскрыта большая хищническая организация в составе 82 человек, расхитившая из фондов рабочего снабжения продовольствия на 435 тыс. рублей по твердым ценам. В эту организацию входили служащие местных рыбзавода и мясокомбината». И еще: «В Таганрогском отделении Союзтранса ликвидирована организация в составе 62 шоферов, грузчиков и портовых служащих, среди которых выявлено значительное количество быв. кулаков, торговцев, а также преступного элемента. Организация при перевозках похищала в дороге грузы, перевозившиеся из порта. О размерах хищений можно судить по тому, что только зерна и муки расхищено около 1500 пудов».

Расследование экономических преступлений имело свою специфику и требовало от сотрудников уверенных знаний и навыков в хозяйственной области. Так назрел вопрос передачи этих функций в ведение специальной разыскной службы. В 1937 году таким органом стал Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией (ОБХСС) в составе Главного управления милиции НКВД СССР. Первостепенной задачей новой службы стояла борьба со спекуляцией и хищениями социалистической собственности. Она комплектовалась за счет привлечения наиболее опытных сотрудников уголовного розыска. Начальник ОБХСС В. Я. Громилов, представляя отчет за 1940 год, отмечал результаты первых лет работы отдела: «В 1940 году агентурно-осведомительная сеть по борьбе с хищениями, спекуляцией и фальшивомонетничеством количественно и качественно значительно возросла, причем возросла она за счет первостепенных объектов: спекуляции, госторговли и потребкооперации, снабженческо-сбытовых организаций и т. д.».

За первые годы работы ОБХСС создал разветвленную сеть агентов и осведомителей. В том же отчете Громилов подчеркнул: «Сейчас редкий аппарат ОБХСС не имеет квалифицированных агентов <…> От балласта агентурно-осведомительная сеть в основном была очищена». По состоянию на 1 января 1941 года на службе правоохранителей находились 173 900 агентов и 127 000 осведомителей. Они активно использовались при расследовании преступлений. Первых внедряли в криминальные группы, на предприятия и учреждения, вторые негласно получали и передавали сотрудникам ОБХСС ценную оперативную информацию.

Агентурно-осведомительная сеть позволила существенно повысить эффективность разыскной работы. По итогам 1940 года начальник ОБХСС Громилов сообщал о более чем двукратном росте раскрываемости преступных групп по сравнению с показателями годом ранее. В 1940 году правоохранители выявили и ликвидировали 2065 «наиболее выдающихся хищнических, спекулятивных и фальшивомонетческих групп». Среди них в большом количестве числились группы «хищников», промышлявших в торговых организациях. Например, в филиале № 1 Ленинского показательного универмага, магазинах «Гастроном» и системе Мосплодоовощторга города Москвы были обнаружены и арестованы преступники, занимавшиеся обманом потребителей (обмеривание, обвешивание и т. п.). Численность криминальных групп составляла 20–30 участников, а нанесенный ущерб хотя и не подлежал точной оценке, но в каждом случае превышал 100 тысяч рублей.

В поле зрения сотрудников ОБХСС попало значительное количество «хищнических» групп на советских предприятиях, в снабженческо-сбытовых, заготовительных и сельскохозяйственных организациях. Так, на московском мясокомбинате им. Микояна было вскрыто 2 крупных и несколько более мелких преступных групп с более чем 150 участниками. За 1939–1940 гг. они расхитили 2,4 млн рублей государственных средств. При обысках у ряда преступников нашли и изъяли 900 тысяч рублей наличными. В Грузинской ССР в системе «Пищепромсоюза» раскрыли 2 крупные криминальные группы численностью 45 и 25 человек. Следствие показало, что совокупный ущерб от их грабительской деятельности исчислялся в миллионах рублей. Отдел БХСС управления милиции Украинской ССР выявил в системе «Заготзерно» преступную группу, которая похитила в общей сложности 400 тонн зерна. В Московской области на Павло-Посадском хлебокомбинате городской отдел милиции установил «хищническую» группу общей численностью в 62 участника. Только за 1939–1940 гг. они присвоили хлебных изделий на сумму свыше 1 млн рублей.

Деятельность ОБХСС продолжалась в военные и послевоенные годы. В 1947 году отдел БХСС был преобразован в Управление, а в 1979 году – в Главное управление. Несмотря на это, все советские жители продолжали именовать службу прежней аббревиатурой. Страх перед ОБХСС испытывали все, кто занимался снабжением, производством, распределением и продажей товаров. Проверки и аресты могли случиться в любой момент. Службы по борьбе с экономическими преступлениями боялись не только торговые работники, но и социальная элита того времени – партийные служащие. В народе даже возник вопрос-каламбур: «Почему КПСС боялась ОБХСС?» В целом создание специальной службы по расследованию хищений стало ответной реакцией на высокий уровень экономической преступности. Только профессиональные сотрудники, получившие исключительный опыт в розыске растратчиков и расхитителей, могли противостоять возросшему мастерству экономических преступников. Служба ожидаемо заняла значимое место в государственной, партийной и социальной жизни советского народа.

Цеховики

Несмотря на запрет проявления частной инициативы в экономике, в стране появились нелегальные производство и торговля. Созданию индивидуальных хозяйств способствовал ощутимый недостаток отдельных промышленных товаров. В 1960–70-е гг. в разных регионах возникли полноценные цеха по производству дефицитной продукции. Нелегальный выпуск промышленных товаров особенно процветал в республиках Кавказа и Средней Азии, где контроль центральной власти был некоторое время ослаблен. Так, в Грузии развивалось теневое производство трикотажных изделий. В Армении подобные цеха в большом количестве выпускали известную по всему Союзу обувь. Такие подпольные предприятия, как правило, создавались при государственных фабриках и заводах, откуда они получали нужные материалы и рабочую силу. Для прикрытия незаконной деятельности цеховики имели высокопоставленных покровителей в местных партийных органах. Например, грузинских цеховиков прикрывали первые чины местной коммунистической партии.

Показательным примером нелегального дела являлась трикотажная империя грузинского цеховика Отари Лазишвили. Он начинал с подпольного производства хозяйственных сумок-авосек, поэтому в криминальном мире он получил известность под прозвищем Сумчатый волк. Заработав первый капитал, он развернул выпуск рубашек и заграничных плащей. На последние он наклеивал поддельные этикетки иностранных брендов и продавал на черном рынке под видом дорогих импортных товаров. В преступную империю Лазишвили входили разветвленная сеть фабрик и мастерских, каналы доставки и пункты сбыта готовой продукции. Такой размах предприятия был невозможен без поддержки высоких партийных чиновников. Ему покровительствовал первый секретарь ЦК Компартии Грузии В. П. Мжаванадзе. В 1972 году ему на смену пришел Э. А. Шеварднадзе, который положил конец нелегальному бизнесу Лазишвили. С огромным трудом грузинским властям удалось добиться обвинительного приговора, который во властных кругах посчитали чрезвычайно мягким. Лазишвили дали 15 лет лишения свободы, тогда как по такого рода делам полагался расстрел.

Примером вынесения сурового наказания стали московские процессы над трикотажными «цеховиками» в 1960-е гг. Одно из громких дел было связано с психоневрологическим диспансером, где правоохранители обнаружили нелегальный цех по пошиву трикотажных изделий. Незаконной деятельностью руководил Б. Ройфман, который предложил начальству лечебного учреждения на базе цеха трудотерапии создать предприятие по выпуску дефицитного трикотажа. В качестве сырья использовалась некондиционная шерсть, которая не учитывалась в документации, а значит, при проверках не могла вызвать подозрение правоохранителей. Товар пользовался большим спросом. На вырученные деньги Ройфман покупал золото и драгоценности и прятал их в лесных тайниках в Подмосковье. На трикотажного миллионера донес его товарищ по бизнесу, и в ходе следствия Ройфман сознался в преступлении. Несмотря на содействие следствию, в 1962 году его и выдавшего его соратника приговорили к смертной казни.

Тяжелая судьба ожидала фигурантов другого трикотажного дела. В 1963 году на Ленинском проспекте открылся универмаг «Москва» – экспериментальный магазин, где внедрялись западные технологии для обслуживания советских граждан. Директором универмага назначили М. Ф. Коршилову, которая имела большой опыт руководства московским ЦУМом. Ее связывала давняя дружба с министром культуры СССР Е. А. Фурцевой. Неудивительно, что универмаг «Москва» находился на особом положении в столичной сети магазинов. Пользуясь связями, Коршилова добилась открытия при универмаге производственного трикотажного цеха. В нем выпускалась продукция по лучшим западным образцам: женское и детское белье, дефицитные капроновые колготки. Говорили, что Фурцева лично привозила из заграничных командировок каталоги с актуальным «модным» ассортиментом. Объем производства был настолько велик, что часть вещей отправлялась на продажу в другие магазины.

Высокий спрос на продукцию привел к тому, что ее начали продавать на черном рынке. Подпольная торговля приносила баснословные доходы: за 5 лет работы цеха ущерб государству от его деятельности составил 2,5 млн рублей. На скамье подсудимых оказались начальник швейного и пошивочного отделений Б. Рейдель, Ю. Евгеньев и А. Хейфец, а также несколько директоров столичных магазинов. Основных обвиняемых по делу приговорили к высшей мере наказания, остальных – к длительным срокам лишения свободы. Коршилова и другие высокопоставленные руководители по понятным причинам избежали наказания. Даже несмотря на разоблачительные показания других участников процесса, Коршилова осталась лишь свидетелем. Наиболее заметной фигурой, пострадавшей от следствия по трикотажному делу, стал замминистра торговли РСФСР С. Алексеев, который патронировал работу цеха. В ходе судебного заседания выяснилось, что в цеху шили обновки не только на замминистра, но и для его собачки, которую специально привозили в универмаг на очередную примерку. По окончании процесса его быстро сняли с должности.

«Торговая мафия»

Коррупционные схемы продажи дефицитных товаров выявлялись на различных торговых предприятиях. Иногда эти разрозненные случаи объединяли в условное понятие «торговой мафии». Как и любая мафиозная структура, организованная преступность в торговле отличалась четкой иерархией, подчинением рядовых исполнителей своему руководству, круговой порукой, широкими связями во властной верхушке городов, регионов и страны в целом. Один из эпизодов злоупотреблений всесоюзного масштаба случился в Министерстве рыбного хозяйства СССР в конце 1970-х гг. Тогда министр рыбного хозяйства А. А. Ишков получил поддержку советского правительства своей инициативы создать сеть современных магазинов по продаже рыбной продукции. Он подсмотрел эту идею во время служебной командировки в Испании и решил воспроизвести зарубежный опыт в советских условиях.

Усилиями министра в 1976 году в стране появились первые специализированные рыбные магазины «Океан». Они поражали покупателей современным торговым оборудованием: высокими витринами, бесконечными полками с размещенным на них товаром, холодильным оборудованием и большими аквариумами для сохранения продукции. Посетители приятно удивлялись непривычно широкому ассортименту, продуктовым тележкам, фасованной продукции, витринам-холодильникам и вежливости продавцов. Закономерно, что продукция сети «Океан» стала пользоваться повышенным спросом у населения. Здесь можно было приобрести качественную продукцию по сравнительно невысоким ценам. Введение «рыбного четверга» в организациях общественного питания только повысил спрос на морепродукты среди населения и предприятий страны.

Высокой популярностью «Океанов» воспользовались государственные и высшие торговые руководители. Они создали механизм, позволявший уводить на черный рынок ликвидную часть отпускаемой продукции. «Океанам» допускалось иметь излишек в 0,1 % от улова, что в пересчете на огромные торговые объемы составляло значительную величину. Под видом излишек и мелкой рыбы списывались ценные сорта морепродуктов. «Некондиция» поступала на реализацию в кафе и рестораны, открывшиеся при сети магазинов, где со значительной наценкой сбывалась населению. Коррупция проросла в высшие эшелоны власти. Даже спецбаза, занимавшаяся продовольственным обеспечением высокопоставленных чиновников, была вовлечена в коррупционные схемы. На спецбазе рыбная продукция отпускалась партийному и государственному начальству по бросовым ценам, а черный рынок давал прирост в несколько раз. По подложной документации за взятки товар попадал на массовый рынок и продавался втридорога. Прибыль от теневого сбыта оседала в карманах участников преступной иерархии.

Преступный механизм дал сбой при любопытных обстоятельствах. Внимание следователей привлекла необычная жалоба одного из покупателей магазина «Океан». Ветеран войны купил банку консервированных килек в томате, придя домой, он обнаружил в ней дефицитную черную икру. Ветеран оказался настолько принципиальным, что вернулся в магазин и потребовал обменять товар. Слух о продаже черной икры в банках из-под кильки быстро распространился среди покупателей, которые бросились раскупать любую баночную продукцию в надежде найти в ней дорогостоящий деликатес. Так случайно вскрылся теневой канал реализации черной икры в рыбных магазинах. В поле зрения правоохранителей попали генеральный директор торгово-производственной фирмы «Океан» Е. Фельдман и директор одного из магазинов В. Фишман. В заграничных поездках они в подозрительно больших объемах меняли советские рубли на иностранную валюту и, планируя эмигрировать, переправляли ее на Запад.

Дальнейшая обработка арестованных директоров показала действительный масштаб коррупции. Ниточки преступлений вели в высокие министерские кабинеты. Противодействие власти расследованию мог несколько ослабить только председатель КГБ СССР Ю. В. Андропов. Но даже он не сумел добиться правосудия над министром рыбного хозяйства Ишковым, хотя его вовлеченность в преступные махинации казалась очевидной. На скамью подсудимых попал его заместитель В. И. Рытов, который на высшем уровне руководил коррупционной схемой в подведомственном министерстве. Статус главного после капитана отразился на его прозвище – в криминальных кругах его называли «Боцманом». Он выдал следствию многих участников преступной аферы. По стране к уголовной ответственности были привлечены сотни членов «рыбной мафии». «Боцмана» приговорили к расстрелу, а Фельдман и Фишман получили длительные сроки заключения.

В это же время масштабная система махинаций зародилась в московской торговле. «Осиным гнездом» оказался прославленный “Гастроном № 1”, который москвичи по доброй памяти все еще называли «Елисеевским». Гастроном был на централизованном снабжении. В его столе заказов принимались заявки от верхушки партийной номенклатуры и отпускались наиболее дефицитные отечественные и заграничные продукты. В гастрономе отоваривались члены семьи генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева, партийная и государственная элита, знаменитые писатели и космонавты. Под его прилавками высокопоставленных покупателей ожидали черная и красная икра, ветчина, сервелат и балыки, импортные алкоголь и сигареты, кофе, сыры и многие другие продукты, которые не были доступны рядовому советскому гражданину. На таком изобилии грело руки руководство гастронома и его покровители.

С 1972 года во главе «Елисеевского» находился добротный начальник и умелый мошенник Ю. К. Соколов. При нем гастроном превратился в образцовое торговое предприятие, что, однако, не помешало ему стать рассадником подпольной торговли и коррупции. Руководство гастронома использовало давно проверенные методы увода продуктов из-под официального складского и бухгалтерского учета. Дефицитные товары списывались под предлогом «усушки», «утряски», «утечки», а затем реализовывались на черном рынке по сходной цене. Полученную прибыль директор гастронома распределял между всеми участниками махинаций. Часть доходов Соколов передавал в виде взяток «наверх», чтобы обеспечить должное снабжение магазина и завоевать расположение торговых властей.

Построенная система круговой поруки первое время приносила желаемый результат. Расследование крупных хищений в «Елисеевском» встретило противодействие в лице высоких чиновников Мосгорисполкома и руководителей Московского горкома партии. За их спинами маячила фигура всесильного «хозяина» Москвы – первого секретаря Московского горкома партии и члена Политбюро ЦК КПСС В. В. Гришина. Среди высокопоставленных покровителей особенно выделялись дочь генерального секретаря Галина Брежнева и ее муж, заместитель министра МВД СССР Ю. М. Чурбанов. Только после смерти Брежнева в 1982 году уголовное дело удалось сдвинуть с мертвой точки. Лишившись влиятельных защитников, Соколов начал давать признательные показания. Несмотря на содействие следствию, его приговорили к смертной казни через расстрел. По делу о хищениях в системе московской торговли под арестом оказались директора известных столичных гастрономов (ГУМ, «Смоленский», «Новоарбатский»), начальники оптовых и сбытовых организаций и множество других статусных торговых работников.

Расследование «Елисеевского дела» проходило на фоне утверждения во власти многолетнего председателя КГБ Ю. В. Андропова. Он способствовал вовлечению в уголовные дела могущественных покровителей коррупционных схем – партийную и правительственную верхушку. Детали расследования дискредитировали госслужащих, нанося непоправимый ущерб их политическим позициям. Таким образом Андропов естественным путем лишался соперников в борьбе за ключевые партийные и государственные посты. Дела о хищениях в гастрономе «Елисеевский» и столичных предприятиях торговли в первую очередь ослабили положение московского первого секретаря партии Гришина, входившего в число потенциальных преемников Брежнева. А связь директора «Елисеевского» с замминистра МВД Чурбановым ударила по министру внутренних дел СССР Н. А. Щелокову, важной фигуре в противостоянии властных элит. После смерти Брежнева его отстранили от руководства силовым ведомством из-за подозрений в коррупции. Сомнительную причастность работников министерства выявили в деле о «меховой мафии» и «хлопковом деле».

«Меховая мафия»

В 1970-х гг. в ряде предприятий Казахской республики было налажено производство и сбыт неучтенных меховых изделий. Руководство нелегальным промыслом находилось в руках директора Карагандинского горпромкомбината Л. Дунаева. На мощностях предприятия он организовал пошив «сверхплановой» меховой продукции (шапки, шубы, воротники, муфты), которую продавали на местном черном рынке и переправляли в Москву, Ленинград и столицы союзных республик. Аналогичное производство появилось на промышленных комбинатах городов Абай и Сарань под покровительством их директоров П. Снобкова и Р. Жатона. Последний потом сменил Дунаева на посту руководителя Карагандинского горпромкомбината. Прикрытие незаконной деятельности обеспечивал начальник кафедры уголовного права Карагандинской высшей школы МВД И. Эпельбейм.

В результате их слаженных действий выстроилась технологическая цепочка в производстве и сбыте неучтенной продукции. Снобков привлек к поставке сырья на горпромкомбинаты Изотова, начальника управления «Казкооппушнина» Казпотребсоюза. Предварительно шкуры списывали на счет падежа овец или относили в разряд пересортицы. Кроме того, шкуры могли искусственно растягивать и тем самым добиться увеличения метража материала за счет снижения его качества. Неучтенное сырье поступало в цеха промкомбинатов, где в нерабочее время мастера за дополнительную оплату шили дефицитные меховые изделия. Готовая продукция пользовалась спросом на черных рынках страны, и преступники быстро разбогатели. Позднее в ходе обысков следователи изъяли у них порядка 4,5 млн рублей и свыше 30 кг изделий из золота и драгоценных камней.

Раскрытию криминальной схемы предшествовал малозначительный случай. В Москве обворовали одну влиятельную особу. В числе украденного находились 2 шубы без ярлыков производителя. Милиция не заметила нехватки ярлыков и после поимки преступников отправила уголовное дело в суд. Между тем курировавшие дело сотрудники КГБ заинтересовались происхождением меховых изделий. На тот момент в СССР действовала государственная монополия на производство и сбыт продукции из натурального меха. Торговля неучтенными меховыми товарами приравнивалась к незаконному обороту валютных ценностей. Тщательная проверка вскрыла масштабные махинации на казахских промышленных предприятиях и попустительство этому со стороны местной милиции. Данные о готовившейся операции против сотрудников МВД стали известны министру внутренних дел СССР Н. А. Щелокову. Интересы двух силовых ведомств, МВД и КГБ, оказались по разные стороны баррикад. Только настойчивость председателя КГБ Ю. В. Андропова позволила довести дело до логического завершения.

Операция «Картель» проводилась сразу после новогодних праздников 1974 года. К этому времени в Караганду стали прибывать сотрудники КГБ под видом работников различных советских предприятий. В целях конспирации они узнали о целях своего визита только в день операции: им выдали памятки на подозреваемых, ордера на обыск и арест, организовали использование 100 единиц автотранспорта местных таксопарков. Внезапность операции позволила арестовать несколько сотен подозреваемых в Казахской республике. В это же время в Москве был задержан создатель преступной схемы Дунаев, который ранее, почувствовав неладное, перевелся на работу в Подмосковье. МВД старалось отстоять своих сотрудников, попавших под подозрение, и всячески чинило препятствия коллегам из КГБ. Несмотря на сопротивление, главные действующие лица, Дунаев, Снобков и Эпельбейм, получили расстрельный приговор. Жатон избежал расстрела, получив 15 лет лишения свободы. Суд учел в качестве смягчающего обстоятельства тот факт, что он направлял преступные доходы в развитие своего предприятия.

Противостояние МВД и КГБ завершилось только через несколько лет. После смерти Брежнева в 1982 году Щелокова снимут с должности министра внутренних дел, позднее его лишат генеральского звания и государственных наград и исключат из рядов КПСС. Не выдержав гонений, он покончит с собой на даче, выстрелив в себя из охотничьего ружья. Его антагонист Андропов на короткое время заполучит в свои руки власть и займет пост генерального секретаря ЦК КПСС. Дело о «меховой мафии» на тот момент стало самым крупным организованным преступным формированием в советской промышленности. Его затмило «хлопковое дело», которое оказалось на порядок масштабнее и организованнее.

«Хлопковое дело»

Дело о коррупции в Узбекской ССР в конце 1970–1980-х гг. приобрело поистине общесоюзное значение: оно в той или иной мере затронуло соседние республики и Москву. Существует мнение, что расследование коррупции в хлопковой отрасли преследовало цель дисциплинировать аппарат управления и подстроить его под нового генерального секретаря ЦК КПСС Ю. В. Андропова. В результате было открыто порядка 800 уголовных дел и более 4 тысяч человек были привлечены к уголовной ответственности. В совокупности многочисленные расследования стали известны под общим названием «хлопковое дело», или «узбекское дело».

Узбекская республика того времени представляла собой сырьевую базу для ряда отраслей советской промышленности. Основным сельскохозяйственным продуктом страны являлся хлопок, его называли «белым золотом» Средней Азии. Именно из-за стратегической важности хлопкового сырья уделялось повышенное внимание объемам его производства и доставки на перерабатывающие предприятия страны. Центральная власть жестко контролировала выполнение плановых показателей по сбору хлопка и непрерывно увеличивала планы по его производству. К 1975 году валовый объем сдачи хлопка превысил рекордные 4 млн тонн. Несмотря на исчерпание всех ресурсов для дальнейшего наращивания объемов, перед республикой стояла новая невыполнимая задача – к 1983 году собрать невероятные 6 млн тонн «белого золота».

Основную роль в развитии коррупционных процессов в УзССР играли республиканские власти. У руля республики на протяжении 20 лет находился Ш. Р. Рашидов, первый секретарь ЦК Компартии Узбекской ССР. Долгое время находясь у власти, к середине – концу 1970-х гг. на родине Рашидов воспринимался «отцом узбекского народа» и имел непререкаемый авторитет. Такое положение позволяло Рашидову уверенно выполнять присылаемые из центра директивы и планы. Позитивные рапорты о выполнении плановых показателей, в первую очередь по сбору хлопка, повысили лояльность центра и позволили установить доверительные отношения между Л. И. Брежневым и руководством республики.

Все изменилось после смерти Брежнева и с приходом к власти Андропова в ноябре 1982 года. Еще возглавляя КГБ СССР, Андропов получал сведения о масштабах взяточничества, кумовства и коррупции в Узбекской ССР. Конфликт между Рашидовым и Андроповым только возрастал, но центральное партийное руководство до поры до времени не давало ему перейти в решающую фазу. В 1983 году конфликт обострился: в этом году республика должна была собрать по плану рекордные 6 млн тонн хлопка. В январе 1983 года Андропов объявил устный выговор Рашидову с отложением вопроса об его отставке на конец года. Нажим на республиканское руководство и настойчивые сигналы из центра о методах достижения плановых показателей ускорили расследование коррупционных дел. Во многом непрекращающееся давление из центра стало причиной смерти Рашидова 31 октября 1983 года. Согласно официальной версии, он умер от болезни сердца. В тот год план по сбору хлопка так и не был выполнен.

Активная часть расследования «хлопкового дела» началась в феврале 1983 года, когда Политбюро ЦК КПСС приняло постановление о расследовании злоупотреблений в хлопководстве УзССР. Прокуратуре было дано поручение создать следственную комиссию с широкими исключительными полномочиями. В апреле комиссию возглавили следователи по особо важным делам при генеральном прокуроре СССР Т. Х. Гдлян и Н. В. Иванов. В результате следственных действий под арестом оказались многие видные партийные и государственные деятели республики: начальник ОБХСС УВД Бухарской области А. Музафаров, начальник УВД Бухарской области М. Дустов, первый секретарь Бухарского обкома партии А. Каримов. Данные ими показания вели к министру внутренних дел УзССР К. Эргашеву. Зная о готовившемся аресте, Эргашев прямо перед приходом следователей покончил жизнь самоубийством. Аналогичным образом поступил его первый заместитель Г. Давыдов – его нашли с 3 пулевыми ранениями в голову, каждое из которых в отдельности могло стать решающим.

9 февраля 1984 года после смерти главного инициатора «хлопкового дела» Андропова расследование велось в инерционном порядке. Комиссия Гдляна – Иванова распутывала криминальные связи и установила многочисленные случаи искажения данных о производстве хлопка («приписках»). В эту противоправную деятельность были вовлечены руководители различных уровней: от глав колхозов до высших должностных лиц республики. По данным В. И. Калиниченко, бывшего следователем по «хлопковому делу», за пятилетний период с конца 1970-х по середину 1980-х гг. общий ущерб народному хозяйству в результате завышения показателей по сбору хлопка составил 3 млрд рублей, из них 1,4 млрд были направлены на взятки. Разветвленная система взяточничества способствовала сокрытию «приписок». Взятки давали в форме наличности, драгоценных украшений, подарков, дорогих ужинов, почетных званий и назначений на важные должности. Взяточничество было повсеместным и рассматривалось как неотъемлемая часть системы управления в республике.

Как показало следствие, система взяток опутывала не только хозяйственные, партийные и государственные структуры Узбекистана, она вышла за республиканские границы, проникла в перерабатывающие регионы СССР и достигла советской столицы. Первым московским обвиняемым стал бывший первый заместитель министра внутренних дел СССР, зять Брежнева Ю. М. Чурбанов. На следствии он признался в 3 эпизодах получения взятки: вышитых золотом тюбетейки и халата, кофейного сервиза и, главное, 90 тысяч рублей. Расширил список возможных участников узбекских коррупционных схем арестованный первый секретарь ЦК КП УзССР Усманходжаев. В своих показаниях в качестве причастных к коррупции лиц он называл членов Политбюро ЦК КПСС Е. К. Лигачева, В. В. Гришина, Г. В. Романова, М. С. Соломенцева, члена ЦК КПСС И. В. Капитонова.

В столице стали понимать, что деятельность следственной комиссии Гдляна – Иванова начинала выходить за рамки обычного уголовного следствия и стала приобретать политический характер. Предугадывая действия властей, 19 января 1989 года Гдлян и Иванов провели в Москве пресс-конференцию, на которой раскрыли результаты следствия по «хлопковому делу» и обвинили партийное руководство страны в преступной деятельности. Они вмиг стали популярны. Многие газетные издания и телеканалы говорили о них как о борцах с коррупцией и злоупотреблениями в высших кругах партийной номенклатуры. В поддержку следователей проводили митинги в разных городах страны, им давали эфирное время на телевизионных передачах.

В мае 1989 года в отношении Гдляна и Иванова Прокуратура СССР возбудила уголовное дело по факту нарушения законности при проведении расследования в Узбекской ССР. Однако политическая ситуация в стране внесла серьезные коррективы в развитие «хлопкового дела» и «дела следователей». В августе 1991 года в связи с происходящим распадом Советского Союза дело Гдляна и Иванова было прекращено. В декабре 1991 года президент Узбекистана И. А. Каримов помиловал всех осужденных по «хлопковому делу», отбывающих наказание на территории страны. Самое масштабное в истории Советского Союза коррупционное дело завершилось вместе с крахом самого государства.

16. «Воры в законе» и «воровской закон»

Воры в законе как отдельная привилегированная группа появились не на пустом месте, а стали закономерной ступенью развития преступности. Они имели исторических предшественников в криминальной среде, таких же особенных и обладавших весомым авторитетом в преступном мире. Хотя до конца сложно определить, какая именно уголовная группа стояла у их истоков. Как показало время, воры в законе намного превзошли свои исторические аналоги. Будучи на вершине преступной иерархии, они создали систему управления, при которой исправно пополнялся общак, вершилось «воровское» правосудие, планировались и воплощались в жизнь преступные намерения.

«Иваны, не помнящие родства»

Задолго до революционных событий 1917 года в преступном мире уже существовала иерархия преступных групп и их участников. Отдельные криминальные сообщества и их главари имели больший авторитет перед основной массой уголовников. Так, в дореволюционной России привилегированное положение в преступной иерархии занимали профессиональные воры и мошенники, фальшивомонетчики и карточные шулеры. Они отличались от остальной массы преступников тем, что обладали специальными навыками по отъему денег и других ценностей.

К примеру, карманники высокой квалификации, марвихеры, могли обкрадывать своих жертв из богатых сословий в дорогих гостиницах, театрах и на светских мероприятиях. Для этого они имели подобающие внешний вид, манеры и привычки. Еще одни «беловоротничковые» воры, фальшивомонетчики, зачастую проходили длительный путь обучения навыкам подделки денежных знаков и документов, прежде чем встать на преступный путь. Такие воры обособлялись в отдельную преступную касту, в которой рядовые члены оказывали друг другу поддержку, а более опытные участники передавали накопленный опыт новичкам.

В местах лишения свободы также наблюдалось расслоение заключенных на высшие и низшие группы. Известный журналист В. М. Дорошевич в конце XIX века побывал на каторгах Сахалина и описал увиденное в серии своих очерков. По его свидетельствам, на низшей ступени в иерархии каторжан находилась шпана, или шпанка. В ее состав входила самая многочисленная, презираемая и бесправная часть каторги. Сахалинские очерки запечатлели характерные образы таких сидельцев: «Это – те крестьяне, которые “пришли” за убийство в пьяном виде во время драки на сельском празднике; это – те убийцы, которые совершили преступление от голода или по крайнему невежеству; это – жертвы семейных неурядиц, злосчастные мужья, не умевшие внушить к себе пылкую любовь со стороны жен, это – те, кого задавило обрушившееся несчастье, кто терпеливо несет свой крест, кому не хватило силы, смелости или наглости завоевать себе положение “в тюрьме”. Это – люди, которые, отбыв наказание, снова могли бы превратиться в честных, мирных, трудящихся граждан».

Тюремным пролетариатом были жиганы: «всякий бедный, ничего не имеющий человек». В сахалинских очерках Дорошевич отмечал их готовность нести любую службу на каторге: «Из них-то и формируются “сухарники”, нанимающиеся нести работы за тюремных ростовщиков и шулеров, “сменщики”, меняющиеся с долгосрочными каторжниками именем и участью, воры и, разумеется, голодные убийцы». Свою нишу на каторге занимали «игроки» – карточные шулера. У них водились шальные деньги, которыми кормились многие арестанты: сухарник отбывал за него каторжные работы, поддувала убирал нары, стелил постель и бегал за обедом, стремщик караулил у дверей во время карточной игры. Отдельной высокой кастой каторжан считались храпы. Они активно участвовали в жизни каторги, но, по словам Дорошевича, их вовлеченность во многом была показной и фальшивой.

Наверху же каторжанской пирамиды находились иваны – отчаянные головорезы и долгосрочные каторжники. На свободе они кочевали с места на место, меняли имена и документы, вероятно, поэтому возникло выражение про «Ивана, не помнящего родства». В неволе они сотрудничали с тюремной администрацией, хотя и подчеркивали свою независимость. Дорошевич называл их злым гением каторги, который «то открыто отнимает, то мошеннически выманивает, то просто ворует у арестанта всякую тяжким трудом добытую копейку». Со временем влияние иванов на преступную жизнь постепенно угасало, их авторитет испытывал сильное давление со стороны преступной молодежи. В начале XX века их окончательно поглотила мощная волна революционной преступности. Спустя десятилетие пустующее место в преступной иерархии заняла новая каста воровских авторитетов.

Появление воров в законе

После Октябрьской революции 1917 года и Гражданской войны преступный мир условно разделился на 2 группы: преступники с дореволюционным стажем и политические противники советской власти. Первая группа представляла собой уголовников старой формации, занимавшихся воровством, разбоем и другой нелегальной деятельностью задолго до смены власти в стране. В новых политических условиях они продолжили идти по преступной стезе и культивировать уголовные порядки. Вторая группа, наоборот, возникла на волне революционных событий и стала активно утверждать себя в преступной среде. В группу входили противники нового режима, которые в знак протеста, мести или под давлением властей перешли в преступную среду. Их стали называть жиганами по примеру предшественников из царской каторги.

Будучи представителями более образованных слоев населения, жиганы выглядели предпочтительнее своих старорежимных соратников по цеху. Они быстро взяли в руки нити управления преступным сообществом. Они подмяли под себя основную массу уголовников – шпану, или, как их еще называли, урок – и стали насаждать свои правила. В лице урок жиганы обнаружили непримиримых противников, которые не хотели подчиняться новоявленным авторитетам. Столкновения двух противоборствующих кланов носили кровавый характер и продолжались до тех пор, пока враждующие стороны не нашли компромисс. Они договорились об общих правилах преступной жизни, ставших известными как «воровской закон». Единые правила имели большой примиряющий потенциал, который позволил объединить лидеров двух группировок. Так появились «воры в законе» – признанные в преступном сообществе авторитеты, подчинявшиеся единым воровским законам.

Выйдя на историческую «арену» в начале 1930-х гг., в течение нескольких лет воры в законе быстро заняли главенствующее положение в лагерях системы ГУЛАГ. Они выполняли важные управленческие функции, в каких-то вопросах даже заменяя лагерную администрацию. Воры получали сведения о состоянии ближнего и дальнего воровского окружения, из различных источников узнавали планы властей и тюремной администрации. На основе собранных данных они принимали решения и отдавали приказы. Для выполнения поставленных задач использовались средства из коллективной кассы взаимопомощи, общака, куда поступали ресурсы всех уголовников. Порядок поддерживался силой правосудия. Проштрафившиеся преступники несли адекватное наказание, как того требовали понятия и взгляды самих воров.

Положение, при котором в местах заключения устанавливался отдельный воровской уклад, не устраивало лагерное управление. Заключенные выпадали из-под контроля администрации и создавали угрозу тюремному режиму. Они могли игнорировать распоряжения властей, а в ряде случаев открыто выражали свое неповиновение. Закономерным итогом внутрилагерной борьбы стало включение уголовных элементов в списки лиц, подлежащих репрессированию в 1937 году. 30 июля этого года нарком внутренних дел Н. И. Ежов издал оперативный приказ № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов». Приказ дал старт масштабной кампании по борьбе с противниками советской власти.

Помимо бывших кулаков, членов антисоветских партий и участников повстанческих организаций и контрреволюционных формирований, в расстрельные списки были включены «уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность». Приказ устанавливал предельное количество в 10 тысяч человек из лагерей НКВД, которых надлежало репрессировать и расстрелять. В значительной части под расстрел попала преступная лагерная элита – воры в законе и их ближайшее окружение. По данным журналиста А. И. Хабарова, в ходе лагерных чисток расстреляли более 30 тысяч человек, большинство из которых являлись преступными авторитетами. Между тем высшая воровская каста показала свою живучесть и перед началом Великой Отечественной войны продолжала представлять значительную силу.

«Воровской закон»

Власть и авторитет лидеров преступного сообщества держались на уголовных правилах и традициях, запечатленных в неписаном своде «воровских законов». Как мы уже говорили, воровской кодекс поведения окончательно сложился в начале 1930-х гг., став компромиссом между урками и жиганами. Под влиянием последних в воровских законах появились «политические статьи», в которых говорилось об отношении к лагерной администрации и государственной власти в целом. Помимо прочего, кодекс включал основные ценностные и моральные ориентиры, имевшие в воровской среде свойство непререкаемых постулатов. Они определяли нравственный облик вора, дабы выделить его из массы себе подобных преступников.

Помимо требований, распространявшихся только на «воров в законе», существовали понятия, обязательные для исполнения всеми преступниками, оказавшимися в местах лишения свободы. Эти условия формировали негласный тюремный закон, которому подчинялся любой заключенный лагерей и колоний. По большей части они выступали последовательным переложением основных воровских законов на специфику лагерной жизни. Еще ряд правил относился к любому представителю криминального мира, на которого распространялась власть воров в законе и их окружения. Они были призваны «цементировать» воровское сообщество от самого верха преступной иерархии до ее низших слоев.

Итак, основные воровские законы включали базовые принципы воровского быта. Для начала вор должен быть предан воровской идее как главному смыслу своей жизни. Он должен быть честен по отношению к другим криминальным авторитетам. Ему запрещалось заниматься политической деятельностью и иметь любые контакты с властью. Ни при каких обстоятельствах он не должен выполнять указания правоохранительных органов. В воровские обязанности входило привлечение в преступную среду новичков. Власть воров должна безоговорочно распространяться на арестантов в лагерях, колониях и местах предварительного заключения. В некоторых вариантах «понятийного свода» в качестве обязательного требования для воров в законе указывалось умение играть в карты. Строгое соблюдение этих принципов признавалось необходимым условием для вхождения в высшую касту преступного мира.

Основные воровские законы породили ряд дополнительных правил, которые относились к отдельным сторонам воровской жизни. Так, ворам запрещалось давать показания любым следственным или судебным органам и признавать свою вину. Это правило повлияло даже на то, что не позволяло правоохранительным органам дознаться о высоком статусе подозреваемого в преступной иерархии. В тайне должны остаться также сведения о сообщниках и местах их нахождения. В целях той же конспирации воры в законе скрывали свое место жительства и отказывались от официальной регистрации по месту жительства. Отказ от прописки еще более подчеркивал нежелание иметь какие-либо контакты с государственной машиной. Несмотря на это, ворам предписывалось время от времени попадать в места лишения свободы, где, сменяя друг друга, они поддерживали воровские порядки.

Ряд дополнительных правил точнее определял личностные качества вора в законе. Ему не дозволялось иметь семью, хотя почитание родителей находилось в особенном приоритете. Для вора считалось неприемлемым приобретать собственность и накапливать богатство. Ему запрещалось состоять в каких-либо партиях и общественных объединениях. Свобода от социальных привязанностей и имущества помогала сосредоточиться на служении воровской идее. Отдельные воровские манеры и привычки основывались на дореволюционных представлениях о карманниках и фальшивомонетчиках. Вор должен избегать кровавых преступлений: ему запрещалось брать в руки оружие и насиловать своих жертв. Ему было категорически противопоказано выполнение любых работ независимо от их тяжести или простоты. Для этих целей у вора был подобран контингент помощников (т. н. шестерок). В отношениях с другими ворами категорически воспрещалось воровство («крысятничество»), доносительство и мошенничество в карточной игре.

Еще несколько дополнительных требований касались поведения воров в местах лишения свободы. Эти правила складывались в так называемый «тюремный закон». Находясь в заключении, вор должен следить за порядком в лагере или колонии, разбирать споры, не допускать конфликтов между арестантами, наказывать нарушителей только при наличии доказательств. На вора возлагалась обязанность пополнять тюремный общак за счет внесения личных взносов, а также путем сбора дани с других сидельцев. Вор в законе распределял средства общака на подкуп администрации, помощь нуждающимся заключенным и их семьям, снабжение водворенных в штрафной изолятор (ШИЗО) или помещение камерного типа (ПКТ). В общении с другими заключенными вору запрещалось наносить оскорбления и использовать нецензурную брань.

Все перечисленные «законы», нравы и традиции пронизывали преступное сообщество и каждого его члена. Нарушение воровских понятий наказывалось унизительными и жестокими методами. Судьями для вора в законе выступали равные ему воры. Решения о наказании принимались на сходке и имели безапелляционный и неотвратимый характер. Каждый честный вор при встрече с нарушителем мог предать его назначенной ответственности. В зависимости от тяжести нарушения ворам присуждали нанесение публичной пощечины, лишение воровского статуса и низведение до состояния рядового преступника (т. н. «раскоронование»), а за особо тяжкие провинности – смертную казнь. К обычным заключенным применялись несколько иные способы воздействия. В наказание их могли избить, публично унизить, изгнать из числа «своих», лишить поддержки, сломать пальцы и конечности, изнасиловать.

Воровские ритуалы и обычаи

Помимо общих правил поведения в криминальной среде, воровская практика имела множество разнообразных ритуалов, традиций и обычаев. Они определяли наиболее важные стороны воровской жизни: принятие в касту воров в законе и исключение из их числа, проведение собраний воров и исполнение наказаний, распределение пространства в тюремной камере, проводы на суд, на этап или на свободу, похороны и многие другие вопросы. Особо значимыми ритуалами считались воровские сходки и «коронование» нового вора. Сходки определяли быт всего воровского сообщества в целом, а возведение в высший воровской ранг – его наиболее статусных членов.

На сходках принимались ключевые решения, которые имели абсолютное значение для каждого представителя воровского мира. Отступление от них жестоко наказывалось. Сходки собирались как в масштабе страны, так и в пределах одного или нескольких регионов и даже в стенах одного исправительного учреждения. Известны случаи проведения сходки «по переписке», когда в условиях изоляции, находясь в разных камерах, воры обсуждали вопросы с помощью передаваемых друг другу записок. Созыв очной сходки зачастую сопровождался высокой конспирацией, чтобы исключить вмешательство правоохранительных органов. Сходка проходила в условленных заранее месте и времени. Численность отдельных таких собраний могла достигать 400 участников. В течение нескольких дней криминальные авторитеты обсуждали преступные планы, вершили воровской суд, выносили наказание провинившимся соратникам.

Именно на сходках происходило посвящение подходящих кандидатов в воровскую касту – «коронация». Путь к криминальному лидерству часто был долог и тернист. Кандидату надлежало делом доказать безоговорочную приверженность воровской идее. Как правило, «ворами в законе» становились уголовники, стоявшие ступенькой ниже в преступной иерархии. Если их влияние и авторитет росли и укреплялись в криминальных кругах, то на них обращали внимание воры в законе. До «коронации» кандидат проходил испытательный срок, в течение которого воры пристально следили за ним и оценивали, насколько личные качества новичка позволяли ему стать одним из них. По итогам проверки 2–3 вора в законе должны были дать свои рекомендации и тем самым поручиться за предлагаемую ими кандидатуру. Сведения о новичке распространялись в воровской среде по «сарафанному радио», и, если от других воров не поступали возражения, вопрос о «коронации» кандидата выносился на решение сходки.

О порядке действий при возведении в высший воровской ранг известно немного. Считалось предпочтительнее проводить «коронацию» в тюремном заключении. Если же эта процедура проходила на воле, сходку могли совместить с другими торжественными событиями (свадьбой, днем рождения и т. п.). «Коронация» заключалась, как правило, в принесении присяги перед другими ворами, накалывании дополнительных татуировок и присваивании новой клички. В разных регионах традиции принятия в воровскую касту могли существенно отличаться друг от друга. Например, в советской Грузии нередким явлением стали воровские династии, в которых сыновья получали криминальный статус отца после его смерти.

Если «коронованный» вор отступал от идеалов, его могли «развенчать» – лишить высокого положения в преступной иерархии. Для этого снова созывалась сходка, на которой обсуждалось поведение проштрафившегося коллеги и принималось судьбоносное решение. Как правило, «развенчание» вора означало его неминуемую гибель от рук бывших соратников по преступному цеху. Известен случай посмертного «раскоронования» вора. В 1979 году умер грузинский авторитет, на чьи похороны пришел влиятельный ростовский вор в законе. При виде домашней роскоши умершего он потрепал его за ухо и публично высказал свое недовольство богатой жизнью покойного. После этих слов все присутствовавшие вышли из помещения, что фактически означало изгнание из воровской касты посмертно.

С таким же уважением и почетом, как при «коронации», проходили похороны преступных авторитетов. Воров хоронили как обычных заключенных, следуя правилу: у вора в законе нет могилы. Это означало, что могила криминального авторитета на кладбище ничем не отличалась от соседних захоронений, особенно если смерть настигала его в лагерных или тюремных застенках. Простота и аскетичность только подчеркивали верность воровским идеалам, свободным от бремени богатства и внешнего лоска. Роскошь в воровском похоронном обряде появилась позже и достигла апогея уже после распада СССР. В ряде советских республик проводы в последний путь обрастали национальными обычаями и традициями. В Армении у дома умершего вора ставили фонтанчик с питьевой водой. А на Кавказе существовал обычай сооружения на могиле памятника покойному непременно во весь рост. После смерти вор должен был остаться в памяти гордым и несломленным.

Описанные традиции и обычаи определяли ключевые события в жизни вора, в то время как повседневный быт также изобиловал разнообразными ритуалами. Особенно наглядно они проявлялись в лагерях и колониях. Здесь каждый шаг заключенного определялся выработанными годами правилами поведения. Поступление на зону, проживание в камере, прием пищи и многое другое сопровождались отдельными ритуальными действиями. По прибытии на зону впервые новичок проходил процедуру «прописки», в ходе которой авторитетные заключенные расспрашивали его о жизненном пути, а также подвергали различным издевательским или унизительным испытаниям. По итогу новичку определяли статус в преступной иерархии, набивали татуировку и присваивали кличку. «Прописка» была характерным явлением в колониях для несовершеннолетних и отчасти влияла на их дальнейшую судьбу.

В зависимости от положения заключенного в тюремной иерархии определялось его место обитания в камере. Самое престижное место, у окна в противоположном углу от туалета, занимал вор в законе или «смотрящий» за камерой. На соседних местах проживали криминальные авторитеты из его ближайшего окружения. Центральное пространство камеры занимала основная масса заключенных, которые хотя и почитали тюремный закон, но не имели цель посвятить свою жизнь воровскому делу. У туалета и двери ютилась самая бесправная и забитая часть арестантов – опущенные. Обычай распределять тюремные блага и тяготы среди заключенных согласно их криминальному статусу стал универсальным правилом и надолго укоренился в тюремной практике. Это проявлялось в условиях несения трудовой повинности, наполнения и расходования общака, приема пищи, сна и отдыха и многих других вопросах.

Воровские масти

Преступная иерархия не ограничивалась делением всего криминального сообщества на воровскую касту и остальных уголовников. Основная масса преступников также имела свою структуру и разделялась на несколько групп, «мастей», отличавшихся численностью, выполняемыми задачами и статусом. В зависимости от того, насколько определенная группа была близка к вершине преступной пирамиды, в ней преобладали функции власти или подчинения. Как правило, прямые помощники воров в законе имели значительную власть в воровском сообществе, а в отдельных случаях даже могли замещать воров и принимать за них важные решения. В то же время рядовые уголовники лишь выполняли поступавшие указания и целиком подчинялись вышестоящим воровским чинам.

Верхней прослойкой между ворами и остальными уголовниками выступали блатные, или блатари. Они выполняли задачи, поставленные перед ними ворами в законе, и контролировали преступные дела на вверенной им территории. Требования к кандидатурам в «блатную масть» оставались высокими, к примеру, было необходимо неукоснительно соблюдать воровской закон. Но по сравнению с ворами в законе допускались некоторые послабления: солдатская служба в армии и работа на рядовой должности в местах лишения свободы не всегда порочили биографию блатного. На зоне в его обязанности входило поддержание порядка и материального снабжения уголовного контингента. На воле ему доверялось управление криминальным сообществом в городском районе, отдельном городе или регионе страны.

В свою очередь, состав блатных также был неоднороден. В их рядах выделялись положенцы и смотрящие. На первых воры «полагались» при руководстве крупной территорией или местом заключения, например, городом, лагерем или тюрьмой. Вторые «смотрели» за порядком на менее крупных территориях: районах города, лагерных отрядах или тюремных камерах. Они могли управлять преступным сообществом на закрепленных за ними участках в отсутствие вора в законе, к примеру, когда вор выходил на свободу или шел на этап. В этом случае в их руках сосредотачивалась вся воровская власть. Особенное место среди блатных занимали пацаны – преступники молодого возраста. Воры заботились о привлечении в криминальную среду новичков, поэтому активно поощряли молодых уголовников. Пацаны помогали ворам и взрослым блатным поддерживать воровские порядки. По мере приобретения преступного опыта они могли стать положенцами и кандидатами на воровской статус.

Основной контингент уголовников состоял из преступной масти «мужиков». Они представляли собой людей, осужденных впервые, которые в надежде на досрочное освобождение избегали конфликтов, работали в лагерях и колониях, добросовестно соблюдали лагерный режим, хотя и сторонились открытого сотрудничества с лагерной администрацией. После отбытия срока они рассчитывали вернуться к обычной жизни. Воры и блатные видели в них серую массу, которую использовали в своих целях для пополнения общака и решения насущных задач. К примеру, во время лагерных беспорядков по приказу вора пацаны не пускали мужиков на работы, насильно спаивали и провоцировали на драку. Для ускорения досрочного освобождения мужики могли записаться в активисты, вступить в секции самодеятельности заключенных, начать сотрудничать с лагерной администрацией, что сразу перемещало их на ступеньку ниже в преступной иерархии.

Активистов, перешедших на сторону администрации, называли козлами. В местах заключения они трудились на должностях завхоза, коменданта и других работах, считавшихся унизительными в воровском мире. Они состояли в секциях самодеятельности по поддержанию дисциплины и порядка, контролю за выполнением заключенными санитарных норм в исправительном учреждении или других кружках самоорганизации осужденных. Активная трудовая и общественная деятельность позволяла им получать тюремные льготы и претендовать на условно-досрочное освобождение, амнистию или помилование. Козлы вызывали отвращение у приверженцев воровских понятий. Они выступали объектом для насилия и нападок, однако благосклонность и поддержка лагерной администрации сдерживали воровской произвол. Козлы находились на таком уровне неприязни, что само слово «козел» считалось недопустимым оскорблением. По этой причине даже игра в домино с таким названием на зоне именовалась по-другому – «сто одно».

Ниже козлов в преступной иерархии находилась лишь каста «опущенных». В эту категорию попадали стукачи, доносящие лагерной администрации на других уголовников; крысятники, укравшие имущество у других заключенных; фуфлыжники, не отдавшие карточные долги; насильники, совершившие действия против половой неприкосновенности, особенно в отношении детей и подростков; сотрудники правоохранительных органов и их родственники, которые по каким-либо причинам не были отправлены в отдельные места заключения; другие арестанты, которые в силу физических или психических особенностей не считались ровней основному контингенту осужденных. Включение в ряды низшей преступной масти происходило после обряда «опускания», в результате которого жертву избивали, совершали над ней акт мужеложства и, как правило, наносили татуировку. Опущенные выполняли самую грязную работу, запрещалось прикасаться к ним, брать у них из рук вещи, есть и пить из одной посуды. Они влачили свое бренное существование вечно и не могли перейти в другую масть.

Наряду с перечисленными группами преступников некоторые из них выполняли вспомогательные роли и потому получили отдельные криминальные титулы. Среди них выделялись шестерки, громоотводы и быки. Первые занимались повседневными вопросами по указанию уголовников из крупных мастей: убирали мусор, стирали одежду, собирали деньги, доставали сигареты и алкоголь, трудились на зоне за своих патронов, выполняли другие рутинные дела. В обязанности шестерок входили также охрана и защита воров в законе. С таким расчетом в число телохранителей набирали контингент с опытом работы в охранной деятельности. Громоотводы также выполняли функцию защиты воров с той разницей, что они защищали от обвинений правоохранительных органов. Громоотводы брали на себя всю вину за преступления, совершенные их патронами. Они давали признательные показания и оформляли явку с повинной.

Еще одна специальная группа преступников формировалась с целью исполнения наказания, назначенного воровской верхушкой криминального мира. Их называли быками за прямолинейное силовое решение поставленной задачи. Для выполнения этой функции они обладали необходимыми физическими данными и психическим примитивизмом. В арсенале быков преобладали физическое устранение, психологическое давление, угрозы насилием, вооруженное нападение и другие насильственные методы. Наиболее опасными головорезами считались торпеды, которые бесстрашно и без оглядки на последствия для себя и окружения выполняли любые приказы. Их не останавливала даже угроза собственной гибели.

Переход из низших мастей в привилегированные был практически исключен. Проступок, послуживший причиной зачисления в касту козлов или опущенных, имел решающую силу, и криминальный статус такого уголовника уже не мог быть изменен. В то же время обычным явлением считалось понижение масти. Преступника переводили в нижние касты в качестве наказания за серьезное нарушение воровского закона. Как правило, это сопровождалось насилием или издевательскими действиями. Понижение случалось также в результате произвола со стороны лагерной администрации или самих уголовников, которые могли насильно «опустить» неугодного им вора или блатного. Тем не менее такие перемещения в целом не влияли на монолитную систему преступной среды с жесткой иерархией и вертикальным связями власти и подчинения.

«Новые» воры и «братоубийственная» война

Великая Отечественная война разрушила кажущуюся сплоченность высшей воровской касты. В военное время советское руководство распорядилось освободить некоторые категории заключенных, осужденных за менее опасные преступления. Такая амнистия во многом была продиктована объективными обстоятельствами, с которыми столкнулась страна в начальный военный период. Лагеря и колонии, оказавшиеся в непосредственной близости от фронта, подлежали эвакуации. В докладе 1944 года начальник ГУЛАГа В. Г. Наседкин рапортовал об эвакуации 27 лагерей и 210 колоний. Перемещение полного состава заключенных приводило к организационным сложностям: не хватало подвижного состава, охраны и т. п.

Сложности усугублялись также стремительным продвижением врага в первые месяцы войны. В июле 1941 года нарком внутренних дел Л. П. Берия получил доклад от своих подчиненных, в котором приводился случай эвакуации 20 тысяч заключенных из Западной Белоруссии пешим строем из-за отсутствия железнодорожных вагонов. О той же проблеме говорил в упомянутом докладе Наседкин, подчеркнув, что из-за транспортных затруднений «значительная масса заключенных эвакуировалась пешим порядком нередко на расстояния до 1000 км». В качестве решения проблемы предлагалось освободить заключенных, осужденных за бытовые преступления, беременных женщин, несовершеннолетних, женщин с малолетними детьми, инвалидов. При этом освободившиеся мужчины подходящего возраста подлежали призыву на фронт. Такой вариант одновременно решал проблему затяжной эвакуации заключенных вглубь страны и пополнения рядов Красной армии.

Отправной точкой в этом направлении стало принятие 12 июля и 24 ноября 1941 года Президиумом Верховного Совета СССР указов об освобождении от наказания осужденных за прогулы, мелкие кражи на производстве, хулиганство, маловажные бытовые преступления, нарушение дисциплины, самовольный уход из учебных заведений учащихся ремесленных и железнодорожных училищ и школ, малозначительные должностные, хозяйственные и воинские преступления. В заключении оставались осужденные за контрреволюционные действия и бандитизм, рецидивисты, злостные хулиганы и другие опасные преступники. Начальник ГУЛАГа Наседкин в докладе 1944 года приводил следующие цифры амнистированных: во исполнение указов было освобождено 420 тысяч человек, в течение 1942–1943 гг. досрочно освободили и передали в ряды Красной армии еще 157 тысяч заключенных. Всего за 3 года войны Красная армия была укомплектована на 975 тысяч из бывших арестантов.

Советские власти подавали такого рода амнистии как шанс для лагерных сидельцев кровью искупить свою вину за совершенные преступления. Однако такая политика поставила воров в законе перед непростым выбором. С одной стороны, они осознавали долг защиты Родины и перспективу освобождения, с другой стороны, выполняя военные приказы и беря в руки оружие, они нарушали воровской закон и клятву вора. Высшая воровская каста раскололась на 2 лагеря: одни подчинились распоряжениям властей и ушли на фронт, другие же отказались менять воровской статус на фронтовую жизнь. Последние даже, предвидя вероятность отправки в армию, совершали показательные преступления, чтобы формально не попасть в число амнистированных.

Ситуация накалилась до предела после окончания войны, когда «изменники воровской идеи» [18] стали возвращаться в лагеря и колонии. По разным причинам многие из них в конечном итоге не получили свободу. Одни попали в руки противнику и после освобождения из плена не прошли проверку в спецлагерях НКВД. Другие оказались связаны с воевавшими против советской армии локальными отрядами («бандеровцами», «лесными братьями» и т. п.) и после ареста отправились в лагеря и колонии. Третьи по окончании войны совершили новые преступления и снова попали в заключение. В связи с ухудшением криминальной ситуации в послевоенное время власти ужесточили уголовную ответственность. Лагеря и колонии стали стремительно пополняться своими бывшими насельниками.

Писатель и колымский сиделец В. Т. Шаламов в «Очерках преступного мира» так описал мотивы бывших арестантов продолжить преступную деятельность после войны: «Оказалось – и это-то предвидеть было нетрудно, что рецидивисты, ”уркаганы”, ”воры”, ”люди”, ”преступный мир” и не думают прекращать дела, которое до войны давало им средства к существованию, творческое волнение, минуты подлинного вдохновения, а также положение в ”обществе”. Бандиты вернулись к убийствам, ”медвежатники” – к взломам несгораемых шкафов, карманники – к исследованиям чердаков на ”лепехах”, ”скокари” – к квартирным кражам. Война скорее укрепила в них наглость, бесчеловечность, чем научила чему-либо доброму. На убийство они стали смотреть еще легче, еще проще, чем до войны».

Вернувшись в места заключения, воры-фронтовики столкнулись с резким противодействием со стороны истинных воров в законе. Первые требовали признать за собой высокий воровской статус, в то время как последние воспринимали их предателями, не достойными нахождения в воровской касте. Противостояние переросло в кровавую войну [19], в которой погибали и калечились представители обоих враждующих лагерей. Наиболее успешными в этом противоборстве выглядели суки. Они имели за плечами серьезный фронтовой опыт и могли силой заставить принять свои требования. В этом им помогала лагерная администрация, которая расценивала истинных воров как более опасных элементов. Лагерную власть пугали их контрреволюционные взгляды и исступленная приверженность воровским убеждениям.

Лагерная администрация и воры-фронтовики использовали разнообразные, порой даже изощренные, варианты дискредитации неуступчивых воров и склонения их к новой «вере». В «Очерках преступного мира» Шаламов описал одну из таких уловок: «Пример: вор идет мимо вахты. Дежурный надзиратель кричит ему: “Эй, ударь, пожалуйста, в рельс, позвони, мимо идешь”. Если вор ударит в рельс, сигнал побудок и поверок, значит, он уже нарушил закон, “подсучился”». Чаще изменники применяли грубую силу, жестоко избивали воров, угрожали им смертью. В ряде лагерей воров старого закона заставляли целовать нож для перехода в новую «веру». В случае отказа исполнить ритуал, воров «трюмили», то есть били ногами, уродовали, калечили и в конечном итоге убивали.

Масштабы «братоубийственной войны» не поддаются точной оценке. Очень приблизительно их можно проследить по цифрам общей смертности в лагерях, колониях и тюрьмах в 1945–1952 гг. В этот период ежегодно число смертей среди заключенных не опускалось ниже 20 тысяч человек, а в отдельные годы превышало 81 тысячу (1945), 66 тысяч (1947) и 50 тысяч (1948) смертей. В результате «сучьей войны» воры старой и новой формации сошлись на компромиссе, добавив в «воровской закон» поправку. Теперь «вор в законе» мог сохранить свой статус, если он был вынужден пойти на сотрудничество с властями под влиянием неотвратимых событий (военные действия и т. п.). Кроме того, ворам позволялось работать, например, парикмахерами, чтобы иметь доступ к запретным колюще-режущим инструментам. Эти решения позволили воевавшим ворам снять претензии к их боевому опыту со стороны соратников.

Борьба с ворами в законе

В послевоенное время власти рассматривали воров в законе как угрозу советскому укладу жизни. Воры построили в стране свою империю со своими законами, аппаратом управления и финансовыми ресурсами, что пагубно отражалось на общественном благополучии. Одной из важных задач правоохранительных органов стало ослабление преступного влияния криминальных лидеров на преступность в стране. Уничтожение воровской касты должно было существенно снизить уровень организованной преступности, которая к тому времени достигла регионального и отчасти всесоюзного масштаба. Под началом наиболее авторитетных воров находились отдельные отрасли и регионы страны. Для решения этого вопроса власти играли на внутренних противоречиях воровского мира, а также принимали различные административные меры. Некоторые из таких инициатив были успешны и позволили снизить воровское участие в преступных делах. Другие оказались лишь прокламацией, отметившись только на бумаге и в торжественных речах высоких руководителей.

Среди эффективных действий советских правоохранителей следует отметить их умение воспользоваться разногласиями в воровской среде. Несмотря на некоторые послабления, строгость воровского закона вызывала недовольство все большего числа преступников. Им не нравилось, что их притесняли и отодвигали от криминальных ресурсов. В отместку они отходили от традиционных воровских порядков и создавали свои группировки, которые хотя и не отличались массовостью, но представляли заметную силу. Среди таких «отошедших» выделялись «польские воры», в состав которых, предположительно, входили преступные авторитеты с бывших польских территорий Западной Белоруссии и Западной Украины. «Польские воры» имели свой воровской уклад и выбивались из общей картины преступного мира. В числе «отошедших» также оказались криминальные группировки «беспредельщиков», «махновцев», «дери-бери», «казаков» и других. Их объединяло агрессивное отношение к традиционному воровскому клану и стремление любой ценой утвердить себя в преступном мире.

Соперничество между различными воровскими группировками обострилось в местах лишения свободы и переросло в кровавые столкновения. Лагерная администрация воспользовалась внутренним конфликтом и в борьбе с воровскими порядками все чаще занимала сторону «отошедших». Излюбленными административными методами давления на воров в законе стали подселение в камеру с враждебными соседями, провокации, склонение к отказу от воровской идеи, принуждение к работе, насильственное «раскоронование». Известны случаи, когда с ведома администрации над ворами совершали насильственные акты мужеложства. После такого воры уже не имели права занимать высшую ступень в преступной иерархии.

На законодательном уровне создавались предпосылки для изоляции воров в законе, чтобы максимально уменьшить их влияние на преступное окружение. В 1958 году были приняты Основы уголовного законодательства, в которых отдельное внимание уделялось режиму содержания в исправительно-трудовых учреждениях. В 1961 году вступило в действие Положение об исправительно-трудовых колониях и тюрьмах. Эти документы установили 4 режима содержания в местах заключения: общий, усиленный, строгий и особый. Причем особый режим во многом был нужен для содержания воров в законе. Их отделяли от основной массы арестантов и помещали в специальные колонии и тюрьмы с наиболее строгими правилами заключения.

Для содержания воров перепрофилировали исправительно-трудовую колонию в г. Соликамске, известную под названием «Белый лебедь». В стенах этой колонии занимались перевоспитанием криминальных авторитетов. Их принуждали к различным испытаниям: заставляли работать, отказывали в лечении, отдавали на истязание лояльным администрации уголовникам. Большинство воров не выдерживали условий содержания и отказывались от воровской «короны». «Ломкой» воров прославился генерал-майор В. И. Сныцерев, при участии которого в колонии «Белый лебедь» в течение 10 лет с 1980 года лишились воровского титула порядка 130 воров. Его методы перевоспитания оказались настолько убедительными, что арестанты отказывались признавать вором того, кто имел лишь индивидуальную беседу с генералом: «Ты был у Сныцерева – значит, ты уже не вор!» О нем ходили легенды, сама же колония «Белый лебедь» слыла в воровской среде как центр «развенчания» воров.

Между тем меры, предпринимаемые для ликвидации воровской касты, были непоследовательны и сильно зависели от политической конъюнктуры. В конце 1950-х гг. первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущев провозгласил окончательную победу социализма в СССР. Это заявление также означало, что в стране не должно оставаться места для организованной преступности. Вторя партийному и государственному руководству, правоохранительные органы докладывали о полном искоренении профессиональной преступности. Под влиянием всеобщего самолюбования следователи и оперативные работники снизили требования к раскрытию рецидивных преступлений, убрали из отчетов случаи бандитизма и организации преступных группировок осужденных, заменив их на более нейтральные – разбой или грабеж.

Отказ властей воспринимать проблему организованной преступности привел к обратным результатам. Воспользовавшись паузой в наступлении на криминальное сообщество, воры в законе реанимировали свое движение. Возрождение криминалитета произошло прежде всего в тюрьмах и колониях, где государственная политика также допустила серьезные просчеты. Случилась ситуация, которую власти всеми силами пытались избежать в предыдущие годы. Высокая скученность арестантов и постоянное перемещение их между пенитенциарными учреждениями привели к активному распространению воровских правил и понятий. Криминальные авторитеты снова смогли собрать верные им преступные кланы и группировки. Но, почерпнув новые силы в заточении, они обратили внимание на жизнь за пределами тюрем и колоний. Ворам стало не менее важным оставаться на свободе и заниматься незаконной деятельностью. На воле они стремились поставить под контроль других преступников, прежде всего незаконных торговцев, и овладеть долей в их нелегальных заработках.

Подчинение предпринимателей

В 1960-х и 1970-х гг. в СССР стал расти оборот черного рынка. В стране появились спекулянты иностранной валютой (валютчики) и заграничными товарами (фарцовщики). На нелегальных основах одни предприниматели открывали подпольные цеха по выпуску дефицитных товаров высокого спроса. Другие держали магазины по тайному сбыту этой продукции населению. В руках спекулянтов концентрировались значительные финансовые средства, которые привлекли внимание воров в законе. Последние рассматривали доходы дельцов от незаконной предпринимательской деятельности как верный способ пополнения общака. Они организовали рэкет против цеховиков с целью отъема части заработанных средств. Нежелание спекулянтов добровольно расстаться с «кровными» деньгами привело к трениям и столкновениям.

Давление рэкетиров нарастало до тех пор, пока дельцы не пошли на уступки. Советские предприниматели были прежде всего заинтересованы в том, чтобы их не обирали несколько раз различные воровские группировки. Поэтому они заявили требование о разделении сфер влияния и упорядочения воровских поборов. Для решения этих вопросов представители противоборствующих лагерей собрались на сходке в Кисловодске в 1979 году. Встреча проходила в одном из пригородных ресторанов, закрытом на спецобслуживание. В результате переговоров цеховики согласились отчислять в общак процент своих доходов. Воры в свою очередь дали слово защищать дельцов от нападок сторонних бандитов. На той же сходке криминальные авторитеты договорились распределить контроль над цеховиками между собой и не заходить на чужую территорию. Такой порядок исключил бы взимание дани с одних и тех же предприятий по несколько раз. Согласованные правила подвели черту под практикой «крышевания» бизнеса, ставшей общепринятой в последующие годы.

1980-е гг. отметились в истории СССР стремительными переменами социально-экономических условий. Реформы эпохи перестройки позволили выйти из подполья вчерашним спекулянтам и легализовать свои торговые предприятия. В стране появилась разнообразная политическая жизнь с референдумами, конкурентными выборами, митингами и другими атрибутами активного политического процесса. Воры в законе оказались перед непростым выбором: последовать переменам и стать частью политической и экономической жизни страны либо подчиниться воровским законам и отказаться от любых связей с государством. Первый вариант поддерживали влиятельные авторитеты Кавказа, во главе которых встал грузинский вор в законе Джаба Иоселиани. Выразителем второй точки зрения стал другой лидер преступной среды, вор «старой закалки» Владимир Бабушкин, известный по кличке Вася Бриллиант.

В середине 1980-х гг. на общей воровской сходке «традиционалисты» оказались в меньшинстве, а предложение «реформаторов» получило значительную поддержку. Это решение предопределило активное участие представителей воровского мира в политике и экономике страны. Теперь влиятельные воры могли не опасаться «раскоронования» за выполнение приказов властей и следование государственным законам. Воровские предприятия и финансовые накопления постепенно стали выходить из тени, облачились в легальную форму, а их обладатели примерили роль законных владельцев и собственников бизнеса. Воры предприняли успешные попытки организации политических движений и блоков. Тот же Джаба Иоселиани создал националистическую организацию «Мхедриони», которая на ранних этапах развития независимой Грузии имела большое влияние на ее внутреннюю политику.

В целом время перестройки и распада СССР отмечалось значительной активизацией воровского элемента в социальной жизни страны. Показателем влиятельности вора в законе стало не количество «отсидок» в местах лишения свободы, а число ценных связей с полезными людьми и способность оперативно решать воровские дела. Преступники влились в ряды богатых советских предпринимателей и внешне от них ничем не отличались. Вопреки старому воровскому закону о нестяжательстве, воры обзаводились дорогими машинами, квартирами, загородной недвижимостью и заграничным имуществом. Но несмотря на внешние приличия, методы работы воровского сообщества мало изменились: к конкурентам и врагам применялись насилие и угрозы, они могли лишиться бизнеса, потерять здоровье или лишиться жизни.

С распадом СССР деятельность воров в законе не ограничилась рубежами появившихся независимых государств. В первую очередь заграничную активность проявляли криминальные авторитеты, у которых оставались широкие связи в бывших советских республиках и дальнем зарубежье. Еще часть воров перебиралась в соседние страны, будучи вынужденной покинуть родную республику под давлением местных властей или в результате жесткой конкуренции в криминальной среде. Такое случилось, например, с грузинскими ворами в законе. Их «выдавливали» с территории Грузии, и некоторые из них стали активными участниками преступного мира России. Грузинский криминалитет организовал многочисленные преступные общины, под влиянием которых находились наиболее прибыльные преступные сферы. Помимо грузин, в России действовали сильные воровские группы выходцев из Азербайджана, Армении и ряда других бывших советских республик.

«Русская мафия»

Под впечатлением от западного изобилия и роскоши российские воры в законе стремились распространить свое влияние за пределы страны. Первые попытки наладить преступную деятельность за рубежом предпринимались с конца 1970-х гг., а после падения «железного занавеса» и разрешения свободного выезда за рубеж в 1991 году поток воров в законе на Запад стремительно усилился. На чужбине они организовали преступные группы, которые брали под контроль отдельные районы или сферы экономики. Наиболее многочисленными среди них были отечественные преступные группировки в США и Израиле. В некоторых случаях они соперничали с местными криминальными сообществами и оказывали значительное влияние на преступную среду отдельного района или страны в целом. На Западе их называли «русской мафией», хотя в их числе были выходцы из различных национальных территорий бывшего Советского Союза.

Среди советских преступных диаспор в западных странах больше всех выделялась воровская группировка в США. Она получила мировую известность не только благодаря своей криминальной деятельности, но и широким освещением в культуре и американском кинематографе. Впервые воры – выходцы из Советского Союза появились здесь в середине 1970-х гг. После принятия поправки Джексона – Вэника к закону о торговле в 1974 году в США упростился въезд советских евреев. Именно такой путь проделал «родоначальник русской мафии» на американской земле Евсей Агрон. Он несколько раз представал перед советским правосудием за разбойные нападения, хищения и мошенничество, пока с первой волной евреев-переселенцев не эмигрировал в США. Он обосновался в Нью-Йорке в бруклинском районе Брайтон-Бич. Советские евреи поселились здесь тесной коммуной, названной ими Маленькой Одессой. К началу 1980-х гг. русскоязычное население этого района насчитывало порядка 50 тысяч человек и продолжало стремительно расти.

Из числа эмигрантов Евсей Агрон сформировал первую в США преступную банду с советскими корнями. Она делила преступные рынки с итальянской мафией, совместно проворачивая крупные махинации. Как и коллеги из Cosa Nostra, русские банды не останавливались перед запугиванием и убийством своих врагов, хотя их жестокость и беспощадность имела узкую направленность. В 1990-х гг. в отчете прокуратуры Калифорнии отмечались насильственные методы работы русской мафии: «Члены российских организованных преступных групп прибегают к насилию, но насилие обычно применяется по особым причинам, таким как устранение конкуренции и информаторов или наказание тех, кто скрывается с деньгами. Они очень похожи на Cosa Nostra, а не на уличные банды, применяющие неизбирательное насилие».

В окружении Агрона росли новые криминальные авторитеты, которые за его спиной создавали свои преступные империи. Таким был Давид Богатин и его соратники, которые предложили итальянской мафии присоединиться к бензиновой афере. С 1982 года в штате Нью-Йорк налоги на бензин стали собирать с оптовых поставок заправочным сетям, а не с продаж на бензоколонках. С помощью подставных компаний-однодневок русские бандиты обходили налоговые правила и за счет махинаций получали громадные доходы. Часть прибыли отходила итальянским мафиози в обмен на покровительство и безопасность. Поступления от топливной аферы стали второй строчкой в бюджете Cosa Nostra после доходов от торговли наркотиками. Узнав о бензиновой махинации, Агрон пожелал прибрать ее к рукам, чем вызвал недовольство основных получателей топливной ренты. В 1984 и 1985 г. он стал жертвой нескольких покушений, последнее из которых завершилось убийством первого вора на американской земле.

После смерти Агрона русскую мафию в США возглавил его последователь Марат Балагула. Балагула происходил из Оренбурга, куда его семья была эвакуирована из Одессы во время Великой Отечественной войны. В Соединенных Штатах он оказался в 1977 году и вскоре стал влиятельным преступным авторитетом. На его пути к власти встал другой эмигрант из Советского Союза Владимир Резников. Последний устроил стрельбу по офисному зданию, принадлежавшему Балагуле, а в июне 1986 года в одном из ночных клубов на Брайтон-Бич приставил к голове своего соперника пистолет и потребовал крупную сумму наличности. На следующий день, прибыв за суммой выкупа, Резников был застрелен на парковке убийцами, подосланными итальянской мафией по сговору с Маратом. Устранив конкурента, Балагула развернул преступную деятельность: основной доход приносили мошеннические действия с кредитными картами. Его сдал властям один из деловых партнеров, сотрудничавший с Секретной службой США. Преследуемый полицией Балагула бежал за границу. Его поймали в ФРГ в 1989 году, экстрадировали в США, где приговорили к длительным тюремным срокам.

Преступные дела на Брайтон-Бич продолжали многие известные преступники советского происхождения. Разрозненные остатки банды Марата собрал под свое начало Борис Найфельд – бывший телохранитель Агрона и Балагулы. Совместно с напарниками из итальянской мафии он занимался контрабандой наркотиков, пока его не арестовали по обвинению в наркоторговле и отмывании денег. В 1992 году на Брайтон-Бич появился один из лидеров российской организованной преступности Вячеслав Иваньков по прозвищу Япончик. Его банда занималась вымогательством, рэкетом, решением конфликтов между бизнесменами и криминальными кланами. По информации из западных изданий, он фактически возглавил русскую мафию в США. Пример Иванькова показал, что отечественная преступность за рубежом продолжала сохранять связь с воровской средой на исторической родине. После распада СССР и открытия границ эта связь стала еще более тесной.

История воров в законе выглядела как распространение эпидемии, которая одну за другой захватывала новые земли. Зародившись в лагерях и колониях, воры вышли за стены исправительных учреждений, проникли в политические институты, подчинили целые сферы экономической жизни населения. Мало того, они перешли границы сопредельных государств, пересекли океан и развернули преступную деятельность на новых территориях. Недаром символом итальянской мафии является спрут, который способен намертво хватать щупальцами добычу и высасывать из нее все соки. Подобно этому морскому животному, воровская каста показала свою цепкость, жизнеспособность и изворотливость. Она пережила все исторические катаклизмы, хотя и изменилась до неузнаваемости внешне.

17. Криминальная культура, жаргон и привычки

Субкультура преступников возникла и развивалась вместе с криминальным сообществом. В преступных группах целенаправленно культивировались нормы, ценности, видимые признаки и привычки, которые поощряли преступную деятельность и объединяли ее участников вокруг незаконных целей и планов. Криминальный образ поведения наложил неизгладимый отпечаток на речь, внешний вид, изобразительную культуру, лирику и другие стороны жизни преступного сообщества. Каждый аспект, от самоназвания и языка до увлечения игрой и горячительными напитками, претерпел сильное изменение, чтобы соответствовать уголовным понятиям и правилам.

Воровские клички

Имя преступника («погоняло») является важным атрибутом, указывающим на его принадлежность к криминальному миру. Оно практически всегда присваивается после выбора преступного пути или в местах лишения свободы. Ранее в местах заключения бытовал обычай имянаречения. Через некоторое время после появления новичка в камере один из сокамерников выкрикивал в окно, чтобы все заключенные слышали: «Тюрьма, дай имя!» После этого новичку давалась кличка, исходя из его внешних данных (рост, цвет волос, конституция тела и т. п.), личных качеств (темперамент, черты характера, интеллектуальный уровень и т. п.), социального положения (национальность, место рождения, принадлежность к клану и т. п.) и просто на основе переделанных имени или фамилии. Кличка идентифицировала уголовника в криминальной среде и давала первое представление о его способностях, ярких чертах и характеристиках.

Наиболее часто при наделении прозвищем использовалось правило видоизменения настоящих имени или фамилии преступника. Так, Кузнецов становился Кузнецом, Петров – Петриком, Зятьков – Зятьком, Никонов – Никоном, Габелашвили – Габелой. Имя уголовника зачастую используется в качестве добавления к уникальной части клички: Витька Малина, Санька Монгол, Юрка Картавый. Редкие имена часто сокращают и используют как полноценную кличку: Тариел сократился до Таро, Самвел – до Само, Рафаэль – до Раф. Фамилии и имена могли сильно переосмысливаться, чтобы в итоге стать прозвищем. К примеру, основа фамилии Христофоров повлияла на появление клички Воскрес, а кличка Джем образовалась от сокращенного имени Евгений.

Некоторые прозвища отражали характерные внешние особенности их обладателей. Клички Косой, Кривой, Рыжий, Губошлеп как раз запечатлели физические данные этих людей. На смуглый цвет кожи указывали воровские клички Гудрон и Джексон. Чем сильнее физические отличия бросались в глаза, тем у них больше шансов найти отпечаток в преступном имянаречении. Так, вору в законе Амояну в ходе медицинской операции вставили в голову металлическую пластину, после чего к нему приклеилась необычная кличка Киборг. Прозвище могло появиться даже на основании речевых особенностей его обладателя. По этому принципу криминальный авторитет Николай Акопов получил прозвище Колик Туда-Сюда за свою привычку часто повторять эту присказку в разговоре.

Ряд кличек указывает на принадлежность их носителей к определенной территории, династии, клану. Прозвища, похожие на Камо Московский или Илья Калининградский, отражали место рождения, жительства, отсидки или крещения. Принадлежность уголовника к преступной династии или клану подчеркивалась наследованием отцовского прозвища. Следуя этому правилу, криминальный авторитет Георгий Калашян перенял от отца-вора кличку Котик. В этом случае к прозвищам иногда добавляли окончание «старший» или «младший»: отец и сын Асатряны в воровской среде именовались Осетрина-старший и Осетрина-младший. Реже, в основном у кавказских воров, родство определялось через отчество наследника. Так, вор в законе Бесик Абзианидзе имел кличку Ромашкич, образованную от прозвища своего отца Ромашка.

В криминальном мире практически невозможно отказаться от клички, но в определенных случаях допускалось ее изменить. Она менялась после перехода уголовника на новую ступень в преступной иерархии. Например, в случае «коронования» вор в законе, как правило, получал новую кличку. Нередко она прямо или косвенно упоминала его высокий воровской статус: Король, Барон, Царь, Лорд. Авторитетное положение могли отражать слова, указывавшие на значительный воровской опыт (Дед, Дедушка), чистую незамутненную репутацию и верность воровским законам (Бриллиант), высокие интеллектуальные способности (Профессор, Ортава [20]). Вора в законе Вячеслава Иванькова, известного по прозвищу Япончик, в последние годы жизни в знак уважения называли по отчеству Кириллыч.

Отдельные клички теперь уже трудно объяснить. Громкое прозвище Иванькова, Япончик, по одной из версий, появилось из-за восточного разреза глаз, а по другой – по имени его кумира, одесского бандита времен революций и Гражданской войны Мишки Япончика. Невзирая на происхождение воровских кличек, они выступали мощным способом персонализации личности преступного авторитета. Принятое в воровском общении имя не только само по себе определяло высокий статус его обладателя, но и предрешало поведение остальных членов криминальной среды. Услышав прозвище, они выбирали принятую модель поведения согласно их месту в преступной иерархии.

Татуировки

Изображения, наносимые на тело путем введения под кожу специальных красящих веществ, не являются изобретением преступного мира. Задолго до появления в криминальной среде они широко использовались отдельными народами на разных исторических этапах. Наколки в воровской культуре прежде всего были призваны определить место их носителей в уголовной иерархии. Разные типы изображений были присущи ворам, блатным, «мужикам» и другим преступным элементам. Это позволяло быстро определить манеру властного, подчиненного или равноправного поведения между уголовниками. Кроме идентификации, татуировки служили цели самовыражения их обладателей. В символах преступники запечатлевали важные для них события и смыслы.

Для нанесения нательных изображений использовались подручные материалы: медицинские или швейные иглы, тушь или паста из шариковых ручек. Технология требовала участия опытного специалиста, который даже мог брать гонорар за свой труд. Предварительно на участке кожи набрасывался контур предполагаемого изображения, затем приступали к набиванию татуировки и нанесению краски. Позднее стали использовать трафареты с иглами, с помощью которых изображение быстро переносилось на тело, после чего требовалось только втереть красящее вещество. Зачастую антисанитарные условия проведения этой процедуры увеличивали риск инфекционного заражения. Со временем технологии и материалы только совершенствовались, дабы облегчить процесс нанесения наколки и предотвратить вероятность передачи инфекций.

Сюжеты татуировок разнообразны и варьируются от сугубо личных изображений и надписей до общепринятых художественных мотивов. Последние копировались от одного уголовника к другому и приобрели устойчивые значения. Наиболее популярными татуировками являлись купола церквей, перстни, восходящее солнце. Купола указывали на количество отсидок, после отбытия которых на куполе появлялся крест. Перстни могли рассказать многое о своих обладателях: принадлежность к воровской касте, характер совершенных преступлений, отношение к режиму и дисциплине и другое. Например, наколка в виде перстня с котом указывала, что ее обладатель долгое время находился в тюрьме и другой жизни не помнит. Восходящее солнце на тыльной стороне кисти свидетельствовало о том, что человек провел значительное время в заключении и пользуется авторитетом.

Преступная специализация также нашла отражение в нательной росписи. Карманники накалывали жуков [21], взломщики сейфов – медведя. Символ домушников – кот с ключами. Татуировка с пиратом выдавала осужденных за разбой, с черепом и кинжалом – грабителей. Убийцы наносили череп со скрещенными костями, пистолет, нож или букву «К» (киллер). Шулеры набивали игральные карты, пробитые стрелой. Хулиганы использовали в татуировках изображения ножей. Разбой с жертвами отражался в виде львов, волков или тигров. Наколки также могли говорить об определенных наклонностях их обладателей. Пауки, шприцы и обвивающие шею змеи указывали на наркоманские привычки. Парусник или скачущий олень свидетельствовали о стремлении на волю и склонности к побегу. Наколка кота [22] выдавала рецидивиста.

Высокий воровской статус уголовника подчеркивали особые татуировки. В первую очередь к ним относились воровские звезды, часто восьмиконечные, которые наносили, как правило, под ключицы и на колени. Помимо звезд, опытные и уважаемые воры в законе набивали на плечах эполеты (погоны). Их комбинация с другими знаками могла сообщить дополнительную информацию. Например, череп подчеркивал высокий авторитет, молниевидные буквы SS означали «сохранил совесть», а изображение свастики указывало на протест против действующей власти и ее законов. На противоположном уровне преступной пирамиды находились опущенные, которые также имели свои опознавательные символы. Наколки низшей касты имели унизительный характер. Им насильственно наносили татуировки петуха, свиньи, черта, карточной масти червей, точки над верхней губой, особого типа перстней. Часто их набивали на спине, пояснице, ягодицах и лице.

Нередко татуировки сопровождались различными надписями. Они представляли собой довольно короткие послания, иногда просто аббревиатуры, прямого или афористичного содержания. Надписи «север», «ЗГВ» («Западная группа войск»), «ББК» («Беломорско-Балтийский канал») указывали на отдельные этапы в преступном пути их обладателей. Важные для уголовника смыслы скрывались в более развернутых фразах: «Главное в зоне – вор в законе», «Не забуду мать родную», «Каждому – свое» и многие другие. Зачастую объемные надписи сокращали до аббревиатур: МИР означала «меня исправит расстрел», ПОСТ – «прости, отец, судьба такая», БОСС – «был осужден советским судом», ТУЗ – «тюрьма учит закону» и т. п. Как и изображения, нательные надписи выражали клятвы и зароки, жизненные принципы, отношение к уголовному миру, властям и законам. В них отражались прошлое, взгляды, чаяния и надежды каждого уголовника.

Карточная игра

Каждый вор в законе, блатной и приближенные к ним уголовники должны уметь играть в карты. Карточное мастерство возводилось в ранг воровского закона, и без этого навыка уголовник не мог стать авторитетом. В местах лишения свободы карточные игры выступали основным способом проведения досуга. На воле в карты играли в закрытых притонах вдалеке от чужих глаз. В отсутствие фабричных карт осужденные уголовники изготавливали их кустарно из книжных листов с использованием трафаретов карточных мастей. В ходе игры велся подсчет очков, и, если расчеты усложнялись, из рядов заключенных привлекался счетчик, чья работа могла отдельно оплачиваться. Как правило, игра велась на деньги и служила надежным источником пополнения воровского общака. Воры определяли расценки отчислений, которые должны поступать с каждой сыгранной партии.

Карточные игры отличались большим разнообразием: третями, терц, бура, рамс, стос и другие. Некоторые из них писатель В. Т. Шаламов упоминает в рассказе «Жульническая кровь» 1959 года: «Блатной мир – косный мир. Сила традиций в нем очень сильна. Поэтому в этом мире удержались игры, которые давно исчезли из обыкновенной жизни. <…> Игра столетней давности “штосс” получила другое, лексически более подвижное название “стос”. <…> В “стос” должен уметь играть каждый блатарь <…>. Второй игрой – первой по распространенности – является “бура” – так называется блатарями “тридцать одно”. Схожая с “очком”, бура осталась игрой блатного мира. В “очко” воры не играют между собой. Третья, самая сложная, игра с записью – это “терц” – вариация игры “пятьсот одно”. В эту игру играют мастера, вообще “старшие”, аристократия блатного мира, те, что пограмотней. Все карточные игры блатарей отличаются необыкновенно большим количеством правил. Эти правила нужно хорошо помнить, и тот, который лучше помнит их, выигрывает».

Карточные игроки подчинялись строгим законам. Игра велась «на интерес»: на кон ставили деньги, табак, алкоголь, одежду и другие полезные в местах заключения предметы. Иногда вместо игорной ставки проигравший должен был совершить глупое, позорное действие, например спать сидя или собрать тысячу тараканов. Строго запрещалось играть на постельное белье и продовольственный паек – провинившиеся несли жестокое наказание. Игровой долг считался священным и подлежал возврату при любых обстоятельствах. Просрочка в погашении долга признавалась недопустимой и каралась со всей строгостью воровского закона. Не менее серьезным нарушением являлось мошенничество в карточной игре. Обман соратника по криминальной среде пресекался быстрым и суровым возмездием.

Нарушитель общепринятых правил подвергался жестоким побоям, в ходе которых он лишался возможности защищаться и оказывать сопротивление. Как правило, избиение проводилось публично группой физически крепких уголовников. Такое наказание применялось за отказ возвращать карточный долг на основании запроса потерпевшей стороны. Побои длились до тех пор, пока получатель долга не остановит избиение. В этом случае карточный долг считался погашенным, а должник опускался на дно преступной иерархии. Путь в «подвал уголовного мира» также ожидал того, кто стал жертвой полового насилия в виде санкции за нарушение карточных законов. Помимо насильственных мер, в качестве наказания провинившегося заставляли набить наколку позорящего содержания. К примеру, татуировка козла с картами могла сопровождаться словами «Я играю как козел». Для большего эффекта наколки могли нанести на щеки, лоб или ягодицы.

Уголовный жаргон (арго)

Специфика преступного мира отразилась на речевом общении его участников. В разговоре они использовали особый язык, который был незнаком сторонним людям. Словари уголовного арго содержат несколько тысяч слов и выражений, среди которых различают общеупотребительную лексику, присущую каждому уголовнику, тюремное арго, имеющее хождение в местах заключения, и специализированные диалекты, принятые в общении отдельных групп преступников (карманников, шулеров, конокрадов и т. д.). Будучи частью речевой культуры, уголовный жаргон оказал влияние на развитие языка в целом. Наиболее употребляемые слова проникли в бытовую лексику и стали использоваться в повседневной речи большого количества людей. Такие слова, как «бабки», «беспредел», «косяк», «стукач», «наезжать», и другие сначала зародились в криминальной среде и только потом попали в широкое употребление.

Своеобразие уголовного языка прослеживалось на Руси с давних времен. Воры и разбойники использовали особые слова и выражения для обозначения преступных действий и понятий. Характерным примером являлась речь волжских разбойников. Исследователь уголовного жаргона М. А. Грачев обнаружил в письменных памятниках XV–XIX вв. около 40 слов и фраз волжских речных пиратов. Выражение «по реке волна прошла» означало послана погоня, «притон» – тайная пристань, «сарынь на кичку» – бить всех, «пустить красного петуха» – поджечь дом и т. д. и т. п. Помимо волжских разбойников, уголовной лексикой обзавелись московские мошенники (карманники), лесные разбойники и другие преступные группы, которые активно перенимали друг у друга жаргонные слова и выражения.

В XVIII веке впервые появились записи уголовного арго. Они остались в жизнеописаниях мошенника, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ивана Осипова по прозвищу Ванька Каин, принадлежавших перу бытописателя М. Комарова и неизвестных авторов. Описываемые события происходили в середине XVIII века, к этому периоду относилась и уголовная лексика, использованная в этих произведениях. Тайная канцелярия называлась «стукалов монастырь», тюрьма – «каменный мешок», часовой – «гремло», воры – «купцы пропалых вещей», застенок – «немшоная баня». В повести о Ваньке Каине впервые в литературе было запечатлено тайное послание. Передавая закованному в цепи Каину калачи с запеченными внутри отмычками, его соратник Камчатка проговорил зашифрованную фразу на воровском языке: «Трека калач ела, стромык сверлюк страктирила». Сообщение означало: «В калаче есть ключ для отпирания цепи».

Истоки современного уголовного жаргона следует искать в языке торговцев-коробейников XIX века. Они ходили из города в город и продавали товары с лотков, корзин, тележек и просто с рук. Бродяжный образ жизни сформировал своеобразные привычки, манеры и речевые особенности. Таких торговцев называли офенями (афенями), а используемый ими язык – феней. Происхождение офеней по настоящее время неясно. Их связывали с бежавшими в русские земли из захваченной турками Византии греческими переселенцами XV века, странствующими скоморохами, ремесленниками, купцами и паломниками. Бродячие торговцы всегда имели тесные контакты с уголовным миром. Преступники их грабили, лишали товаров и денег. Но не менее часто торговцы помогали преступникам, наводили их на прибыльные места. Воры и разбойники предсказуемо включили бродяжническую лексику в свою «блатную музыку».

Словарный запас уголовной фени пополнялся за счет заимствований из языков этнических и профессиональных групп. Наиболее активное смешение происходило в оживленных криминогенных городах и тесном тюремном сообществе, где собирались в «одном котле» представители различных групп. Крупные пласты слов влились в уголовный жаргон из еврейского («ксива, «мусор, «кипиш»), немецкого («шнифер», «фраер», «шухер»), тюркских («шалман», «бурма», «шмон»), украинского («хомка», «ховать»), английского («гирла», «мани»), польского («марвихер», «капать») языков. Часть лексики попала из профессиональных арго: например, фраза «толкать порожняк» пришла из речи шахтеров, а слово «волына» – из казачьего диалекта. Так преступный жаргон вбирал в себя слова и выражения, присущие различным культурам и языкам, перерабатывал их, наделял своим смыслом и преподносил как самостоятельную ценность.

В литературе высказывались различные точки зрения на причины появления «блатной музыки». Называлась необходимость использования тайного языка, известного только в преступной среде. На нем было безопасно распространять сведения и планировать преступные операции. Также указывалось, что замысловатая лексика позволяла быстро вычислять агентов, внедренных властями в криминальное сообщество. Они просто не проходили проверку на знание уголовного языка. Наиболее же правдоподобной причиной называлось стремление преступников обособить свой мир и поставить его в противовес обычной жизни. В частности, этот взгляд поддерживал исследователь русской культуры Д. С. Лихачев: «Воровская речь должна изобличать в воре “своего”, доказывать его полную принадлежность воровскому миру наряду с другими признаками, которыми вор всячески старается выделиться в окружающей его среде <…>».

Жесты, перестук, тюремная почта

Речевой коммуникации призваны помочь особые жесты, мимика и телодвижения. Жесты позволяли выразить слова, которые по какой-либо причине было невозможно произнести вслух, например, во время очных ставок или тюремных проверок. Изображение раскрытыми ладонями буквы «Т» означало оповещение о серьезности выдвинутых обвинений («крышка»). Сжатая рука с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем, резко поднесенная к горлу, говорила о приближающейся опасности. Движение двумя пальцами по воротнику – верный знак того, что приближается работник правоохранительных органов. Часть жестов применялась вместо табуированных слов: наган, бандитизм, стрельба, грабеж и подобные запрещенные слова заменялись условленными жестами.

Самым известным криминальным жестом считается коза, или распальцовка – сжатый кулак с оттопыренными указательным пальцем и мизинцем. В уголовной среде он обозначал намерение нанести вред, сопровождался угрозой выколоть глаза и носил оскорбительный характер. При этом пальцы уголовной козы направлялись на соперника, как будто бы пытаясь реализовать угрозу. С начала 1990-х гг. этот жест переняли бандиты и рэкетиры новой волны, которые стремились подражать старым преступным порядкам. Наряду с этим он стал широко использоваться в молодежной рок-культуре как подражание западным веяниям.

Использование речи и жестов существенно ограничивалось в тюрьмах и колониях, где преступный контингент разделялся на группы, камеры, отряды. Поэтому в тюремных условиях появились специальные способы передачи информации. Одним из них стало перестукивание, когда обитатели соседних камер с помощью ударов по стенам, трубам центрального отопления или канализации передавали друг другу зашифрованные сообщения. Для шифровки использовались известные системы кодирования (азбука Морзе) или свои условленные обозначения. На практике широко применялись таблицы, в которых русский алфавит записывался в несколько пронумерованных строк. При этом каждая буква слова передавалась выстукиванием номера строки и номера места в строке, которое эта буква занимала в таблице. Такой способ переговоров применялся еще декабристами, заключенными в Петропавловскую крепость за участие в вооруженном восстании.

Еще одним хитроумным средством передачи сообщений являлась так называемая тюремная почта. Она представляла собой систему веревок, связывавших несколько камер в единую транспортную сеть. Веревки проходили через окна, отверстия в стенах и даже сквозь канализационные трубы. Система позволяла закрепить груз в одной камере и перетащить его нужному адресату. Таким образом заключенные обменивались сигаретами, чаем и другими необходимыми товарами. С помощью веревок могли перетаскивать тюремные послания – малявы, ксивы или воровские прогоны. Последние являются наиболее важными сообщениями в воровской среде. В прогонах воры озвучивали всем арестантам правила поведения, свое решение или точку зрения на отдельные вопросы преступной жизни. Тюремная почта превращала место заключения в единое информационное пространство.

Криминальные песни

Уголовная песенная культура, будучи частью фольклорной традиции, имеет давнюю историю. Она сформировалась в недрах преступных групп по канонам народной песенной культуры. Как и народная музыка, разбойные песни – продукт коллективного творчества множества людей. Песни передавались из поколения в поколение путем устного воспроизведения, непрерывно обрастая новыми деталями и сюжетами. В них широко представлены мотивы воровского товарищества, несправедливого наказания, рассуждений о смысле жизни, несчастливой любви, тяжести бунтарской доли. Нередко уголовная лирика романтизировала главного героя – разбойника, бунтаря – и вместе с ним идеализировался преступный образ жизни. Сквозь века криминальная культура сохранила основные мотивы и направленность песенного творчества.

Одной из первых записей уголовного фольклора является песенный цикл о Степане Разине. Песни повторяют народные представления о главе казачьего восстания как удалом воине, защитнике обездоленных и борце с обидчиками простого люда. Разбойные походы Разина преподносятся в виде его достижений: «Судари мои, братцы, голь кабацкая! Поедем мы, братцы, на сине море гулять, разобьемте, братцы, басурмански корабли, возьмем мы, братцы, казны сколько надобно». Убийство астраханского воеводы расценивается как справедливое возмездие: «Буйну голову срубили с губернатора, они бросили головку в Волгу-матушку; сами молодцы ему тут насмехалися: “Ты добре, ведь, губернатор, к нам. Строгонек был, ты, ведь, бил нас, ты губил нас, в ссылку ссылывал, на воротах жен, детей наших расстреливал!”» Песни воспевают преступную удаль разинцев, но открещиваются от разбойничьего именования: «Мы не воры, не разбойнички, Стеньки Разина мы работнички, есауловы все помощнички. Мы веслом махнем – корабль возьмем, кистенем махнем – караван собьем, мы рукой махнем – девицу возьмем».

«Разинский» репертуар был положен в основу песенного цикла о другом одиозном казачьем бунтаре – Емельяне Пугачеве. Например, повторялся разинский мотив спора с астраханским губернатором, хотя и не завершившегося кровавым исходом. Как и в песенном цикле о Разине, народ воспевал разгул казачьей вольности против помещиков и царских властей. В одной из песен на вопрос графа Панина, много ли он перевешал князей и бояр, Пугачев самодовольно ответил: «Перевешал вашей братьи семьсот семи тысяч. Спасибо тебе, Панин, что ты не попался: я бы чину-то прибавил, спину-то поправил, на твою бы на шею варовинны вожжи, за твою-то бы услугу повыше подвесил». Несмотря на преобладание хвалебных выражений, Пугачева в ряде песен показывали злодеем и убийцей, называя вором, собакой, проклятым человеком.

Особенным песенным сводом о ворах и разбойниках XVIII века является корпус песен, посвященных Ваньке-Каину. Их записал М. Комаров – автор романа о знаменитом московском воре и сыщике. Затем от издания к изданию количество песен варьировалось от 54 до 64. Они рассказывали о разудалом сыщике-грабителе, который с располагающей легкостью отнимал деньги у богатых и отдавал их бедным. Главный герой песен представлял собой тип народного вора, который в речи и делах был прост, весел и задорен. Именно поэтому в народе «Каиновы песни» пользовались особой популярностью. По версии составителя Толкового словаря живого великорусского языка В. И. Даля к произведениям о Ваньке Каине относится известная песня «Не шуми, мати, зеленая дубровушка»: «Эта песня сложена, и слова и голос, известным разбойником Ванькою Каином и принадлежит, несомненно, к числу истинно народных песен, сочиненных без всяких познаний умозрительных в искусстве пиитики и генерал-баса, но вытесненных избытком чувств из груди могучей, из души глубокой, воспрянувшей при обстоятельствах необыкновенных».

В XIX веке разбойные песни дали начало новому песенному жанру – блатной песне. Они формировались в криминальной среде главным образом среди обитателей тюрем, каторг и острогов. Отбывавший заключение в Омском остроге в 1850–1854 гг. Ф. М. Достоевский в произведении «Записки из Мертвого дома» использовал разные жанровые образцы каторжного фольклора: пословицы, поговорки, устные рассказы и собственно песни. Их называли «песнями воли и неволи», «каторжными», «острожными». Тюремная лирика преимущественно содержала композиции, близкие к песням-жалобам, песням-думам и утешным песням. В них звучали жалобы арестантов на тяжкую судьбу, их думы о свободе или побеге на волю и утешения о былых разбойных подвигах. В начале XX века уголовный песенный жанр вышел на широкую публику и получил название блатной песни. Сильное влияние на него оказал городской романс своими сюжетами, композицией, мелодикой. Большой популярностью среди слушателей пользовались песни «Гоп со смыком», «С одесского кичмана», «Цыпленок жареный», «Купите бублички», «Постой, паровоз» и другие.

Но самой узнаваемой блатной песней стала «Мурка», в которой рассказывается о несчастной судьбе гордой и смелой бандитки Мурки. Песня появилась в 1920-х гг. в криминальной среде, а уже в 1930-х гг. ее повсеместно распевали и молодежь, и интеллигенция. Сюжет песни оказался необычным. Главная роль отводилась женщине-участнице бандитского сообщества, которую боялись даже злые уркаганы. Под тяжестью преступной жизни она не выдержала и выдала воровские планы властям (легавым). В отместку за предательство бандиты расправились с ней в темном переулке. Такой сюжетный каркас стал основой для многочисленных версий песни, в которых добавлялись отдельные сюжетные линии, детали и авторские оценки. Во второй половине XX века «Мурка» вошла в репертуар исполнителей из эмигрантской и советской подпольной среды. А мелодия «Мурки» прозвучала в эпизоде телефильма «Место встречи изменить нельзя» 1979 года. Новая волна популярности нахлынула в 1990-х гг., когда блатные песни вышли из подполья и стали звучать на широкой эстраде.

В постсоветское время блатные песни, наряду с городским романсом, некоторыми военными и эмигрантскими песнями, составили целое направление в музыкальном мире, получившее название русский шансон. Это слово было заимствовано из французского языка, где оно обозначает жанр авторской реалистической песни. В России шансонье приобрели широкую известность и признание. Блатные песни и шансон в разное время исполняли Леонид Утесов, Марк Бернес, Аркадий Северный, группа «Братья Жемчужные», Михаил Шуфутинский, группа «Лесоповал», Вика Цыганова, Михаил Круг, Стас Михайлов и другие. В этом жанре проводят песенные конкурсы, вручают премии, вещают радиостанции и по сей день.

Клятвы и проклятия

В криминальной культуре клятвы и проклятия играли заметную роль. С их помощью достигался сильный словесный эффект на поведение давшего клятву и статус адресата проклятия. Эти обычаи, по всей видимости, были усвоены из религиозной среды, где они определяют высшую степень веры и отвержения. В криминальной культуре клятва и проклятие хотя и занимали полярные позиции, но одинаково направлены на сплочение участников преступного мира вокруг лидера, воровских законов, правил, идей. Различались только инструменты достижения единства. Клятва была призвана позитивно оценить готовность испытуемого следовать воровской идее, в то время как проклятие служило примером негативного опыта в назидание всем окружающим. Клятвы и отчасти проклятия были популярны в среде несовершеннолетних преступников, где цель сплочения неопытных подростков и молодежи особенно актуальна.

Как правило, клятва носила суровый, бескомпромиссный характер, приобретала силу закона и становилась обязательной для исполнения. На уголовном жаргоне дать клятву означало божиться, нарушить клятву – пробожиться. Такая божба сопровождалась словесной формулой, которая указывала на важное значение данных обещаний. Среди таких выражений использовались: «Век воли не видать», «Клянусь зоной», «Легавым буду», «Слово пацана» и другие варианты. Тематика самих клятв зависела от условий, в которых оказался испытуемый. В этом смысле клятвы можно разделить на 3 категории: общие, когда уголовник клялся следовать воровским законам и правилам, частные, в которых преступник божился, к примеру, вернуть долг или выполнить задание, и проверочные, когда обвиняемый в нарушении правил заверял, что нарушений не допускал. Невыполнение клятвы (пробожка) влекло понижение в преступной иерархии, применение физического или морального насилия.

Проклятие состояло в пожелании другому лицу или его близким вреда здоровью и других лишений. Этим достигалась цель нравственно подавить проклинаемого, обесчестить его перед остальными уголовниками. Поэтому проклятия выражались в крайне непристойных выражениях и зачастую были направлены не только против самого лица, но и могли касаться его ближнего круга родственников, особенно матери. Обмен проклятиями мог перерасти в словесный поединок, в ходе которого соперники стремились унизить и опорочить друг друга. Часто поединки проходили при свидетелях. Побеждал тот, кто в глазах присутствующих выглядел наиболее убедительно. Участвовать в словесных состязаниях могли только равные друг другу соперники. Отвечать на проклятие занимающему более высокое положение в преступной иерархии запрещалось. Поражение в таком поединке не всегда сопровождалось наказанием, хотя при этом репутация проигравшего могла сильно пострадать. Его положение могло стать настолько неустойчивым, что он мог опуститься на нижние уровни преступной пирамиды.

Алкоголь, наркотики, чифирь

Алкоголь и наркотики в преступной среде служили средством повысить единство криминалитета и разнообразить свой досуг. В местах лишения свободы необходимость в этом ощущалась еще сильнее. Несмотря на жесткий запрет передавать на зону запрещенные товары, алкоголь и наркотики различными путями все равно попадали в руки заключенных. Распространенной практикой считалась покупка запрещенной продукции через персонал тюрьмы или колонии. Рядовые сотрудники охраны зачастую передавали заказанный товар по сходной цене. Также товары проносили родственники заключенных при намеренном попустительстве охраны: маскировали в посылках, передавали во время свиданий с близкими. Кроме того, сидельцы могли наладить кустарное производство алкоголя, собрав нужные ингредиенты, емкости и материалы прямо в исправительном учреждении.

Роль ежедневного тонизирующего напитка выполнял чифирь (чифир) – высококонцентрированный чай. Он повышал тонус организма, вызывал прилив сил и чувство эйфории. В больших количествах напиток оказывал действие, сходное с наркотическим опьянением. Систематическое употребление приводило к устойчивой зависимости и синдрому «ломки». Высокая концентрация чая достигалась долгим кипячением заварки в ограниченном объеме воды. Для приготовления напитка заключенные использовали доступные электроприборы (электроплиты, кипятильники), а в их отсутствие – самодельные электроды или просто открытый огонь. Продукт, достигший половинной крепости чифиря, назывался купец или купчик. Готовый напиток пили на голодный желудок небольшими глотками, пуская общую кружку по кругу.

Распространение криминальной идеологии

Элементы уголовной субкультуры так или иначе проникали в обыденную жизнь страны. Этому способствовали освобождение представителей криминальных сообществ из мест лишения свободы и последующая интеграция в российское и советское общество. В результате крупных амнистий 1950-х г. и начала 1990-х гг. несколько сотен тысяч заключенных выходили на свободу, неся с собой свойственные им ценности и модели поведения. На воле они передавали другим людям жаргонные слова и выражения, привычку играть в карты, тюремные песни и многие другие особенности и порядки. Со временем уголовщиной «заражалось» все больше рядовых граждан, находя в этом свой интерес и привлекательность.

Помимо естественного проникновения уголовной субкультуры, криминальный мир становился центральной темой в образцах официального и подпольного искусства. Внимание преступной тематике в своих произведениях уделяли «лагерные» писатели А. И. Солженицын и В. Т. Шаламов. Блатной язык и уголовные мотивы звучали в стихах В. С. Высоцкого, А. Я. Розенбаума и многих других авторов. В художественных фильмах появлялись характерные герои-уголовники и эпизоды преступной жизни. В советский период такая тематика лишь отрывками доходила до массового зрителя и читателя. Но с начала 1990-х гг. после снятия идеологических оков страну захватила эпоха шансона, криминальной прозы и кинофильмов. В массовой культуре эти произведения заняли прочное место и нашли свою аудиторию.

Библиография

1. Агильдин В. В. Организованная преступность: понятие, признаки, вопросы, требующие разрешения // «Всероссийский криминологический журнал», 2013, № 3.

2. Акельев Е. В. Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина. М., 2012.

3. Акельев Е. В. Сыскной приказ (1730–1763 г.) – центральный орган уголовной юстиции Российской империи // Проблемы предупреждения и борьбы с преступлениями и иными правонарушениями: материалы Всероссийской научно-практической конференции. Новосибирск: Новосибирский государственный университет экономики и управления «НИНХ», 2012.

4. Александров Ю. К. Очерки криминальной субкультуры. – М.: «Права человека», 2001.

5. Анисимков В. М. Россия в зеркале уголовных традиций тюрьмы. – Санкт-Петербург: «Юридический центр Пресс», 2003.

6. Ахмедов Ч. Н. Уголовно-правовая и криминологическая характеристика конокрадства в России // «Вестник Санкт-Петербургского университета МВД России», 2016, № 2 (70).

7. Белгориц-Котляровский Л. О воровстве-краже по русскому праву. – Киев, 1880.

8. Бернадский В. Н. Новгород и Новгородская земля в XV веке. М.; Л., 1961.

9. Биггарт Джон. Спорное дело о наследстве Николая Павловича Шмита // «Экономическая политика», 2019, № 6.

10. Богданов С. В. Власть и экономическая преступность в Советской России (1917–1941) // «Историко-экономические исследования», 2012, Т. 13, вып. 2–3.

11. Богданов С. В. Организованная преступность в экономической сфере СССР в 1930–1950-е годы: особенности воспроизводства, масштабы, формы проявления / С. В. Богданов, А. Л. Репецкая // «Криминологический журнал Байкальского государственного университета экономики и права», 2011, № 4.

12. Брейтман Г. Н. Преступный мир: очерки из быта профессиональных преступников. – Киев: Тип. Губ. правл., 1901.

13. Бронников А. Г. Татуировки заключенных, их классификация и криминалистическое значение. Альбом. – М. Типография издательства ЦС «Динамо», 1980.

14. Брюханов И. В. Правоохранительная деятельность против уголовного бандитизма на территории Иркутской губернии и Иркутского округа в 1920-е гг. // «Сибирский юридический вестник», 2009, № 3.

15. Весин Л. Конокрадство, его организация и способы борьбы с ним населения // Труды императорского Вольного экономического общества. 1885 г. – Т. 1. – С.-Петербург: Тип. т-ва «Общественная польза». 1885.

16. Виватенко С. В., Сиволап Т. Е. Бурлачество как особое социально-экономическое явление в истории России // «Петербургский экономический журнал», 2018, № 3.

17. Водолазский Б. Ф., Вакутин Ю. А. Преступные группировки. Их традиции, обычаи, «законы»: («Прошлое и настоящее») – Омск, 1979.

18. Военно-статистический сборник / составлен под общею редакциею Г. Ш. генерал-майора Н. Н. Обручева, управляющаго делами Военно-ученаго комитета и профессора военной статистики. – С.-Петербург: в Военной тип., 1867. Вып. 4, отд. 2: Россия. 1871.

19. Воробьев А. В. Разбойный приказ в XVI – начале XVII века: эволюция, руководство и административная практика. «Российская история». № 1. 2012.

20. Восстание Емельяна Пугачева: Сб. документов / Подгот. к печати проф. М. Мартыновым. – Л.: ОГИЗ. Соцэкгиз. Ленингр. отд-ние, 1935.

21. Вышинский А. Я. Революционная законность на современном этапе. Изд. 2-е, перераб. – М., 1933.

22. Галеотти М. Воры. История организованной преступности в России. – Москва: «Индивидуум», 2019.

23. Гамидуллаева Х. С. Уголовная ответственность за хищение социалистической собственности в СССР в 1930 1940-х гг. // «Ленинградский юридический журнал», 2007, № 4.

24. Глазьев В. Н. Власть и общество на Юге России в XVII веке: противодействие уголовной преступности. Воронеж, 2001.

25. Глонти Г., Лобжанидзе Г. Профессиональная преступность в Грузии (воры в законе). – Тбилиси, 2004.

26. Головкин Р. Б., Ерин Д. А. Правоохранительные органы СССР на защите экономических интересов социалистического государства (1934–1941 гг.) // «Вестник Нижегородской академии МВД России», 2019, № 2.

27. Грачев М. А. От Ваньки Каина до мафии. Прошлое и настоящее уголовного жаргона. – СПб., 2005.

28. Гиль С. К. Шесть лет с В. И. Лениным. Воспоминания личного шофера – М.: «Молодая гвардия», 1957.

29. Гиляровский В. А. Мои скитания: Повесть бродяжной жизни. – Москва: «Федерация», 1928.

30. Дело банды Леньки Пантелеева // Журнал «Суд идёт», 1925 г.

31. Дорошевич В. М. Сахалин. Каторга. – М., 1907 г. Ч. 1.

32. Жирнов Е. П. Дело о всероссийском хулиганстве // Журнал «Коммерсантъ Деньги», № 6 от 17.02.2014.

33. Засосов Д. А., Пызин В. И. Повседневная жизнь Петербурга на рубеже XIX – XX веков: Записки очевидцев. – М.: «Молодая гвардия», 2003.

34. Рагунштейн А. Г. За три моря за зипунами. Морские походы казаков на Черном, Азовском и Каспийском морях. – М.: «Вече», 2015.

35. Кисин С. В. Ростов-папа. История преступности Юга России. – М: АСТ, 2019.

36. Козлов В. В. Стиляги. Молодые, смелые, свободные. – Издательство «Амфора», 2015.

37. Козырев М. Подпольные миллионеры: вся правда о частном бизнесе в СССР. – Москва: «Эксмо», 2012.

38. Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени М., 2016.

39. Коршунков В. А. На дорогах и по рекам: разбойники и память о них в Вятском крае // «Вестник гуманитарного образования», 2021, № 1 (21).

40. Кошко А. Ф. Очерки уголовного мира царской России: Воспоминания б. нач. Моск. сыскной полиции и заведующего всем уголовным розыском Империи – Репринт. воспроизведение изд. 1926–1929 гг. – М.: «Столица», 1992.

41. Кравчинский М. Э. История русского шансона. – М: «Астрель», 2012.

42. Краткий обзор средств сообщения в Вятской губернии / Сост. П. Наумов. Вятка: «Типолитография М. М. Шкляевой», 1908.

43. Крестьянская война под предводительством Степана Разина. – М.: «Издательство Академии Наук СССР», 1954–1962.

44. Кузнецов Д. Е. Проявления бандитизма в Западной Сибири в 1925–1935 гг. // «Мир науки, культуры, образования», 2014, № 5 (48).

45. Куликова С. Г. Женская преступность в России второй половины XIX – начала XX веков: взгляд справа // «Вестник Московского университета МВД России», 2014, № 10.

46. Лебедев В. И. Булавинское восстание (1707–1708). М., 1967.

47. Лихачев Д. С. Черты первобытного примитивизма воровской речи, Язык и мышление – Le langage et la mentalité, № III–IV, Москва – Ленинград: «Издательство Академии наук СССР», 1935.

48. Лобанов А. В., Широков Г. Г. История полиции России. – СПб.: Северо-Западный институт повышения квалификации ФСКН России, 2015.

49. Лубянка: обеспечение экономической безопасности государства: [сборник] / [гл. ред. и сост. В. А. Ставицкий]. – Изд. 2-е. – Москва: Моя Россия: «Кучково поле», 2005.

50. Лунеев В. В. Преступность XX века: мировые, региональные и российские тенденции. – Изд. 2-е, перераб. и доп.; Wolters Kluwer Russia, 2005.

51. Лурье Л. Я. Как ловили Леньку Пантелеева. Журнал «Огонёк», № 48 от 03.12.2012.

52. Лурье Л. Я. Хулиганы старого Петербурга // «Неприкосновенный запас», 2000, № 3.

53. Лядов А. О. Уголовный сыск в дореволюционной России (Историко-правовой аспект): Дис. канд. юрид. наук: 12.00.01: СПб., 1997.

54. Мальчук О. И. История развития феномена «вор в законе» // Пробелы в российском законодательстве, 2018, № 5.

55. Манько А. В. Коррупция в России: особенности национальной болезни. – Москва: «Аграф», 2012.

56. Маньков А. Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. СПб., 2002.

57. Маньков А. Г. Уложение 1649 г. Кодекс феодального права. Л., 1980.

58. Материалы для уголовной статистики России: исследования о проценте ссылаемых в Сибирь: [в 2 ч.] / [соч.] Е. Анучина; Изд. Тобольского губернского статистического комитета. – Тобольск: В тип. Тоб. губ. правления, 1866.

59. Мозохин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности, 1918–1953: [монография] – Москва; Жуковский: «Кучково поле», 2006.

60. Нилов А. Цеховики. Рождение теневой экономики. – Санкт-Петербург: «Вектор», 2006.

61. Овчинский В. С. «Русская мафия»: мифы и реальность / Криминология: учебное пособие. Г. И. Богуш и др.; под ред. Н. Ф. Кузнецовой. М., 2007.

62. Остроумов С. С. Преступность и ее причины в дореволюционной России. – М.: Изд-во МГУ, 1980.

63. Петров А. В., Девятов В. Ю. Полиция и общество в Российской Империи начала XX века // Вестник Южно-Уральского государственного университета. Серия: Право, 2011, № 40 (257).

64. Пирожков В. Ф. Законы преступного мира молодежи (криминальная субкультура). – Тверь: «Приз», 1994.

65. Пыхалов И. В. «Закон о пяти колосках» // Terra Humana: Научно-теоретический журнал. – Санкт-Петербург, 2011, № 4.

66. Раззаков Ф. И. Бандиты семидесятых: 1970–1979. – М.: «Эксмо», 2009.

67. Рассказов Л. П., Рассказов В. Л. Специфика образования и деятельности подразделений уголовного сыска в провинциальных городах Российской империи до учреждения общероссийской системы сыскной полиции в 1908 г. // «Общество и право», 2018, № 3 (65).

68. Рассказов Л. П., Рассказов В. Л. Возникновение и функционирование сыскной полиции Санкт-Петербурга (1866–1881 гг.) // «Вестник Краснодарского университета МВД России», 2018, № 2 (40).

69. Рассказов В. Л. Закон «Об организации сыскной части» от 6 июля 1908 года: недостатки и достоинства в регламентации деятельности сыскных отделений в системе общероссийского уголовного розыска // «Политематический сетевой электронный научный журнал Кубанского государственного аграрного университета», 2015, № 107.

70. Романов Б. А. Люди и нравы Древней Руси. Историко-бытовые очерки IX–XIII вв. М. – Л., 1966.

71. Сборник ухищрений и уловок, употребляемых контро-бандирами, пассажирами и прочими лицами при незаконном водворении товаров в пределы России. – Санкт-Петербург, 1872.

72. Сидоров А. А. Великие битвы уголовного мира. История профессиональной преступности Советской России. Книга первая (1917–1940 г. г.). – МарТ, 1999.

73. Сидоров А. А. Песнь о моей Мурке: История великих блатных и уличных песен: «Мурка», «Гоп со смыком», «С одесского кичмана», «Цыпленок жареный», «Купите бублички», «Постой, паровоз» и др. – М.: ПРОЗАиК, 2010.

74. Соломон П. Советская юстиция при Сталине. – М., 1998.

75. Сонин В. В., Шабельникова Н. А. Особенности противодействия бандитизму на Дальнем Востоке в 1920-е годы: исторический опыт // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, 2012, № 1 (17).

76. Сумин А. В. Система лишения свободы России в конце XV–XVII в. // Выхоря С. С., Сумин А. В. (Ред.) Очерки истории уголовно-исполнительной системы: монография. Иваново, 2019. С. 175–186.

77. Твердюкова Е. Д. Комиссионная торговля в Советской России – СССР (1917–1991) // «Вестник С.-Петерб. ун-та». Сер.2: История, 2013, Вып. 4.

78. Твердюкова Е. Д. Судебная практика по делам о хищении вверенного имущества в советской торговле в 1930-х годах // «Ленинградский юридический журнал», 2008, № 1.

79. Тишков С. В., Алабердеев Р. Р., Латов Ю. В. История борьбы в СССР с хищениями социалистической собственности (к 70-летию ОБХСС/ДЭБ) // «Историко-экономические исследования», 2007, № 1, Т. 8.

80. Трубицына В. В. Народные тюремные песни и их жанровые модификации в литературе XIX–XX веков // «Пушкинские чтения», 2012, № XVII.

81. Усенко О. Г. О сущности и хронологических рамках ушкуйничества // Прошлое Новгорода и Новгородской земли. Мат-лы науч. конф., 11–13 ноября [1999 г.]. Великий Новгород: НовГУ, 1999. Ч. 1. С. 48–54.

82. Фильштинский И. М. Мы шагаем под конвоем: рассказы из лагер. жизни. – Н. Новгород: ДЕКОМ, 2005.

83. Хабаров А. И. Россия ментовская. – М.: «ЭКСМО-пресс», 1998.

84. Холодов С. История ОБХСС и экономическая преступность в России в XX веке. – Москва; Берлин: «Директмедиа Паблишинг», 2021.

85. Христюк А. А. Понятие и признаки организованной преступности. Организованная преступная деятельность // «Вестник Томского государственного университета», 2010, № 335.

86. Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Тома четырнадцатый – пятнадцатый. Из Сибири. Остров Сахалин. (1890–1995). – М.: «Наука», 1987.

87. Чирков А. Ю. Средства общения преступников, жесты и телодвижения // «Вестник Удмуртского университета». Серия «Экономика и право», 2014, № 1.

88. Чистяков Н. Ф. По закону и совести. – Москва: «Воениздат», 1979.

89. Шагланов А. Н. Борьба с бандитизмом в Омской губернии в 1922–1925 гг. // «Омский научный вестник», 2011, № 3 (98).

90. Шалагин А. Е., Хрусталева О. Н. Тюремный фольклор в контексте криминальной субкультуры // «Вестник Казанского юридического института МВД России», 2017, № 4 (30).

91. Шаламов В. Т. Очерки преступного мира / Собрание сочинений: В 6 т. + т. 7, доп. М., 2013. Т. 2.

92. Шаламов В. Т. Жульническая кровь (1959) / Собрание сочинений в четырех томах. Т. 2. – М.: Художественная литература, «Вагриус», 1998.

93. Шокарев С. Ю. Повседневная жизнь средневековой Москвы. М., 2012.

94. Экспертные заключения по установлению памятных дат подразделений центрального аппарата МВД России: сборник / Потёмкин И. А. и др. – М.: Академия управления МВД России, 2020.

* * *

Примечания

1

Песня «Из-за острова на стрежень…», слова Д. Н. Садовникова, автор музыки неизвестен.

2

7179 год от сотворения мира соответствовал 1670 году от Рождества Христова.

3

Соборное уложение 1649 года.

4

Для повышения объективности результатов в подсчете не учитывались дела, инициированные известным доносителем И. Осиповым (Каином).

5

Сайтаферн являлся скифским царем, чьи войска неоднократно угрожали Ольвии – древнегреческому полису в северном Причерноморье.

6

Слово произошло от английского hooligan, что в переводе означает «нарушитель порядка». Слово неясного происхождения: то ли оно произошло по имени лондонского хулигана и дебошира ирландца Патрика Хулихэна (Patrick Houlihan), то ли по названию лондонской криминальной банды Hooley gang.

7

Рыбня – Рыбинск, завозня – плоскодонная лодка, станица – разбойничий отряд, на низ – вниз по течению Волги, косовая лодка – парусно-гребная лодка (прим. автора)

8

Название дано по книге французского писателя Пьера Алексиса Понсона дю Террайля «Клуб червонных валетов», рассказывавшей о похождениях талантливого мошенника Рокамболя в составе одноименной воровской шайки.

9

Кощунство – язвительные насмешки, доказывающие явное неуважение к правилам или обрядам православной церкви или вообще христианства (ст. 182 Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года).

10

Общее количество преступников составило 48 человек, двое из которых находились в бегах, еще один в судебных слушаниях не участвовал из-за подозрений в душевной болезни.

11

Нынешний город Хельсинки.

12

Нынешний город Тбилиси.

13

Слово «милиция» происходит от латинского militia, что означает «воинская служба, военная сила».

14

Слово «фарца» или «фарцовка» происходит от английского выражения for sale и означает перепродажу выкупленных у иностранцев товаров.

15

Вот некоторые примеры используемых слов: Бродвей или Брод – центральная городская улица, «шузы» – ботинки, «соксы» – чулки или носки, «олдовый» – старый, «манюшки» – деньги и др.

16

ОРС – отдел рабочего снабжения. Представлял собой организацию государственной розничной торговли, обеспечивавшую торговое и бытовое обслуживание рабочих и служащих предприятий.

17

Другие народные названия: «закон о трех (пяти) колосках», «указ ”7–8”», «закон ”семь-восьмых”», «закон от седьмого-восьмого».

18

На воровском жаргоне их называли «суками», «ссученными» ворами, «автоматчиками» или «военщиной».

19

Такое противостояние называлось «сучьей войной».

20

В переводе с грузинского языка «ортава» означает «двухголовый», т. е. очень умный.

21

ЖУК расшифровывается как «желаю удачных краж».

22

КОТ расшифровывается как «коренной обитатель – тюрьмы».

Content

Александр Евдокимов, Александр Воробьев
От татей к ворам. История организованной преступности в России

Преступность как ремесло (введение)

1. Древнейшие страницы истории борьбы с преступностью в России XI–XV вв.

2. Во главе борьбы с преступностью всего Московского царства

3. Тюрьмы и палачи Московского царства

4. Шерифы Московского царства: губные старосты на страже порядка в провинции

5. Разработка, кодификация и основные памятники «губного права»

6. Преступность в Москве XVI–XVII вв.

7. Из истории нескольких уголовных дел XVI–XVII вв.

8. Казачьи разбойные набеги

9. Первый уголовный кодекс и первые сыщики

10. Шайки в дореволюционной России

11. Преступные города и районы

12. Две легенды преступного мира

13. Налетчики и бандиты

14. Торговая и валютная спекуляция в СССР

15. Растраты, хищения и коррупция

16. «Воры в законе» и «воровской закон»

17. Криминальная культура, жаргон и привычки

Библиография

Примечания