Ричард Шеперд

Семь возрастов смерти: Путешествие судмедэксперта по жизни

Richard Shepherd

The seven Ages of Death

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моей замечательной семье за все то счастье, которое они мне подарили, и прежде всего моей жене Линде, которая, несомненно, во всех смыслах стала моей спасительницей.

Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

У них свои есть выходы, уходы,

И каждый не одну играет роль.

Семь действий в пьесе той. Сперва – младенец,

Блюющий с ревом на руках у мамки…

Потом – плаксивый школьник с книжной сумкой,

Умыт до глянцу, нехотя, улиткой

Ползущий в школу. А затем – любовник,

Вздыхающий, как печь, с балладой грустной

В честь бровок милой. А затем – солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна,

Обросший бородой, как леопард,

Ревнивый к чести, забияка в ссоре,

Готовый славу бренную искать

Хоть в пушечном жерле. Затем – судья

С брюшком округлым, где каплун запрятан,

Со строгим взором, стриженой бородкой,

Пословиц мудрых и примеров кладезь, —

Так он играет роль. Шестой же возраст —

Уж это будет тощий Панталоне,

С очками на носу и с сумкой сбоку,

В штанах, что с юности берег, широких

Для ног иссохших; мужественный голос

Сменяется опять дискантом детским,

Свистит, шипит… Ну а последний акт,

Конец всей этой странной, сложной пьесы, —

Второе детство, полузабытье:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.

Шекспир. «Как вам это понравится».

Перевод Татьяны Львовны Щепкиной-Куперник

Примечание автора

В своей первой книге «Неестественные причины» я уже объяснил, как тяжело было мне менять имена и подробности дел, про которые я рассказывал. На протяжении всей своей карьеры я стремился к точности, одновременно стараясь облегчить страдания близких погибших. Это было трудное решение, но в итоге я все-таки решился внести эти изменения, так как мне меньше всего хотелось бы, чтобы кто-то из читателей узнал на страницах книги трагическую историю своего родственника и уж тем более чтобы это всколыхнуло болезненные воспоминания. Точно так же было и с этой книгой. Имена тех, чьи истории слишком известны, чтобы их можно было утаить, приведены без изменений. Во всех остальных случаях я поменял персональные данные, чтобы не нарушить конфиденциальность людей, но при этом сохранить важные факты. Кроме того, следует понимать, что эта книга про смерть. Она содержит довольно подробные описания случаев смерти как по естественным, так и по неестественным причинам, от младенцев до глубоких стариков. Я искренне надеюсь, что это не вызовет у вас бурной эмоциональной реакции.

Пролог

Мой отец был при смерти, я аккуратно взял его за руку и сжал ее. Насколько же тонкими стали его пальцы, какими неподвижными они были теперь… И как же странно было его касаться. Он был мне и отцом, и матерью с тех самых пор, как ее не стало, – мне было девять. Помню, иногда я сворачивался калачиком у него на коленях, но, как бы глубоко ни любил, не проявлял своих чувств – в нашей семье это не было принято. Теперь же, ощутив его мягкую теплую руку в своей, я вспомнил о детстве.

Между нашим послевоенным поколением и поколением отцов огромная пропасть. Воспитанные людьми, чья молодость пришлась на правление королевы Виктории, они прошли лишения Первой мировой войны, стали зрелыми в самый разгар Великой депрессии, участвовали во Второй мировой войне – конечно же, они отличались от нас, бумеров[1], – поколения, у которого было все.

Я наблюдал за его телом. Он лежал с закрытыми глазами, откинувшись на подушки. Его грудь вздымалась и опускалась, медленно и ритмично. Я знал, что скоро дыхание остановится, и думал… О том, как он вел себя на протяжении всей жизни, как проявлялись его человечность и уважение к окружающим. О его скромной жизни, маленьких победах и увлечениях. О том, как он записывал музыку, которая играла на радио, после чего аккуратно, в своей бухгалтерской манере, расставлял подписанные кассеты. О том, какой сдержанной любовью были пропитаны наши телефонные разговоры по воскресеньям и регулярные письма с последними новостями, после того как мы покинули родительский дом. О невыносимой утрате, которая всех нас ожидала.

Я попрощался, сказав ему, каким он был замечательным отцом и как бы гордилась им моя давно покойная мать за проявленную к нам заботу. Только вот не сказал, что люблю его. Он это и так знал – о таких вещах людям его поколения было комфортнее знать, чем слышать. Я уехал из хосписа, понимая, что больше никогда его не увижу. Это было ясным сентябрьским днем. Красоту осеннего Девона не могли скрыть от моих глаз даже стоявшие в них слезы. Я не стал их вытирать.

Ведь так мы делаем, когда смерть забирает у нас любимых, – плачем и плачем. Что еще остается?

Чтобы принять дежурство у постели отца, в Девон приехал мой брат, и я вернулся в Лондон к своим судебным делам и вскрытиям. Когда позже на неделе зазвонил телефон, я сразу же догадался, кто это и какие новости сообщит этот голос.

Это была спокойная смерть, простое завершение жизни. Конечно, сотрудники хосписа потрудились на славу. Отца совершенно не мучила боль, а рядом был мой брат. За последние несколько дней отец успел увидеться со всеми нами, наше присутствие успокоило его – мы все его горячо любили, и каждый добился в жизни успеха, к которому он приложил немало усилий. Он мог сделать последний шаг на жизненном пути, не беспокоясь о том, что станет с миром, когда он уйдет. Он был атеистом, но верил и надеялся, что однажды воссоединится с моей матерью. Полностью смирившись с тем, что его время пришло, он скончался тихо и умиротворенно.

Повесив трубку, я сидел за столом в полном оцепенении.

Передо мной лежала открытая папка – дело об убийстве. Фотографии, разбросанные по всему столу, демонстрировали совершенно иной конец жизни. Моя профессия – проводить осмотр и вскрытие погибших людей, и у большинства из тех, кто попадает ко мне, смерть наступает раньше времени и редко бывает спокойной.

С моей работой можно запросто забыть, что тихий и мирный уход из жизни – это норма.

На следующий день после похорон я снова вернулся к работе – нужно было разбираться с этими смертями иного типа.

Сперва – младенец,

Блюющий с ревом на руках у мамки…

Глава 1

Потерянные учебники, кроссовок под кухонным столом. Дети поют шутливую песню, которую до сих пор крутят на радио по всей Британии, споря насчет правильных слов, не попадают в ноты, но в итоге все равно хором исполняют припев. Недоделанные бутерброды, паника из-за нехватки времени. Обычное утро понедельника.

Я привез детей в школу на пять минут позже обычного. Они забежали во двор, а я провожал их взглядом. Воцарившаяся в машине тишина была мне по душе, но в то же время мне не хватало их гомона. Как же быстро растут дети – к зиме им уже понадобится новая верхняя одежда. Внезапно дочь обернулась. Она над чем-то смеялась, а может, и вовсе продолжала напевать себе под нос. Увидев, что я не тронулся с места, она сразу же помахала рукой, с таким искренним усердием, на которое способны только дети. Заметив это, сын тоже повернулся и одарил меня кривой ухмылкой. Я было поднял руку, чтобы помахать в ответ, но их уже как ветром сдуло. Звенел звонок.

Итак, на работу. Я включил радио – снова эта песенка. Только не она. Но выключать я не стал. И хоть уже слышал ее этим утром раз десять, не меньше, все равно невольно улыбнулся. Какие же смешные рожицы корчили мои дети, когда ее пели!

Добравшись до морга, я увидел припаркованные рядом полицейские машины. Пришла пора погрузиться в другую вселенную.

Через полчаса я встретил группу детективов и помощника коронера[2] – они уже переоделись для вскрытия и стояли у входа в секционную, их резиновые сапоги все еще блестели после мытья. Не то чтобы они ждали меня – им просто не хотелось заходить внутрь. На самом деле мне тоже, хоть смерть уже давно и стала неотъемлемой частью моей жизни.

Никто не в восторге, когда перед тобой в морге оказывается младенец.

Мы показываем маленьким детям мир добрым и безобидным, защищаем от жестокости и несправедливости жизни, окружая всем мягким – шерстяными одеялами, пушистыми игрушками, удобной одеждой нежных пастельных цветов. Здесь всего этого нет. Поэтому, войдя и увидев младенца, его круглые щечки и крошечные пальчики, такого крохотного на фоне стола, тележек, холодильников, посреди этого пустого блестящего металлического пространства… Что ж, даже подготовленному человеку требуется какое-то время, чтобы в полной мере осознать увиденное.

Это продлилось лишь мгновение. Затем все молча заняли свои места вокруг тележки.

Детектив-инспектор[3] перевела взгляд с младенца на мягкую игрушку, которую кто-то из сотрудников положил рядом. Погребальное подношение, оставленное родителями в качестве друга, который будет его любить и заботиться о нем в незнакомом странном месте. Наверняка вместе с ним похоронят и другие его игрушки. Люди делали такие подношения покойникам на протяжении всей истории, но потрепанный плюшевый мишка выглядит куда трогательнее, чем все золото в гробнице Тутанхамона.

– Все в порядке, босс? – спросил у инспектора один из детективов. У нее дрожал уголок рта. Она кивнула.

– Мы здесь, чтобы поработать ради этого ребенка во имя сострадания и научного исследования, – сказал я твердым голосом, надеясь, что прозвучал достаточно бодро, чтобы не дать пролиться ни одной слезинке на безупречно чистый пол секционной. Здесь нет места эмоциям. Иначе чем это все закончится?

Инспектор сглотнула.

– Родители…

– У босса в прошлом году родился ребенок, – сообщил один из коллег, пытаясь оправдать ее невероятно печальный вид, но она не нуждалась в оправдании.

– У меня самого двое детей, и мне очень сложно не думать о них, видя в секционной детский труп, – сказал я. – Тем не менее ваш ребенок жив и здоров, а лучшее, что мы можем сделать для родителей, эм-м… – я стал копаться в своих бумагах, – Фергюссон, Фергюссон Белл[4], так это выяснить, от чего именно он скончался.

Инспектор мрачно кивнула и осмотрела тело Фергюссона.

Ему было шесть месяцев.

– Какие щечки, – сказал молоденький детектив.

– Ага, совсем карапуз, – кивнул помощник коронера. – Вы только гляньте на его живот.

– Приличный размер для шести месяцев, – согласился я. – Только вот мне кажется, что его руки и ноги успели опухнуть, что же касается живота…

Я положил два пальца ему на живот и постучал. Все прислушались – звук был глухим. Я переместил пальцы и снова постучал. А потом еще раз. И еще. Каждый раз слышался глухой звук.

– Это газ, – сказал я. – Внутри пусто. А теперь и его лицо кажется мне немного странным.

– А что с ним не так?

Я не был до конца уверен, что именно.

– Возможно, тоже опухшее.

Сфотографировав ребенка, мы срезали[5] с него одежду, которую не сняли фельдшеры скорой, пытаясь его реанимировать. Мы сделали это максимально осторожно.

Родители часто просят вернуть одежду, в которой умерли их дети.

Затем я снял с него подгузник.

– Господи! – ахнул суперинтендант[6].

– Вы только гляньте! – сказал помощник коронера.

– Жесть! – пробормотал детектив.

За годы работы я показывал многие ужасные раны полицейским – нанесенные всевозможными видами оружия, по самым разным причинам, от слепой страсти до роковой ошибки, но их редко встречали подобными возгласами. Что же сегодня вызвало такую реакцию?

Опрелость.

С живота ребенка она распространилась на бедра, и бо́льшая часть кожи под подгузником была раздраженной, красной и кровоточила.

Фотограф молча сделал снимки. Полицейские между тем говорили без умолку.

– Нужно же просто кремом помазать, и все, – сказала инспектор. – Почему никто не удосужился этого сделать?

– Этому не может быть оправданий, – согласился помощник коронера.

– Нет, в самом деле, что может быть проще. Он же такой дешевый… и все сразу же проходит.

– В бумагах говорится, что ребенок много плакал, прежде чем умер, – сообщил детектив.

– И сколько же это длилось? – спросил я.

– Эм-м… три недели.

– Три недели! – воскликнула инспектор. – Он плакал целых три недели!

– От опрелости пока еще никто не умирал, но она может объяснить газы в кишечнике. Если ему было больно и он все время плакал, наверняка отказывался есть и постоянно глотал воздух… С другой стороны, мне, может, удастся найти и какое-то другое объяснение такому количеству газа, – ответил я.

Детектив сказал:

– В больнице в качестве причины смерти предположили СВДС[7].

Может, это действительно был СВДС. В неблагополучных семьях дети чаще умирают внезапно, безо всякой видимой причины, и если эта опрелость о чем-то и говорила, так это о том, что ребенок не получал должного ухода.

Состояние подгузника может о многом поведать: мне доводилось находить даже куски бумажной прокладки в кишечнике у маленьких детей, которые от голода начинали грызть собственные подгузники.

Люди могут плохо заботиться о своих детях по многим причинам, порой совсем непростым. Хотелось бы мне больше узнать об этом деле, о родителях, обстоятельствах их жизни, но, как это обычно бывает на ранней стадии расследования, толком ничего известно не было.

– Вы были у них дома? – спросил я у детектива.

– Да, самая ненавистная часть моей работы.

– И?

– И ничего. Миленький сблокированный дом. Обеспеченные. Район для среднего класса.

– А дома у них как, бардак?

Не то чтобы у нас дом сиял чистотой и порядком, когда родились дети, однако у пьяниц, например, дома царит особый беспорядок. Пыльные тренажеры соперничают за место с выброшенными детскими игрушками, пакетами с подгузниками, грудами грязного белья и многочисленными пустыми бутылками.

– Не. Очень чисто.

– Ни выпивки, ни наркотиков?

– Даже намека, и, раз уж на то пошло, не думаю, что они из этих. Ребенок перестал плакать, и они положили его в кроватку. Мать подошла к нему час спустя – он был уже мертв. Вызвала скорую, но было слишком поздно. Больше мы ничего не знаем.

– Родители работают?

– Да… Она то ли секретарем, то ли администратором, а он… Думаю, он врач.

– Врач? – переспросила инспектор. – Врач! Как мог он допустить такую ужасную опрелость у своего маленького ребенка?

– Ох, не думаю, что из врачей всегда получаются хорошие родители, – сказал я, стараясь не слишком думать об этом, пока провожу вскрытие Фергюссона.

– Мне не очень понравилось, как вел себя отец, когда я его допрашивал, – сказал детектив. – Я бы сказал, что он был… настроен враждебно.

– Это ровным счетом ничего не значит, – отозвался помощник коронера. – Как только не ведут себя люди, когда в их жизни случается трагедия и к ним приходит полиция, задавая такие вопросы, словно это их вина.

Детектив посмотрел ему прямо в глаза.

– Иногда, – сказал он, – это действительно их вина.

Я внимательно осмотрел Фергюссона в поисках признаков жестокого обращения и плохого ухода, но ничего не обнаружил. Никаких синяков, ожогов, порезов или царапин, лишь следы, оставленные фельдшерами скорой. Помимо опрелости и вздутого живота, у тела была лишь одна примечательная особенность: кожа младенца была чрезвычайно бледной. Иногда о людях европеоидной расы говорят – например, когда те испытают шок, – что они бледные как смерть.

На самом же деле после смерти люди обычно не становятся более бледными, чем при жизни. Фергюссон между тем был белый как стена.

Когда пришла пора вскрывать тело, в секционной воцарилась гробовая тишина, а инспектор отвернулась. Как всегда, я сопровождал свои действия комментариями по анатомии и физиологии человека. Человеческое тело устроено потрясающим образом, и рассматривать его изнутри – поистине увлекательное занятие, если, конечно, удастся преодолеть отвращение. Я всячески стараюсь убедить в этом перепуганных зрителей. Удается, правда, далеко не всегда.

Я сделал разрез, который мы специально применяем для маленьких детей: вместо обычного Y-образного используем Т-образный: верхняя линия разреза проходит горизонтально через переднюю часть груди, чтобы на шее не осталось швов. Все разрезы мы делаем так, чтобы доставить как можно меньше боли родственникам, когда те просят показать им тело. Так что не стоит избегать такой возможности после вскрытия: близкий будет ждать вас таким, каким вы его помните.

Я так быстро провел скальпелем, что инспектор едва успела набрать воздуха в грудь. Затем я обнажил легкие. Грудная полость была заполнена жидкостью. Ее было так много, что произошел частичный коллапс одного легкого. Я взял образец.

– Значит, от этого он и умер? – Во взгляде детектива-инспектора, как я с облегчением заметил, теперь прослеживалось увлечение, чем отвращение. – От коллапса легкого?

– Сомневаюсь. Скорее всего, это случилось из-за того, что в груди из-за всей этой жидкости для легкого попросту не осталось свободного места. Да и жидкость говорит лишь о том, что его сердце постепенно отказывало. И ничего о конкретной причине.

– Постепенно? То есть, получается, это не может быть СВДС, – заметил детектив. Остальные одобрительно закивали.

– Пока рано делать какие-либо выводы, – ответил я.

На самом деле с синдромом внезапной детской смерти никогда не бывает полной уверенности. Мы можем лишь исключить все остальные возможные причины.

Я продолжил вскрытие тела и, бросив взгляд на инспектора, увидел, что она закрыла глаза.

– Постарайтесь разглядеть в этом маленьком теле то чудо, которое оно собой представляет, – сказал я.

Я действительно так думал.

Фергюссон умер в возрасте шести месяцев по причине, которую нам только предстояло установить. Тем не менее каждый ребенок, даже если он прожил такую короткую жизнь, – невероятное достижение природы. Задолго до начала нашей жизни сперматозоиды и яйцеклетки родителей образуются из клеток-предшественников в результате удивительного процесса, который называется мейозом. Что же делает его таким удивительным? То, что сперматозоиды и яйцеклетки – это не просто точные копии родительских клеток. В результате мейоза у сперматозоидов и яйцеклеток остается лишь половина своих хромосом, чтобы они смогли, даст бог, объединиться в единое целое. Причем мейоз включает в себя дополнительный, довольно рискованный процесс под названием «кроссинговер», в ходе которого хромосомы в каждой паре, прежде чем разделиться, обмениваются фрагментами ДНК. Художник, тщательно наносивший на холст каждый цвет по отдельности, теперь берет в руки палитру и смешивает их, создавая совершенно новые оттенки. Так и задаются уникальные характеристики, и в результате ДНК женских яйцеклеток отличается от ДНК остальных клеток матери. Различия между поколениями задаются задолго до финального смешения ДНК, когда сперма и яйцеклетка наконец встречаются.

Только вот когда смешиваешь кистью слишком много разных красок, помимо ярких и красивых цветов может получиться и полная мазня – именно во время этой важнейшей стадии мейоза и появляются всевозможные хромосомные аномалии. Причем у женщин этот кроссинговер, от которого так сильно зависит, каким будет будущий ребенок, на самом деле происходит задолго до зачатия самого ребенка. Он происходит еще во время внутриутробного развития будущей матери, на самых первых неделях беременности бабушки. Сложно поверить, что события в жизни бабушки могут иметь столь долгосрочные последствия для вынашиваемого ею ребенка – ведутся многочисленные споры о том, насколько сильно мейоз подвержен влиянию внешних факторов…

Но если кто-то скажет, например, что Чернобыльская катастрофа 1986 года, возможно, продолжает давать о себе знать даже два поколения спустя, спешить отвергать эту идею явно не стоит.

После оплодотворения яйцеклетки сперматозоидом дальнейшие события с точки зрения обмена веществ и энергии можно сравнить с ядерным взрывом. В момент зачатия, когда две половинки ДНК от каждого из родителей объединяются в единое целое, начинается процесс стремительного деления и развития, поистине впечатляющий своим масштабом. Теперь мы имеем дело с митозом, в ходе которого клетки создают точные копии самих себя, в отличие от мейоза, порождающего половые клетки со смешанной ДНК.

Эта ошеломительная скорость, однако, связана с риском возникновения ошибок, способных положить конец жизни ребенка еще до его рождения.

У врожденных патологий – расстройств, с которыми ребенок уже приходит на этот свет, – много разных причин.

Прежде всего, это внешние факторы. Это может быть нехватка амниотической жидкости, необходимой для защиты ребенка, в результате чего отдельные части его тела сдавливаются и остаются в сплющенном состоянии. Либо же мать (возможно, даже бабушка) могла попасть под воздействие радиации или паров ртути или же сама подвергнуть ребенка таким угрозам, как, например, влияние алкоголя. Еще один серьезный фактор представляют собой вирусы. Так, пандемия испанского гриппа 1918 года унесла жизни от 50 до 100 миллионов людей по всему миру, причем больше всего пострадало младшее поколение. В США заразилась примерно треть всех женщин: беременных и детородного возраста. Проведенные в Соединенных Штатах долгосрочные медицинские исследования детей, чьи матери во время беременности переболели гриппом, показали, что спустя годы это могло привести к негативным последствиям для их здоровья. Так, у детей женщин, переболевших гриппом на ранних сроках беременности, чаще развивался диабет. Перенесенный в первых триместрах беременности грипп значительно повышал вероятность сердечно-сосудистых заболеваний у детей в будущем, причем даже в старости. У переболевших же в последние месяцы беременности рождались дети, которые в пожилом возрасте чаще сталкивались с заболеваниями почек.

Предполагается, что вирус гриппа оказывал на плод стрессовое воздействие, и, согласно одной из многих теорий, кровоснабжение в результате переключалось с жизненно важных органов на мозг плода, чтобы обеспечить ему дополнительную защиту. Это гарантирует выживание ребенка, но может запрограммировать определенные органы на отказ спустя пятьдесят, шестьдесят или больше лет. А поскольку развитие различных органов приходится на разные этапы беременности, конкретные последствия сильно зависят от того, в каком именно триместре мать подхватила грипп.

Возможно, теперь вы забеспокоитесь, что у новой пандемии могут быть аналогичные последствия. Что ж, быть может, COVID-19 вовсе не скажется на долгосрочном здоровье детей, зачатых и выношенных в этот период, чаще всего он бьет по старикам. Долгосрочные исследования все разъяснят, только вот у меня, к сожалению, уже не будет возможности ознакомиться с их результатами.

Вторая, не менее губительная причина врожденных патологий – унаследованные семейные гены. Связанные с ними болезни могут быть незаметными при рождении, потому что некоторые гены спят многие годы, прежде чем приведут к болезни или смерти. Большинство проявляются в первые годы жизни, однако хорея Хантингтона[8], например, может дать о себе знать лишь сорок, пятьдесят или даже шестьдесят лет спустя.

Генетические ошибки – третья и самая распространенная причина врожденных проблем со здоровьем. Они происходят в процессе образования сперматозоидов (который мог быть всего две недели назад) или яйцеклеток (формирующихся гораздо раньше, еще во время внутриутробного развития женщины). Либо что-то могло пойти не так в период интенсивного клеточного деления уже после зачатия. Ошибки во время беременности чаще всего случаются в первые четыре недели. Органы расположены настолько тесно друг к другу и развиваются так взаимозависимо, что ошибка на этом этапе зачастую оказывается для плода смертельной. Причем даже если не случится выкидыша и плод продержится до рождения, эти ранние ошибки могут приводить к сильнейшим дефектам мозга или сердца, обрекающим на очень короткую жизнь.

С другой стороны, ошибки на более поздних сроках беременности могут приводить к врожденным патологиям, которые не будут заметны сразу или вовсе никогда не обнаружатся.

При вскрытии пожилых людей мне порой доводилось натыкаться на сердце с врожденным пороком, не бывшим причиной смерти или болезни, – уверен, о его существовании никто даже не подозревал.

Благополучное появление ребенка на свет вовсе не означает, что его опасное путешествие подошло к концу. Тех, кто пережил роды, ожидает, пожалуй, самый опасный год во всей их жизни. После риск смерти резко снижается, и вплоть до пятидесяти пяти лет мы и близко не подойдем к уровню опасности первого года жизни. К этому времени о себе начинают давать знать вредные привычки, возрастные заболевания, несчастные случаи – вероятно, из-за отсутствия осознания снижающихся с возрастом возможностей организма, неестественных явлений вроде загрязнения воздуха или способного на убийство супруга или даже все тех же оставшихся незамеченными врожденных патологий.

Я смотрел на тело Фергюссона Белла и понимал, что о нем плохо заботились, – как ни странно, опрелости были единственным признаком, указывающим на это. Вместе с тем его бледный вид и вздутый живот говорили о явной врожденной проблеме. Могла ли она стать следствием подхваченного матерью вируса? Или же причина была в ошибке, возникшей, пока его клетки делились в утробе? Как бы то ни было, она дала о себе знать в том возрасте, когда большинство младенцев начинают отнимать от груди и давать новую пищу.

Кишечник Фергюссона был раздут. Жидкость, из-за которой произошел коллапс легкого, полностью пропитала все ткани: это явно указывало на осмотическое (излишнее) давление вследствие сердечной недостаточности, прежде чем он умер, – вероятно, имел место врожденный порок сердца.

Но если дело было не в сердце, тогда в чем?

Несмотря на воздействие жидкости, его внутренности выглядели безупречно. Изумительный ландшафт, созданный всего за девять месяцев, но доводившийся до совершенства тысячелетиями. Каждый раз, когда вижу его, а это многие тысячи раз, я с превеликим удовольствием отмечаю, как каждый орган расположен в своей полости в нужном месте, призванный должным образом выполнять свою функцию для поддержания жизнедеятельности всего организма.

Самый прекрасный орган у младенцев – это мозг. Он полностью сформирован, но еще не окрепший.

Сначала он лишь едва проглядывает сквозь матовое стекло покрывающих его мягких оболочек. Убрав их, можно увидеть материю желто-серого цвета, местами полупрозрачную, окутанную невероятными узорами кровеносных сосудов. Она покрыта слоем коры головного мозга, светло-коричневой, словно выделанная кожа, только гораздо тоньше. Ее иногда сравнивают с фольгой, в которую заворачивают шоколадные яйца, – она плотно обволакивает все борозды и извилины завораживающего ландшафта поверхности головного мозга.

Под твердой оболочкой находится мягкий желеобразный детский мозг, напоминающий грецкий орех, но лишь формой и никак не размером, цветом или консистенцией. Внутри этого «грецкого ореха» ткань белесого цвета: когда мозг полностью окрепнет, она станет окончательно белой. Иначе говоря, когда все нервные клетки покроются миелином, что будет происходить постепенно на протяжении первых двадцати пяти лет жизни. Глубоко-глубоко внутри снова появляется серая ткань, которая работает независимо от нашего сознания, незаметно поддерживая сердцебиение, дыхание, иммунную функцию, гормональный баланс, заставляя нас регулярно моргать… Эта автономная система работает без лишнего шума, но постоянно при деле.

Мозг Фергюссона был прекрасен, и в нем не было каких-либо видимых проблем: все его органы выглядели здоровыми. За исключением разве что одного. Не слишком ли большой была его печень? Это довольно крупный орган, и у младенцев он кажется особенно большим. Печень землистого темно-красно-коричневого цвета и расположена в верхней правой части брюшной полости, но из-за крупного размера заходит и на левую сторону. Лениво повисшая на других органах, она напоминает мне большого кота, развалившегося на солнцепеке.

– Тут может быть кое-что интересное… – сказал я полицейским.

Они вытянули шеи, наблюдая, как я обследую печень Фергюссона. Я не был уверен, пока не разрезал ее, а затем не повернул скальпель, подставив его под ослепительный свет ламп секционной – старая привычка. И когда лезвие яркой вспышкой ударило мне по глазам, я все понял. Жир. У Фергюссона был гепатоз[9].

Я мог исключить самую распространенную причину увеличения печени и накопления в ней жировой ткани – злоупотребление спиртным. Пьянство – это насилие над этим невероятным органом, однако печень очень многое готова нам простить. Наутро после бурной ночи в печени пожилого человека может отложиться жир, но, как правило, она восстанавливается, если ее владелец на некоторое время сможет воздержаться от спиртного. Когда же бурные ночи становятся образом жизни, жир превращается в «сливочное масло». Печень алкоголика похожа на кусок фуа-гра. Она не справляется с нагрузкой, и пропитанные жиром клетки начинают массово погибать. На смену им приходит соединительная ткань – по сути, печень покрывается рубцами. Они нарушают нормальное кровоснабжение, лишая оставшиеся клетки печени доступа кислорода. Так рубцовая ткань разрастается, и в какой-то момент у алкоголиков наступает точка невозврата, когда даже полное воздержание не в состоянии остановить прогресс заболевания, именуемого циррозом печени. В итоге получаем печень, которая напоминает скорее маринованный корнишон: маленькая, ссохшаяся, изрытая язвами.

Печень Фергюссона была гладкой и красивой, но все-таки я проверил ее на содержание спирта – слишком уж явно она демонстрировала все признаки проведенного в баре вечера.

За годы моей работы тесты показали, что многие родители прибегают к алкоголю, чтобы успокоить ребенка.

Но не в случае с Фергюссоном. Мои подозрения все больше усиливались. Бледный опухший вид, жировая печень: я был практически уверен, что ему не посчастливилось унаследовать какой-то дефектный ген.

Я поднял глаза.

– Готов поспорить, что у него врожденное нарушение обмена веществ.

Инспектор моргнула.

– А это еще что такое?

– Их бывает десятки разных видов. Они всегда унаследованные и не дают организму нормально усваивать что-то из рациона питания, в итоге это накапливается в нем, пока не причинит чудовищный вред.

– Никогда о таком не слышал, – сказал помощник коронера.

– Это что-то типа аллергии на арахис? – спросил детектив.

– Это не аллергия, но, судя по всему, связано с рационом питания Фергюссона. Видимо, какие-то определенные продукты вызывали у него проблемы.

– Но ему всего полгода, – недоумевающе сказала инспектор. – Что же такого он мог есть?..

– Полагаю, мать только начала приучать его к твердой пище.

Инспектора такой ответ не устроил.

– Тогда почему она не делала этого постепенно, чтобы понять, что именно вызывает проблему?

Я вернулся к работе: каждая необъяснимая смерть требует тщательного изучения.

Как бы то ни было, я понимал, когда мы только увидели ужасную опрелость, что инспектор будет враждебно настроена по отношению к родителям. Нам была нужна дополнительная информация – от родителей и моих коллег: здесь нужно было разбираться соответствующим специалистам.

Каждое врожденное нарушение обмена веществ – большая редкость, но их настолько много, что педиатрам скучать не приходится.

Когда пришли результаты биохимического анализа крови и мочи ребенка, я отнес их прямиком к педиатру. Чтобы выяснить, в чем именно дело, пришлось обойти многих специалистов в университете Сент-Джордж.

Поначалу все указывало на то, что Фергюссон стал жертвой какого-то вируса. Иммунофлуоресцентный анализ[10] тканей печени дал положительный результат на парвовирус[11], но позже вирусологи пришли к выводу, что он был ложным. Как я и подозревал, вскоре нам пришлось вернуться на кафедру генетики, к специалистам по врожденным нарушениям обмена веществ.

Было проведено множество анализов и дискуссий, в итоге понадобилось почти пять месяцев, чтобы все специалисты сошлись во мнении: Фергюссон страдал от недиагностированного врожденного нарушения обмена веществ, которое проявило себя, лишь когда ему начали давать твердую пищу. Выяснилось, что его организм был не в состоянии перерабатывать фруктозу – натуральный сахар, содержащийся прежде всего во фруктах, а также в столовом сахаре. Кроме того, фруктоза выступает важным звеном в метаболической цепи, преобразующей сахар в энергию, необходимую клеткам организма для работы.

В результате организм может производить гликоген – вещество, в котором тело запасает энергию, – но не в состоянии его расщеплять, чтобы эту энергию высвободить. Печень при этом может стать большой и пропитанной жиром, прямо как у заядлого пьяницы.

Специалист по обмену веществ удивился тому, что в современном мире с развитой медициной ребенок может умереть от этой редкой болезни – ее можно и нужно было выявить и скорректировать рацион задолго до того, как здоровье и жизнь малыша оказались в опасности.

Что же пошло не так в случае с Фергюссоном? Всему виной крайне неудачное стечение обстоятельств. Настолько неудачное, что инспектор была готова возбудить уголовное дело.

Родителей тщательно допросили. Начав читать протокол допроса, я понял, что родители очень любили своего ребенка и делали то, что считали правильным. Отец практиковал нетрадиционную медицину, и оба супруга испытывали крайнее недоверие к обычным врачам.

В итоге с момента рождения ребенка не показывали ни одному специалисту: никто не приходил к ним из больницы на дом, не взвешивал его, не проверял, ну и, конечно, он не получил ни одной прививки.

Когда мать стала отлучать Фергюссона от груди, родители разработали для него, как они полагали, совершенно натуральный, безопасный и питательный рацион в полном соответствии с собственными убеждениями – возможно, таким он и был бы для большинства детей. Этот рацион включал патоку, яблочный уксус, мед, соевое молоко, фрукты и овощи. Они никак не могли знать, что тщательно продуманный рацион в итоге убьет их сына.

Организм Фергюссона был не в состоянии усваивать не только фрукты, но и, вполне вероятно, некоторые компоненты патоки, меда и соевого молока. Скармливая ребенку все это, они, сами того не зная, уничтожали его печень.

Встревоженный непрекращающимся плачем сына, отец в итоге показал Фергюссона одному коллеге-гомеопату, которая настоятельно рекомендовала им обратиться к терапевту. Она обратила внимание на ужасные опрелости у ребенка и велела немедленно начать наносить крем, чтобы как можно быстрее от них избавиться. Проблема в том, что на протяжении всей консультации ребенок не переставал плакать, накаляя обстановку, и отец оскорбился предложением коллеги. Он принялся сердито настаивать на том, что не верит в обычную медицину и уж точно не станет ничего покупать в аптеке, считая, что крем нарушит нормальную работу организма и «не даст сыпи выйти наружу».

Читая эти строки, я ощутил, как мое сочувствие к этому мужчине, лишившемуся ребенка, понемногу угасает. Неужели опрелость и правда была настолько ужасной, какой она мне запомнилась? Я достал сделанные на вскрытии снимки: да, вся кожа в области промежности была сильно раздраженной, красной и в кровоподтеках. Через две недели после того, как он отказался воспользоваться советом коллеги, ребенка не стало. Конечно, его убила не опрелость, а наследственное заболевание, но я был уверен: инспектор посчитает, что родители как минимум проявили халатность, не обратившись к врачу по поводу нескончаемого плача ребенка, когда начали отлучать его от груди. В конце концов, они даже не попытались пересмотреть составленный ими рацион.

Она написала мне сдержанное письмо: «Возможно, глубоко укоренившиеся убеждения мистера Белла помешали ему оказать наилучший уход своему сыну». Обычно наследственные болезни подобного рода действительно довольно быстро выявляются терапевтом, и он тут же назначает лечение. Иногда установить, какой именно дефект имеет место, удается не сразу, поскольку различных нарушений обмена веществ огромное множество, и большинство из них встречается крайне редко. Тем не менее, как только диагноз поставлен, простая корректировка рациона питания обычно сразу все меняет. Как я и предполагал, инспектор обратила на это внимание и сообщила, что намеревается возбудить дело против мистера и миссис Белл.

Я был рад, что Королевская уголовная прокуратура не согласилась с ней. Конечно, в идеале супруги должны были обратиться к врачу, как только поняли, что с Фергюссоном что-то не так, но они действовали в интересах своего ребенка, пусть и в соответствии с собственными убеждениями. Им неоткуда было знать, что у Фергюссона болезнь, поражающая одного из десяти тысяч, а по мнению некоторых, и вовсе одного из ста тысяч детей. Я все-таки не перестал им сочувствовать, но особо не ожидал услышать о супругах Белл снова. Кто бы мог подумать, что наши пути вновь пересекутся, и на этот раз их дело будет странным образом перекликаться с моей собственной жизнью.

В отличие от большинства врачей, моя работа состоит не в предотвращении смерти, а в ее максимально подробном изучении.

Судмедэксперта вызывают в случае внезапной или необъяснимой смерти, чтобы осмотреть тело – иногда прямо на месте преступления. Пожалуй, у меня и правда особые отношения с мертвыми. Я не испытываю к ним ни страха, ни отвращения, столь характерных для многих людей. Мертвым невозможно навредить. Тем не менее каждое тело – неважно, наступила смерть по естественным или неестественным причинам, – служит для меня наглядной иллюстрацией невероятной беспомощности человека. Обнаженные и неподвижные, неспособные защитить себя или обидеть кого-то другого, они наполняют меня состраданием. Все сложности, которые только могли быть их в жизни, испарились, все секреты открылись, все, что имело хоть какое-либо значение, стало совершенно неважным.

Я пытаюсь ответить на один главный вопрос: от чего умер человек передо мной? Чтобы выяснить правду, порой приходится проделать огромный путь. Он начинается на месте обнаружения тела, продолжается в секционной, затем петляет по череде всевозможных экспертов – это могут быть специалисты по мухам, пыльце, брызгам крови, криминальной психологии и многому другому, – и уже потом доходит до криминалистических лабораторий с их анализами ДНК и баллистическими экспертизами.

Иногда, несмотря на все приложенные усилия, правда ускользает, и смерть остается тайной. Временами вскрывается множество неприятных подробностей. Если не остается сомнений, что было совершено преступление, все заканчивается, даст бог, уголовным делом, ну или хотя бы справедливым судебным разбирательством. Наконец, то, что началось с простого вскрытия, для меня может обернуться выступлением в качестве свидетеля-эксперта в суде, где я могу провести несколько часов (а порой и дней или даже недель), пока защита и обвинения поочередно будут осмыслять, переосмыслять и оспаривать мое медицинское заключение.

Итак, по работе я довольно тесно контактирую с теми, кто утонул, разложился, сгорел, кому не повезло, кто был ужасно несчастен, кого убили… Я могу быть увлечен, озадачен или ужасно опечален, и все это в один день.

Тем, кто работает с мертвыми, порой жизненно необходимо место, куда можно сбежать, чтобы забыться и восстановиться после невероятной эмоциональной нагрузки, которую они, сами того не ведая, возлагают на нас (как бы сильно мы ни старались быть максимально отстраненными). В такие моменты жизни отпуск всегда приносил мне спасение. Мы пробовали ездить в Грецию, Турцию, все привычные курорты с горячим песком… но лучше места, чем дом, найти было невозможно. Большой дом Ангуса и Мэгги, родителей моей жены на острове Мэн, окруженный собственными фермерскими угодьями с потрясающим видом на море и гуляющими по нему штормами. Пляжи в изобилии, горы, прогулки по вересковым пустошам… Но ничто не могло сравниться с теплым приемом. Я купался в их тепле и восторге, с которыми они встречали нас и наших детей, в их удивительной способности предвосхищать чужие желания: вкусный стол, хороший солодовый виски, растопленный камин – все это появлялось словно из ниоткуда, прежде чем мы успевали осознать в этом потребность.

Я знаю лишь нескольких людей, способных по-настоящему скрасить жизнь, и Ангус и Мэгги были двумя из них. Именно на острове Мэн мне впервые пришло в голову, что моя обычная жизнь бывает немного унылой: проведя целый день в мрачной секционной за вскрытием трупов, я возвращаюсь домой к спокойным повседневным хлопотам.

Ангус и Мэгги вели чрезвычайно активную социальную жизнь. Гостя у них, мы наряжались для приемов, ходили в рестораны, болтали и смеялись с их друзьями, а затем отправлялись куда-нибудь еще на ужин. Это кардинально отличалось от того, как мы жили дома. У двух занятых врачей не было времени на званые обеды, не говоря уже о приемах. Иногда мы приглашали соседей на ужин, однако, наблюдая за Мэгги и Ангусом в действии, я понимал, насколько же плохим был хозяином, ровным счетом ничего не смыслящим в науке гостеприимства.

По совершенно случайному совпадению у моего двоюродного брата Джеффа были какие-то финансовые дела на острове Мэн как раз в тот момент, когда мы проводили там наш шумный и веселый отпуск, а по работе я был с головой погружен в дело Фергюссона Белла. Джефф имел особое отношение к той части детства, что предшествовала ранней смерти моей матери. Наши мамы были сестрами, и порой что-то в тетином взгляде или манере говорить, даже когда я вырос, до боли напоминало о маме. Так я хотя бы на мгновение воскрешал в памяти дорогого человека, которого так рано потерял.

Словно этой связи было недостаточно, в детстве мы с Джеффом всегда были лучшими друзьями. А когда я учился на врача в Лондоне, мы часто виделись. Потом он эмигрировал в Австралию, и с тех пор мы почти не общались, но родня держала меня в курсе его дел. Серфинг, сельское хозяйство, управление отелем, переделанным из фермерского дома, потом он заделался диджеем… Я потерял счет его начинаниям, как и многочисленным бракам и множеству детей. Впрочем, ничего из этого меня нисколько не удивляло. Жизнь Джеффа, в отличие от моей, никогда не складывалась по общепринятому шаблону. В начальной школе я был прилежным школьником, а Джефф по ее окончании даже не сдал дополнительных экзаменов на выбор профильного предмета. По дороге на экзамен он так увлекся увиденным на экране телевизора в витрине магазина, что попросту опоздал на него, а когда все-таки пришел, туда уже не пускали.

Я переживал, что родители моей жены могут не понять Джеффа с его австралийской культурой и альтернативным образом жизни, но недооценил Мэгги и Ангуса, совершенно позабыв к тому же, насколько обаятельным был мой двоюродный брат. Уже через несколько часов казалось, будто они знакомы многие годы, а что касается меня, все стало прямо как в детстве – мы не переставая шутили и дружно смеялись. Джефф играл в крикет на пляже, рассказывал совершенно невероятные истории о жизни в Австралии, латал дыры в заборах на ферме, прогонял Мэгги из кухни, в первый же вечер настояв на том, чтобы самому приготовить ужин, и приводил наших детей в полный восторг.

За эти три дня мы с Джеффом совершили несколько долгих прогулок, во время которых говорили о нашей семье и вспоминали прошлое. Он сообщил, что какое-то время провел в глубине континента, в его малонаселенной и засушливой части. Он с большим уважением относился к культуре коренных народов и повстречал ряд целителей, которые сторонились западной медицины, но достигали невероятных результатов в лечении очень больных людей. Джефф любил невероятные результаты. Помню, как в детстве мы попробовали специальное масло для волос, добытое, конечно же, им. Предполагалось, что волосы от него будут расти в два раза быстрее – в ту эпоху длинные волосы были мечтой молодежи и предметом раздражения стариков. Я никакого эффекта не заметил, однако Джефф утверждал, что его волосы всего за неделю сильно отросли и посветлели.

Мы остановились на тянущейся вдоль берега тропе высоко над уровнем моря – настолько высоко, что даже не было слышно грохочущих снизу волн, – и Джефф сообщил мне, что у него на теле появились какие-то шишки, с которыми ему, когда он вернется в Австралию, поможет один друг-целитель.

Я предложил ему показать их мне.

Пожав плечами, он стянул свитер и приложил мои пальцы к своей шее.

– Надеюсь, это не от масла для волос, – сказал я, но Джефф не засмеялся. – Потрясающая штука была. Жалко, я его не приберег!

Я сразу же нащупал эти шишки под его челюстью. Они были твердыми и упругими.

– Болит? – спросил я.

– Не-а.

– А еще где-то есть?

Джефф бесцеремонно сразу же принялся раздеваться. Он поднял вверх руки и потянул мои пальцы к своей волосатой подмышке. Узелки. Твердые и упругие.

– Еще они у меня здесь…

Он было собрался снимать брюки, но я его вовремя остановил.

– Можешь больше не показывать… Полагаю, они у тебя в паху?

– Ага. Мой целитель сказал, что нужно принимать серебро, чтобы сблизиться с землей. Эти шишки, по его словам, указывают на то, что в последнее время я слишком много размышляю о прошлом, и мне нужно вернуться в настоящее…

Он стал одеваться. Силуэт его худого загорелого тела отчетливо выделялся на фоне облаков. Вода под нами была темно-синего цвета. Местные называют туманную дымку над водой плащом Мананнана[12], и теперь этот плащ был у меня в голове: нечто неосязаемое, чего нельзя увидеть, но можно почувствовать. Печаль. И ее жестокий близнец – утрата.

Мой двоюродный брат и друг детства теперь пристально смотрел на меня.

– Дик?..

– А этот… целитель. Он же не врач?

– Еще чего, он во все это не верит.

– Но он же разбирается в медицине аборигенов?

– Черта с два! Он какое-то время учился у аборигенов, но разработал собственные теории. Он ушел в пустынные земли, чтобы уединиться, и вернулся с… невероятными знаниями. Хотел бы я, чтобы вы с ним встретились, Дик.

В душе я был рад, что не встречусь с целителем, верящим, будто эти шишки вызваны ностальгическими воспоминаниями, и теперь утверждающим, что от них поможет серебро.

– Джефф, а ты вообще был у обычного врача?

– Не-а.

– Сделаешь мне одолжение? В качестве исключения? Сходишь, когда вернешься?

Он стал возражать, сказал, что полностью доверяет своему целителю, но мне удалось убедить его сходить ради меня в больницу, и в итоге он согласился.

Я был настолько обеспокоен, что связался с ним вскоре после его возвращения в Австралию.

– Ну ты же знаешь, Дик, какие они, эти врачи. Ты, наверное, и сам так делал. Придумывают кучу длинных слов, чтобы описать нечто совершенно простое.

Под длинными словами он подразумевал диффузную В-крупноклеточную лимфому. Если по-простому – рак. Я почти не сомневался, что у него лимфома, ну или лейкемия, однако и то и другое теперь прекрасно поддается лечению. Я был уверен, что его рак либо вылечат, либо очень долгое время будут сдерживать, если он перестанет слушать своего целителя.

– Да, врач сказал, что это медленная разновидность, так что, думаю, Брайан успеет с ним разобраться.

– Брайан?

– Мой целитель духовных и физических ран.

Это имя показалось мне каким-то слишком блеклым для целителя.

– А этот Брайан, значит, хочет лечить тебя серебром?

– Да, он уже начал лечение и уверен, что оно работает. На самом деле шишки у меня, кажется, уже стали немного меньше.

– Джефф, этот рак медленный, если его лечить. Если же нет, тогда…

– Да лечу я его, старик, лечу серебром. Брайан свое дело знает.

Джефф не прожил и года. Я был рад, что мы повидались на острове Мэн – жаль, что это было в последний раз. Его смерти можно было избежать, и я был невероятно зол на этого Брайана с его серебром и чепухой. Особенно когда вдова Джеффа, которой я позвонил, чтобы выразить соболезнования и поговорить о нем, сообщила, что они продали ферму, чтобы оплатить его лечение.

– Он что, вообще не пробовал обычную медицину? – раздраженно спросил я.

– Еще как пробовал. Нам в итоге пришлось, только вот толку от нее, само собой, никакого не было, – сказала она.

– Потому что вы обратились слишком поздно!

Но она и слушать меня не хотела.

– Брайан предупреждал, что мы только теряем время с врачами и, как всегда, оказался прав. Знаешь, когда Джефф был уже при смерти и Брайан пришел к нему в больницу и увидел, что ему дают кислород, он сказал, что его травят.

Больше мне сказать было нечего. Называть Брайана шарлатаном не было никакого толку. Я звонил Джеффу несколько раз, пока он проходил свое «лечение», и мне стало ясно: он вложил в своего целителя столько веры и надежды, что уже просто не мог пойти на попятную. Подобно человеку, зависимому от азартных игр, ему только и оставалось, что продолжать вкладываться.

Джефф пожертвовал жизнью, отстаивая свои убеждения. Они не были основаны на каких-то серьезных доказательствах и не имели никакого отношения к морали или политике: это были просто его личные взгляды, составлявшие его неотъемлемую часть. И когда вскоре после смерти Джеффа со мной связались по поводу дела Фергюссона Белла, я понял, что то же самое было верно и в отношении мистера Белла, хотя в его случае пожертвовать жизнью ради убеждений отца пришлось беспомощному ребенку. Так что, пожалуй, я уже не так сильно сочувствовал супругам Белл, когда мне позвонил один из специалистов по обмену веществ, занимавшийся делом Фергюссона.

У супругов родился новый сын, и на этот раз им уже было никак не отвертеться от внимания НСЗ[13]. По мнению специалиста, второго ребенка следовало обязательно проверить на наличие проблемы, которая была у Фергюссона: должно быть, оба родителя были носителями рецессивного гена, и с вероятностью 75 % их второй ребенок мог либо унаследовать полноценную болезнь, либо стать носителем. Правду о новом брате Фергюссона можно было быстро установить с помощью простого анализа на непереносимость фруктозы.

Только вот для его проведения требовалось взять шприцем кровь, а отец наотрез отказался допускать подобное вторжение традиционной медицины и упорно боролся, чтобы этого не произошло. К счастью, существовал другой способ провести проверку с учетом требований отца: сравнительный анализ ДНК обоих младенцев. На тот момент это было сложнейшей задачей, но одна лаборатория великодушно предложила попробовать сделать анализ. Собственно, для этого мне и звонил специалист – спросить, не осталось ли у меня образца тканей покойного Фергюссона, который они могли бы использовать? С его помощью они могли бы выделить ген, отвечающий за непереносимость.

К счастью, у меня сохранился образец, и анализ показал, что второй сын – носитель. Это означало, что он мог передать этот ген своим детям, и если бы по воле судьбы такой же ген оказался и у их матери, им бы не посчастливилось родиться с непереносимостью фруктозы. Между тем самого ребенка эта проблема обошла стороной.

Такой вот хороший конец был у этой печальной истории, лишь слегка омраченный дальнейшими действиями отца в мире альтернативной медицины. Многие люди испытывают здоровое недоверие к традиционной медицине, но порой готовы его пересилить, если болеют и нуждаются в лечении.

Открытое и публичное презрение мистера Белла к обычной медицине после смерти сына никуда не делось. Мое сочувствие к нему окончательно сошло на нет, когда я узнал, что он, не получив никакой соответствующей квалификации, из мистера Белла превратился в доктора Белла и публично заявил – и, вероятно, продолжает по сей день, – что разработанные им методы способны вылечить рак и другие тяжелые болезни. Он призывал всех, кто разделяет его взгляды, отказаться от химио-, лучевой терапии и других общепризнанных форм лечения рака и вместо этого использовать его целительную диету. По крайней мере, у тех, кого он лечит, есть право выбора. У моего двоюродного брата Джеффа тоже был выбор, и он выбрал смерть. У покойного сына мистера Белла, разумеется, никакого выбора не было. В этом-то и состоит вся проблема дела Фергюссона Белла: на одной чаше весов было право супругов Белл отвергнуть традиционную медицину, а на другой – право Фергюссона на жизнь. С подобным выбором сталкиваются все родители, пусть и не в такой явной форме, когда принимают решение, делать ли своему ребенку прививки. Я полагаю, что те, кому предоставили полную и достоверную информацию, непременно должны прийти к выводу, что риск заражения, скажем, корью, как для их ребенка, так и для общества в целом, с огромным запасом перевешивает риск вакцинации. И тем не менее многие родители все равно решают не прививать детей.

Как же невероятно трудно отказаться от своих убеждений. Как же, должно быть, тяжело было мистеру Беллу, самопровозглашенному доктору, признать, что у его сына проблема, с которой традиционная медицина могла помочь, а его собственные методы – нет. Если бы он это признал, это не только пошатнуло бы его веру, но и потребовало бы полного ее пересмотра. А он не был готов столь кардинально менять свои взгляды. Лишившись этих убеждений, возможно, он задумался бы, кто он такой на самом деле. Мы находим, теряем и снова находим себя на протяжении всей нашей жизни: порой, когда наконец достигаем старости, память стирается, а вместе с ней и самоопределение. И что тогда остается?

После смерти Джеффа я вновь долго и упорно размышлял о деле Фергюссона Белла и, пожалуй, изменил свое мнение. Теперь я чуть ли не жалею, что попытка уголовного преследования обернулась для инспектора неудачей.

Глава 2

Смерть Фергюссона, которая вовсе не была неизбежной, наглядно показала, насколько сложен и подвержен ошибкам процесс зачатия и беременности, а также насколько сильно благополучие новорожденных зависит от качества оказываемого им ухода. Порой любовь не менее опасна, чем ярость: будучи полностью зависимыми от взрослых, маленькие дети становятся жертвами неопытности, заскоков, идиотизма или слабости даже самых старательных родителей. Я потерял счет подобным детским смертям, причина которых лежит между тотальным невезением и абсолютным невниманием и безрассудством родителей.

Младенец, соскользнувший с верхней койки двухъярусной кровати, застрявший между стеной и матрасом, где попросту задохнулся. Младенец, погибший от ожогов после того, как упал за радиатор отопления.

Маленький ребенок, задушенный шнуром от ночника, висевшим над его кроваткой. Младенец, который был на руках у пьяного отца, когда тот рухнул с лестницы. Малыш, задушивший себя коробкой для завтрака, когда его оставили одного. Ребенок, которого мама, споткнувшись о собаку, уронила на металлическую аудиоколонку. Младенец, утонувший в ванне, когда родители отлучились, чтобы ответить на телефонный звонок. Младенец, скончавшийся от истощения и обезвоживания, оставшись в квартире наедине с отцом, который умер от передозировки наркотиков. Этому списку нет конца, и он пугает своим разнообразием. Никто не желал ни одному из этих маленьких детей смерти, но большинство из них погибло, по сути, из-за плохого – в той или иной степени – ухода.

А как насчет детей, которые действительно умирают по чьей-то воле? Когда больше никто не хочет, чтобы ребенок, прибывший в этот мир живым и здоровым в результате ряда биологических чудес, в нем оставался? Те, кто мучают или убивают детей, обычно не воспринимают их как зависимых маленьких людей. Некоторым и вовсе доставляет удовольствие причинять им боль. Жена, прятавшаяся под одеялом, чтобы не слышать криков дочери, когда ее лупил муж, объясняла в суде: «Я сказала ему, что он садист. Он признался, что ему нравится делать больно людям… а еще сказал, что ребенок раздражал и доставал его».

Между тем людей, которым доставляет удовольствие причинять боль, среди детоубийц меньшинство. Я прочитал множество протоколов допросов родителей полицией и могу сказать, что чаще всего те, кто решаются на убийство ребенка, воспринимают его бесконечный плач не как выражение потребности, а как хорошо просчитанную злонамеренную провокацию.

Удивительно, но в таких семьях порой оказывается старший ребенок, которому удалось избежать родительского гнева, потому что отец или мать увидели злой умысел лишь в поведении его брата или сестры. А для некоторых родителей детский плач олицетворяет нечто гораздо большее, чем их собственную беспомощность. Возможно, настойчивые требования ребенка напоминают им о собственных неудовлетворенных потребностях или о невыносимом множестве непреклонных требований других людей, с которыми они сталкиваются ежедневно. Вероятно, родителям попросту больше не на кого выплеснуть накопившуюся в них ярость. Быть может, детские крики обнажают все изъяны семейных отношений. Новорожденный ребенок – символ надежды, но на деле огромные потребности младенца могут лишить родителей последних радостей жизни. Нескончаемый детский плач может довести до ручки любого, особенно в условиях нищеты и запредельного стресса, хотя на деле никакая роскошь не способна от этого защитить. Тем не менее детоубийство не может быть оправдано. Давайте же послушаем, что говорят люди, сознающиеся в таких преступлениях.

Я провел вскрытие девочки четырех недель от роду, погибшей от черепно-мозговой травмы и субдурального кровоизлияния – очевидно, в результате сильного удара. На ее голове, лице и шее были заметны синяки – ее явно с силой хватали и удерживали. Кроме того, у нее были множественные переломы ребер: по моим оценкам, они были получены около десяти дней назад. Было очевидно, что этого ребенка систематически избивали, а затем убили.

У пары уже была одна девочка чуть старше года, и у нее не было каких-либо явных следов насилия. Ситуация в семье недавно резко изменилась, когда отец, Аарон, потерял работу в банке. На первых допросах пара все отрицала – прежде всего полиции, но, возможно, и самим себе. Вот что сказал отец, когда его впервые попросили объяснить синяки на лице новорожденной дочери.

ОТЕЦ: Ну мы думали, что как-то неправильно ее держим, когда выпускаем ей газы – другого объяснения мы не нашли… Следы прошли, но через несколько дней появились снова. Мы так и не смогли понять, в чем дело. Казалось странным, что они появляются все время в одном и том же месте, но мы так и не поняли из-за чего, потому что больше так ей газы не выпускали…

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Значит, вы не можете объяснить происхождение синяков у нее на щеках?

ОТЕЦ: Нет, я просто не могу этого понять!..

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Хорошо. При вскрытии судмедэксперт обнаружил у нее переломы ребер.

ОТЕЦ: Что вы говорите?

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Можете это как-то объяснить?

ОТЕЦ: Нет, я ничего об этом не знал, мне в голову не может прийти, как она могла их получить.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: У нее сломаны шесть ребер…

ОТЕЦ: Ни черта себе!

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Шесть сломанных ребер с одной стороны спереди, четыре с другой стороны, восемь сзади с одной стороны и три с другой.

ОТЕЦ: Господи Иисусе!

ДОЗНАВАТЕЛЬ: И она, очевидно, не могла сломать их сама.

ОТЕЦ: Нет, ну в смысле, мы выпускали ей газы, но не били же ее, просто по спине вот так гладили… Она плакала по ночам, но мы думали, что ей просто… кошмары снятся, ну или что-то в этом духе. Нет, я правда понятия не имею, как такое могло случиться.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Что ж, я думаю, что имеете.

ОТЕЦ: Нет, с чего бы мне врать?

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Непросто быть отцом новорожденного ребенка, но если вы вдруг не сдержались, уж будьте добры набраться смелости во всем признаться.

ОТЕЦ: Нет, ну я бы никогда не стал выплескивать злость на детях…

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Вскрытие также показало черепно-мозговую травму.

ОТЕЦ: Как… Как, черт побери, она могла ее получить?

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Об этом мы вас и спрашиваем.

ОТЕЦ: Это моя дочь, я ее любил… Если бы я сделал что-то не так, не вижу никакого смысла это скрывать или врать вам.

Нет даже намека на признание. А что насчет матери? Ее попросили объяснить, почему она пропускала приемы у врача.

МАТЬ: Я сказала Аарону: посмотри на нее, она выглядит так, словно мы ее избиваем, как я пойду с ней к врачу?

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Так и сказали?

МАТЬ: Да, так и сказала, но лишь потому… мне не хотелось, чтобы люди подумали, будто мы ее бьем, потому что мы этого не делали.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Должно быть, вы подумали, что все-таки сделали ей больно, либо это сделал кто-то другой.

МАТЬ: Я знала, что не делала этого, и у меня не было доказательств того, что это мог сделать Аарон. Никакого насилия я не видела.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Но вы все-таки подумали, что Аарон избил ребенка?

МАТЬ: Нет, не избил. Я подумала, что, может, он снова начал выпускать ей газы, как мы делали это раньше, вот синяки снова и появились…

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Но вы же сказали нам, что спросили у него, как именно он выпускал ей газы, и он вам объяснил, поэтому вы не могли так подумать.

АДВОКАТ: При всем уважении, мой клиент лишь пересказывает вам свои мысли.

МАТЬ: Полагаю, где-то в глубине своего разума я подумала: неужели это сделал он? Но подобные мысли, наверное, стараешься отогнать.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: То есть вы старались отогнать эти мысли?

МАТЬ: Потому что я не видела, чтобы он что-то делал, не слышала, чтобы она кричала… И он всегда очень хорошо с ними обращался. Такая мысль, может, и пришла мне разок в голову, но не более того.

В тот вечер отца снова допросили. На расспросы о травмах, полученных его дочерью, он отвечал все тем же удивленным тоном. Допрос пришлось остановить и перенести на следующее утро.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Вчера вечером, Аарон, вы попросили нас прекратить допрос.

ОТЕЦ: Мне нужно было время подумать.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А еще, полагаю, вы хотели поговорить со своим адвокатом. Теперь, когда вы подумали, хотите ли что-то сообщить нам?

ОТЕЦ: Ну, только то, что это я нанес ребенку травмы, но… Знаю, что звучит ужасно, но я не понимал, что делаю. Это не оправдание. Я не оправдываюсь, но у меня была словно какая-то паника, а еще я был подавлен, потому что меня уволили с работы, и порой просто срывался. Но я не помню подробностей всего этого… А потом лишь сожалел о том, что сделал. Я не могу это объяснить. Это было как в тумане.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Ребенок много плакал, так ведь?

ОТЕЦ: Ее плач меня доставал, раздражал, и, думаю, я… как уже сказал… я сорвался и набросился на нее. Не помню, как или почему. После я помнил лишь то, что очень сожалел об этом.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Ребра ребенка были сломаны около десяти дней назад. Можете нам рассказать, как это произошло?

ОТЕЦ: Я толком не помню, если честно, это могло случиться когда угодно. Я правда не понимал, что делаю…

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Как, по-вашему, были сломаны ее ребра?

ОТЕЦ: Должно быть, я шлепнул ее или слишком сильно сжал в руках, сдавил, ну, не сдавил, а прижал к себе, чтобы она замолчала. Я не хотел сделать ей больно.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Но ребенок в таком возрасте…

ОТЕЦ: Я ее любил.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Мне нужно выяснить, как в точности она получила эти травмы, Аарон. Вы не могли бы с этим помочь?

ОТЕЦ: Возможно, я ее ударил.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Вы ее ударили?

ОТЕЦ: Скорее всего, я ее ударил. Я признаюсь в этом, но не могу вспомнить, когда именно и почему это произошло.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Нам важно, как это произошло…

ОТЕЦ: Я не смог бы сделать что-то подобное осознанно, понимаете, я не мог просто подумать: нужно ее заткнуть, так что я ее ударю. Я бы так не сделал. Я не такой человек. Со мной случилось нечто такое, из-за чего я сорвался… На меня столько всего навалилось, я так переживал из-за увольнения, но не помню, как это делал.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Но каждый раз, когда вы ее били, вас терзало чувство вины?

ОТЕЦ: Я лишь пытался ее успокоить и утешить. Не помню, как это делал, помню лишь чувство вины после этого.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Но сначала вы ударили ее по лицу, затем сломали ей ребра, а потом проломили череп… И вы не помните?

ОТЕЦ: Я бы никогда, никогда не сделал ничего, чтобы ей навредить, можете мне поверить. Если бы отдавал отчет в своих действиях. Очевидно, в тот момент я не отдавал.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Вы сказали своему другу, что ненавидите ребенка.

ОТЕЦ: Нет, это неправда.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: У вас не было к ней ненависти?

ОТЕЦ: Когда она плакала, я не испытывал ненависти к ней, это просто меня изводило.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Ваш друг сказал, что вы использовали слово «ненавидел».

ОТЕЦ: Может, я и правда такое сказал.

Живую дочь немедленно изъяли из-под опеки родителей, и после очень непростого судебного разбирательства – непростого из-за того, что ни один из них не признался, что ему что-либо известно о полученных ребенком травмах, – отца признали виновным в убийстве и жестоком обращении с ребенком, а мать – в последнем.

Судя по протоколам допросов, отец прекрасно знал, как следует себя вести: как взрослый, который любит своих детей. Кроме того, он знал, как вел себя на самом деле: жестоко.

Осознавая это несоответствие между человеком, которым он хотел быть, и тем, кем был на самом деле, он продолжал причинять ребенку боль, снова и снова. Пожалуй, подобное чувство знакомо многим родителям: Аарон – лишь крайний случай с максимально трагичными последствиями.

А вот еще одно дело. Сара была молодой матерью, чья дочь умерла в возрасте четырех месяцев. Подобно Аарону, ее показания с каждым допросом сильно менялись, но она разыграла совершенно другую карту.

Мать Сары подробно рассказала о ней полиции, сообщив, что еще в начальной школе у дочери были проблемы с поведением и успеваемостью. В средней школе над ней жестоко издевались одноклассники, а к четырнадцати годам она уже жила чрезвычайно активной половой жизнью. У нее за плечами было два аборта, когда в семнадцать лет после непродолжительных отношений она забеременела Кэти. Она жила с ребенком в муниципальной квартире. К ней захаживал ее парень, а жившие неподалеку родители всячески помогали.

Когда я проводил вскрытие Кэти, гистологический анализ сердца показал наличие значительного лимфоцитарного инфильтрата[14]. Все указывало на вирусный миокардит[15]. В первом черновике своего отчета о вскрытии я написал: «Вирусные инфекции сердца бывают смертельными, однако многим удается после них поправиться, а у некоторых людей они и вовсе не вызывают никаких явных клинических последствий. Таким образом, вирусный миокардит может привести к смерти, но далеко не всегда».

Из-за наличия вируса убийство Кэти могло остаться незамеченным или как минимум недоказанным, если бы на следующее утро Сара не явилась в полицейский участок вместе со своей матерью и не призналась в убийстве Кэти. Ее тут же арестовали.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Что заставило тебя прийти в полицейский участок, Сара?

САРА: Чувство вины.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: За что?

САРА: За то, что я сделала.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Я понимаю, что тебе нелегко, но не могла бы ты рассказать, что случилось? Начиная со вчерашнего утра?

САРА: Кэти весь день отказывалась есть и без конца плакала. Это сильно выматывало, поэтому я положила ее в спальне и оставила плакать…

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А где были вы?

САРА: В гостиной. Курила и все думала, думала. Я была на взводе.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: И что вы сделали потом?

САРА: Я пошла в спальню, вся на нервах – мне просто хотелось ее заткнуть. Я вытащила ее из кроватки, положила на свою кровать, взяла простыню, в которую ее запеленала, и накрыла ей лицо.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Не могли бы вы показать своими руками, что именно сделали?

САРА: (Показывает.) Я положила правую руку ей на нос, большим пальцем прижав челюсть, чтобы она не могла дышать.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: И что сделала Кэти?

САРА: Ничего.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Она сопротивлялась?

САРА: Да, начала дрыгать ножками.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Как долго вы удерживали руки в таком положении?

САРА: Несколько секунд. Я не думала, что она от этого умрет.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А о чем вы думали, когда это делали?

САРА: Я была на взводе, ни о чем не думала.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Что случилось потом?

САРА: Ну, когда она перестала дергаться, я убрала простыню и увидела, что у нее открыт рот. Я закрыла его и тут же вспомнила, что случилось за две недели до этого. Попыталась ее реанимировать, но она уже ни в какую не дышала.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А что случилось за две недели до этого?

САРА: Я смотрела телевизор, как вдруг почувствовала, что что-то не так. Обычно я не проверяю, как там Кэти, но в тот раз что-то екнуло. Я положила ее на живот – ей нравится так спать, – а когда пришла проверить, как она, увидела, что ее правая рука посинела. Я взяла ее на руки – она была холодной. Я потрясла ее, но она не реагировала, словно жизнь покинула ее.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: И что вы сделали?

САРА: Я побежала к телефону, позвонила маме, и она велела звонить в скорую. Я позвонила, и мне по телефону сказали, что нужно делать. Нужно было реанимировать ее, и у меня получилось.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Понятно.

САРА: Только вот вчера, к сожалению, ничего не вышло.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А там еще кто-то был?

САРА: Нет, но я знала, что часов в восемь придет Майк, поэтому у меня созрел план. Знаю, что это прозвучит ужасно, но я была так напугана, что просто положила ее обратно в кроватку. Я решила устроить так, чтобы Майк сам к ней зашел, увидел, что она умерла и не заподозрил бы в этом меня.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Так все и произошло?

САРА: Он пришел, и я сказала: «Не хочешь увидеться с Кэти?» Он ответил: «Да. Она спит?» Я сказала: «Не знаю. Включи свет, если захочешь». Я стала убирать, а Майк пришел в спальню и сказал: «Она выглядит как-то странно». А я сказала: «Да она просто так спит». Он взял ее на руки, потом посадил себе на колени и сказал: «Сара, мне кажется, с ней что-то не так». Я пошла туда и притворилась, что это шокировало меня. У меня была банка колы в руках, и я выронила ее на пол, чтобы он меня не заподозрил. Потом я выхватила ее у него из рук и стала пытаться реанимировать.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Через какое время после ее смерти пришел Майк?

САРА: Минут пять – десять, не больше. Она все еще была теплой, так что я думала, что она живая.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Понятно.

САРА: Я сделала все, чтобы вернуть ее к жизни.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Значит, вы хотели вернуть ее к жизни?

САРА: Еще как. Понятия не имею, зачем я это сделала.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Все, что вы мне сказали, – правда?

САРА: Боюсь, так все и было. Теперь, когда я призналась, мне стало легче. Правда, чувствую я себя все равно ужасно.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Вы хотели бы еще что-то добавить?

САРА: Я не хотела этого делать. Она была для меня всем. Я не хотела ее убивать, не думала, что она так быстро умрет. Казалось, я делала это всего несколько секунд. Я очень сильно ее любила, я скучаю по ней, и, когда увидела ее сегодня, мне больше всего на свете хотелось, чтобы она открыла глаза и заплакала.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Вы сказали, что сделали это руками… Так зачем тогда была нужна простыня?

САРА: Я не хотела видеть ее лицо.

Когда мне сообщили о признании Сары, я немедленно провел повторный осмотр. На теле не было никаких петехий – крошечных красных точек, которые могут быть выявлены где угодно, но на глазах или лице обычно указывают на удушье. Впрочем, у младенцев их редко удается обнаружить. Не было никаких повреждений губ, десен или носа. Ничего не указывало на то, что Кэти была задушена. Показания матери было невозможно проверить. Я написал:

«Сара сказала, что это длилось всего несколько секунд: на мой взгляд, крайне маловероятно, что в подобных обстоятельствах смерть может наступить так быстро.

В таком случае могут быть две возможные причины смерти. Вирусный миокардит имеет естественное происхождение. Удушение – нет. Третий возможный вариант заключается в том, что Кэти была более восприимчива к удушью из-за вирусного миокардита. На основании имеющихся данных я не в состоянии установить, какой из этих вариантов соответствует действительности, так что не могу указать точную причину смерти. Мой вердикт:

Iа. Не установлена».

Обратились за консультацией к детскому судмедэксперту. Он подтвердил наличие вируса и согласился, что в некоторых случаях он действительно может привести к смерти. Изучив показания матери, он написал:

«У маленьких детей может не остаться никаких положительных патологических признаков удушья, особенно если нос и рот закрывались каким-то мягким материалом и была приложена не слишком большая сила. С учетом этого невозможно исключить вероятность того, что Кэти умерла в результате удушения. Я согласен с доктором Шепердом, что одних только результатов вскрытия недостаточно для более точного определения причины смерти по этому делу».

Когда во время другого допроса Сару снова спросили, что она думала, решив задушить своего ребенка, она рассказала, как сидела в соседней комнате, слушая плач Кэти, и пыталась успокоиться. «Я думала: Господи, да заткнись ты уже, заткнись, хватит уже со мной так поступать. Я не хочу этого. Я хочу спокойной жизни. Я тоже хочу жить!»

Это то, что объединяет многих детоубийц: они воспринимают себя жертвами манипуляций своего ребенка.

Может ли у младенца действительно быть злой умысел? Я в этом сильно сомневаюсь, но, когда он подрастает и становится подвижным, пытливым, думающим ребенком, с какого именно возраста его поступки могут считаться преступлением?

Согласно законодательству, уголовная ответственность начинается с десятилетнего возраста, но дело, о котором я расскажу далее, вынудило меня признать, пусть и крайне неохотно, что трехлетний ребенок способен совершить преднамеренное убийство. Разумеется, бывают случаи, когда трехлетние дети случайно убивают брата или сестру, из благих намерений пытаясь научить плавать в ванной или пытаясь помыть в стиральной машине, но это нельзя назвать преднамеренным убийством. Согласно английскому законодательству, оно подразумевает не только смерть жертвы, но и, как следует из названия, намерение преступника совершить убийство.

Я прибыл в Девон, чтобы провести вскрытие пятимесячного младенца, умершего в приморской деревушке. Он показался мне довольно маленьким для своего возраста, поскольку родился недоношенным, но в остальном у него не было ни болезней, ни травм. За исключением ужасно поврежденной головы – многочисленные переломы черепа с одной стороны, множественные ушибы мозга, рваные раны и кровоизлияния. На другой стороне лица имелись сильные ссадины, а верхняя губа была разорвана.

Первоначально я решил, что ссадины возникли из-за того, что ребенка хватали руками, и предположил, что лицо сжимала большая рука взрослого человека. Серьезные повреждения головы и мозга указывали на тупую травму, нанесенную со значительной силой.

Затем полиция показала мне протокол допроса предполагаемого преступника, объяснив, что ему всего три года. Казалось невероятным, чтобы такой маленький ребенок мог совершить столь чудовищное преступление, не говоря уже о необходимом для этого усилии. Полиция рассказала мне об обстоятельствах предполагаемого преступления. Смерть наступила в деревенском детском саду, организованном местными родителями. Матери поочередно помогали присматривать за детьми, и мать этого ребенка, чей старший сын посещал этот детский сад, закатила его, спящего в прогулочной коляске, в смежную комнату, закрыла дверь, а затем, засучив рукава, принялась за работу с мелками и порошковой краской.

Младенец оказался в своего рода кабинете с твердым бетонным полом. Там были картотечные и обычные шкафы, где хранилось различное оборудование. Возникли споры о том, был ли ребенок пристегнут в коляске и если был, то насколько хорошо.

Мать, воспитательница и другие помощники заходили в кабинет, чтобы забрать нужные им вещи, стараясь не беспокоить ребенка. Все, за исключением матери, сказали, что у них не было времени даже взглянуть на него.

Через два часа после того, как ребенка оставили в кабинете, воспитательница вернулась туда и на этот раз уже не могла не посмотреть на ребенка: он лежал на полу в луже крови. Она сообщила, что увидела склонившегося над телом младенца трехлетнего Джейми. Скорая приехала очень быстро, но младенец получил слишком тяжелые травмы и скончался вскоре после приезда медиков.

Я не принимал участия в полицейском расследовании и понятия не имею, сколько человек было допрошено и хорошо ли следователи изучили передвижения всех, кто заходил в комнату. В роли главного свидетеля выступал четырехлетний старший брат Джейми – он не ходил в этот детский сад, но сообщил, что Джейми по секрету рассказал ему, как сбросил младенца из коляски на пол и размозжил ему голову.

И Джейми, и его брат были по отдельности опрошены специалистом по допросу малолетних детей.

Сначала дознаватель долго играла с Джейми в комнате, полной игрушек, постепенно используя их, чтобы убедить его рассказать о случившемся в детском саду. Наконец она задала главный вопрос. (Курсивом выделены примечания дознавателя.)

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Джейми, как ребенок выпал из коляски?

ДЖЕЙМИ: Мама сделала вот так, и он выпал.

(Джейми опрокинул игрушечную машину скорой, которую держал в руках.)

ДЖЕЙМИ: Ребенок умер.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Как ты это понял?

(Джейми дал невнятный ответ. Он играл с пластилином. Я спросила у него, повесил ли он свое пальто в детском саду, и сказала, что слышала, что он нашел плащ Бэтмена.)

ДЖЕЙМИ: Плащ был на мне.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Где ты его взял?

ДЖЕЙМИ: Из шкафа.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Из какого именно?

ДЖЕЙМИ: Из шкафа воспитателя.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А этот шкаф был в той же комнате, где ты играл с пластилином, или в какой-то другой?

ДЖЕЙМИ: В другой комнате.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А в этой комнате был кто-то еще?

ДЖЕЙМИ: Только ребенок.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А ты поздоровался с ребенком?

ДЖЕЙМИ: И он выпал из коляски.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А как ребенок выпал из коляски?

ДЖЕЙМИ: Мама его опрокинула.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А там была только мама или еще и другие люди?

ДЖЕЙМИ: Были другие люди.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Кто именно?

ДЖЕЙМИ: Мои воспитатели.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Ты увидел ребенка на полу, Джейми?

ДЖЕЙМИ: Нет.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Как ты тогда понял, что его опрокинули из коляски?

ДЖЕЙМИ: Мама его опрокинула.

(Джейми отвлекся на игрушки.)

ДОЗНАВАТЕЛЬ: И все это случилось, когда ты зашел, чтобы взять этот плащ Бэтмена?

ДЖЕЙМИ: Ага.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Значит, ты зашел в комнату и увидел там ребенка и, кроме вас, там никого не было?

ДЖЕЙМИ: Воспитательница толкнула его.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А ты пытался поднять ребенка?

ДЖЕЙМИ: Нет.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Ты перевернул коляску?

ДЖЕЙМИ: Это сделала мама.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Она перевернула коляску или взяла ребенка на руки?

ДЖЕЙМИ: Она взяла его на руки, а затем уронила.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Ребенок плакал, Джейми?

ДЖЕЙМИ: Нет, не плакал.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Где был ребенок?

ДЖЕЙМИ: Там, где висели пальто.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Это там он ударился головой?

(Он дал много невнятных ответов.)

ДЖЕЙМИ: У него изо рта пошла кровь.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Откуда пошла кровь?

ДЖЕЙМИ: Изо рта.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А мама знала, где вы находитесь? Или она вас не видела?

ДЖЕЙМИ: Нет.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: А где вы были?

ДЖЕЙМИ: Прятались.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Где?

ДЖЕЙМИ: За углом.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Я в замешательстве, Джейми. Я теперь не понимаю, кто перевернул коляску.

ДЖЕЙМИ: Мамуля.

ДОЗНАВАТЕЛЬ: Мамуля, а не воспитатели?

ДЖЕЙМИ: Одна из воспитателей зашла присмотреть за ребенком.

Перед вами отредактированный отрывок очень длинного, крайне противоречивого и, я бы сказал, весьма неубедительного допроса. Любой, кто когда-либо пытался добиться рационального объяснения от трехлетнего ребенка, поймет, насколько нелегко было дознавателю, какой бы большой опыт она ни имела. Тем не менее протокол допроса Джейми был передан в коронерский суд[16] вместе с расплывчатыми обвинениями его четырехлетнего брата.

Коронер признал смерть подозрительной[17], и полиция рассказала об обстоятельствах смерти ребенка местным газетам, которые не уделили ей особого внимания, назвав «трагическим несчастным случаем с участием трехлетнего ребенка».

Что касается меня, я не могу поверить в вину брата – ни тогда, ни сейчас. Я понятия не имею, какие еще взрослые находились в тот момент на территории детского сада, ничего не знаю об их передвижениях, равно как и о возможных мотивах причинения вреда младенцу. Кроме того, мне ничего неизвестно о семье погибшего ребенка.

Поначалу я был убежден, что только взрослый мог приложить силу, с которой был убит ребенок, особенно с учетом характерных синяков на лице, сильно напоминавших следы, остающиеся, когда человека с силой хватают руками. Не успел я приступить к составлению второго черновика своего отчета, как позвонили из полиции. Они спросили, когда будет готов отчет, и напомнили, чтобы я признал в нем возможность получения этих травм в результате падения на бетонный пол, спровоцированного трехлетним ребенком.

Я действительно признавал такую возможность. Она существовала, хоть и была чрезвычайно маловероятной. Я был уверен, что убийца – кто бы это ни был – намеревался как минимум причинить младенцу боль: подобные травмы не могли быть получены в результате даже самой буйной игры. Тем не менее в глубине души я так и не смог поверить в то, что Джейми хватило бы сил убить ребенка. Перечитывая протокол допроса сейчас, я в очередной раз прихожу к выводу, что минимальный возраст уголовной ответственности никак не может составлять три года.

Потом – плаксивый школьник с книжной сумкой,

Умыт до глянцу, нехотя, улиткой

Ползущий в школу.

Глава 3

Стояла зимняя ночь, и только я лег спать, как зазвонил телефон. Голос на том конце провода просил меня приехать в Кент. В больнице при подозрительных обстоятельствах умер ребенок.

Без лишних вопросов я оделся и сел в машину. Подозрительные обстоятельства – это фраза, которая создает ощущение спешки, хотя мертвые уже никуда не торопятся. Я ехал на юг, отчасти ожидая увидеть в морге тело младенца. Поскольку смерть произошла в больнице, я предположил, что какие-то незадачливые родители поздно вечером обнаружили, что их ребенок не дышит, вызвали скорую, и все попытки его реанимировать не увенчались успехом. Хотя синдром внезапной детской смерти – достаточно естественное явление, в то время к подобным случаям всегда относились с подозрением.

Меня встретили уставшие полицейские с мертвенно-бледными лицами. Мы расположились в комнате для родных, и помощник протянул мне кружку горячего чая, в то время как детектив объяснил, что на самом деле погибла семилетняя девочка. Ранним вечером поступило сообщение о том, что она пропала, и начались поиски. Наконец в полдесятого того же вечера она была найдена в парке полицейской собакой. Кинолог тут же вызвал медиков, которые прибыли с орущей сиреной и огромным количеством оборудования. Ребенка незамедлительно доставили в больницу, где все попытки реанимации не увенчались успехом. Инспектор сообщил, что, по словам медиков, она уже была какое-то время мертва, когда ее нашли.

Если ее было не спасти, я не мог не пожалеть о том, что ее не оставили в парке – с места преступления не было даже фотографий.

Детектив показал мне схему положения тела, нарисованную кинологом, который ее обнаружил. Набросок был настолько ужасным, что я даже подумал, не сама ли собака его сделала.

– Что это? – спросил я, уставившись на какой-то неровный ряд зубов, нависший над маленькой тростинкой – судя по всему, это было тело ребенка.

– Ну это поломанная ветка. Видите, она отломилась и упала рядом с местом, где ее нашли.

– Ах вот оно что. Только вот… По рисунку непонятно, лежала ли она на тропинке или в кустах?

Каким-то чудом детектив-сержант успел прибыть на место преступления раньше скорой.

– В кустах, док. Точно в кустах.

– И, судя по всему, это самая большая банка из-под колы в мире? – У кинолога явно отсутствовало малейшее чувство перспективы.

– Да, раздавленная, она лежала на ней сверху. Наверное, просто мусор, но криминалисты все равно ее забрали.

– Так она лежала прямо под упавшей веткой?

– Ну да, вроде того.

– Думаешь, она могла упасть на нее сверху?

– Не, это вряд ли, она явно провалялась какое-то время на земле. Выглядело так, словно она заползла под нее.

– Она пряталась?

– Мама сообщила о ее пропаже около половины шестого и сказала, что она уже делала так раньше.

– Как делала?

– Сбегала из дома. Она даже собрала с собой маленький рюкзак, видите, он нарисовал его рядом с ней.

Он указал на предмет странной формы, напоминающий небольшой сундук с сокровищами.

– И как далеко от дома она ушла?

– Дом всего в двух минутах.

Я улыбнулся. Моя дочь как-то угрожала убежать из дома, но дальше сарая в саду не добралась.

– Значит, она лежала в кустах, словно заползла под упавшую ветку дерева, а рюкзак лежал рядом?

– Ага.

– Но… Она лежала на спине?

Что-то здесь было не так. Детективы выглядели уставшими. Они не были уверены, убил ли кто-то Клэр Ромерил, или же произошел несчастный случай. Когда мы собрались в секционной, я подумал, что все они, наверное, надеются на последнее. Тогда они смогли бы отправиться по домам спать, вместо того чтобы расследовать убийство. Я понимал, что статистика на их стороне. Согласно ей, самая распространенная причина неестественной смерти семилетней девочки – определенно несчастный случай.

На теле Клэр остались электроды для ЭКГ, следы от реанимационных мероприятий и внутривенных инъекций. Я измерил ее температуру. Ее объявили мертвой в больнице в десять вечера, но было очевидно, что на самом деле смерть наступила несколькими часами ранее.

– Сколько часов? – поинтересовался сержант.

Я вздохнул. Это всегда самый неотложный вопрос для полиции и самый ненавистный – для судмедэксперта.

Установить точное время смерти сложно, а зачастую и невозможно.

Полиция не понимает, почему мы не даем ответ на этот прямой вопрос. Бесполезно объяснять, что приходится считаться со слишком многими переменными.

Нужно было учесть множество факторов: поскольку Клэр была ребенком, ее тело остывало быстрее (она была упитанной, если не толстой); тот вечер был довольно теплым для зимы, хотя на девочке были лишь розовые кроссовки и юбка, трусы и футболка «Мой маленький пони». Вечером дул ветер, а после дождя падала температура… Сверив все перечисленное с ужасно сложной схемой, используемой судмедэкспертами для этой цели, которая как своим видом, так и степенью сложности напоминает астрологическую карту, я наконец сделал вывод, что смерть наступила в период с пяти до семи часов вечера.

– Хм-м-м, – сказал детектив-сержант. – О ее пропаже сообщили только в полшестого.

Сержант с инспектором обменялись страдальческими взглядами, и я понял, что они настроены скептически, явно доверяя этой схеме не больше меня.

Я приступил к осмотру тела Клэр. В ее внешности все указывало лишь на то, что она была упитанным ребенком, о котором хорошо заботились родители. Все присутствующие надеялись, что она не стала жертвой сексуального насилия. Так оно и было. Я, конечно, взял мазок, чтобы убедиться, но никаких ссадин или других повреждений влагалища или ануса не заметил, о чем и сообщил. Все облегченно вздохнули. Если бы Клэр была убита, наиболее вероятным мотивом было бы сексуальное насилие, а отсутствие его следов еще больше убедило всех в том, что ее смерть носила случайный характер. Стоит выпустить ребенка из виду, как он непременно попадет в беду – согласились мы.

Я снял с нее ожерелье, представлявшее собой крошечный розовый камешек на шнурке – типичное украшение маленьких девочек. Камешек оставил глубокий отпечаток на ее горле. Тогда же всем стало ясно, что именно ожерелье и было виновником ее смерти. Под ним была отчетливая и глубокая ссадина, протянувшаяся от уха до уха, шириной три миллиметра.

Значит, Клэр каким-то образом была задушена собственным ожерельем. Теперь, когда я установил бесспорную причину смерти, было бы неплохо собраться и отправиться домой, только вот вскрытие на этом не заканчивается. Необходимо проверить, что еще может рассказать тело, и убедиться, что смерти не способствовала какая-нибудь естественная причина.

Все органы должны быть изучены, каждый синяк или ссадина, будь то внутри или снаружи тела. Ночь обещала быть долгой.

Пока я делал свое дело, детективы обсуждали, что Клэр могла задушить себя, когда залезала в кусты: ее ожерелье могло зацепиться за сломанную ветку с бесконечными колючими ответвлениями.

– Запросто, – согласился я и, не поднимая головы, понял, что детективы закивали.

Вывод: смерть Клэр была несчастным случаем. Я указал на классические признаки удушья на ее лице и глазах – маленькие красные точки, которые мы называем петехиями.

Таким образом, почти не оставалось сомнений, что она была задушена ожерельем. Вопрос был в том, не замешан ли в этом кто-то еще? И единственный способ для судмедэксперта выяснить это – попытаться найти любые признаки насилия: борьбы или попытки самообороны.

На левом предплечье Клэр был небольшой синяк, а на лице – зажившая ссадина. На ее голенях было несколько старых синяков: обычное дело для непоседы, какой, вероятно, и была Клэр: она считалась трудным ребенком и постоянно сбегала из дома, как сообщила мать. Тогда я не стал задаваться вопросом, с чем это может быть связано.

– Господи, вы только гляньте: кто-то все-таки устроил ей взбучку! – воскликнул один из детективов, когда я перевернул ее маленькое тело на живот, чтобы осмотреть спину. Почти посредине действительно было синее пятно размером с ладонь.

– Вот это синячина, – согласился помощник коронера.

Но это был не синяк. Это был невус – мы довольно часто имеем с ними дело, особенно на детских телах. Обычно они располагаются посередине спины, особенно на пояснице, и зачастую выглядят как круглая выпуклая синяя родинка, но иногда представляют собой просто пятно кожи другого цвета, и тогда их нередко путают с синяками, причем даже опытные судмедэксперты.

– На самом деле это что-то вроде родинки, – сказал я. – Ее еще называют синим невусом или монгольским голубым пятном.

– Звучит как будто это что-то с фермы, вроде породы какой-нибудь курицы, – отозвался помощник коронера. Детективы ничего не ответили и смотрели на меня с недоверием.

– Просто пигмент расположен глубже, отсюда и синий цвет, – добавил я.

– Как по мне, так вылитый синяк, – выдержав паузу, сказал сержант.

– Да говорю же вам, нет, – заверил я его.

Я знал, что прав, но атмосфера в комнате изменилась, хоть и совсем немного. Взглянув на детектива-инспектора, я понял, что он стал во мне сомневаться. Теперь он пристально наблюдал за телом на случай, если я пропущу какие-то другие синяки или следы насилия. Я постарался не принимать его подозрения на свой счет.

Все внутренние органы Клэр были в норме: обычного размера и совершенно здоровые. Добротная красная печень без следа вредных привычек, крепкое маленькое сердечко, которое должно было еще долго биться, артерии и вены без намека на бляшки и утолщения, накапливающиеся у человека в течение жизни. Ее кожа была девственно чистой – солнце, несчастные случаи и алкоголь еще не успели оставить на ней свой след.

На коже головы отсутствовали какие-либо признаки повреждения, череп был целым, а мозг – нетронутым. К семи годам этот орган утрачивает мягкую студенистость, характерную для младенца. Конечно, он становится больше, хотя в течение жизни вырастает и не так сильно, как остальное тело: при рождении он весит всего в четыре раза меньше, чем у взрослого человека, – именно поэтому головы младенцев кажутся такими непропорционально большими.

К двум годам мозг достигает 75 % от окончательного веса. Мозг семилетнего ребенка по размеру почти такой же, как у взрослого.

Одна из причин увеличения мозга – рост количества миелина. Нервные клетки передают инструкции в мозг, из него и внутри, а миелин – это жировое вещество, постепенно покрывающее длинные тонкие волокна этих клеток подобно тому, как вы заворачиваете на Рождество бутылку вина в подарок. Представьте, что вы продолжали заворачивать одну и ту же бутылку на протяжении двадцати пяти лет (так никому не подарив и ни капли не отхлебнув из нее!): в итоге у вас может получиться добрая сотня слоев оберточной бумаги. Именно этим первые двадцать пять лет жизни человека и занимаются клетки, заворачивающие в миелин наши нервные волокна, их еще называют шванновскими. Это загадочные клетки, все многочисленные функции которых мы, пожалуй, еще не до конца понимаем, но точно известно, что они помогают передавать электрические сигналы, несущиеся по нервным волокнам со скоростью в 300 км/ч. Эти волокна уходят вниз по позвоночному столбу, соединяя мозг с остальным телом. Таким образом, некоторые из них достигают огромной длины. Так, например, когда инструкция пошевелить пальцем достигает позвоночного канала, она передается самому пальцу всего по одному волокну, длина которого может быть больше метра. В одном пучке нервных клеток, или нейронов, волокна могут работать в обоих направлениях: сенсорные нейроны сообщают мозгу, что пальцу горячо, а двигательные посылают инструкцию отодвинуться от огня.

Лишь к двадцати пяти годам все шванновские клетки встают на свои места, но уже к семи они успевают проделать немало работы, обеспечивая надежную передачу электрических сигналов по организму посредством нервных волокон. Одно из них было для Клэр особенно важным. Моей задачей теперь было обнажить его.

У любого хирурга, оперирующего в этом месте живого пациента, должна быть твердая рука. В горле полно мелких мышц, и одна маленькая ошибка может обернуться катастрофой для пациента, нарушив его речь или глотание. Чтобы добраться туда, мне пришлось убрать крупную мышцу, стоявшую на пути, которая тянется от основания шеи до уха и заметно выделяется при повороте головы. Даже у ребенка ее ширина достигает пяти сантиметров. Я отрезал ее у основания, а затем тупой стороной скальпеля освободил от окружающей паутины тканей.

В теле полно таких паутин: органы, мышцы, нервы, кровеносные сосуды, практически все внутри нас удерживается на месте замысловатым переплетением тонких нитей соединительной ткани, которые и своим видом, и малой прочностью напоминают творение маленького усердного паучка.

Мягкая словно вата, эта ткань ничего не сможет удержать при автомобильной аварии, но в повседневной жизни в отсутствие физических травм будет ненавязчиво и с определенной долей эластичности мешать кровеносным сосудам, нервам и органам покинуть предназначенное для них в организме место.

Невероятно просто отделить мышцы, проведя скальпелем и даже просто пальцем по этой ткани. Хирургам, разумеется, приходится делать это на живых пациентах. И если эти же самые пациенты после смерти попадут ко мне на стол, я смогу обнаружить склеенные между собой органы и сосуды, лишенные этой соединительной паутины.

Отделенную от этого мягкого ложа большую грудино-ключично-сосцевидную мышцу можно без труда сдвинуть в сторону, что я осторожно и сделал. Теперь я прорезал себе путь вглубь горла, подбираясь к величайшей святой троице нашего организма: сонной артерии, яремной вене и блуждающему нерву.

Прижатые друг к другу вену, артерию и нерв называют сосудисто-нервным пучком, и эта троица соединяется в пучок внутри тончайшей защитной оболочки, которую еще называют сонным влагалищем.

Внутри этой ткани яремная вена похожа на крупного качка, сонная артерия – на его изящную, но довольно упитанную девицу в белом, а где-то между ними проглядывает их худющий верный слуга, без которого им просто не обойтись, – блуждающий нерв.

Хотя внутри человеческого тела все и не разрисовано в разные цвета, как это обычно бывает на иллюстрациях в учебниках по биологии (иначе работа хирурга, полагаю, была бы настолько простой, что с ней справился бы любой), артерии справедливо изображают красными, а вены – синими.

Яремная вена бывает огромной, до девяти миллиметров в диаметре, однако толщина ее стенок не превышает миллиметра. Казалось, я пролетал над ней высоко в небе, наблюдая ее содержимое сквозь легкую пелену облаков, и видел перед собой темно-синюю, чуть ли не черную кровь. Всем известно, что по венам течет кровь, лишенная кислорода: это и есть самая настоящая голубая кровь, которая, само собой, никакого отношения к аристократии не имеет. На смертном одре она становится особенно синей, поскольку отказывающий организм пытается забрать из вен последние остатки кислорода.

По сонной артерии течет красная, насыщенная кислородом кровь, но, чтобы ее увидеть, придется вскрыть белые стенки кровеносного сосуда.

Артериям приходится выдерживать куда более сильное давление, чем венам, – сердце без устали перекачивает кровь по всему телу, прикладывая огромную силу. В результате стенки артерий толстые и эластичные, и весь сосуд обладает определенной гибкостью.

На самом деле сонная артерия постоянно напоминает мне о моих провальных попытках заняться домашним виноделием: белые пластиковые шланги, которые я использовал для полива, были довольно гибкими, когда я мыл их в горячей воде. Толстые упругие стенки, может, и скрывают истинный цвет крови, но у живого пациента можно наблюдать ритмичные сокращения артерии в такт самой жизни – биению сердца.

У Клэр, разумеется, все было неподвижно. Я разрезал артерию вдоль всей ее длины, как всегда в поисках повреждений, особенно очень чувствительной внутренней оболочки по центру: в случае обнаружения они могут дать понять, с какой силой ей была причинена смерть. Никаких ушибов я не нашел.

Мне пришлось отодвинуть артерию немного в сторону (разрезав очередную порцию паутины), чтобы полностью обнажить блуждающий нерв. Покрытый шванновскими клетками, нерв белее сонной артерии, которая, если сравнивать их между собой, скорее кремового цвета. Блуждающий нерв похож на проволоку около миллиметра в диаметре, чуть блестит и выглядит весьма величаво на всем своем длинном извилистом пути, тянущемся, как известно, от основания черепа до самого сердца. Только вот он продолжается дальше в брюшную полость, заканчиваясь лишь в толстой кишке. Блуждающий нерв выглядит так, словно бы и не прочь пройти напрямую, но вынужден приспосабливаться и обходить с почтительной грацией все препятствия, создаваемые на его пути другими органами и системами, едва заметно склоняя голову там, где это необходимо.

Я внимательно изучил область вокруг блуждающего нерва Клэр на предмет внутренних ушибов, высматривая следы приложенной силы, которые опять-таки не смог обнаружить. Нерв выглядел довольно безобидно, но у меня были все основания полагать, что именно он стал виновником смерти этого несчастного ребенка.

Блуждающий нерв – это часть вегетативной нервной системы организма, она без нашего ведома и осознанного контроля управляет процессами, о которых мы даже не задумываемся. Например такими, как сердцебиение.

Когда Клэр начала задыхаться, блуждающий нерв передал ее сердцу сигнал замедлиться. С какой стати ему давать такое неправильное указание? По той же причине, по которой покалывает мизинец, если неосторожно удариться локтем, попав прямо по нерву. Когда нерв оказался сдавлен ожерельем, произошла его стимуляция и, замедлив сердцебиение, привела к фатальным последствиям. В случае Клэр оно замедлилось так сильно, что сердце вовсе остановилось, и она умерла.

Как известно специалистам по боевым искусствам, один-единственный, хорошо поставленный удар по блуждающему нерву может привести к почти мгновенной смерти, но по поводу точного механизма, приводящего к этому, ведутся споры. Мало кто из американских судмедэкспертов согласился бы с этой широко распространенной в Великобритании теорией удушения. Они могли возразить, что на самом деле Клэр умерла из-за того, что ожерелье сдавило нервные рецепторы вокруг сонной артерии, которые предупредили мозг о падении кровеносного давления, заставив тем самым сердце работать усерднее. В этом сценарии именно сигналы от рецепторов вынуждают блуждающий нерв подавлять сердечную деятельность. Другие утверждают, что смерть становится следствием получения ложных сигналов сонной артерией и блуждающим нервом, а некоторые еще добавили бы, что свою роль играет яремная вена. Некоторые убеждены, что понимают, почему давление на определенные места в шее может убить человека за десять секунд, но в одном мы можем быть уверены: так действительно происходит. Именно это и случилось с Клэр Ромерил.

Причина ее смерти не вызывала сомнений. Полиция же ждала от меня ответа на следующий вопрос: зацепилось ли ожерелье случайно за ветку, когда она под нее залезала? Стала ли она жертвой загадочного рефлекса блуждающего нерва, который остановил ее сердце? Или же ее кто-то задушил?

Никаких следов насилия или борьбы не было. Я не нашел никаких повреждений мышц шеи. Не было и ссадин или характерных для самозащиты травм, которые бы указывали на причастность другого человека. Я был вынужден оставить вопросы полиции без ответа, и, когда мы покинули секционную, инспектор одарил меня крайне недовольным взглядом.

Последовала привычная возня сотрудников морга, которые готовились поработать над телом. Им предстояло воспользоваться своим величайшим талантом, чтобы вернуть Клэр к привычному для скорбящих родственников виду.

Вскрытие – по определению инвазивная процедура. Оно проводится в интересах скончавшихся и тех, кого они оставили, а в случае обнаружения преступных действий – и в более широких общественных интересах.

Любое вскрытие проводится с огромным уважением к покойному. А порой это делается больше одного раза.

– Наверное, мне следует вернуться через несколько дней, – сказал я. – Есть вероятность, что где-то под кожей остались ушибы, которые пока не вышли на поверхность.

– Она мертва, – с мрачным видом сказал инспектор. – Вряд ли теперь на ней появятся новые синяки.

– Уверяю вас, – ответил я, – еще как могут.

Он снова посмотрел на меня с недоверием. Я мог бы поспорить с ним, но у меня были другие дела.

Глава 4

Наступило утро. На дороге возле морга было оживленное движение – полицейские расходились по домам. У меня же сна не было ни в одном глазу, и я решил воспользоваться этой возможностью, чтобы побывать на месте обнаружения тела Клэр.

Инспектор одобрил мое желание и сказал:

– Начальство уже там, я скажу, что вы подъедете.

Я прибыл в парк, бо́льшая часть которого была закрыта для посещения. Между деревьями висела сине-белая полицейская лента. Хоть и стояла зима, это было очень приятное место. Когда-то здесь стоял большой загородный дом, потом его снесли, но холмистые лужайки и заросшие кустарники по периметру продолжили свою жизнь.

Детектив-сержант провел меня за ленту.

– Нашли что-нибудь на вскрытии? – поинтересовался он.

– Клэр задушили, – сообщил ему я.

Он метнул на меня косой взгляд.

– Мы уже догадались, док. Мы все видели ее шею.

– Пока что я не могу сказать вам больше, – ответил я.

Он отвел глаза. Как же хорошо мне было знакомо это явное, пусть и всегда не выраженное, чувство разочарования, возникавшее у полицейских, когда судмедэксперт оказывался не в состоянии раскрыть преступление за них.

Он представил меня суперинтенданту[18], по виду которой было понятно, что она хорошенько выспалась этой ночью.

– Только взялась за это дело, – бодро отозвалась она. – Люблю свою работу – никогда не знаешь, что сегодня ждет.

– Не могли бы вы рассказать, что известно о Клэр Ромерил? – спросил я.

Полицейские, присутствовавшие на вскрытии, кое-что мне сообщили, однако я рассчитывал, что к этому времени информации должно было прибавиться и ее наверняка успели ввести в курс дела.

Она сказала, что родной отец Клэр некоторое время назад разошелся с ее матерью и полиция уже его допросила. Вечером в день исчезновения он был на местном футбольном матче, после чего пошел гулять с остальными фанатами, поэтому есть множество свидетелей, которые могут подтвердить, что он был с ними на момент смерти Клэр. Следователи также выяснили, что в последние недели в доме Клэр было неспокойно, и ее отчим, Джордж Ромерил, даже ушел из дома. Тем вечером он пошел на тот же футбольный матч, что и ее отец, и у него было еще больше друзей, готовых подтвердить его алиби.

Миссис Ромерил, разумеется, была очень расстроена. Да, с Клэр было особенно непросто в день ее смерти: пришлось несколько раз наказывать. Клэр, явно планируя побег, объявила, что ляжет спать пораньше. У миссис Ромерил была еще младшая дочь, и, уложив обеих девочек спать ранним вечером, она пошла принять ванну. Выйдя из ванной, она пошла проверить, как там девочки, – тогда-то пропажа Клэр и обнаружилась.

Я достал набросок, предоставленный кинологом.

– Жаль, что тело передвигали, – сказал я. – Она была уже какое-то время мертва, когда ее нашли.

– Как долго? – спросила суперинтендант.

– Думаю, она умерла примерно между пятью и семью вечера.

– Так рано?

– Думаю, да. Но… – Сколько раз я говорил это полицейским, после чего наблюдал, как они огорчались? – … очень сложно дать точную оценку времени смерти.

Вместе с суперинтендантом мы свернули на небольшую тропинку, нырнули под ленту, и она указала на место, где была обнаружена Клэр. Я стал вертеть набросок в руке, пока не понял, как он соотносится с тем, что было у меня перед глазами.

– Вы уверены, что именно здесь, а не под упавшим деревом?

– Скорее больше под кустами, судя по всему.

В этих кустах не было сломанных веток или каких-либо следов борьбы. Вечером было ветрено, несколько раз начинался дождь. Тем не менее в грязи, где лежало тело, почти не осталось следов – разве что отпечатки ног медиков, которые прошли туда-обратно по тропинке, но не более того.

– Ага, – сказал я. – Теперь вижу, где лежала банка из-под колы.

Криминалисты ее забрали, однако отпечаток на влажной земле был все еще хорошо различим, подобно тому, как маленький розовый камешек в ожерелье Клэр оставил след на ее горле.

Выглянуло тусклое зимнее солнце. Криминалисты уже сделали свою работу, поэтому я мог спокойно обойти место преступления, что и сделал. Присев на корточки, я заглянул под дерево и его крепкие ветви, осмотрел кусты, пытаясь понять, за какую ветку могло зацепиться ожерелье. Я такой не нашел.

– Насмотрелся? – спросила суперинтендант, когда я вернулся на тропинку.

Она пыталась соскрести грязь с обуви на влажную траву, прежде чем вернуться в кабинет. Я сделал то же самое, но грязь не поддавалась. Я задумался. Что-то было не так. Я стал вспоминать одежду Клэр, ее футболку, юбку, розовые кроссовки.

Я сказал:

– Клэр здесь словно и не было.

Суперинтендант была занята своей обувью.

– В смысле?

Мне следовало быть осторожным. Полиция не всегда отзывчива к судмедэкспертам, пытающимся навязать им свое мнение.

– Предположим на мгновение, что Клэр была убита здесь. Она же наверняка сопротивлялась бы, и вся ее одежда была бы в грязи, так ведь? Особенно обувь.

Суперинтендант пристально на меня посмотрела и сильнее затянула пальто. Сегодня было не так сыро, но не менее ветрено.

– Это одна из причин, почему мы считаем это несчастным случаем, – отметила она. – Никаких следов борьбы.

– Ожерелье должно было зацепиться за ветку над ее головой. Однако согласно этому наброску, ее нашли лежащей на спине с вытянутыми по бокам руками. Конечно, мы не знаем этого наверняка.

– Боже, вот бы кто-то успел все снять, – вздохнула суперинтендант.

– И вы только гляньте на свою обувь…

Суперинтендант с несчастным видом снова уставилась вниз:

– У меня в машине есть салфетки.

– Но кроссовки Клэр были чистыми, – заметил я.

Суперинтендант снова посмотрела на меня.

– Ну, наверное, это случилось вскоре после того, как она туда заползла, – предположила она. – Вот на кроссовках и не осталось грязи.

– Либо же, если бы ее кто-то убил, а потом принес сюда, на ее кроссовках вообще не осталось бы грязи. На ней нигде бы ее не осталось.

Она выглядела задумчивой. В те дни я все еще придерживался мнения, что сигареты составляют неотъемлемую часть мыслительного процесса, поэтому достал пачку и протянул ей. Снова показалось солнце, и мы отвернулись, чтобы прикурить, укрывшись от ветра, а затем снова повернулись к нему, подставляя теплу свои лица. Ветер унес дым, и какое-то время мы молча стояли, делая глубокие затяжки. Сигарета всегда придет на помощь, чтобы облегчить печаль, вызванную чужой смертью. Что касается мыслей о нашей собственной… что ж, курение помогало не думать и об этом. И мы даже не видели в этом иронии.

Суперинтендант стала рассказывать о матери Клэр. Миссис Ромерил выглядела расстроенной, хотя, пожалуй, недостаточно сильно. На самом деле суперинтендант осталась не особо довольна ее версией событий. Отчим был на футбольном матче, но одну из комнат они сдавали, и в тот вечер квартирант был дома – они с друзьями играли в карты. Их показания, может, и не имели бы силы в суде, поскольку они курили много марихуаны; кроме того, были и другие причины, по которым их слова могли быть как минимум поставлены под сомнение смышленым адвокатом защиты, однако их рассказы, по крайней мере, согласовывались между собой.

Квартирант описал напряженный характер отношений между миссис Ромерил и Клэр. Ребенок часто плохо себя вел, и мать на нее злилась. В тот вечер, как сообщили квартирант и его друзья, было слышно много криков и плач. Когда скандал закончился, миссис Ромерил, все еще на взводе, уложила обеих дочек спать. Затем она набрала ванну, сообщила картежникам, что хочет хорошенько отмокнуть и расслабиться, и исчезла. Они решили, что она принимает ванну, однако, когда примерно спустя полчаса миссис Ромерил появилась снова, все заметили, что на ней не было халата или другой домашней одежды, которую обычно надевают после ванны. Она все так же была полностью одетой. И на ней была уличная обувь.

– Что ж, мы забрали ее обувь, так что сможем проверить ее на грязь и пыльцу, чтобы понять, была ли она в этом парке, – сказала мне суперинтендант. – Вряд ли нам удастся найти здесь подходящий отпечаток обуви для сравнения.

Пыльца встречается не только весной – она мелкая, словно пыль, и присутствует постоянно. Если миссис Ромерил действительно была в этом парке, на ее обуви даже зимой должны были остаться грязь и пыльца различных растений, по которым это можно было бы доказать.

Мы переглянулись. Неужели мы всерьез говорили о том, что мать могла убить свою семилетнюю дочь?

Это сделало бы этот случай необычайно редким. Подозрения полиции обычно всегда сосредоточены на мужчинах: отце или отчиме, партнере, квартиранте, да, собственно, любом близком.

– Разумеется, – сказала суперинтендант, – мы проверяем их алиби, но пока они не вызывают особых сомнений.

Как бы то ни было, подумалось мне, одни только чистые кроссовки Клэр указывали на то, что ее, возможно, убили.

Итак, убийство.

Отца, отчима и мать тщательно допросили, но не арестовали. Доказательств было попросту недостаточно.

Четыре дня спустя я вернулся в морг, чтобы повторно осмотреть тело. Это обычное дело в подобных обстоятельствах: несмотря на скептицизм детектива, синяки у мертвых, как и у живых, иногда появляются не сразу. И действительно, сзади на шее у Клэр я обнаружил полоску кожи измененного цвета.

Детектив был там, он сказал:

– Да, так я и думал. Уверен, я видел этот синяк на первом вскрытии.

Я не удостоил его ответом. Главным было то, что теперь след от удушения был полным: он имелся спереди, по бокам и позади шеи. Дело тут же переквалифицировали. Теперь это было расследование убийства.

Ожерелье не просто зацепилось за ветку в кустах, сдавив шею ребенка спереди с такой силой, что она задохнулась. Оно плотно обвилось вокруг шеи, а это указывало на причастность другого человека, хоть и не доказывало этого.

К этому времени полиция исключила из списка подозреваемых отца, отчима, квартиранта и его приятелей. Кроссовки Клэр были повторно исследованы, и никаких следов грязи на них не обнаружили, а пыльцы из парка на них оказалось совсем немного. На подошве же ботинок миссис Ромерил были высохшая грязь и весьма характерная пыльца – по всей видимости, из парка, поскольку рядом с местом, где была обнаружена Клэр, рос дуб довольно редкого вида.

Эксперт из Кью была в восторге.

– По всей стране таких всего несколько, – сказала она. – А на сто миль вокруг больше ни одного. Должно быть, его посадил какой-то ботаник викторианской эпохи, гостивший в большом доме.

Миссис Ромерил поспешила отметить, что, живя в квартире неподалеку от парка, она частенько в нем бывала. Более того, вечером в день смерти Клэр она была неподалеку от этого редкого дерева вместе с детьми.

Кроссовки Клэр действительно указывали на то, что ее убили, а затем принесли в парк, но семилетний ребенок весит немало. На вскрытии ее тело весило 22,1 килограмма, поэтому полиция снова рассматривала вероятность причастности мужчины. Возможно, когда она покинула дом, ей ужасно не посчастливилось наткнуться на незнакомца, одержимого мыслью об убийстве.

Подобные события почти всегда вызывают шумиху в прессе и приводят в ужас всех родителей. Вероятность того, что такое случится с любым отдельно взятым ребенком, с точки зрения статистики ничтожна, однако в свете столь широкого освещения преступления прессой полиция была вынуждена начать розыск и стала допрашивать всех проживающих поблизости мужчин.

– Вы не поверите, сколько мужиков могут доказать, что были на этом футбольном матче, – устало сообщила мне по телефону суперинтендант две недели спустя.

Как это обычно бывает, вызвали второго судмедэксперта, и к этому времени на теле Клэр появился еще один синяк. Осмеюсь предположить, что детектив-всезнайка заметил еще на первом вскрытии и его. Он был большой, на правой лопатке, и указывал на оказанное сильное давление.

Отметив, что след от ожерелья ушел немного за уши, этот судмедэксперт предположил, что девочка была задушена сзади, а в качестве удавки не обязательно было использовано ожерелье. Я посчитал маловероятным, что применялся какой-то другой шнурок шириной три миллиметра, но согласился, когда он сказал, что нападавший был у Клэр за спиной и, скорее всего, стоял или слегка присел, когда душил ее.

Если у кого-то и оставались сомнения по поводу того, что Клэр убили, новые синяки полностью их отмели. Тем не менее, несмотря на полномасштабное расследование, убийцу так и не удалось установить. Казалось, дело Клэр Ромерил так и останется нераскрытым.

Какое-то время спустя я посетил ежегодную конференцию американской академии криминалистики. Каждый раз, когда есть такая возможность, я пересекаю ради этого Атлантику, потому что часто меня там ждут какие-то новые идеи, знания, подходы в работе. А еще старые друзья. По вечерам в гостиничном баре мы с огромным удовольствием обсуждали свои самые интересные дела, чтобы помочь друг другу, а иной раз и просто похвастаться собственными сообразительностью и находчивостью: в конце концов, ничто человеческое нам не чуждо. В первый вечер мы обычно сдерживаем себя, прекрасно понимая, в какой ужас обсуждаемые темы могут привести любого, кто случайно подслушает наш разговор. Однако с каждым новым днем конференции мы все непринужденнее бросаем друг другу фотографии с места преступления, громко обмениваемся вопросами, идеями, иногда премудростями и даже озарениями.

Ричард Уолтер был одним из основателей закрытого клуба под названием «Сообщество Видок», в котором состояли выдающиеся детективы и криминалисты. Они собирались каждый месяц, чтобы совместными усилиями попытаться помочь полиции с нераскрытыми делами, когда она окончательно заходила в тупик. В Голливуде и многих американских газетах их не раз называли преемниками Шерлока Холмса.

В тот вечер я рассказывал Ричарду о своих делах, и мы пили, наверное, уже третий бокал вина, когда я достал папку с делом Клэр Ромерил. Я объяснил обстоятельства дела, и Ричард бегло просмотрел материалы и полицейские отчеты. Бар был пронизан дымом: мы все курили, причем Ричард, пожалуй, больше всех. В его руке были ментоловая сигарета и бокал белого вина. На этой стадии наших посиделок его редко можно было увидеть без этих двух неотъемлемых атрибутов.

Он осторожно достал из папки наброски и фотографии, удерживая их между своими тонкими ловкими пальцами. Он начинал лаборантом, а после, выучившись на психолога, работал в тюрьмах Мичигана, где допросил многие тысячи заключенных. Кроме того, он помогал ФБР с делами о серийных убийцах. Он был и остается одним из ведущих американских психологов-криминалистов. Когда он переводит на меня свой взгляд, я словно оказываюсь у него под микроскопом.

У него есть врожденная способность, отточенная продолжительным опытом: считывать человеческое поведение, причем не только у преступников.

Он закрыл дело Ромерил, закурил новую сигарету и подлил себе в бокал вина.

– Полиция понятия не имеет, что они ищут, – сказал я. – Какого-то психа из парка или…

– Мать ребенка.

Я заморгал от неожиданности, ведь еще даже не рассказал ему о наших мыслях по поводу миссис Ромерил и о том, как ее квартирант со своими любящими курнуть дружками заметили ее странный выбор обуви после того, как она «долго откисала в ванне» той ночью. Не говоря уже о том, что специалист определил, что пыльца с грязи на ее ботинках принадлежит редчайшему дереву с места преступления.

Ричард наклонился ко мне.

– Что было в рюкзаке?

Я замешкался.

– В рюкзаке?

– В рюкзаке у девочки.

Ах, рюкзак, с которым она убежала. Я забрал у него папку и стал листать, пока не нашел в самом конце выданные полицией на нескольких страницах материалы по делу. В том числе подробное описание содержимого рюкзака, с которым я даже не удосужился ознакомиться, посчитав совершенно неважным.

Я зачитал вслух: «Пара розовых носков. Две пары трусов размером на шестилетнего. Зеленый свитер. Упаковка бумажных платков. Футболка розовая с блестками „Мой маленький пони“…»

Раздался странный глубокий гортанный звук. Потом еще раз. Звук доносился из-за большого бокала белого вина, и это была не икота.

– Что тут смешного? – спросил я.

Ричард улыбался во все зубы:

– Думаешь, семилетняя девочка стала бы брать все это с собой? Она уходит из дома, так? Значит, она захочет взять свою любимую пластмассовую лошадку с пурпурной гривой. А еще заколку, что выпала из рождественской хлопушки. И желтую чашку с блюдцем из чайного сервиза Барби. Только вот чашка у нее не поместилась бы, и она взяла бы только блюдце. А еще маленькую коробочку с ракушками. И блестящую розовую ручку. Вот как ребенок собирает свой рюкзак.

Я понимал, что он прав. Однажды, когда моя дочка была маленькой и наш отпуск закончился, она объявила, что полностью собралась и готова к отъезду. Ее чемодан оказался набит песком с пляжа, в котором были водоросли и один резиновый сапог.

Я попытался представить, как маленькая девочка, тело которой я осматривал в секционной, деловито и рассудительно достает чистые носки с трусами и кладет их себе в рюкзак, прежде чем сбежать из дома. Нелепость. Такое просто невозможно.

– Тот, кто собрал за нее этот рюкзак, и убил ее, – сказал Ричард. – Я так считаю.

Он осушил бокал и закурил очередную сигарету. Моя очередь заказывать, подумал я. Но застыл на месте.

– Видимо, ее схватили за ожерелье сзади… – медленно сказал я.

Словно подкидывая дрова в ненасытный огонь, я знал, что скоро эта информация сгорит в его пламени.

– Хорошо, значит, мать злится на ребенка, а вместо того, чтобы начать раскаиваться, дочь просто разворачивается и уходит. Такое выводит родителей из себя. Мама идет за ней следом и хватает ее. Ожерелье у нее в руках. Может, она и правда хочет убить ее, а может, и нет. Может, она просто хочет остановить ее и слегка сделать больно. Только вот внезапно у девочки срабатывает рефлекс блуждающего нерва, и у мамы на руках мертвая дочь.

Я не сводил глаз с оранжевого огонька на кончике его сигареты. Мне самому без сигареты со всем этим было бы в жизни не разобраться.

– Думаешь, она специально?

– Возможно.

– Но если и нет и она внезапно осознала, что Клэр мертва, мать, должно быть?.. – Я до сих пор отставал от его хода мыслей.

– Пыталась ли она ее реанимировать? – улыбнулся он жуткой улыбкой, обнажив желтые зубы. – Нет. Ей приходится быстро соображать. Она тут же решает все скрыть.

– Хочешь сказать… Дочка лежит мертвая у ее ног, а она решает сделать так, чтобы все подумали, будто она сбежала? И сразу же собирает этот рюкзак? А еще говорит квартиранту, что собирается принять ванну и включает воду?

– А затем относит девочку с рюкзаком совсем недалеко, ибо ребенок, как ты знаешь, тяжеленный…

– В надежде, что ее никто не увидит?

– На улице зима. Темно. Да и разве все не пошли на футбол?

Точно. Суперинтендант сказала, что там был чуть ли не весь жилой комплекс.

– Она засовывает тело в кусты в парке, и если по всему детскому телу и обнаружат следы ее ДНК – что ж, она же ее мама.

– Это говорит… об определенном хладнокровии, – сказал я. – Если она и правда не планировала убить Клэр.

– Ага. Это умная женщина, к тому же быстро соображает, прямо как заядлый преступник, ну или промышленный магнат.

Я вспомнил уродливый дом 1970-х годов постройки, в котором жила семья девочки, – мне его показывала суперинтендант. От него так и веяло безнадегой и нищетой. Кто бы мог подумать, что в подобном месте обитает столь острый ум.

Теперь Ричард достал свою папку.

– Ладно, – сказал он. – Твоя очередь. Маленький остров, на котором разбросана фермерская община. Девочка четырнадцати лет возвращается домой с собрания в церкви. На следующее утро местный паренек находит на дороге пятна крови, но не тело. В ходе поисков полиция обнаруживает тело молодой девушки, в ста метрах от дороги, на склоне холма. Ее изнасиловали. Окровавленный камень рядом с ее головой и никаких брызг крови на земле.

Он бросил мне несколько фотографий:

– Попробуй разобраться, Дик.

Вернувшись в Англию, я позвонил суперинтенданту.

– Клэр Ромерил, ага, – устало ответила она.

После Клэр у нее было уже много новых дел, и она просто убрала папку по этому делу со своего стола.

Я пересказал ей соображения Ричарда Уолтера.

– Господи! – Последовала долгая пауза. – Что ж… Ты говоришь, что этот Ричард – выдающийся психолог и… кажется, он действительно прав. Насчет рюкзака. Насчет всего. Мы допросили мать, потом еще раз допросили, но давай сделаем это еще разок. Проблема в том, что мы ничего не сможем доказать, если только она не расколется. И твой приятель прав: она смышленая. Нам не хватит доказательств в суде.

Доказательств действительно не хватило. По сей день за убийство Клэр так никого и не арестовали. Во время расследования коронер постановил, что она была убита. Будучи знако́м с напечатанными в газетах многочисленными интервью матери, он заявил на суде, что даже в мыслях не может допустить, чтобы она могла хладнокровно убить свою дочь. Миссис Ромерил была признана невиновной.

Вскоре после этого я получил известие от муниципальных властей. Они хотели лишить миссис Ромерил родительских прав и изъять из-под ее опеки младшую дочь. Они попросили меня дать показания в семейном суде и выиграли. Хоть доказательств и было недостаточно, чтобы однозначно признать миссис Ромерил виновной, семейному суду было достаточно того, что с учетом всех фактов она с большой долей вероятности убила[19] Клэр либо как-то была причастна к ее смерти. Итак, ее лишили опеки над второй дочерью, чтобы защитить последнюю.

Это дело очень многое говорит о неестественной смерти детей. Как это часто бывает, за ней стоит тяжелая история бедной семьи, а жертвой становится ребенок, чье благополучие целиком и полностью зависит от родителей, которым недостает ресурсов или навыков – хотя в приведенном случае явно не ума, – чтобы со всем справиться. И случай Клэр служит нам уроком в отношении к детству и воспитанию.

Мы ожидаем, что к семи годам дети должны начать познавать мир. Несмотря на все наши усилия, мы знаем, что порой это познание может приводить к трагическим последствиям.

С точки зрения статистики убийство не входит в число основных причин смерти девочек этого возраста (с мальчиками совсем другая история), но несчастные случаи происходят довольно часто. И как же охотно мы поначалу списывали смерть Клэр на несчастный случай. Как охотно поверили после этого газеты, что она сбежала одна из дома и была схвачена незнакомцем. В 2007 году трехлетняя Мэдлин Макканн была похищена незнакомцем с курорта в Португалии, и на момент написания этой книги немецкая полиция определила в качестве наиболее вероятного подозреваемого одного педофила. Несколькими годами ранее восьмилетняя Сара Пейн была схвачена осужденным насильником, когда играла около дома своих бабушки с дедушкой в деревне в Суссексе: ее тело было найдено несколько недель спустя закопанным неглубоко под землей.

Похищения совершенно незнакомыми людьми, как это было в случае с Сарой Пейн и, возможно, с Мэдлин Макканн, почти всегда имеют сексуальные мотивы. Между тем Клэр не подверглась сексуальному насилию. Нам известно, что насилие, сексуальное или какое-либо другое, чаще исходит от членов семьи, чем от посторонних людей. Мы осознае́м эту угрозу, но неизбежно представляем виновником мужчину. Действительно, по статистике, вероятность убийства ребенка собственной матерью (хотя их не раз признавали виновными в убийстве младенцев) ничтожно мала. И почти невозможно увидеть в матери детоубийцу. Полагаю, именно это, а также сильный инстинкт самосохранения вкупе с острым умом освободили мать Клэр от обвинений в убийстве дочери.

Истории Клэр Ромерил, Сары Пейн и, возможно, Мэдлин Макканн шокируют, однако не должны затмевать собой детские годы других детей. Я еще раз подчеркиваю, что такие случаи – огромная редкость. После этого опасного первого года жизни вероятность смерти ребенка падает более чем на 95 %. К четырехлетнему возрасту врожденные патологии, как правило, дают о себе знать, но дети меньше подвержены инфекционным заболеваниям. Получается, что период с пяти до девяти лет – самый безопасный на протяжении всей жизни, а с десяти до четырнадцати не особенно от него отстает.

Как же все-таки умирают дети? Конечно же, всегда существует риск тяжелой инфекции – менингит, сепсис и все чаще корь по-прежнему могут привести к смерти. Согласно статистике за 2018 год, на инфекционные заболевания пришлось 6 % детских смертей. Несчастные случаи стали причиной примерно 15 % всех смертей – вероятно, любопытство по мере роста ребенка пересиливает его осознание риска, но чаще всего дети попросту оказываются слишком уязвимыми пешеходами и велосипедистами.

Между тем автомобили – не самые главные детоубийцы. С огромным запасом их опережает рак. Начиная с 1960-х годов XX века распространенность рака среди детей неуклонно росла по всему миру, увеличившись примерно на 11 % с 2000 по 2017 год.

С 1960-х годов отчетность и диагностика определенно были усовершенствованы, но столь разительный рост никак нельзя объяснить только этим. Повсеместное согласие достигнуто лишь в одном: причина вполне может крыться, хотя бы отчасти, в окружающей среде и быть связана с определенными аспектами современной жизни – например, распространением различных химикатов или современных технологий, которые мы ошибочно считаем безвредными.

Наиболее распространенный вид рака у детей – острый лимфобластный лейкоз. Он связан с неконтролируемым производством лейкоцитов в костном мозге, в результате чего незрелые и бесполезные лейкоциты вытесняют из крови нормальные лейкоциты, эритроциты и тромбоциты – крошечные клетки, участвующие в процессе сворачивания крови, – что приводит к первым и самым заметным симптомам болезни – синякам и анемии.

Лейкемию не считают наследственным заболеванием, хоть порой и могут иметь место наследственные факторы риска. В большинстве случаев точная причина развития болезни попросту неизвестна. Исследователи сделали любопытное наблюдение: лишь немногие из заболевших детей в первый год жизни посещали ясли, в результате их обошли стороной вирусы и бактерии, из-за которых там постоянно гуляют кашель и простуда. В младенчестве они были изолированы от инфекций.

По результатам исследования было выдвинуто предположение, что воздействие инфекционных агентов в первые годы жизни может иметь защитную функцию. Наша иммунная система нуждается в обучении – ей нужно ознакомиться с основными типами существующих инфекционных возбудителей, чтобы в будущем быстрее с ними справляться. В этом, собственно, и состоит основная идея вакцинации. Появились данные в пользу того, что своевременная вакцинация может обеспечивать детям дополнительную защиту и от лейкемии. К развитию этого вида рака может привести сочетание ряда факторов – генов, рациона питания, невезения или каких-то других переменных, о которых пока еще неизвестно. Если задуматься о том, что поменялось за последние 50 лет, можно отметить, что в домах стало намного чище – может быть, нашей иммунной системе не хватает дополнительного толчка, который ей обеспечивала антисанитария прошлых лет?

Этой же теорией некоторые врачи пытаются объяснить и запредельный уровень распространения астмы. Это заболевание – следствие нарушенной работы иммунной системы. В настоящее время в Великобритании от него лечатся более миллиона детей[20] (примерно каждый одиннадцатый, согласно данным организации Asthma UK). Нужно понимать, что, даже если уровень заболеваемости и выровняется, с учетом роста численности популяции сейчас астмой болеют как минимум в три раза больше детей, чем в 1960-х. Теория гигиены дает надежду детям-астматикам и их родителям (а также всем, кто ненавидит уборку), однако особенно обнадеживает тех, кто страдает от лейкемии. Согласно этой теории, если мы изменим подход к иммунитету, нам, возможно, удастся победить этого самого злобного детского монстра, а бездумный отказ от прививок может еще многих обречь на длительную химиотерапию или даже раннюю смерть.

А затем – любовник,

Вздыхающий, как печь, с балладой грустной

В честь бровок милой.

Глава 5

Стояло лето, но мой отпуск подошел к концу, и мне пришлось вернуться в мрачный мир внезапной и неестественной смерти. Я планировал немного полетать с утра, чтобы расслабиться. Это мое спасение. Я всегда грезил идеей освободиться от оков гравитации и рассекать воздух высоко над землей. Между тем никогда не думал, что смогу сам управлять самолетом, пока в один прекрасный день благодаря аэроклубу Лондонской полиции мне, к собственному изумлению, это не удалось.

Если другим людям ясное голубое небо и легкий ветерок навевают мысли о пляже, вересковых пустошах или холмах, я в то воскресенье мечтал только об одном – полетать в синеве за штурвалом маленького самолета. День, однако, выдался пасмурным, было ветрено, и полет, о котором я так мечтал, пришлось отменить. Вот почему, когда полиция попросила меня приехать в кемпинг рядом с одним отдаленным красивым местечком, я с радостью воспользовался возможностью немного уединиться в дороге и сразу же отправился в путь.

Дело было в августе, но погода больше подходила для зимы – с Атлантики пришел совсем не летний шторм, и в голове всплыла старая поговорка об авиации: «Гораздо лучше смотреть на небо, желая оказаться там, чем с тем же желанием на землю». Ветер с дождем испытывали машину на прочность, а когда я свернул с шоссе на сельскую дорогу, мне дважды пришлось выходить, чтобы убрать с пути ветви, упавшие от тяжести мокрых листьев.

Кемпинг представлял собой огороженное поле на ферме, и как таковых удобств там почти не было. Гостей было явно немного: я увидел лишь две палатки. Они стояли далеко друг от друга, в противоположных углах поля. С другой стороны, отдыхающих могло быть больше до того, как погода испортилась и здесь появились полицейские машины, собаки-ищейки, криминалисты, журналисты, а теперь еще и судмедэксперт. Ничего из этого не способствует хорошему отдыху.

Всеобщее внимание было приковано к маленькой синей палатке в дальнем углу, окруженной трепыхающейся на ветру полицейской лентой с надписью «Место преступления – проход запрещен». Полиция организовала к ней узкий проход, чтобы оставить как можно меньше новых следов.

Одна из полицейских пыталась выехать на своей машине через ворота, но поле уже было под завязку заставлено транспортом, и коллегам пришлось ее подтолкнуть. Машина с ревом забуксовала в грязи. Все явно промокли и замерзли. Я припарковался там, где было меньше грязи.

Я водил «Вольво-Эстейт» и понимал, что меня могут принять за какого-нибудь торговца антиквариатом, причем с сомнительной репутацией: у какой еще машины можно открыть багажник и усесться, чтобы надеть защитный комбинезон? Пока я этим занимался, прибыл детектив-инспектор и представился. Он уже был весь в белом с головы до ног. А еще на нем были специальные белые бахилы, которые тоже выдают в полиции.

– А я надену резиновые сапоги, – сказал я, потянувшись за ними. Он с завистью на них посмотрел.

У вас, наверное, могло сложиться впечатление, что место убийства всегда утопает в грязи – выбранные мной для этой книги дела могут ввести вас в заблуждение.

Чаще всего место преступления находится где-нибудь в черте города, и белые бахилы с отштампованным на подошве словом «ПОЛИЦИЯ» обычно приходятся кстати. Но не сегодня. Бахилы инспектора плохо справлялись с загородной грязью.

– Внутри труп девушки, мы разыскиваем ее парня, – сообщил он, пока мы шли к палатке. Он остановился, когда прямо у нас над головой с оглушительным ревом пролетел полицейский вертолет. Я завидовал пилоту, хоть и понимал, что его, наверное, неплохо помотало в полете. Фотограф, который делал общие снимки, вряд ли получил от этого хоть какое-то удовольствие.

Наконец детектив, стараясь перекричать шум, сказал:

– Последний раз их видели снаружи палатки в пятницу вечером, так что он мог уйти довольно далеко.

– Когда ее нашли? – спросил я.

– Сегодня днем. В пятницу вечером было сухо, люди видели их вместе снаружи. Они сидели, ели и разговаривали. В субботу никто ничего не видел, а сегодня кому-то показалось странным, что их палатка до сих пор закрыта, а велосипеды стоят на цепи у ворот вон там…

– Они приехали сюда на велосипедах? – удивленно спросил я.

Мои родители в молодости тоже отдыхали с палатками на велосипедах – такой бюджетный отдых себе мог позволить каждый. В конце 1930-х они объездили на тандеме весь север Франции. Они так сильно любили друг друга, что им больше ни до чего не было дела: в дневнике, который они вели, даже не было отмечено признаков надвигающейся войны.

– Ну эти двое живут неподалеку, – сказал детектив. – Они ходят в местную школу.

– Имена известны?

– Да, у нас их телефоны. Ей шестнадцать, ему семнадцать, и мы считаем, что он ее убил.

Не так-то часто девочка-подросток погибает от рук мальчика-сверстника. Я шел по полю в своих резиновых сапогах – ботинки инспектора выглядывали из-под бесполезных белых бахил, а его брюки намокали все сильнее – и думал о том, каким же немыслимым кажется убийство на отдыхе с палаткой. Детектив же выглядел довольно уверенным.

Работа научила меня, что убийства, даже порой до ужаса предсказуемые, нередко оказываются полны сюрпризов.

Когда мы дошли до палатки, я надел маску и перчатки. Один полог палатки был открыт, но воздух внутри все равно был спертым, с кислинкой.

Лицо мертвой девушки было розовым, без единой морщинки, щеки круглые, как у ребенка. Ее темные волосы разметались по полу. Сколько раз я смотрел так на собственную дочь, спящую в безопасности дома. Только вот эта девушка вовсе не спала.

Прибывшие на скорой медики обрезали вокруг нее спальный мешок, обрывки которого теперь были беспорядочно разбросаны по земле. Я внимательно ее осмотрел. Если эта парочка и приехала сюда, чтобы заняться в палатке сексом, холод, судя по всему, сорвал их планы. На ней были теплая пижама, носки и свитер. Я осмотрел ее в поисках ран, нанесенных через одежду, – их не было. Пятен крови я тоже не обнаружил. Нижняя половина ее тела была полностью прикрыта, пижама заправлена в трусы, и пока ничего не указывало на насильственные сексуальные действия.

Встать в палатке в полный рост было невозможно, поэтому я осмотрелся вокруг, продолжая стоять на коленях рядом с телом. Примерно в метре от нее лежал второй спальный мешок, сбитый в кучу. Рюкзак. Кое-какая одежда и разбросанные кроссовки. Их не надевали с тех пор, как погода испортилась – я понял это по отсутствию грязи. В углу стоял лоток из плотной фольги, заполненный потемневшим пеплом: все, что осталось от одноразового мангала. Я вышел из палатки.

Инспектор с коллегами ожидали меня на некотором расстоянии, ближе к воротам кемпинга, с подветренной стороны фургона криминалистов.

Я снял перчатки и маску.

– В пятницу вечером, может, и было сухо, но ведь уже похолодало? – спросил я.

В тот вечер мы вернулись домой из нашего солнечного отпуска, и казалось, что приземлились прямиком в Арктике. Детективы дружно закивали.

– Я повел детей в открытый бассейн, но они так и не зашли в воду, – сказал один из них.

– Есть соображения, как он это сделал? – спросил меня инспектор.

Я было открыл рот, как вдруг заметил, что мой взгляд пытается поймать одна из младших детективов. Было очевидно, что ей не терпится что-то сказать.

– Док… а это никак не связано с мангалом?

Я кивнул.

Она обернулась по сторонам, посмотрев на коллег. Она не сказала «Я же говорила!», но это было и так понятно по ее лицу.

– Думаю, скорее всего, вы правы, – сказал я. Одному богу известно, как эта парочка притащила сюда на велосипедах этот лоток с углем. Может, они купили его у какого-нибудь фермера или же в деревенском магазине – я проезжал его в миле отсюда. – Разумеется, окончательный ответ я смогу дать только после вскрытия, но пока могу сказать, что они, вероятно, занесли мангал в палатку, чтобы согреться и…

– Отравились угарным газом! – младший детектив просто не могла сдержаться. Я снова кивнул.

Одни начальники радуются, когда кому-то из подчиненных удается проявить себя, других же выскочки попросту возмущают. Начальник этой женщины явно был из последних.

– Тогда как вы объясните тот факт, – сказал он ледяным тоном, даже не посмотрев на нее, – что она умерла, а он выжил?

Угарный газ полон странностей, и он представляет смертельную опасность. Какое-то время назад с помощью специальной добавки поставщики придавали угольному газу неприятный луковый запах, чтобы его можно было учуять в случае утечки.

То же самое делают и с современным природным газом. Столь ядовитым угарный газ делает его любовь к гемоглобину. Он присоединяется к этому важнейшему химическому веществу в наших эритроцитах примерно в 250 раз активнее, чем кислород, ведь именно его эти клетки и должны переносить. Весь содержащийся в воздухе угарный газ замещает собой кислород, и, накапливаясь в крови, может достичь критической концентрации, когда ткани начинают испытывать кислородное голодание. Даже всего одной десятой процента угарного газа в атмосфере может оказаться достаточно, чтобы его содержание в крови за два часа достигло смертельного уровня. Причем при более высокой концентрации – скажем, если оставить заведенным автомобиль в тесном гараже с закрытыми воротами – смерть может наступить менее чем за десять минут.

Индивидуальная восприимчивость угарного газа сильно разнится от человека к человеку. Пятидесятипроцентная концентрация будет смертельной для большинства здоровых взрослых людей, но не для всех. Причем люди в возрасте либо с сосудистыми или респираторными заболеваниями, вне всякого сомнения, погибнут быстрее, чем молодые и здоровые. Во времена, когда за угольными и газовыми приборами толком не следили (что, к сожалению, до сих пор имеет место на дачах в некоторых странах), людей то и дело находили мертвыми от отравления угарным газом, причем уровень насыщения им был совершенно разным.

Симптомы отравления едва уловимы. Некоторых лишь слегка подташнивает, и у них болит голова – больше отравление никак не проявляется, пока они не впадут в кому и не умрут. При сорокапроцентном насыщении тошнота может усилиться, к ней могут добавиться рвота и слабость с постепенным погружением человека в кому. В то же время при тридцатипроцентном насыщении они могут просто казаться пьяными.

Я объяснил все это полицейским, и вскоре один из них открыл свой блокнот.

– Одна пара прошла мимо них на обратной дороге из пещеры, тогда как раз начало темнеть. И один из них сказал… – Зашуршали страницы. Полицейский монотонным голосом прочитал слова свидетеля: – «Я подумал, что они сглупили, дав углям потухнуть, оба явно замерзли. Правда, они ссорились и будто бы ничего не заметили».

– Тогда с какой стати им заносить мангал внутрь, если согреть он их не мог? – спросил кто-то.

– Чтобы не промок в случае дождя? – предположила все тот же младший детектив. – Может, они хотели его повторно использовать.

– Но если угли потухли, умереть из-за них они не могли, – заметил другой полицейский.

– С углями все не так просто. Они могут казаться потухшими, но при этом продолжать тлеть и выделять угарный газ, – объяснил я.

Младший детектив снова не сдержалась.

– Мальчик наверняка об этом знал! – Она повернулась к одному из коллег. – Разве ты не говорил, что у него физика – профильный предмет? Он запросто мог знать, насколько это опасно и что дым ее убьет. Держу пари, он дождался, пока она уснет, а потом быстренько слинял.

Начальник снова даже не посмотрел на нее, лишь закатил глаза.

Я сказал:

– Или же он мог проснуться, ничего не соображая из-за газа, не смог ее разбудить и поплелся в ночь искать помощи. От угарного газа людям становится очень плохо, а еще они могут делать странные вещи.

Инспектор покачал головой:

– Свежий воздух должен был привести его в чувство. Так ведь, док?

Если у парня были лишь головная боль, легкая тошнота и дезориентация, его симптомы действительно могли пройти на холодном воздухе, но это заняло бы какое-то время. С другой стороны, его лишенный кислорода мозг мог запросто получить необратимые повреждения.

– Если он был в состоянии уйти, значит, был способен и позвонить в полицию! – настаивал инспектор. – Вместо чего просто свалил бог знает куда, бросив свой велик и одежду. Бросив ее.

Спорить с ним не было никакого смысла. Парня нужно было найти, и полицейский явно не собирался прекращать ни розыска, ни расследования убийства.

Криминалисты закончили свою работу и, не доставая тела девушки из спальника с цветочным узором, поместили его в безликий белый мешок для трупов, застегнув на нем молнию. Один из криминалистов написал фломастером: «Неопознанная женщина – французская ферма». Я попросил помощника коронера как можно скорее доставить тело в местный морг на вскрытие. Промокший инспектор стоял рядом со мной – мы наблюдали, как мешок с телом погружают в катафалк. Сомнений не было: он рассчитывал, что в морге мне удастся обнаружить следы удушения или чего-то подобного, что подтвердило бы его теорию. А я был весьма уверен, что ничего такого не найду.

Вскоре он со мной связался. Я как раз переоделся в морге и гадал, куда он подевался, как вдруг мой телефон зазвонил.

Он не поздоровался:

– Док, мы нашли парня!

– Отлично, и где он?

– В карьере, тут неподалеку.

– И что он говорит?

Последовала пауза.

– Он мертв.

Я пожалел, что уже переоделся для вскрытия.

– Вы же еще не начали работать над девушкой? – спросил он.

– Нет, я ждал вас.

– Не могли бы вы прямо сейчас приехать и взглянуть на него?

– А как далеко отсюда этот карьер?

– Он в лесу прямо за кемпингом. Похоже, он убил ее, а потом покончил с собой.

Снова переодевшись в свою одежду, я объяснил причину задержки работникам морга. Они работали сверхурочно, поэтому были рады расслабиться за чаем, шоколадным печеньем и романтической комедией по телевизору, пока я буду в кемпинге.

Я направился туда с чувством легкой тревоги. Полиции явно не терпелось превратить несчастный случай в преступление.

Дорога превратилась в грязевую ванну. Я ехал как можно медленнее, насколько это было возможно, а затем грациозно затормозил. Снова натянув резиновые сапоги, хлюпая, я поплелся к фургону криминалистов.

Там меня в очередной раз ждал инспектор. Он повел меня через поле, мимо палатки, где было найдено тело девушки, через калитку. Там была узкая тропинка, ведущая в густой темный лес. На нем были новые белые бахилы – было очевидно, что долго они не протянут.

Метров через триста мы остановились. Он показал на едва протоптанную дорожку с полицейскими знаками по обе стороны от нее.

– Мы полагаем, что он прошел здесь, так что пойдем прямо так.

Мы продолжили путь к краю утеса, пробираясь через листву. Слева тропинка поворачивала и уходила вниз. Справа была небольшая площадка для пикника, окруженная синей лентой, трепыхавшейся на ветру, который с воем дул вдоль склона.

Этот лес был местной достопримечательностью: в нем было полно подобных утесов, причем в некоторых имелись пещеры, где вплоть до начала двадцатого века жили люди. Теперь же единственными здешними обитателями были криминалисты, на четвереньках выискивавшие улики. Они жестами пригласили нас подойти ближе и выглядели не особо довольными.

Из лужайки хотели сделать смотровую площадку. Траву недавно подстригли – она была короткой и колючей. Там стоял стол для пикника с закрепленными скамейками, а от края утеса отдыхающих отделяло лишь одно большое бревно. Защищавшие нас от дождя кроны деревьев должны были давать в летнюю жару спасительный тенек, а перед глазами на многие километры вперед простирался сельский пейзаж. Сегодня, правда, вместо солнца над головой были лишь низкие серые тучи. Птицы жались к веткам деревьев. Явно не самый лучший день для полета. И уж точно не для того, чтобы стоять на краю утеса.

– Криминалисты сказали, что он провел здесь какое-то время и выкурил несколько сигарет, – сказал полицейский.

Фотограф как раз снимал помятую траву и небольшую кучку окурков.

– Думаю, потом он прыгнул. Тут видно, где он перешагнул через край, вот здесь…

Да, было видно, что здесь кто-то был, а на самом краю утеса виднелся недавно обнаженный песчаник.

– Вам стоит посмотреть вниз, если не боитесь высоты.

В тот день я рассчитывал смотреть вниз с километровой высоты, так что проблем с этим у меня не было. Я подошел к обрыву. Утес казался устойчивым – будь опасность обрушения, его наверняка огородили бы чем-то посерьезнее бревна.

Не так далеко под нами, метрах в пятнадцати, рос какой-то кустарник, под которым двигались белые призраки – еще одна бригада криминалистов за работой.

По центру между ними, наполовину скрытое листвой, лицом вниз лежало распростертое тело. Разумеется, это был наш парень. Он лежал прямо у склона. Черный хвостик свисал сбоку головы, словно он все еще летел вниз в воздухе.

Пробравшись через густые заросли к главной тропинке, мы прошли по ней вниз. Эта извилистая дорожка была рассчитана на багги и инвалидные коляски и вывела нас на нужный уровень, где синяя лента отмечала утвержденный маршрут. Мы оказались у подножия утеса. С одной стороны, посередине его отвесной поверхности, виднелось углубление – возможно, это была пещера.

Я перевел взгляд с тела юноши на потенциальную пещеру. Мог ли он решиться спуститься вниз по утесу, чтобы добраться до нее? Я снова надел перчатки и маску и подошел к телу – конечности были вывернуты, а вокруг было много крови. Я проверил его ногти на руках. Они были целыми, и под ними не оказалось следов песчаника, которые могли бы указывать на то, что он либо пытался забраться вверх, либо предпринял отчаянную попытку спуститься вниз по утесу.

– Он прыгнул, не так ли? Не мог же он просто упасть? – спросил полицейский, не сводя с меня глаз.

Я поморщился, но ничего не ответил – это одна из тех загадок, которую медицине редко удается с уверенностью разгадать. Поскольку ответа от меня не последовало, детектив решил высказать свое мнение.

– Если он остановился, чтобы перекурить, можно смело утверждать, что он прыгнул.

Пожалуй, он был прав. Вряд ли он мог сначала покурить на краю утеса, а потом случайно с него упасть. Но это было возможно, особенно в темноте, с плохо соображающей от угарного газа головой.

– Вот как я все это вижу, – сказал детектив. – Парень заходит в палатку с девушкой и остывшим мангалом. Она засыпает, а он скорее уходит, потому что знает, чем все закончится. Он уходит в лес, чтобы посидеть, подумать и покурить. А потом прыгает.

– Вы и правда думаете, что это убийство и самоубийство?

– Ага.

– Это один из возможных вариантов, – признался я. – А вот другой. Они с девушкой заходят в палатку, им очень холодно, поэтому заносят внутрь мангал – он еще теплый. Он просыпается среди ночи, никак не может разбудить девушку. Он сильно отравился угарным газом, в голове каша. Может, они крепко повздорили накануне, и он думает, что убил ее – совершенно запутался и ничего не может вспомнить. Он уходит в лес… а затем падает с обрыва.

Он неодобрительно посмотрел на меня.

– С какой тогда стати ему садиться там курить?

– А мы точно уверены, что это его окурки?

– Криминалисты это проверят, но мы нашли у него пачку в кармане, док.

Ничего не оставалось, кроме как доставить парня в морг на вскрытие, хоть я и предчувствовал, что эти два молодых тела не станут выдавать все свои секреты.

Мы все собрались в небольшой переговорной морга, чтобы узнать последние новости. Стол был заставлен кружками с чаем. Инспектору было явно некомфортно в промокшей обуви.

– Итак, – сказал один из только что прибывших полицейских. – Узнал несколько интересных вещей по поводу парочки. Давайте начнем с Джея. Родители явно при деньгах, отец занимает очень высокую должность в фармацевтической компании, мать – фармацевт. Он единственный ребенок, хорошо учится в школе. Девушка, Амелия, из большой семьи, родители – учителя, отец – заместитель директора. Судя по всем рассказам, парень был от нее без ума. Слово «помешанный» упоминалось неоднократно. Так, например, он распечатал столько копий ее фотографии, чтобы завесить ими всю стену у себя в комнате. А на «Фейсбуке»…

– О, нет, давайте только без этого, – сказал инспектор. – Приберегите всю это чепуху про Ромео и Джульетту. Что она рассказывала о нем своим друзьям?

– Смышленый парень, судя по всему. Она влюбилась в него конкретно еще в сентябре, но, по словам ее лучшей подруги, в последнее время уже начала задыхаться от этих отношений. Говорят, она думала, что беременна, – ну вы же сможете нам поведать, как там на самом деле, док.

Не факт. Особенно если зачатие произошло совсем недавно. Полицейский, однако, не останавливался, а я был не против ничего не говорить, боясь, что этим ребятам предстоит в полной мере узнать об ограниченных возможностях судебной медицины.

– Как бы то ни было, друзья говорят, что она хотела с ним порвать, он ее пугал, хотел полностью ею владеть, а ей уже нравился другой парнишка в их классе. Они организовали этот поход еще несколько недель назад – у обоих должны были уехать родители. Она решила ничего не отменять и планировала использовать совместный отдых, чтобы осторожно завести разговор о расставании. – Он поднял глаза и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: – Не думаю, что это в итоге сработало.

Инспектор кивнул. Эта информация полностью поддерживала его версию.

Я обернулся, окинув взглядом опустевшие кружки, и понял, что кого-то не хватает.

– А где эта ваша смышленая детектив-констебль? – спросил я инспектора.

Последовала короткая пауза.

– Ее перевели на другое дело.

Я не стал ничего говорить и просто поднялся со стула.

– Тогда давайте за дело, – сказал я. – Мама и папа Амелии скоро приедут на опознание, так что начнем с парня.

Они кивнули, и мы пошли переодеваться.

Глава 6

Джей ожидал нас в секционной, и я тщательно осмотрел его тело на предмет внешних повреждений и отравления угарным газом. Среди представителей европеоидной расы самый распространенный из этих показателей запросто можно спутать с признаком хорошего здоровья – речь идет о розовом цвете кожи.

Поскольку я только что вернулся из отпуска, первые несколько дней мое собственное лицо было того самого вишнево-розового оттенка, так характерного для сильного отравления угарным газом.

Кожа Джея была не вишнево-розовой, она вообще не была розовой. Конечно, я взял образцы крови, чтобы проверить ее газовый состав – о результатах анализа оставалось только гадать.

Он лежал на животе, и после смерти эритроциты сместились в этом направлении, вызвав естественное изменение цвета кожи – так называемые трупные пятна. Его кожа показалась мне чуть более яркой и розоватой, чем это бывает обычно, но пока не готовы результаты, было рано говорить о чем-либо с уверенностью.

Что не вызывало сомнения, так это две обширные травмы, указывавшие на то, что он сорвался со склона утеса, когда спускался по нему. Он ударился левым боком и передней частью тела, прежде чем разбиться лицом о землю. Кроме этого, я обнаружил переломы левой руки и обеих ног.

Прежде чем вскрыть его тело, чтобы посмотреть, что стало с внутренними органами, я сделал паузу и посмотрел на паренька с чувством наивысшего сострадания, пока фотограф снимал его молодое лицо, все в ссадинах и синяках.

В 17 лет подростки часто какие-то нескладные. Джей был худым и высоким, а черты его лица еще не до конца сформировались. Я подумал, что, проживи он еще года два, наверняка вырос бы настоящим красавцем.

Он был по уши влюблен той любовью, что знаменует переход от детства к взрослой жизни. Насколько же всепоглощающими могут быть эти первые настоящие чувства, и насколько же неготовыми к ним могут оказаться некоторые люди, тем более дети. Конечно, ни одному судмедэксперту пока не удавалось обнаружить признаки любви в человеческом сердце. Физиологические подтверждения мы ищем чуть ниже, где любовь напоминает о своем непременном спутнике: сексе.

Установив, что печень и сердце Джея получили от удара о землю несовместимые с жизнью повреждения, я перешел к его половым органам. Это стандартная часть вскрытия, которую мы выполняем всегда. Поскольку внутри организма для мужских половых органов слишком жарко, яички опускаются в мошонку примерно на восьмом месяце внутриутробного развития, но иногда это происходит и вскоре после рождения.

Еще с 1960-х годов уровень полового развития измеряют по шкале Таннера, учитывающей первичные и вторичные половые признаки: в частности, размер груди, объем яичек и обилие лобковых волос. Она дает лишь очень общее представление, потому что все развиваются с разной скоростью, обычно достигая полового созревания, хоть и не всегда, в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет. Судя по тому, что я видел, равно как и по шкале Таннера, Джей полового созревания достиг.

Слева снизу на животе у него была глубокая рваная рана, обнажившая блестящие полупрозрачные внутренности. Я вскрыл белую морщинистую ткань в виде трубки. Внутри я обнаружил, как это часто бывает с внутренностями, сосудистый пучок. Только вот прижатыми друг к другу я увидел не только типичные два сосуда с нервом. Да, там были вена, артерия и нерв… но еще и тонкая ниточка семявыводящего протока.

Сперматозоиды образуются и хранятся в семенниках, где они всегда наготове. С приближением оргазма мышечные сокращения подталкивают их к простате через семявыводящие протоки – трубку диаметром около полутора миллиметров. Они напоминают ершики для прочистки труб – помню, когда я был маленький, папа давал мне ими поиграть, и я сгибал их в форме разных животных. Эти ершики снаружи были мягкими и пушистыми, чего уж точно не скажешь о семявыводящих протоках: они гладкие и белые, но на ощупь почти такие же твердые и гибкие – я смог бы распознать их даже с закрытыми глазами.

У каждого семенника свой семявыводящий проток, и они огибают тазовую кость спереди, проходя через складки выстилающей брюшную полость брюшины. Именно здесь, в области паха, рваная рана и обнажила его, тянущегося к простате.

Ах, простата. В его возрасте юноши о ней даже не задумываются, но ближе к шестидесяти она дает о себе знать почти у каждого.

Простата расположена под мочевым пузырем и производит семенную жидкость – она обладает небольшим антимикробным свойством для защиты сперматозоидов, содержит соли и сахара для поддержания их жизнедеятельности на предстоящем пути. Они уже поднялись вверх по семявыводящим протокам, а теперь им придется потрудиться еще больше: оргастическое цунами семенной жидкости переносит их вниз по уретре, через пенис и во влагалище. Оказавшись там, сперматозоиды должны добраться до шейки матки, проникнуть в нее и наконец угодить в фаллопиевы трубы по пути к своей конечной цели – яйцеклетке. Можно сравнить их с лососем, идущим на нерест вверх по течению.

Движимые все дальше, сперматозоиды представляют собой крошечные ДНК-торпеды, хорошо приспособленные для того, чтобы плыть против течения женской слизи, соревнуясь за право первым добраться до яйцеклетки. В этом спорте не бывает второго места. В каждом миллилитре семенной жидкости обычно содержится порядка 200 миллионов сперматозоидов, а выделяется ее при каждой эякуляции от двух до восьми миллилитров. А это уже около миллиарда сперматозоидов, из которых, правда, очень немногим – пожалуй, меньше десятка – удается добраться до нужной фаллопиевой трубы.

Как по мне, процесс оплодотворения – это настоящая гонка без правил с мизерными шансами на победу.

Это теория Дарвина во всей своей красе – победа достается самому сильному, приспособленному и быстрому сперматозоиду. Маленькие, медленные, бесхвостые сперматозоиды, увязшие в маточной слизи, плывущие не в ту сторону или не по той фаллопиевой трубе… Все они обречены на поражение. У них нет ни малейшего шанса на то, чтобы первыми пересечь финишную черту, по мере приближения к которой страсти накаляются. Если на старте вероятность того, что вы станете собой, составляла всего одну миллиардную, то к моменту оплодотворения она достигла почти ста процентов. Процесс зарождения человека – настоящее чудо. И это еще до того, как начнется его развитие.

Женщина, может, и рождается со всеми готовыми яйцеклетками, но мужчина продолжает производить сперматозоиды с момента полового созревания и до самой смерти. Благодаря мейозу, важнейшему для эволюции событию, когда ДНК делится пополам и слегка перемешивается в рамках подготовки к созданию нового уникального человека, все сперматозоиды генетически слегка отличаются друг от друга.

Производство сперматозоидов занимает около трех месяцев, и для этого процесса необходимо, чтобы мужские половые гормоны были на должном уровне. У человека возраста Джея эта производственная линия, может, и работает на полную катушку, но у готовых сперматозоидов ограниченный срок годности. Они ждут в яичках своего вызова, и если из-за отсутствия сексуальной активности в течение двух недель его не происходит, начинают разрушаться. Что же делать с этим потенциальным переизбытком? Наш бережливый организм их перерабатывает, расщепляя на отдельные химические составляющие, чтобы использовать повторно. Возможно, для производства новых сперматозоидов. Или, может быть, клеток кожи. Или, например, ногтей.

Простата Джея была на зависть компактной, размером с мячик для гольфа, какой и должна быть. Она выглядела крепкой и здоровой, без каких-либо бугорков, образующихся по мере того, как человек рывками стареет (этот процесс никогда не бывает равномерным).

Простата находится прямо под мочевым пузырем, который я как раз вскрыл, чтобы проверить на предмет каких-либо нарушений. Он представляет собой бледно-розовый шар, состоящий из переплетенных полосок сильных мышц с перекрещенными волокнами. Мочевой пузырь твердый на ощупь, и щипцами его толстые стенки просто так не повредить, хоть и можно разрезать ножницами. Когда берешь его в руки, он напоминает другой активный мышечный орган – сердце. Оно на ощупь мягкое справа и чуть тверже слева, а мочевой пузырь выглядит куда более готовым к суровой жизни на улице, чем любая часть нежного сердца.

Моча выходит наружу по тому же пути, что и сперма: через уретру. Эта тонкая трубка тянется вниз от мочевого пузыря, проходит прямо через простату, а затем соединяется с пенисом. Нетрудно понять, почему первой жертвой любой проблемы с простатой становится именно мочевой пузырь – при каких-либо помехах ему приходится прилагать больше усилий для вывода мочи, из-за чего он со временем неизбежно растягивается.

Какую же помеху может создать простата? Примерно у каждого третьего мужчины в течение жизни эта железа увеличивается в размерах – в достаточной степени, чтобы сдавить проходящую через нее уретру и затруднить выход мочи. Такой вот непродуманный у нас в организме водопровод. У каждого восьмого мужчины, и я в их числе, диагностируют более злокачественное увеличение – рак простаты.

Этот юноша прожил недостаточно долго, чтобы столкнуться с такими проблемами. Даже после смерти, даже столь покалеченное, тело Джея так и дышало молодостью, намекая на долгую жизнь, которая его ожидала. Была ли его смерть ужасным несчастным случаем, или же произошло нечто куда более зловещее, как считала полиция? Знал ли он, что Амелия умерла? Может, он подозревал, что убил ее? Когда столь внезапная, трагическая смерть происходит в юном возрасте, сложно не прийти к выводу, что она стала развязкой сильнейшего кризиса личности.

Как же мне посчастливилось, будучи подростком, наткнуться на книгу о судебной медицине, которая направила меня в жизни.

Я понимал, что должен хорошо учиться в школе, чтобы достичь хотя бы первой ступени в этой карьере: поступления в мединститут. Я не хотел отвлекаться от своей цели и изо всех сил избегал рискованных ситуаций. Сделала ли меня осторожным смерть матери? Или же все дело было в удаче? А может, в амбициях? То, как сильно гордился отец тем, что первым в семье получил ученую степень, и, как следствие, верил в важность образования, определенно передалось и мне. А может, из-за огромной любви – или страха – к этому человеку, который воспитал меня практически в одиночку, – а любовь и страх запросто могут идти рука об руку, – мне хотелось вести себя хорошо, чтобы радовать его?

Я снова взглянул на Джея, и по моему телу пробежал ток, слабый, но настойчиво напоминающий о старой боли. Это чувство безысходности. Его заостренное, молодое лицо. Он напомнил мне одного человека. Саймона. Моего лучшего друга в школе.

Он тоже в подростковые годы был высоким и худющим и напоминал мне неуклюжего жеребенка, не знающего, что делать со своими длинными ножками. Учеба давалась ему легко и предстоящие выпускные экзамены не казались серьезным испытанием.

Его мать была врачом, а отец – инженером; в те времена было весьма необычно иметь двух работающих по профессии родителей. Его бабушка жила с ними – она помогала присматривать за Саймоном и его сестрой. Я часто бывал у них дома, и мне там нравилось, потому что он был полной противоположностью нашему: полки ломились от книг, а между ними были распиханы семейные фотографии. Казалось, никому не было никакого дела, если порядок не был идеальным. Зимой всегда работало отопление, и поэтому не было нужды постоянно греться у камина, дрожа от холода. Саймону разрешалось ставить пластинки в проигрывателе, когда заблагорассудится, и мы слушали музыку, развалившись на удобных диванах.

Каким же пустым казался мне наш дом, когда я возвращался от друга. Брат с сестрой, которые были намного старше меня, уехали, и мы остались жить здесь с отцом… и моей мачехой. Позже отец признался, что понятия не имел, зачем женился на Джойс, и, конечно, мы с братом и сестрой тоже задавались этим вопросом.

До появления Джойс мы как-то приспособились жить без матери, достигнув определенной гармонии. Поначалу, когда сестра вышла замуж и съехала, наш дом превратился в эдакую холостяцкую берлогу. Бо́льшую часть моей жизни мама болела, и я не могу делать вид, будто при ней жизнь в доме била ключом и была расцвечена яркими красками, однако брат с сестрой уверяли меня, что так и было. Насколько же помнил я, в доме всегда была какая-то пустота. Если ее что-то и заполняло, так это болезнь, от которой она могла умереть, хоть я этого и не понимал, а все остальные избегали разговоров на эту тему.

Когда она все-таки умерла, дома сразу стало гораздо свободнее. Моя мачеха никогда не была неприятной или злой, но только теперь я понимаю, что она не знала, как вести себя с детьми, особенно с потерявшими мать мальчиками. Думаю, взаимодействие со мной давалось ей так нелегко, что она предпочла стать мебелью – ее присутствия словно не ощущалось. Полагаю, я вел себя с ней весьма дружелюбно, словно она была какой-нибудь домработницей, жившей вместе с нами. Только вот водить друзей домой мне особо не хотелось.

Между Джойс и моим отцом часто чувствовалось напряжение, из-за которого царившая дома тишина гудела от боли и злобы. Однажды, когда этот гул стал невыносимым, она уехала к своей матери в Девон. Я бродил из комнаты в комнату, наслаждаясь этой совершенно новой тишиной. Я плюхался в кресла, брал в руки и ставил на место вещи – по сути, возвращал себе то, чего у меня никто никогда и не отнимал. Затем, наверное, посчитав, что прошло достаточно времени, отец вернул ее. Осмелюсь предположить, что на этот раз он рассчитывал на другой исход, но на деле цикл начался заново.

Дома у Саймона было куда приятнее – там царило не только физическое, но и эмоциональное тепло. Он был полон разговоров и смеха, и я решил, что именно таким хочу видеть свой дом, когда сам стану отцом. И многие годы спустя мне это удалось. Когда у нас появились дети, наш дом вскоре наполнился всеми атрибутами среднего класса: ежедневными газетами, подписками на National Geographic и Scientific American, оживленными беседами за семейными трапезами о политике, искусстве и науке, а также, разумеется, о медицине.

Только вот у Саймона все пошло совсем не по плану. Он провалил выпускные экзамены.

Его родители были ошеломлены. Они были в шоке. Это стало для них настоящим ударом. Как такое могло случиться? Он должен был без труда получить хорошие отметки, необходимые, чтобы стать врачом. Он должен был поступить на медицинский в Университетский колледж Лондона.

Саймон так чудовищно провалился, что родители тут же записали его на подготовительные курсы.

– Что же ты делал в своей комнате каждый вечер, если не учился? – спросили они у него.

– Учился жонглировать, – ответил он.

Меня это не удивило. Среди нашей группы друзей Саймон славился навыками жонглирования. Он мог жонглировать ластиками, чашками, шариками, чем угодно.

Его родители даже попытались узнать у меня, что с ним происходит. Мне не хотелось говорить, что у Саймона получалось жонглировать, пока он был относительно трезвым. Наряду с жонглированием он открыл для себя и спиртное и частенько втихую напивался у себя в комнате. Порой мы присоединялись к нему за бутылками сидра – понятия не имею, как ему удавалось раздобыть их во времена, когда продажа спиртного контролировалась гораздо строже, чем сейчас. Чаще всего мы могли вовремя остановиться, Саймон же меры не знал. Не верилось, что ему удавалось скрывать свое пристрастие от бабушки и родителей, но, судя по всему, они действительно были в неведении.

Из-за чего же мой друг напивался? Все дело было в Фионе. Она училась в гимназии для девочек, и Саймон безнадежно влюбился в нее на танцах. Не он один, но Саймон – по уши. Ее считали самой красивой девочкой в округе, и, смею сказать, многие из стариков, когда-то ходивших со мной в гимназию для мальчиков, наверняка до сих пор помнят, как она, выходя из школьных ворот, слегка качала головой, распуская на ветру длинные светлые локоны.

Фиона не ответила Саймону взаимностью на его огромную и всепоглощающую любовь. Она виделась с ним несколько раз, но им никогда не удавалось остаться наедине, и, казалось, чем больше он заискивал перед ней, тем большее презрение вызывал. Она предпочитала статных регбистов, Саймон же был из числа худых и умных ребят. Еще он постоянно во что-то врезался, отчасти из-за того, что снимал очки, когда она была рядом.

Родители Саймона обозлились на школу из-за его результатов экзаменов. Они требовали объяснить, почему никто не предупредил их, что такое может случиться: наняли бы репетитора, чтобы его подтянуть. Они спросили у меня, ходил ли он вообще на занятия. Я сказал, что ходил. Так оно и было – во всяком случае, физически он присутствовал, только вот его душа уже давно была где-то в другом месте.

Два года я ждал, когда вернется Саймон, которого я знал. Порой он бывал самим собой, но случалось это все реже и реже. У нас была общая любовь к небу и страсть к полетам. Мне приходилось ограничиваться мечтательными наблюдениями за самолетами с земли – отец считал, что отдыхать нужно у себя на родине. Саймон же не раз проводил летний отпуск с родителями за границей, и я просил его рассказать, каково это, когда самолет отрывается от земли или, наоборот, садится или кренится, и как это – просто лететь высоко над землей? Мне была интересна каждая деталь.

Над нашим районом проходил воздушный маршрут, ведущий к Хитроу, и мы частенько задирали головы, пытаясь разглядеть в небе пролетающий самолет. Затем, когда нам было по 17, произошло нечто невероятное. Страна была помешана на «Конкорде» – необычайном V-образном самолете, который создавался многие годы и мог летать быстрее скорости звука. Был запланирован его показательный полет над Центральным Лондоном в сопровождении пилотажной группы «Красные стрелы». Мне удалось узнать маршрут – он проходил над Уотфордом!

Я подрабатывал там по субботам (продавал ковры в универмаге, если вам интересно), но в тот день я ждал пролета «Конкорда» на крыше магазина.

Мне было наплевать, уволят ли меня за это, – в тот момент не было ничего важнее на свете. Вместе с Саймоном мы внимательно изучали карты и расписание полета – я не сомневался, что он тоже будет наблюдать за ним из дома.

Не думаю, что когда-нибудь забуду момент, когда «Конкорд», огромный и ослепительно белый, в окружении выстроившихся клином крошечных истребителей пилотажной группы рассек голубое небо над моим правым плечом и развернулся в сторону Центрального Лондона. Это было абсолютное совершенство, от которого на глазах ненароком наворачиваются слезы. Я смотрел, как они отдаляются, становясь все меньше и меньше, с невероятной скоростью, пока истребители полностью не исчезли, а «Конкорд» не превратился в едва различимую точку. Я продолжал смотреть на небо. Были ли они там на самом деле? Правда ли я все это видел? Я знал, что пройдет не меньше недели, прежде чем волнение утихнет. И я дал себе зарок как можно скорее самому очутиться в самолете.

По дороге домой я заскочил к Саймону.

– Как же здорово было! – воскликнул я, как только он открыл дверь.

Саймон посмотрел на меня равнодушным отстраненным взглядом, который появился у него в последнее время.

– Что? – переспросил он.

Я смотрел на него с недоумением.

– Ах да, – сказал он, пожав плечами. – Я забыл посмотреть.

Не верилось, что передо мной был мой друг Саймон. Его голос был лишен эмоций, чувствовалось полное отсутствие интереса к миру вокруг. Откуда это взялось? В глубине души я не удивился, когда он провалил выпускные экзамены. Ему больше ни до чего не было дела.

Большинство из нас не получили оценок, на которые рассчитывали. Вне всякого сомнения, все потому, что мы слишком много страдали по девушкам в обнимку с транзисторным приемником у себя в комнате. Я старался не нарушать вечную тишину нашего дома, надевая огромные наушники с длиннющим проводом. Радио «Кэролайн». Радио «Лондон». Кенни Эверетт[21]. Дэйв Кэш[22]. У себя в комнате мы сбегали от BBC и слушали, упиваясь каждым словом, нотой, объявлением. Это было в конце 1960-х, и мы знали, что становимся свидетелями культурной революции. Это была музыкальная свобода! Это было невероятно. Уравнения и химические формулы валялись без дела на столе.

Что касается отношений, мобильных телефонов тогда, разумеется, еще не было, и в нашем доме на полке в прихожей, как и во многих других, был лишь черный бакелитовый телефон с коричневым плетеным проводом. Когда у меня появилась девушка, не было никаких шансов на то, чтобы весь вечер спокойно шептать ей всякие нежности: уже спустя две минуты в коридоре появлялся отец и спрашивал, кто будет платить за звонок. Кажется, я в итоге привел ее домой, чтобы познакомить с отцом и Джойс. Как бы то ни было, моя девушка была частью моей другой жизни – уличной. У Саймона тоже появилась другая жизнь, но проходила она в четырех стенах дома его родителей – точнее, в его собственной голове.

Лишь годы спустя до меня дошло, что Саймон, должно быть, пребывал в сильнейшей депрессии. А также то, что я ошибочно винил во всем Фиону, в то время как на самом деле она была не причиной, а лишь триггером, спровоцировавшим уже давно назревавший внутри Саймона взрыв. В то время про подростковую депрессию особо не говорили – даже диагноза такого толком не существовало. Мы все еще жили в послевоенное во многих смыслах время, и все от него ожидали, что он будет держать свои эмоции при себе, даже его крайне успешные родители. Им казалось, что он их подвел, и хоть они и были очень хорошими людьми, этого было не скрыть.

Только теперь я понимаю, что именно депрессией, должно быть, объяснялся его отсутствующий вид на уроках, пьянство втихую, которое вышло далеко за рамки экспериментов школьника, а также то, почему мой когда-то уверенный в себе друг практически перестал как-либо взаимодействовать с окружающим миром.

Результаты моих собственных выпускных экзаменов оказались далеко не блестящими – для поступления на медицинский этих отметок было недостаточно.

Прошло несколько напряженных дней, пока меня все-таки приняли по дополнительному набору в Университетский колледж Лондона. Я надеялся, что не занял место, освобожденное Саймоном. Мне было грустно и жаль его, но в то же время в душе я радовался, что не провалил выпускные экзамены. Одному богу известно, как отреагировал бы на это отец. И я уж точно ожидал праведного гнева из-за своих весьма посредственных результатов, но, к облегчению, он очень меня поддержал, когда я договаривался о зачислении по дополнительному набору.

Итак, я уехал учиться в Университетский колледж, чтобы начать долгую медицинскую подготовку. Пережив период как минимум крайнего несчастья, а то и вовсе психического кризиса, Саймон в итоге все-таки тоже поступил в Университетский колледж Лондона. Он больше не был прежним и едва справлялся. Как с эмоциями, так и с учебой. Как-то мы стояли вместе в студенческом баре, и до меня не сразу дошло, что он был там сразу с двумя компаниями, расположившимися в разных концах бара, и поочередно выпивал с каждой.

Я стал сильно беспокоиться о нем. Наконец я пошел к одному очень уважаемому профессору, чтобы поделиться своими переживаниями о друге. Он кивнул. Оказалось, что как-то раз Саймон заявился пьяным на одну из его потрясающих лекций, поэтому он был в курсе проблемы.

– Не переживай, – сказал мне позже профессор. – Я поговорил с ним, и теперь все под контролем. Я обещал ему бутылку виски, если он сдаст экзамены.

Он был профессором, и я не осмелился оспаривать его логику.

Юноша, чье тело лежало передо мной, вполне мог быть очередным Саймоном. Человеком, потерявшим себя в столь непростом возрасте. Может, девушка в палатке была очередной Фионой?

Мы покинули секционную, дав возможность сотрудникам морга привести Джея в порядок и тщательно прибрать в ней, прежде чем закатить из смотровой Амелию. Ее родители приехали на опознание, пока мы были заняты Джеем. Мы замолчали, услышав рыдания, разносящиеся эхом далеко по коридору. Когда работники морга закончили и пришли на перерыв и чашку чая, мы направились переодеться в чистые медицинские костюмы, после чего вернулись в секционную.

Амелия выглядела до боли молодой и прелестной. Прежде мне уже доводилось сталкиваться с беременностью у девушек младше двенадцати лет, и я предположил – возможно, ошибочно, – что сексуальные отношения между Амелией и Джеем были весьма вероятны. Мы осторожно сняли с нее совсем не сексуальную фланелевую пижаму с вышитыми на ней плюшевыми мишками. Было не по сезону холодно, и даже если у них и были планы на секс в палатке, скорее всего, они оказались сорванными. Или же, укутавшись в эту пижаму, она, возможно, давала понять, что не настроена на близость.

Обнаженная, она выглядела еще младше: маленькая грудь, узкая талия, почти без волос на теле. По ее худенькому детскому телу уже пошло трупное окоченение, но кожа еще сохранила розовый оттенок дешевой куклы или жертвы отравления угарным газом. Когда я провел вскрытие, внутри она оказалась не менее розовой. Не было никаких сомнений, что уровень насыщения крови угарным газом окажется высоким – даже взятый мной на токсикологический анализ образец крови был не типичного темно-красного цвета, а неестественного ярко-розового.

Чтобы убедиться в отсутствии каких-либо скрытых проблем, я тщательно исследовал, как обычно, все системы ее организма и внутренние органы. Взяв образец мочи из мочевого пузыря, я осмотрел ее матку.

Инспектор наклонился вперед. Он рассчитывал на беременность, которая, как он считал – не совсем понятно, почему, – еще больше подкрепила бы его теорию по поводу этих двух смертей.

У матки серебристо-коричневый цвет – прямо как у двустворчатых моллюсков, которыми облеплены прибрежные скалы.

Она гораздо компактнее такого моллюска – я мог бы обхватить ее большим и указательным пальцами, сложенными в кольцо, – и треугольной формой напоминает их раковину. На этом, правда, аналогия заканчивается, поскольку по твердости матка ничего общего с моллюсками не имеет, хоть и плотная. Плотнее, чем все мышцы ног, даже у самых больших любителей бега.

Вытянутый треугольник матки в организме перевернут. Его вершина, смотрящая вниз, – шейка матки. У рожавшей женщины ее длина может достигать трех сантиметров. Она связывает матку с влагалищем.

На первый взгляд полость внутри матки выглядит как узкая щель. Кажется, будто она окружена стенками из плотных мышц, но на самом деле выстлана слоем очень специфических клеток – эндометрием. Эти клетки растут и утолщаются в течение первой части менструального цикла, образуя мягкое мясистое ложе, пронизанное кровеносными сосудами, на случай, если там приземлится оплодотворенная яйцеклетка. Если же этого не произойдет, уровень гормонов упадет, оболочка разрушится, и наступит менструация.

Мышцы стенки матки играют очевидную роль во время родов, но на протяжении предшествующих девяти месяцев им приходится растягиваться и расслабляться. Это позволяет увеличивать размер полости, чтобы в ней помещался растущий плод, который в итоге превратится в младенца. Как же маленькая раковина может так легко стать баскетбольным мячом? А затем, после родов, вернуться, пусть и не совсем к прежнему размеру, но уж точно стать не больше теннисного мяча? Это лишь одно из многочисленных чудес беременности.

Другое чудо состоит в том, что организм матери допускает вторжение растущего эмбриона – по сути, инородное тело. В любых других обстоятельствах, если вы просто пересадите ткань от одного человека другому, иммунная система организма атакует и уничтожает ее. Вот почему хирургическая пересадка органов оказывается успешна лишь благодаря искусственному подавлению иммунитета путем приема специальных препаратов. Мне кажется удивительным, что организм матери почти никогда не отвергает эмбрион. Правда, к сожалению, бывают и исключения.

В верхней части матки фаллопиевы трубы выходят из центральной полости и устремляются к яичникам, но не по прямой линии, а по изящной кривой, словно повторяющей плавные изгибы скрипки. Эти трубки на самом деле не соединяются с яичниками. На их конце расположено множество маленьких отростков – окружая, они нависают над яичниками и, едва касаясь, словно поглаживают их. Изнутри фаллопиевы трубы и их отростки покрыты крошечными ресничками, которые перемещают яйцеклетку, высвобожденную яичниками, в фаллопиевы трубы. Вся эта система может показаться не особо надежной, но количество рождаемых ежегодно детей указывает на то, что чаще всего она успешно справляется со своей задачей. Впрочем, не всегда. Высвобожденные яйцеклетки могут так и не попасть в фаллопиеву трубу и угодить в брюшную полость, где они, подобно неиспользованным сперматозоидом, усваиваются и перерабатываются организмом.

Если сперматозоид окажется особенно шустрым или яйцеклетка задержится, ее оплодотворение может случиться еще до того, как она попадет в фаллопиеву трубу. В таком случае она просто продолжит свой путь и в итоге попадет на гостеприимную стенку матки. Иногда она может заблудиться, и тогда оплодотворенная яйцеклетка чаще всего все так же растворяется посреди брюшной полости. В очень редком же случае оплодотворенная яйцеклетка может вызвать достаточно сильную стимуляцию слизистой оболочки брюшины, яичника или даже кишечника, чтобы там образовались кровеносные сосуды, способные обеспечить ее необходимым количеством кислорода и питательных веществ. Беременность, таким образом, продолжается, хотя обычно и недолго, в крайне негостеприимном месте для растущего плода, угрожая жизни матери.

Чуть чаще оплодотворенная яйцеклетка застревает в самой фаллопиевой трубе, начиная там деление. Когда развитие плода происходит за пределами матки, такие беременности называют внематочными, и они очень быстро рискуют превратиться в серьезную проблему для матери. К счастью, в развитых странах их теперь довольно быстро диагностируют и устраняют, но во многих уголках мира подобная ошибка природы до сих пор может привести к смерти матери от кровопотери.

Яичники расположены слева и справа от верхней части матки, прямо на границе брюшной полости. Слово «полость» может вызвать ассоциацию с обширным пустым пространством, на самом же деле это совсем не так – она больше похожа на чемодан, под завязку забитый органами, мышцами, нервами и кровеносными сосудами. Ну и, конечно, десять метров кишечника тоже нужно куда-то уместить. Не считая пятнадцати сантиметров сверху и снизу, он весь располагается здесь. Один из существенных недостатков того, что яичники находятся внутри этого набитого чемодана, заключается в том, что рак яичников, этот тихий убийца пожилых женщин, способен, оставаясь незамеченным, разрастаться, беспрепятственно распространяясь по всей брюшной полости, откуда уже может быстро разойтись и по всему организму.

Подобно тому, как яичники хранят в себе яйцеклетки, яички служат хранилищем сперматозоидов. Они даже называются почти одинаково, правда, на этом сходство заканчивается. Женщина не способна вырабатывать новые яйцеклетки – она рождается с их пожизненным запасом, который постепенно скудеет. У плода женского пола количество яйцеклеток может достигать шести-семи миллионов, но к моменту рождения их остается всего миллион. Когда заканчивается половое созревание, их количество сокращается еще до четверти миллиона. И они могут ждать сорок, а порой и больше лет, прежде чем будут высвобождены. В то время как яички продолжают вырабатывать сперматозоиды на протяжении всей долгой репродуктивной жизни мужчины.

Каждая оставшаяся после полового созревания яйцеклетка окружена оболочкой, вместе с которой образует расположенный в яичнике фолликул. Вплоть до наступления менопаузы в ответ на колебания гормональных уровней примерно каждые 28 дней ровно в одном фолликуле созревает яйцеклетка. Когда она окончательно созревает, фолликул разрывается, высвобождая ее, чтобы она, даст бог, угодила в фаллопиеву трубу.

Яичники, в которых расположены эти драгоценные яйцеклетки, более красного цвета, чем матка, и размером они примерно с фундук. По мере старения женщины их поверхность становится все менее ровной. С каждым лопнувшим фолликулом они становится все более изрытыми шрамами – что, безусловно, совершенно не касалось относительно гладких, округлых яичников Амелии.

Судя по тому, как выглядела ее матка снаружи, она вряд ли была беременна.

У детективов вытянулись лица.

– Ну она не увеличена. А когда женщина беременна, ее матка становится как бы мягкой. В ней появляется много сосудов… Но давайте заглянем внутрь, – сказал я.

Я вскрыл матку. Невооруженным глазом точно не было видно плода. А в месте разреза, где он мог бы быть, отсутствовала типичная для беременности толстая сосудистая оболочка.

– Каким должен быть срок, чтобы ты мог что-то увидеть? – спросил инспектор.

– Зависит от того, как считать. Теоретически уже через несколько недель можно что-то обнаружить… Давайте попробуем выяснить, на каком этапе менструального цикла она была.

Я посмотрел на яичники. Один выглядел больше другого и был немного неровным. Когда я его вскрыл, внутри, словно огромная жемчужина, показался пузырь желтого цвета – желтое тело. Эта масса цвета яичного желтка заполняла собой более половины разрезанного участка. И правда, одна из самых удивительных вещей, которые можно увидеть в человеческом организме.

– Ах, – сказал я.

Все детективы перевели взгляд с Амелии на меня.

Примерно девятнадцатью днями ранее это желтое тело было лишь мутным фолликулом, готовым лопнуть и высвободить яйцеклетку. Вскоре после того, как яйцеклетка покинула его, он надулся и стал ярко-золотым, превратившись во временную железу внутренней секреции. Этот характерный желтый оттенок можно встретить еще лишь в одном месте – внутри надпочечников, где тоже вырабатываются гормоны. Он образуется за счет каротина, поступающего в организм вместе с пищей, – его много в моркови, помидорах и кабачках.

В нашем случае никакой сперматозоид не оплодотворил высвободившуюся яйцеклетку. Желтому телу не пришлось брать на себя роль няньки и выделять гормоны для поддержания беременности на начальной стадии. Оно выполняет эту функцию до тех пор, пока плацента не станет достаточно большой, чтобы самой начать вырабатывать гормоны и заботиться о плоде. Если же зачатия не происходит, желтое тело постепенно тускнеет, превращаясь в маленькую серую безработную няньку. Внутренняя оболочка матки отделяется, происходит менструация, и цикл начинается заново.

– Не думаю, что она могла быть беременной, – заключил я. – Судя по этому эффектному желтому цвету, последняя высвобожденная яйцеклетка Амелии осталась неоплодотворенной, так что у нее, скорее всего, только что закончились месячные и начинался новый цикл.

– Но вы же проверите, был ли у них секс, прежде чем она умерла? – спросил инспектор.

– Ага. Я взял мазок влагалища – в лаборатории скажут, есть ли там следы спермы.

Я не дал ему ничего, что подтверждало бы его теорию, но он каким-то образом окончательно в этом себя убедил.

– Да, – сказал он решительно. – Это точно убийство и самоубийство.

– Это было бы крайне необычно для их возрастной группы, – заметил я. – Обычно такое случается у людей среднего возраста.

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Когда они умерли? – спросил он.

Не успел я дать ответ, как он сделал это за меня.

– Понятно, что первой не стало ее. Но сколько, по-твоему, прошло, прежде чем он покончил с собой?

Как всегда, с этим было непросто. Уже был вечер субботы, а пара, судя по всему, умерла вечером в пятницу. Выяснить точное время смерти сутки спустя было вряд ли возможно.

– Я займусь этим, – сказал я ему.

Что и сделал, вернувшись домой и вооружившись формулами и таблицами. Только вот прийти к каким-либо удовлетворительным выводам мне так и не удалось. Сколько бы я ни жевал карандаш и ни чесал голову, результат был именно таким, каким я и подозревал: они умерли в период с девяти вечера пятницы до девяти утра субботы. Точнее сказать было никак нельзя.

Анализы крови показали, что уровень насыщения угарным газом крови Амелии составлял 58 %.

Как я и предполагал, она умерла от отравления, вне всякого сомнения, вызванного тем злосчастным мангалом, занесенным в палатку, судя по всему, еще теплым, с тлеющими углями.

Разумеется, не было никаких шансов узнать наверняка, действительно ли Джею, как полагала полиция, сообщили о расставании, из-за чего он решил подстроить смерть Амелии. Полиция тем временем с нетерпением ждала результатов анализов: чем ниже у него оказался бы уровень насыщения угарным газом, тем больше они убедились бы в своей теории. На самом деле им хотелось, чтобы этот уровень оказался нулевым – это указывало бы на то, что он оставил Амелию в палатке наедине с мангалом, в то время как сам там почти не был.

Результаты Джея пришли на следующее утро: его уровень угарного газа составлял 29 %. Я был вынужден признать, что для двух молодых и здоровых людей, одновременно подвергшихся одинаковому воздействию, разница была весьма существенной. Вместе с тем Джей провел какое-то время на свежем воздухе, пока шел к утесу, Амелия же осталась в палатке и умерла. Объяснение было весьма тривиальным.

Лично я не особо верил в теорию полиции о том, что Амелию убили. Конечно, семнадцатилетние парни порой убивают, и уж точно убивают их самих, только вот обычно это случается в приступе неконтролируемой ярости или страсти либо же по требованию банды, в которой они состоят. Я просто не мог себе представить, чтобы подросток убил свою девушку столь необычным, спланированным, хладнокровным способом. Гораздо более вероятным казалось то, что пара попросту не знала о смертельной опасности неостывшего мангала, чем то, что один из них использовал его в качестве орудия убийства.

Позже выяснилась одна любопытная деталь: не все окурки, найденные на вершине утеса, принадлежали Джею. На них была найдена и ДНК Амелии. Более того, токсикологический анализ подтвердил присутствие в двух окурках следов не только никотина, но и марихуаны.

Я предположил, что пара обнаружила это местечко на вершине утеса гораздо раньше и они выкурили там несколько косяков. Вечером, ничего не подозревая, они забрали мангал в палатку, чтобы согреться. Я решил, что Джей проснулся, возможно, с раскалывающейся головой, тошнотой и в дезориентации. У него начались рвотные позывы, вот он и вышел наружу. Возможно, он решил, что виной всему то, что они ели, ну или марихуана, которую курили. Вряд ли он понял, что Амелия мертва. Скорее всего, просто решил, что она крепко спит. Как бы то ни было, он зачем-то вернулся в полной темноте к утесу. Оказавшись там, возможно, он и правда спрыгнул, но куда более вероятно, что просто сорвался с края.

Подростков вечно тянет ко всему неизведанному. Им так и хочется вырваться из-под родительского крыла, поставить под сомнения их правила, убеждения и авторитет, и они нередко ошибочно полагают, что незнакомые люди будут такими же заботливыми, как родные, или такими же жестокими и безразличными, как они. Им так и хочется попробовать все, чем стращали родители. Подростковые смерти, хоть и случаются не так часто, отражают эту потребность к познанию и независимости. По статистике, несчастные случаи и самоубийства фиксируются куда чаще, чем другие виды смерти в этой возрастной группе. Сейчас самоубийства стали главной причиной смерти людей до двадцати пяти лет. Число самоубийств неуклонно растет как среди мужчин, так и среди женщин, но мужчины по-прежнему расправляются с собой гораздо чаще. Вместе с тем с 2012 года уровень самоубийств среди молодых девушек практически удвоился.

Таким образом, если отталкиваться только от статистики, можно было предположить, что Амелия столкнула Джея с обрыва, когда он плохо держался на ногах из-за марихуаны, после чего вернулась в палатку, чтобы свести счеты с жизнью, надышавшись угарным газом. Никто даже не подумал об этом сценарии, хотя он был не менее вероятен, чем версия полиции. Из этого можно сделать вывод, что не стоит строить теории, основываясь на статистике смертности.

На суде[23] коронер выслушал меня, полицию и убитых горем родных обоих подростков. Он сказал, что для заключения, что Джей покончил с собой, недостаточно доказательств: совершенно непонятно, спрыгнул он, упал, или, может, его и вовсе столкнули. Он вынес открытый вердикт.

Коронер должен был принять решение и о том, насколько вероятно, что Джей действительно убил Амелию с помощью непотушенного мангала. Или же что она убила себя. Или же что ее смерть была несчастным случаем. Наверное, родители Джея надеялись, что он вынесет вердикт, что ее смерть стала трагической случайностью, тем самым положив конец газетным спекуляциям о виновности их сына. Сидя в суде, я вспомнил, что он был единственным ребенком в семье, и старался не вздрагивать от вида их бледных, как стена, лиц с ввалившимися глазами. Равно как и от болезненного вида родителей Амелии, державших друг друга за руки, пока я давал показания. Когда суд подошел к концу, они все остались разочарованы. Насчет Амелии коронер тоже вынес открытый вердикт.

Он, может, и не поставил точку, которая им так была нужна, и не положил конец бесконечным домыслам, но официально подтвердил горькую правду: порой мы просто не в состоянии установить, что именно произошло.

А затем – солдат,

Чья речь всегда проклятьями полна,

Обросший бородой, как леопард,

Ревнивый к чести, забияка в ссоре,

Готовый славу бренную искать

Хоть в пушечном жерле.

Глава 7

Один из полицейских сообщил для протокола, что лежавшего в секционной молодого человека звали Эндрю Стайлер.

Другой добавил, что Эндрю было 24 года.

– Кем он работал? – спросил я у них.

Обычно мне выпадает возможность задать этот вопрос до начала вскрытия. Полиция вводит меня в курс дела в комнате для персонала либо в относительном комфорте комнаты для родственников покойного, если она свободна. Здесь можно понаблюдать за кружащими в аквариуме рыбками, потягивая чай вприкуску с печеньем.

Сегодня же полицейские припозднились, и им не терпелось как можно скорее приступить к делу. Мы переоделись и направились прямиком в секционную, в то время как о покойном мне было известно только то, что он свалился со стены и ударился головой.

Он лежал перед нами вверх лицом. Гладко выбрит и, судя по стрижке, он заботился о волосах, но на лбу и щеке была сильная ссадина. Я внимательно изучал его, пока вокруг крутился фотограф. На долю секунды вспышка странным образом отразилась от стен, металлических поверхностей, тела и даже наших лиц.

– Теперь голову?

Он только что сфотографировал все тело и хорошо знал свое дело. Ему было очевидно, что причиной смерти стала травма головы: помимо ссадины на лице, виднелась кровь на шее, еще больше явно вытекло из уха Эндрю на его темные волосы.

Я сказал:

– Давайте сначала хорошенько его осмотрим.

Внимательно изучив тело снаружи, можно получить не меньше полезной информации, чем по внутренностям.

Да, у него определенно была травма головы, но она никуда не денется. Когда думаешь, что знаешь причину смерти и сразу же переходишь к ней, можно запросто упустить что-то существенное. Очень важно внимательно осмотреть все тело целиком, начиная как можно дальше от предполагаемой причины смерти. Вот я и начал с ног Эндрю. Внимательно их осмотрев, я направил взгляд выше в поисках синяков, ссадин и, возможно, следов борьбы или драки – в общем, всего, что могло бы поведать о случившемся.

Его руки были ободраны: видимо, он пытался смягчить падение и защитить голову. Других явных повреждений не наблюдалось. Тем не менее интуиция и опыт подсказывали, что с ним было что-то не так. Но что именно?

Я перевернул его. Плечи были в синяках: видимо, он ударился головой о твердую поверхность, а потом отскочил на них. Причем было очевидно, что он упал спиной, на затылок – на это указывали отек, кровь и ссадина в этом месте.

Я все поглядывал на остальное тело. Его ноги на первый взгляд выглядели вполне нормальными, но, присмотревшись, я обнаружил, что они отличаются друг от друга.

Помощник коронера закончила просматривать свои записи и теперь могла ответить на мой вопрос.

– Вроде, он что-то делал в центре. Написано, что работал на Вагнеров. Чем они занимаются?

– Страховкой, – сказал один из детективов.

Я снова перевернул тело Эндрю, фотограф отстранился, и все придвинулись ближе. Я обратил внимание на его волосы. Должно быть, челка то и дело падала ему на глаза, когда он был жив.

– Так что же нам о нем известно? – спросил я.

– Э-э… недавно женился, дома маленький ребенок, а вчера встречался с друзьями…

– Ах, друзья, – сказал я.

Друзья на удивление быстро могут друг на друга обозлиться, причем в определенных обстоятельствах даже лучшие.

– И еще с братом, – добавил детектив-констебль.

– Ах, братья, – сказал я.

Братья тоже могут обозлиться.

– У них одна компания на двоих, между ними лишь год разницы, – сказал инспектор.

– Это брат его толкнул, – любезно пояснил детектив-констебль.

Повисла тишина. Инспектор пристально на него посмотрел и сглотнул.

– Предположительно, – подчеркнул он.

Ненавижу, когда мне обрывками рассказывают предысторию. Было бы куда продуктивнее, если бы мы предварительно собрались за чашкой чая, чтобы я мог получить всю информацию по делу и задать все интересующие вопросы.

– Значит, все-таки известно, что именно произошло?

Слово взял детектив-сержант:

– Ну эти двое вроде как из очень амбициозной семьи. Оба преуспели в спорте, только вот младший начал постепенно затмевать Эндрю, о чем постоянно ему напоминал. Он подначивал его, потому что Эндрю исключили из футбольной команды, за которую оба играли. А еще он говорил ему, что тот стал пустым местом после того, как у него появился ребенок, что-то в этом духе. Никто не слышал, что он на это ответил, но, что бы то ни было, его брата это крайне разозлило. Он сказал…

Сержант так долго копался, что инспектор достал собственные записи и сам зачитал цитату монотонным голосом. Актер из него был явно никудышный: «Так и хочется тебя убить. Всегда этого хотелось».

Никогда не говорите этого. Особенно если планируете чье-то убийство. Но даже если и не планируете, эти слова однажды могут обернуться для вас многочисленными неприятными вопросами.

Сержант продолжил:

– Судя по всему, младший брат недавно занялся паркуром…

Словно по команде все присутствующие фыркнули. Все, за исключением Эндрю, конечно, ну еще и меня.

– Вы сказали «парковкой»? – спросил я.

– Паркуром. Это вид спорта. Есть несколько девчонок, но в основном парни. Они начинают бежать и больше не останавливаются, что бы ни встретилось у них на пути. Они не любят оббегать препятствия, поэтому перепрыгивают, бегут прямо по ним, спрыгивают с них…

– Я бы попробовала, будь я лет на двадцать младше и раз в десять спортивнее, – призналась помощник коронера. – Они ни на секунду не останавливаются, чтобы обдумать, что делать дальше. Выглядит очень эффектно.

– Ага, пока не сдохнут.

Я все еще осматривал Эндрю, но теперь поднял голову. Никогда об этом не слышал.

– Они забираются на стены, деревья, да на что угодно. Проходят по карнизам, скачут с одного столба на другой, перепрыгивают заборы…

– Они забираются на крышу высотки на Риджент-стрит и прыгают с одного дома на другой. Не успеешь сообразить, как они уже в Грин-парке. Некоторые из них, наверное, целое состояние сколотили на своих видео на YouTube.

Я спросил:

– Это типа какого-то забега?

Они покачали головами:

– Скорее боевое искусство. Те, кто всерьез этим увлекается, много тренируются.

– Такие, поди, не калечатся?

– На самом деле и такое бывает, – сказал инспектор. – Конечно, они очень ловкие, но все допускают ошибки.

– Самая большая беда – с дилетантами, – добавила помощник коронера. – Выпьют пива и исполняют…

Я сделал разрез сверху на правом бедре Эндрю, чтобы взять кровь из бедренной артерии и отправить на токсикологический анализ. Вскоре он даст знать, что именно парень употреблял перед смертью. Алкоголь в крови – очень частый спутник смерти, причем в случае насильственной смерти не только у жертвы, но и у убийцы.

– Что они носят, когда занимаются своим паркуром? – спросил я.

Медики срезали большую часть одежды Эндрю, пытаясь его реанимировать, но, когда его привезли сюда, на нем были лишь оставшиеся от делового костюма лохмотья.

– Всякие спортивные штуки, – сошлись все во мнении. – Уж точно не костюмы.

– Значит, вы хотите сказать, что парень, работавший в страховой, выпил с приятелями, среди которых был его брат, и они все решили заняться этим паркуром…

Детектив-сержант кивнул:

– Ага, младший увлекся паркуром и, держу пари, решил похвастаться, чтобы принизить брата.

– Ага, они только и делали, что подначивали друг друга, судя по всему, страсти там накалились, – добавил инспектор.

– И они, значит, шли вдоль стены…

– Бежали.

– Какой высоты она была?

– Метра два, наверное, а то и меньше.

– Они поднялись по ступенькам на крышу гаража, потом забрались на эту стену. Для паркурщиков вообще раз плюнуть. А потом они побежали по стене: сад с одной стороны, тротуар – с другой.

– И вы хотите сказать, что младший брат столкнул Эндрю со стены?

– Так утверждают как минимум трое свидетелей.

Я сомневался, что показания кучки пьяных парней будут иметь какой-либо вес в суде.

– А еще, – добавил инспектор, – за ними из окна спальни наблюдала одна женщина: они забрались на стену ее соседей. И она уверена, что видела, как тот, что был сзади, толкнул того, что спереди.

Сержант сказал:

– Брат не отрицает, что касался Эндрю. Только он говорит, – тут его тон стал насмешливым, – что пытался его удержать.

Молодой детектив-констебль уже все для себя решил.

– Ага. Точняк. – Его голос был пропитан сарказмом.

– Значит, вы хотите повесить на брата неумышленное убийство? – спросил я.

– Или, – ответил инспектор, – что похуже.

Убийство при подобных обстоятельствах казалось слишком серьезным обвинением. Мне стало жалко младшего брата. Может, он и правда толкнул Эндрю, желая скинуть его на землю, но это совсем не то же самое, что пытаться убить его, повалив головой на асфальт.

– И как там сейчас брат? – поинтересовался я.

– Безутешен, – ответил детектив-констебль.

– Раскаивается? – спросил инспектор.

– Он еще до этого не дошел – продолжает уверять, что ничего плохого не сделал.

Я сказал:

– Если Эндрю выпил, вряд ли он уверенно стоял на ногах. Обвинение в таком случае будет не так просто выдвинуть.

Инспектор покачал головой:

– На самом деле он был трезвым. По словам всех парней, Эндрю завязал с выпивкой, как только стал семейным человеком. Так что младший брат, само собой, поддразнивал его и поэтому поводу.

По крайней мере, в случае с Эндрю мы знали, что они не поделили. Зачастую причину ссоры, обернувшейся смертью одного из участников, так и не удается толком установить: все иррациональные доводы, мелкие обиды и нелепые оправдания попросту меркнут на фоне ужаса человеческой смерти.

Я предупредил их:

– Если вы рассчитываете, что я смогу сказать, сам он упал или его толкнули, придется вас, наверное, разочаровать. Если, конечно, его не толкнули с такой силой, что остались указывающие на это синяки.

Только вот я уже знал, что никаких необъяснимых травм на его теле не было. Порой следы могут появиться спустя несколько дней после смерти, поэтому, ни на что особо не рассчитывая, я решил через день-другой провести повторный осмотр. Вскрывая тело, я тоже не ожидал найти внутри что-либо, что могло пролить свет на природу его смерти.

Как часто полиция сталкивается с подобной дилеммой: толкнули или упал? Убийство или несчастный случай?

Дать однозначный ответ оказывается не так-то просто. Без судмедэксперта в таком случае, конечно, не обойтись, но не менее важную роль для получения общей картины играют предыстория, обстоятельства смерти, анализ отношений погибшего с близкими, а также любые свидетельские показания. Но даже с учетом всей этой информации доказательств для судебного преследования зачастую бывает недостаточно.

Разрезав тело посередине, я отвернул в сторону кожу вместе с жировой клетчаткой. В современном западном обществе почти у всех под кожей имеется приличный слой жира, даже у молодых людей спортивного вида.

Передо мной предстали две большие грудные мышцы, по одной с каждой стороны груди. Эти мышцы, подобно почти всем остальным частям тела, окружены паутиной соединительной ткани – только вот стоило мне слегка оттянуть ее пальцем, как она сдулась, словно натянутая вата, и от нее почти ничего не осталось. Мышцы под ней были здорового красно-коричневого цвета. В свои двадцать четыре Эндрю выглядел здоровее некуда.

Грудные мышцы по форме напоминают кисть руки. Своим «запястьем» они соединяются с верхней частью плечевой кости, а отдельная их часть, подобно большому пальцу, тянется к нижней части ключицы. Остальные «пальцы» грудной мышцы плотно прижаты друг к другу и веером расходятся по груди в направлении грудины – большой кости, соединяющей ребра посередине. Таким образом, это довольно длинная мышца – от десяти до пятнадцати сантиметров, – а в случае Эндрю, еще и довольно толстая – сантиметра полтора толщиной.

Грудные мышцы участвуют во многих движениях руки, но что зачастую более важно, они могут еще и кардинально изменить форму груди. Вот почему некоторые люди, особенно молодые, уделяют их развитию особое внимание. Я бы сказал, судя по их толщине и округлости, Эндрю либо часами напролет торчал в тренажерном зале, либо, что было куда менее вероятно, принимал анаболические стероиды. Сделали ли все эти труды его мышцы твердыми, словно камень? Возникли ли после всех этих недель, месяцев или даже лет, проведенных в тренажерном зале, у моего верного скальпеля хоть малейшие трудности с тем, чтобы разрезать его большие грудные мышцы? Едва ли. Мне не пришлось тратить лишнее время или прикладывать дополнительное усилие. Как бы то ни было, кому захочется быть самым подтянутым трупом в морге?

Мясо, которое мы употребляем в пищу, – это мышечная ткань животных, и внешне оно мало отличается от мышц внутри нашего тела. Впервые оказавшись в морге, люди иногда бывают шокированы тем, что изнутри очень напоминают сырой стейк.

Отдельные мышечные волокна можно разглядеть невооруженным глазом. Они тянутся в одном направлении, словно железнодорожные пути на Клэпхем-Джанкшен[24]. Под микроскопом можно увидеть, что эти волокна – пучки более тонких волокон, которые, в свою очередь, представляют собой пучки, состоящие из еще более мелких пучков. Благодаря всем этим волокнам мышцы могут выполнять свою единственную функцию – сокращаться. То есть становиться короче. Все, больше они ничего не умеют.

Инструкция по сокращению мышцы – «брось мяч!» – поступает, разумеется, из мозга и передается по нервам. Подобно венам и артериям, которые их сопровождают, по мере удаления от своего центра нервы разветвляются, становясь все более тонкими, в итоге достигая обслуживаемых ими мышц. Нерв соединяется с мышцей посредством крошечных кнопок. Они напоминают прямоугольные батарейки-кроны, которые были у меня в детстве. На каждой было два разъема – гнездо и штекер, – с помощью которых они надежно вставлялись. Как только эти мышечные кнопки получают сигнал к сокращению, резкое изменение концентрации кальция провоцирует электрохимический процесс, благодаря которому мышца делает то, для чего предназначена. Она сокращается. И мяч внезапно оказывается в воздухе.

Мышцы могут показаться скучными, поскольку их поверхность выглядит однородной по текстуре и цвету. На самом же деле мышцы – удивительная штука: они бывают всевозможных размеров и форм и совершенно по-разному крепятся к костям, в зависимости от выполняемой функции. За счет этого наше тело способно невероятным образом сгибаться, растягиваться, вращаться и изворачиваться, и при всем этом мышцы делают одну-единственную вещь – сокращаются.

У судмедэксперта, конечно, порой имеются веские причины исследовать мышцы, но чаще всего он просто убирает их в сторону, чтобы добраться до более интересных частей тела.

Они плотным лоскутным одеялом стелются над полостями, органами и костями, которые могут поведать немало секретов. Чтобы приступить к осмотру ребер Эндрю на предмет переломов, мне нужно было убрать в сторону не только обе грудные мышцы, но еще и малые, расположенные под ними и двигающие лопатками.

Ни переломов, ни ушибов на ребрах обнаружить не удалось, поэтому я переключился на самую явную травму и нисколько не удивился, увидев, что его череп проломлен, а в мозге скопилась кровь.

Под черепом расположено три слоя оболочек, которые по мере приближения к мозгу становятся все тоньше. Самая тонкая из них плотно прилегает к его поверхности и невооруженным глазом практически не видна. Лишь слизистая пленка отделяет ее от средней оболочки – ее еще называют паутинной, или арахноидальной. Она тоже тонкая, но уже полупрозрачная, хотя через нее по-прежнему отчетливо видно мозг. Не нужно никаких специальных навыков, чтобы приподнять ее щипцами и убрать в сторону. Над ней, окруженная специальной защитной жидкостью, выделяемой в глубине мозга, и связанная с паутинным слоем крошечными венами, находится твердая мозговая оболочка.

Чаще всего причиной внутричерепного кровоизлияния становится травма, но иногда оно случается и само по себе.

Так, кровотечение непосредственно под паутинной оболочкой чаще всего вызывается ударом рукой или ногой, но может случиться и на ровном месте у практически здорового молодого человека, когда он занимался чем-то не менее безобидным, чем расстановка чашек и тарелок в посудомоечной машине. Разумеется, этому всегда имеется причина, и она кроется в очередном коварстве генов, а пациент, как правило, понятия не имеет, что родился с ослабленными стенками одной или нескольких артерий внутри черепа. В основании мозга расположена кольцевая артерия – виллизиев круг: именно здесь артериальные стенки особенно подвержены врожденной слабости. В этой области может образоваться небольшое вздутие, которое в случае разрыва приводит к субарахноидальному кровоизлиянию – оно доставляет человеку множество страданий, а порой и вовсе вызывает мгновенную смерть. Между тем иногда такие вздутия так никогда и не лопаются. Мне доводилось их находить – их еще называют ягодными аневризмами, поскольку напоминают маленькие ягодки, – на вскрытии пожилых людей, скончавшихся по какой-то другой причине, так что они не всегда обрекают человека на смерть и могут никак не проявляться.

Должен заметить, что у виллизиева круга, как правило, кругов немного больше, чем обычно. И чтобы понять, почему это хитросплетение сосудов столь подвержено образованию опасных аневризм, давайте поговорим о первых реактивных пассажирских самолетах. Никто не мог понять, почему прежде считавшиеся безопасными «Кометы» вдруг стали внезапно разбиваться в 1950-х. В них были квадратные иллюминаторы (в конце концов, в домах ведь тоже окна квадратные, так чем самолеты хуже?), и когда самолеты налетали достаточно часов, чтобы проявиться износу, острые углы иллюминаторов оказывались самыми уязвимыми местами. В результате в фюзеляже появлялись трещины. Вот почему в современных самолетах иллюминаторы овальные. К сожалению, нам вряд ли удастся переделать человеческий организм, сократив количество имеющихся в нем острых углов.

Эндрю же умер от кровотечения между паутинной и твердой оболочками. Такие кровоизлияния почти всегда вызваны травмой.

Твердая оболочка расположена прямо под черепом, настолько близко к кости, что чуть ли не прилипает к ней. Чтобы отделить ее от внутренней поверхности черепа, бывает, нужно потратить немало времени и сил, а судмедэксперт может начать сыпать ругательствами. Эта оболочка белесого цвета, по плотности напоминает брезент, хоть и куда тоньше его. Кроме того, она почти не сдвигается с места. Когда ее наконец удается отделить от черепа, это сопровождается характерным звуком рвущейся ткани.

Эндрю умер почти сразу, и кровь не успела покинуть его маленькие, густо расположенные вены, заполняющие пространство под твердой оболочкой и теперь разорванные. Гематома была толщиной с сантиметр и простиралась по поверхности мозга на пять сантиметров. Существует сомнительная медицинская традиция, зародившаяся еще в XVII веке, описывать организм, болезни и патологии в кулинарных терминах. Рискуя ее увековечить, я сказал бы, что больше всего эта гематома напоминала большой шарик желе из красной смородины.

Его убило не кровотечение из крошечных разорванных вен, окружавших поверхность мозга под твердой оболочкой. Он скончался от травмы самой мозговой ткани. Если прокрутить в замедленном воспроизведении падение человека на голову, можно увидеть, как она деформируется и выворачивается, прежде чем отскочить, словно теннисный мяч на Центральном корте. Человеческий глаз видит этот отскок, но упускает самую важную часть, потому что именно эти деформация и вращение и есть убийцы.

Мозг разделен на множество секторов, у каждого из которых свой уровень устойчивости к травмам. Шарики мороженого, помещенные в один рожок, каждый со своим вкусом и консистенцией, отделятся друг от друга, если его хорошенько потрясти. Именно это и происходит с мозгом во время травмы: его отдельные участки, различающиеся по плотности и текстуре, движутся в разные стороны и с разной скоростью. Аксоны нервных клеток, проходящие через эти области или между ними, рвутся на части. Причем с каждой микросекундой вращения вероятность разрыва значительно увеличивается.

После полученной травмы мозговая ткань, подобно любой другой травмированной ткани, начинает отекать.

Только вот череп, как вы понимаете, не способен растягиваться. Ограниченному прочной черепной коробкой разбухающему мозгу попросту некуда деваться.

Следы случившегося у Эндрю кровоизлияния были отчетливо видны, в отличие от разрывов и деформации тканей. Не считая гематомы, а также небольших кровоподтеков вокруг обломков кости, его мозг выглядел безупречно. Держа его, плотный и воистину прекрасный, в руках, я восхищался, как всегда, этому удивительному чуду человеческой анатомии.

С юности и до начала его атрофии в старости внешний вид мозга особо не меняется. Внешний слой коры головного мозга покрывает сеть маленьких кровеносных сосудов, повторяющих невероятный ландшафт мозговых извилин, подобно наблюдаемым с высоты птичьего полета мульим тропам, извивающимся по альпийским долинам. Если сбросить высоту, можно разглядеть у каждой из них собственную обширную сеть крошечных капилляров. Если внимательно всмотреться, в этой рациональной сосудистой системе скрывается настоящее произведение искусства. Что-то в духе творчества Ван Гога, с его чувством чего-то органического и эмоционального, перерастающего и пересиливающего банальную практичность.

Расположение артерий, питающих мозг кровью, и вен, по которым она, пройдя по нему, уходит, уникально для этого органа. Порой я думаю, что замысловатая красота крошечных сосудов, придающих мозгу величественный вид, словно намекает на обилие протекающих внутри процессов: произвольные и непроизвольные действия, рациональные и иррациональные мысли, способность обучаться, вспоминать, создавать и делать многое другое. Ни один другой орган не сравнится с ним по сложности и загадочности, как внутри, так и снаружи. И ни один другой не несет в себе больше потенциала для добра или зла, не сравнится с ним по красоте. Как внутри, так и снаружи.

На вскрытии мы извлекаем и взвешиваем все органы, чтобы убедиться, насколько нормальное у них состояние, и мозг не исключение. Для своего размера у молодых здоровых людей он довольно тяжелый – словно увесистый пакет сахара. Он не похож ни на что другое. Даже после взрыва бомбы, когда повсюду разбросаны куски плоти и внутренних органов, по консистенции и цвету среди них запросто можно разглядеть обрывки мозговой ткани взрослого человека. Осознание этого глубоко вгрызается в твой собственный мозг. Чувство, возникающее следом, лучше всего можно описать как эмпатию в ее самом остром проявлении.

Мозг запросто можно повредить, если обращаться с ним недостаточно аккуратно. Вместе с тем он не настолько хрупок, чтобы потерять форму, оказавшись снаружи черепа. Твердая оболочка, покрывающая его, черепная коробка, в которой он надежно защищен от внешних воздействий, – все это настоящий дар природы. Но даже без этой коробки с оберткой мозг сам по себе достаточно плотный, чтобы сохранять форму.

Подняв мозг Эндрю, чтобы взвесить, я ощутил руками его уникальное сочетание мягкости и твердости. Можно ли сравнить его с густым, застывшим йогуртом? Нет, он совершенно не жидкий. С желе? Ни в коем случае – он так не трясется. С рисовым пудингом? Вряд ли, ведь он сохраняет форму, даже если взять его руками, поставить и перевернуть. С мягким сыром? Возможно. Ну или можно просто оставить его в покое, ведь его консистенция по-своему уникальна и не поддается сравнению.

Вы могли бы предположить, что, раз Эндрю упал прямо на макушку, именно здесь он и получил максимальные повреждения. На самом же деле ударная волна прошла через кость сверху и по бокам и встретилась сама с собой внизу, вызвав перелом вокруг основания черепа. Ушло какое-то время, чтобы все это осмотреть и сфотографировать, и, когда я закончил, полицейским явно не терпелось уйти домой, в бар, ну или куда угодно, лишь бы подальше от секционной.

– Так что в итоге? Вы все-таки не сможете сказать нам, толкнули ли его? – устало вздохнув, спросил инспектор.

Но я понимал, что это далеко не конец и нам предстоит долгий путь. Я снова посмотрел на ноги Эндрю. Пришла пора разобраться с тем чувством, что с самого начала не давало мне покоя. Никакого пива, телевизора или чая. Во всяком случае, пока.

Глава 8

– Вы вроде говорили, что он много играл в футбол? – спросил я.

Инспектор выглядел нетерпеливым.

– Какое отношение это имеет к его травме головы, док?

Я не ответил, поскольку не был уверен.

Сержант сказал:

– Он играл в футбол по выходным. Но вчера вечером брат, видимо с ликованием в голосе, сказал всем, что его исключили из команды. Эндрю сказал, что он сам решил уйти, чтобы проводить время дома с ребенком. И тогда брат назвал его… – Он всматривался в свой блокнот. – … конченой тряпкой.

– А брат сказал, почему его выгнали? – спросил я.

– А именно это, судя по всему, и спровоцировало перепалку. – Последовала долгая пауза, во время которой сержант листал свой блокнот. Наконец он нашел нужную страницу. – Ага. Значит, брат стал поносить игру, которую Эндрю показывал в последнее время. Он все повторял, что тот потерял хватку и падал на мяч[25] каждый раз, когда тот оказывался рядом.

– Здесь кто-нибудь играет в футбол? – спросил я.

Повисла тишина. Наконец заговорил констебль.

– Раньше я много играл, но потом перешел на сквош.

– И что он сделал с твоими ногами?

Констебль недоуменно уставился на меня:

– Да ничего такого.

– Были ли у тебя очень развитые икры?

Он явно задумался.

– Моя мама говорила, что по моим ляжкам можно было подумать, будто я играю в регби. Про икры ничего такого не припомню.

Теперь уже все пристально смотрели на ноги Эндрю.

– Кто-нибудь что-то заметил? – спросил я.

– Левая больше правой, – сказала наконец помощник коронера.

– Но только ниже колена, – заметил сержант. – И правда, вот сейчас смотрю, действительно выглядит странно.

– Это прямо огромная икра! – согласился констебль.

– Просто большая, – поправил его инспектор.

Я поочередно обмотал их измерительной лентой.

– Обе икры большие, просто левая больше.

Инспектор бросил взгляд на часы.

– Но какое отношение это имеет к травме головы? – снова спросил он.

– Я не уверен, – признался я.

У меня были подозрения по поводу левой ноги, но и правой тоже. Увеличенные икры могут указывать на тромбоз глубоких вен (ТГВ), и я должен был сначала проверить его наличие. Было бы очень странно обнаружить ТГВ у молодого спортивного человека.

Тромбы в ногах образуются по разным причинам, но в основном из-за медленного кровотока, который частенько становится следствием длительного отсутствия активности – например, после операции.

Может, Эндрю часами напролет сидел без движения за своим компьютером на новой работе.

– Я всегда надеваю эти специальные обтягивающие чулки, когда летаю в Америку повидаться с дочерью, – сказала помощник коронера. – Чтобы избежать ТГВ.

Полагаю, за годы работы она видела достаточно тромбов на вскрытиях, чтобы извлечь из этого урок.

– Да, такая опасность и правда есть, если во время долгого полета не вставать с места, – согласился я. – Особенно в тесноте эконом-класса. Может, Эндрю где-то недавно отдыхал? Или у него была командировка?

– У меня ни слова о какой-либо поездке, – сообщил детектив-сержант. – Может, поспрашивать родных?

– Пока не надо, – ответил я.

ТГВ – очень опасное состояние: тромб может оторваться и попасть по вене в легкие, где способен мгновенно прикончить человека. Если бы это случилось с Эндрю, я бы уже это выяснил. Тем не менее мне все равно нужно было исключить ТГВ, прежде чем продолжить осматривать его ноги. Я видел тромбы на ногах множество раз, и наверняка не раз они оставались мной незамеченными. Если нет никаких явных причин вскрывать ноги, чтобы посмотреть на вены, мы этого не делаем. Таким образом, ТГВ, который, разумеется, не всегда виден с первого взгляда, нередко ускользает от внимания судмедэкспертов.

Вместе того чтобы пойти в бар, полицейские теперь терпеливо ждали, пока я осматривал ноги Эндрю. Чтобы добраться до вены, мне пришлось разрезать замысловатые мышцы икры. Они поднимают стопу и играют решающую роль в поддержании равновесия. Меня крайне интересовали эти мышцы, но прежде нужно было внимательно рассмотреть вену.

Тромб, длинный и темно-красный, повторяет форму вены, но выпирает изнутри, отчего вена напоминает змею, проглотившую ручку от швабры.

Мне не понадобилось много времени, чтобы установить, что у Эндрю не было тромбов.

Значит, обратно к мышце. Едва коснувшись ее, я понял, что с ней что-то не так. Меня все время спрашивают, как я могу работать и разговаривать, не следя за тем, что делаю. А все дело в том, что мои руки и пальцы постоянно при деле. Они касаются, трогают, щупают. Тактильные ощущения занимают важное место в работе судмедэксперта, и, когда что-то не так, тут же звенит тревожный звоночек. Тогда он звенел без остановки. Там, где я ожидал увидеть однородную текстуру, мышцы Эндрю были неровными. Ткань местами была твердой, жирной, волокнистой, но лишь местами. Я быстро осмотрел правую ногу. С ней была похожая ситуация, только мышцы, пожалуй, были не такими бледными и пятнистыми, и жира вроде было меньше.

Наконец я поднял голову.

– Хорошо, – сказал я. Все смотрели на меня. – С этими мышцами происходит нечто любопытное, но я пока не до конца уверен, что именно.

– Так что, вы закончили? – Пиво само себя не выпьет.

– Я возьму несколько образцов мышечной ткани на микроскопию. Но, как мне кажется, многое будет зависеть от того, какой у Эндрю окажется уровень алкоголя в крови. Если он пил, пусть даже формально и не был пьяным, невозможно будет ничего повесить на брата. Эндрю выпил, залез на стену, зашатался и упал. – Перед глазами всплыло смеющееся лицо моего друга Саймона. Никто не мог так хорошо скрывать свое пьянство, как он.

– Ага, – мрачно сказал инспектор.

Детектив-констебль тут же возразил:

– Но у нас же куча свидетелей!

Сержант покачал головой:

– Если Эндрю был пьяным, прокуратура не станет слушать свидетелей, утверждающих, будто его столкнули, сколько бы их там ни было.

– Нет, они скажут, что он сам нарывался на неприятности, бегая по стене, после того, как выпил, – согласился я.

Убийцам на заметку: если вы столкнете кого-то, куда с большей вероятностью вам сойдет это с рук, если жертва будет пьяной, но полностью полагаться на это нельзя.

– Лучше дождаться результатов токсикологии, чтобы мы точно понимали, какой у него уровень, – сказал инспектор, – и уже потом решать, что делать дальше.

Он повернулся к криминалисту:

– Давайте сделаем это дело приоритетным.

Я же сделал кое-что другое. Если мои подозрения были верны, я чувствовал своим моральным долгом защитить интересы семьи Эндрю, поэтому не только отправил образцы для проверки уровня алкоголя в его крови, но и взял еще несколько для проведения специальных анализов.

Покинув секционную, мы разошлись каждый по своим делам в ожидании результатов, только вот я продолжал думать о деле. К двадцати с лишним годам мозг полностью развивается, и примерно в это время молодые люди принимают решение о том, что на самом деле хотят делать со своей жизнью, или как минимум задумываются о будущем.

Мой друг Саймон к этому времени стал куда более серьезным. В конечном счете он все-таки занялся медициной и решил, что хочет стать анестезиологом. У него появилась девушка, куда милее Фионы, а карьера шла полным ходом. Какой бы кризис ни случился у него в подростковые годы, все, казалось, осталось позади. Он по-прежнему выпивал в невероятных количествах алкоголь, но в трезвом состоянии снова был моим веселым, интересным и увлеченным другом.

Очевидно, Эндрю в его возрасте тоже изменился. Он больше не был заядлым любителем выпить, каким его помнил брат, только вот ему не посчастливилось умереть в начале явного периода стабильности в своей жизни: жена, ребенок, работа в центре.

А как насчет его ровесников, которым недостает этой стабильности? Судя по последним данным, уровень самоубийств возрастает с 20 до 34 лет – на этот возрастной диапазон приходится 28 % всех смертей среди мужчин и 18 % – среди женщин. Следом идет случайное отравление – эта общая фраза включает в себя разные причины, например врачебную ошибку, однако чаще всего подразумевает непреднамеренную передозировку наркотиками. Потом идут автомобильные аварии, а следом за ними – убийство, потому что Шекспир был прав насчет того, что юноши «ревнивы к чести, забияки в ссоре», особенно под воздействием наркотиков или алкоголя, которые приводят нас к пятой по распространенности причине смерти у мужчин в возрасте от 20 до 34 лет – циррозу печени.

У женщин статистика схожая, с одним существенным отличием: рак груди уже занимает третье место на пьедестале убийц. Не особенно отстают от него автомобильные аварии и цирроз, жертвами которых в XXI веке женщины становятся все чаще.

Что эта статистика говорит нам о годах молодости? Оставляя детство позади, мы берем свою жизнь под контроль, и ответственности за собственную смерть становится все больше. Разумеется, никто не делает осознанного выбора заболеть раком, но мы хотя бы теоретически можем контролировать такие вещи, как драки, опасное вождение, употребление спиртного и наркотиков, что делает смерти от них предотвратимыми – если, конечно, молодые люди действительно решают их контролировать. Все мы прекрасно знакомы с юношескими представлениями о бессмертии.

Первым пришел результат специального анализа на креатинкиназу, запрошенный мной. Этот фермент содержится в здоровых клетках мышечной ткани, но его значительное количество в крови указывает на их повреждения. В случае Эндрю повышенный уровень этого фермента говорил о значительных повреждениях мышц, только я пока никак не мог понять, в каком именно виде. Я подозревал, что произошло какое-то нарушение обменных процессов в мышцах ног, но был еще очень далек от того, чтобы узнать, в чем именно проблема, если она, конечно, вообще имелась.

Наконец пришли и результаты анализа крови Эндрю на содержание алкоголя – чуть ниже 50 мг/100 мл[26]. По закону он мог спокойно садиться за руль в Англии, хотя в Шотландии уже был бы на грани штрафа. Его друзья были правы – вечером в день смерти он не был пьяным. Его брат стал на шаг ближе к скамье подсудимых.

Как только пришли результаты токсикологии, я позвонил в офис коронера, чтобы сообщить, что хочу проверить свою теорию насчет мышц ног Эндрю. На самом деле я уже втихаря неофициально этим занимался: посмотрел на законсервированные в формалине, обработанные в лаборатории образцы тканей под микроскопом, используя все доступные химические красители. Я любовался получившимся калейдоскопом цветов, но они так и не приоткрыли завесу тайны случившегося. Я потянулся к телефону.

– Скорее всего, полиция выдвинет обвинения брату, – сообщил мне помощник коронера. – И коронер ни за что не станет платить дорогостоящему эксперту, чтобы тот посмотрел для вас в микроскоп. Если прокуратура посчитает это нужным, пусть потом делает за свой счет.

– Я правда думаю, что это может быть очень важно, – настаивал я.

– Знаете, у коронера как бы бюджет.

– Можно с ним поговорить?

– Он очень занят сегодня.

– Можно я позвоню ему завтра?

– Я занесу вас в список, – отрезал он. – Уверен, он поговорит с вами, когда освободится.

Этого коронера назначили недавно. За годы работы я хорошо подружился с его предшественником – уж он бы мне тотчас перезвонил.

– Видите ли, у меня бюджет, – сказал новый коронер, когда наконец позвонил мне. – И в правилах все четко написано по поводу проведения исследований под микроскопом. Я больше не могу выделять вам деньги. Как бы то ни было, расследование этого убийства теперь целиком в руках полиции.

Очевидно, он был одним из юридически подкованных коронеров нового типа. Он знал все, что касалось закона, но ни черта не смыслил в медицине, не говоря уже о том, как мы устанавливаем ключевые факты.

Я сказал:

– Я знаю, что они собираются возбудить дело в отношении брата, но…

– Вот именно. Так что когда они выдвинут ему обвинения, вам следует переговорить с полицией или прокуратурой, если вы думаете, что им нужно провести какую-нибудь там дорогущую экспертизу.

– Этот юноша упал со стены. Это либо было трагической случайностью, либо его столкнул брат.

– Именно так и считает полиция, и именно об этом говорят свидетели.

Я почти физически почувствовал, как передо мной захлопнулась дверь к финансированию, но не сдавался.

– Только теперь я полагаю, что есть еще и третий возможный вариант. Думаю, у покойного было какое-то поражение мышц ног, но мне нужно, чтобы на образцы взглянул специалист.

– Если у него были столь серьезные проблемы, почему он не пошел к врачу?

– Он мог не знать. Может, он просто не хотел об этом думать. Какой молодой парень захочет признавать, что у него ничего не ладится с футболом из-за того, что он не может контролировать свои ноги? Осмелюсь предположить, что в остальном он чувствовал себя в полном порядке.

Последовала долгая пауза. Коронер делал подсчеты.

– И вы хотите сказать, нам придется заплатить специалисту фунтов шестьсот?

– Что-то вроде того.

– Ну тогда, если полиция не захочет раскошелиться, думаю, следует попытать счастья с прокуратурой, вам так не кажется?

Не было никаких сомнений, что с этим должен был разобраться именно коронер, и я не сомневался, что его предшественник со мной согласился бы. Но мне не хотелось затевать юридический спор, и после долгих переговоров наконец удалось убедить полицию заплатить одному опытному профессору, чтобы он просмотрел подготовленные мной препараты под своим электронным микроскопом.

Вскоре он мне позвонил.

– Я подготовлю полный отчет, – сообщил он, – но если вкратце, у вашего парня была мышечная дистрофия.

Мышечная дистрофия. Плохие новости для любой семьи.

– Какая именно? – уточнил я, потому что у этой беспощадной болезни много обличий.

– Беккера. Удивительно, что к двадцати четырем годам она не дала о себе знать в более явной форме, но подозреваю, что, если вы поговорите с родными, они наверняка скажут, что в последнее время он как-то неуверенно держался на ногах.

– Его только что выгнали из футбольной команды, – сказал я.

– По правде говоря, то, что он в ней так долго продержался – большое достижение.

– А что насчет генетической подоплеки?

– При мышечной дистрофии Беккера обычно носителем выступает мать. У него есть братья?

– Да. На самом деле брата как раз могут обвинить в убийстве. Они бежали по стене, и свидетели говорят, что видели, как он столкнул с нее Эндрю.

Профессор издал громкий протяжный стон – он явно в это не верил.

– Что он вообще забыл на стене с мышечной дистрофией Беккера?

– Укажете это в своем отчете?

– Я бы сказал, удивительно, что ему вообще удалось на нее забраться.

– Брату, наверное, тоже стоит провериться, – сказал я.

– Это уж точно.

– А еще покойный недавно стал отцом.

– Ну, – сказал профессор, – если у него девочка, она носитель. Но сыну ее передать он не может.

Мышечная дистрофия Беккера не всегда дает о себе знать так же рано, как это происходит с другими ее разновидностями. Люди порой могут прожить с ней сорок и даже больше лет, хоть со временем и становятся все менее активными.

Что ее вызывает? Еще один несчастливый номер в генетической лотерее. Эта мутация происходит в одном из самых крупных известных генов человека – DMD, он отвечает за производство дистрофина. Это один из целого ряда белков, необходимых для поддержания мышц здоровыми и крепкими. У людей с дистрофией Беккера он почти отсутствует, а поскольку мышцы с годами изнашиваются, они получают все большие повреждения, и в итоге мышечная ткань попросту отмирает. Икроножные мышцы Эндрю стали первыми, в которых эти изменения проявились, но, останься он в живых, другие его мышцы постигла бы та же участь. К сожалению, во многих случаях при мышечной дистрофии поражается и сердечная мышца.

Дистрофия Беккера обычно передается через Х-хромосому (у женщин их две, а у мужчин только одна) от матери сыну. Дочери могут стать носителями гена и с пятидесятипроцентной вероятностью передать его каждому своему сыну, но сами редко демонстрируют какие-либо симптомы: справиться с дефицитом дистрофина их организму помогает вторая Х-хромосома. Вполне возможно, что у брата Эндрю, который так подначивал его из-за потери контроля над ногами, вскоре начнут проявляться те же самые симптомы. Этой семье понадобится помощь специалиста. Они уже потеряли одного сына. Теперь им следует выяснить, угрожает ли что-нибудь второму.

В свете диагноза Эндрю полиции пришлось отказаться от предъявления обвинений его брату. Коронеру не терпелось со всем покончить. Я позвонил ему, чтобы попросить поддержать заявление на финансовую помощь для оплаты услуг специалиста. Его реакция была предсказуемой.

– Это меня совершенно никак не касается!

Что ж, попытка не пытка.

Наконец я смог написать отчет о вскрытии Эндрю, в котором повторил рекомендацию о том, что его родным следует проконсультироваться со специалистом, поскольку болезнь могла коснуться и других членов семьи. Я сообщил в офис коронера, что хочу лично все им объяснить, и вскоре ко мне наведались родители Эндрю.

Скорбь – частый гость в моем кабинете, и тем не менее я до сих пор остался к ней уязвим.

Кабинет – это то место, где скрепки, бланки и календари помогают плавному течению повседневной жизни, только вот все они меркнут на фоне столь сильных эмоций. Я собрался с духом, чтобы быть добрым, но хладнокровным. Они пришли сюда не за неуместным сочувствием.

На самом деле мать Эндрю ужасно злилась. Его отец почти все время просидел в полной тишине. Я гадал, всегда ли он был тихоней, или же таким его сделало горе. Мать, высокая, сильная, спортивная и привыкшая добиваться своего, выплескивала свою боль, обвиняя меня. Это не были какие-то рациональные обвинения, потому что винить было некого и не в чем.

Она наотрез отказывалась признавать, что в их семье могло быть наследственное заболевание. Ни у кого из ее предков, насколько она помнила, не было никакой мышечной дистрофии.

Я согласился, что ген мог спонтанно мутировать, но указал на тот факт, что во многих случаях мышечной дистрофии Беккера в роли носителя выступает мать. Стоит ли говорить, что это еще больше вывело ее из себя? Я уговорил ее рассказать о своей семье.

Она была одной из двух сестер. У сыновей ее сестры, обоим за тридцать, не было никаких явных проблем с мышцами. Она представила это как доказательство абсурдности моей теории. Я спросил, жив ли ее отец. Она сказала, что он погиб в автомобильной аварии еще в молодости и едва его помнила.

Я попросил рассказать, что ей известно о той аварии.

Миссис Стайлер замялась.

– Мне сказали, что он допустил чудовищную ошибку: вроде бы перепутал педали и вместо тормоза нажал на газ. И прежде чем вы спросите: мой отец был абсолютным трезвенником.

Действия, из-за которых его можно было заподозрить в том, что он был пьяным, привели к его смерти. Такие вот отголоски прежних поколений. Интересно, понимала ли она сама, что история повторяется? Я очень осторожно спросил у нее, есть ли хоть малейшая вероятность, что у отца была мышечная дистрофия Беккера, оставшаяся недиагностированной.

Мое предположение не на шутку ее рассердило. Когда она успокоилась, я спросил, не было ли в ее семье других случаев неестественной смерти, может, в далеком прошлом.

На этот раз в ее голосе прозвучала нотка сомнения.

– Я всегда думала… ну моя мать говорила о каком-то проклятье, но я всегда считала, что просто мужчины в нашей семье подвержены несчастным случаям и все дело в характере. Она рассказывала о дедушке моего отца. Яркая личность. Только вот умер молодым. Свалился с лошади на скачках, хотя шел к финишу первым…

Я не специалист по генетике, и мне оставалось лишь молча слушать, как она преодолевала болезненный процесс переосмысления истории своей семьи. Порой в памяти людей остается то, как мы умерли, а не как жили, и в ее семье это явно было распространенным явлением.

В конечном счете она согласилась, что ее семье следует провериться и обратиться к специалисту.

Затем, когда они уже собирались выходить, она задала мне еще один вопрос.

– Если вы правы насчет этого гена… Есть вероятность, что он мог передаться сыну Эндрю? – спросила она.

Раз плюнуть:

– Нет.

– А что насчет Иана?

Ах. Иан был братом Эндрю. Этого вопроса я как раз и боялся.

– Такое возможно.

– Насколько?

Мне пришлось нехотя сказать ей, что с вероятностью 50 %.

– Получается, я прокляла обоих своих сыновей, – еле слышно сказала она. – Родив, я тут же обрекла их на смерть.

Я было попытался сказать, что в каком-то смысле это справедливо для каждого из нас, но она была слишком расстроена, чтобы слушать, и попросила посоветовать ей врача-генетика, что я с удовольствием и сделал.

Вскоре после этого я случайно встретился с ним, и мне выпала возможность узнать, чем все закончилось для этой семьи.

– Печальные новости, – сообщил он. – У второго брата тоже нашли дистрофию. Матери не посчастливилось передать ее обоим сыновьям. У нее еще две дочери, и одна стала носителем. У нее уже есть сын. Его еще не проверили – говорят, что не хотят этого делать.

Гены не знают жалости. Хоть чаще всего мутации и проявляются уже в ранние годы, порой они могут дать о себе знать лишь в самом расцвете молодости.

Младший брат Эндрю поступал с ним жестоко, подначивал его, демонстративно обгонял, унижая его на поле и во время занятий паркуром. Интересно, заметил ли он уже первые намеки на упадок собственных сил? Может, его жестокость была проявлением не юношеской бравады или братского соперничества, а банального страха?

Если бы у Эндрю не выявили эту болезнь, его смерть выглядела бы совершенно типичной для своей возрастной группы – казалось, она была связана как с сиюминутным проявлением насилия, так и с безрассудным, нетрезвым поведением. Чаще всего именно в подобных обстоятельствах погибают попавшие ко мне молодые люди – это всего одно ножевое ранение, один выстрел, один безобидный удар…

Этот один удар никогда не преследует цель убить, но может запросто ее достигнуть – как правило, по одному из двух сценариев. Скажем, двое юношей вышли из бара, и один очень зол на другого. Бар имеет здесь большое значение: алкоголь не только подпитывает ярость агрессора, но и расслабляет мышцы шеи, которые уже не так уверенно удерживают голову, а это может способствовать трагичному исходу.

Озлобленный парень набрасывается на свою жертву – зачастую он наносит удар не прямо по лицу, а сбоку. Скажем, агрессор – правша, и удар приходится слева по челюсти или скуле. Голова жертвы резко уходит в бок, одновременно поворачиваясь вправо, и только потом ее отбрасывает назад. Я наблюдал это множество раз в замедленном воспроизведении на записях с камер видеонаблюдения. Это резкое, неестественное движение черепа – особенно его вращение – может привести к разрыву маленьких артерий, которые проходят на пути к мозгу через специальные отверстия по краям позвонков. Такая конструкция призвана защищать артерии, но в процессе вращения они могут за нее зацепиться. Поврежденные артерии, разумеется, тут же начинают кровоточить. Обычно кровь поднимается вверх, в так называемое субарахноидальное пространство под средней оболочкой вокруг мозга.

Субарахноидальное кровоизлияние может привести к столь стремительной смерти, что свидетели на суде часто описывают, как жертва «падает на пол, словно мешок картошки». Между тем смерть не всегда наступает мгновенно. Может пройти какое-то время, в течение которого жертва будет ходить, разговаривать и казаться совершенно нормальной, в то время как в ее голове будет нарастать давление из-за скапливающейся артериальной крови. Сначала появляется головная боль. Затем ощущение скованности в шее. Потом тошнота. Наконец, человек теряет сознание.

Второй вариант убийства одним ударом – это когда жертва падает назад на твердую поверхность. Эндрю Стайлера никто не бил, но теперь он мертв. Его голова под действием силы тяжести ускорилась в процессе падения, а затем резко остановилась, ударившись об асфальт, – на этот раз свидетели рассказывали об «омерзительном глухом стуке». Череп остановился, однако мозг внутри него продолжил движение.

Как правило, полученная в результате падения травма оказывается с противоположной стороны головы от места ушиба или перелома. Под толстой неподвижной оболочкой, расположенной непосредственно под черепом – как я уже говорил, ее называют твердой мозговой оболочкой, – находятся короткие тонкие вены, которые отрываются от двигающегося мозга, вызывая субдуральное[27] кровотечение. А поскольку кровь из вен выходит медленнее, чем из артерий, смерть может наступить еще позже.

Люди часто полагают, будто причиной смерти становится перелом черепа, но практически всегда это не так. Именно движения мозга внутри черепа приводят к смертельной травме.

Осмелюсь сказать, что каждую субботу сотни людей получают удары по голове. Сотни, пьяные или под кайфом, падают.

И лишь единицы в результате умирают, однако когда смерть наступает подобным образом, родные неизменно задаются вопросом: почему это случилось именно с нами? Мать Эндрю снова и снова спрашивала меня об этом. Какими бы подробными ни были медицинские знания, вложенные в понимание каждой смерти, какими бы длинными ни были отчеты о вскрытии, сколько бы времени судмедэксперты, детективы и специалисты ни потратили на анализ покойного и обстоятельств его смерти, обычно за такими смертями стоит еще один очень важный фактор, которому невозможно дать количественную оценку или провести его научный анализ. Это невезение.

Глава 9

Я пришел к выводу, что четвертый десяток лет – это возраст излишеств. Только оставив позади глупые выходки молодости, мы все еще наслаждаемся расцветом сил, и нам почти не угрожает смерть по естественным причинам – чаще всего людей в этом возрасте убивает тяга к экстриму.

На четвертом десятке люди зачастую заводят семьи, покупают дома, взваливают на себя огромное финансовое бремя, их карьера рушится или идет в гору – все это вызывает определенный стресс, который доводит некоторых до крайностей, не дающих этот десяток дожить.

У других же редкие эпизоды безрассудного поведения на предыдущем десятке начинают входить в привычку. И чтобы не надоесть, она порой принимает экстремальные формы.

Гарету Уильямсу было почти тридцать два, когда он умер в 2010-м. Он был невероятно умным человеком и работал на разведку: как следствие, его смерть была окружена многочисленными тайнами, реальными или вымышленными, в результате чего дело, известное под названием «Шпион в мешке», обросло множеством теорий.

Он был родом с Англси – маленького сплоченного валлийского острова, и его родные, судя по всему, поддерживали тесную связь. С раннего детства было очевидно, что у Гарета невероятные способности к математике. Он сдал выпускные экзамены в школе в десять, а в семнадцать с отличием окончил Бангорский университет. Уже на следующий год он получил степень доктора компьютерных наук в Манчестерском университете. Вскоре его приняли на работу в GCHQ – центр правительственной связи в Челтнеме, предоставляющий британскому правительству информацию, касающуюся государственной безопасности.

Гарет был худощавым, но сильным. Он был заядлым велосипедистом, увлекался скалолазанием и ходьбой по горам, только вот когда день подходил к концу, не шел вместе с остальными любителями позаниматься спортом на свежем воздухе в бар пропустить стаканчик. Он любил музыку и интересовался искусством. Незадолго до смерти он побывал на выставке Грейс Келли в Музее Виктории и Альберта. У него почти не было друзей. Его сестра сообщила полиции, что он был очень разборчив в выборе окружения и уж точно был одиночкой и исключительно тихим и замкнутым человеком с минимальной социальной жизнью.

Разумеется, Гарет с раннего детства блистал невероятными способностями, в результате чего учился сначала с детьми, а потом и со студентами намного старше его. Это наверняка было непросто, и, пожалуй, можно предположить, что он научился не высовываться. Какими бы ни были его мысли и чувства, судя по тому, что о нем рассказывали другие, он редко ими делился.

Однажды ночью, года за три до его смерти – он тогда работал в Челтнеме, – владелица дома, в котором он снимал квартиру, проснулась от его криков о помощи, и они с мужем бросились на подмогу. Они обнаружили его с запястьями, привязанными тканью к стойкам кровати, – он никак не мог высвободиться самостоятельно.

Они развязали его, и он объяснил, что хотел проверить, сможет ли освободиться. Несмотря на характер его работы, они ему не поверили и решили, что это было как-то связано с его сексуальными пристрастиями. Он пообещал больше никогда не пытаться заниматься чем-то настолько опасным.

Он уехал из Челтнема в апреле 2009-го, перебравшись в Лондон, куда его направили на три года работать на Ми-6[28]. Он возлагал большие надежды на новую работу, но вскоре почувствовал себя несчастным. Во время расследования его сестра сообщила – а никого ближе, чем она, у него, судя по всему, не было, – что он не вписался в коллектив. Он не был похож на остальных оперативников.

Спецслужбы не стали делать никаких заявлений по поводу того, чем именно занимался Гарет Уильямс, однако известно, что он якобы был специалистом по криптологии[29]. Сообщалось также, что он был участником группы в GCHQ, получившей значительное вознаграждение за работу по дешифровке. Стал ли он шпионом, когда перешел в Ми-6? По словам многих, он был первоклассным хакером, но его работа, вероятно, не ограничивалась экраном компьютера: свидетель из Ми-6, имя которого не разглашается, сообщил коронеру, что он участвовал в операции, работая в тесном контакте с двумя агентами под прикрытием.

Проведя в Лондоне год, Гарет убедил руководство позволить ему вернуться в Челтнем. Как это часто бывает, его смерть пришлась на один из переходных периодов жизни. Он готовился к отъезду из Лондона, до которого оставалось около недели: по его квартире, хоть в ней и царил полный порядок, было видно, что сборы в самом разгаре. И лишь неделей ранее он вернулся с запада США.

Когда работа была сделана, коллеги Гарета сразу улетели домой, а он решил остаться и провести там отпуск. Информация о том, куда он отправился или чем занимался в это время, не была раскрыта, однако стало известно, что на его кредитной карте образовалась огромная задолженность. Не думаю, что кто-либо, кроме его работодателей, видел банковскую выписку, причем не совсем понятно, как они ее получили. Как бы то ни было, Ми-6 погасила задолженность, объяснив следствию, что Гарет из своего кармана оплачивал расходы коллег на проживание в гостинице. Любой, кто имеет представление о том, как устроены крупные компании и когда-либо пытался добиться возмещения расходов, подобным объяснением будет как минимум удивлен.

Гарет вернулся из США 11 августа. Почти никаких данных о его передвижениях с момента прилета и по 15 августа обнаружить не удалось, либо они не были раскрыты. Была лишь запись камеры видеонаблюдения, запечатлевшей его в клубе «Бистротек» 13 августа. Клуб представляет собой кабаре в стиле лофт, пристроенное к модному ресторану на востоке Лондона. Джонни Ву, артистичная, богемная смесь комика, актера и трансвестита, часто выступал в так называемом транс-шатре. Гарет не стал там надолго задерживаться: он вернулся домой еще до полуночи и, судя по записям с камер видеонаблюдения, был один.

Пятнадцатого августа он отправился по магазинам. Он был запечатлен камерами в той же одежде, что была на нем днем ранее, – в красной футболке и хлопчатобумажных брюках. В 23:00 этого дня все данные с одного из его телефонов были полностью удалены сбросом до заводских настроек, и неизвестно, сделал ли он это сам или кто-то удаленно.

В понедельник, 16 августа, он должен был приступить к своему последнему небольшому проекту в Ми-6 перед переводом в Челтнем, но на работе так и не появился. Тот факт, что никто не стал выяснять причину его отсутствия, пожалуй, говорит о многом. Он жил в служебной конспиративной квартире в Пимлико, и другой оперативник, который должен был заехать в нее после его отъезда, пришел осмотреться в 19:00 в тот день, как они и договаривались. Он постучал в дверь, но ее никто не открыл. На следующий день, во вторник, он попытался дозвониться Гарету. Тот не взял трубку. Судя по всему, никаких дальнейших действий предпринято не было.

В конце концов почти неделю спустя сестра Гарета позвонила в GCHQ – а именно утром следующего понедельника, – чтобы сообщить, что уже какое-то время от брата не было ни слова и она начала беспокоиться. Позже в тот день кто-то из GCHQ позвонил в полицию. Никто из коллег по Ми-6 явно не проявил к его отсутствию интереса, чтобы забить тревогу. Огромный промежуток времени, прошедший между неявкой Гарета на работу и обнаружением его тела, стал предметом шквала критики как со стороны коронера, так и семьи Гарета. Глава Ми-6 в итоге принес извинения за то, что они не проявили должного беспокойства.

Примерно через сорок пять минут после того, как Гарета наконец объявили пропавшим без вести, констебль Джон Галлахер прибыл в его квартиру. Первым делом он обратил внимание на включенный свет. Затем он увидел висящий на спинке кухонного стула женский парик с длинными волосами неестественного огненно-рыжего цвета.

В квартире был порядок, признаки взлома отсутствовали. Наверху, в спальне для гостей, аккуратные стопки полотенец и дорожные сумки указывали на то, что сборы шли полным ходом. Кое-какая одежда была аккуратно разложена в хозяйской спальне. На полу, уже не так аккуратно, валялись халат и простыня.

Констебль Галлахер открыл дверь в ванную комнату. В ней не было окон, свет выключен; ощущался сильный неприятный запах. В комнате было жарко – несмотря на календарный август, центральное отопление работало на полную мощность. А еще в ванной стояла очень вместительная сумка-рюкзак. Ее молния была закрыта на висячий замок.

Он попытался поднять сумку, но смог лишь сдвинуть ее сантиметров на двадцать. Заметив, что изнутри просачивается какая-то темная и крайне зловонная жидкость, констебль Галлахер вызвал подмогу.

В сумке находилось обнаженное разлагающееся тело Гарета Уильямса. Он лежал на спине в позе эмбриона, прижав колени к груди и скрестив руки.

Под ним, в сумке, лежали ключи, два из них были на кольце. Как оказалось впоследствии, это были ключи от висячего замка, они шли вместе с ним.

Я был третьим судмедэкспертом, который осматривал тело Гарета. Это произошло спустя месяц после его смерти. Могу подтвердить, что признаки травмы шеи отсутствовали, никаких проникающих ранений на теле тоже не было. Отсутствовали вообще какие-либо признаки потенциально смертельной травмы. Правда, на его левом предплечье был синяк. На обоих локтях были заметные ссадины, а еще, вероятно, небольшая ссадина на левом глазу со стороны переносицы. Судя по всему, его смерти не способствовала никакая болезнь.

Токсикологический анализ, заказанный Беном Свифтом, первым судмедэкспертом, показал наличие в его печени следов ГГБ[30]. Это гамма-гидроксибутират – наркотик, который часто используется для изнасилований на свиданиях. Эта находка, разумеется, породила много разговоров, но все не так просто. ГГБ – это вещество, естественным образом образующееся в разлагающихся трупах, и токсиколог предупредил, что поскольку концентрация в крови и моче была очень низкой, его присутствие запросто может объясняться посмертными изменениями в организме.

В желудке Гарета нашли остатки пищи, и лишь по ним, хоть это и был очень ненадежный способ, Бен Свифт мог оценить время смерти.

Ему удалось, насколько это было возможно, подтвердить то, что все уже и так подозревали: Гарет скончался ночью с 15 на 16 августа, после 01:00, когда он, судя по истории браузера, последний раз заходил в интернет – на сайты о моде и технологиях.

Столкнувшись со значительной степенью разложения и отсутствием каких-либо видимых повреждений, Бен оказался не в состоянии установить причину смерти Гарета. В соответствующей графе он написал: не установлена.

Тем временем вызвали второго судмедэксперта. Иэн Колдер, специалист по смерти в закрытом тесном пространстве, подтвердил все полученные Беном Свифтом результаты и пришел к тому же заключению, что и он.

Совершенно непонятно, почему коронер, доктор Пол Нэпмен, пошел на необычный шаг и попросил меня провести третье вскрытие. Возможно, этому способствовали активные публикации в прессе о том, что Гарет Уильямс был таким странным образом убит.

Тщательно осмотрев тело Гарета, я согласился, что с точки зрения судмедэксперта точная причина смерти действительно не может быть установлена: из-за сильного разложения множество вопросов остались без ответа. Между тем, учитывая все обстоятельства, я считал, что вероятной причиной смерти стала асфиксия, хоть и вынужден был согласиться, что возможность отравления исключать не стоит. Присутствие яда – еще больше, чем асфиксия, – указывало бы на то, в чем пресса уже была совершенно уверена: причастность второго человека. Все осложнялось тем, что из-за сильного разложения токсикологам было крайне сложно обнаружить следы любого яда. Несмотря на все приложенные усилия, они могли лишь сказать, что ничего найдено не было, но не могут полностью исключить вероятность того, что следы все-таки присутствовали.

Таким образом, следы яда, скорее всего, отсутствовали. Но можно ли было это утверждать наверняка? Нет.

Тут-то мы и оказываемся на распутье. Был ли замешан кто-то еще? Убил ли он Гарета, после чего положил тело в сумку? Может, он заставил его залезть в нее? Или же смотрел, как он туда сам забирается по неизвестной причине, а потом покинул квартиру, когда произошел некий несчастный случай? Возможность последнего варианта обсуждалась особенно активно, когда общественность узнала, что Гарет присутствовал на представлении Джонни Ву в Восточном Лондоне: СМИ со своим богатым воображением быстро перескочили от факта, что он посетил артистическое выступление трансвестита, к предположению, что пригласил кого-то домой на сексуальную игру, которая пошла не по плану.

Несмотря на некоторую изначальную дезинформацию, криминалистам на самом деле не удалось обнаружить никаких следов присутствия посторонних в квартире, в сумке или в ванной: идентифицировали только ДНК самого Гарета. Насколько я понимаю, могло иметься незначительное количество образцов ДНК, оказавшихся непригодными для анализа. На момент написания этой книги шли разговоры о применении усовершенствованных с тех пор методов генетического анализа к этим образцам, чтобы установить, относились ли они к кому-то еще: пока не доказано обратное, наиболее вероятно, что они все-таки принадлежали Гарету. В самой ванной комнате не было обнаружено ни отпечатков пальцев, ни следов ног – даже самого Гарета. Таким образом, с точки зрения криминалистики не было никаких свидетельств присутствия посторонних в квартире на момент его смерти.

В то время как у трех похожих сумок, лежавших в гостевой спальне, все ключи находились в замках, четыре ключа от сумки, в которой умер Гарет, были разделены. Два нашлись внутри сумки под телом, другие два были заперты в сейфе на прикроватном столике. Не было найдено ни следов ДНК, ни отпечатков пальцев, которые указывали бы на то, что их брал в руки кто-то еще. Между тем отсутствие ДНК означает лишь, что нет генетических доказательств, а значит, и возможности прийти к какому-либо заключению. А отсутствие доказательств, разумеется, не служит доказательством отсутствия.

Было высказано мнение, будто высокая температура в квартире говорит о том, что гость специально перед уходом включил отопление, чтобы ускорить процесс разложения и тем самым запутать судмедэкспертов.

Чтобы вы понимали, максимум дневной температуры 15 августа 2010 года в Лондоне составлял 22 °, но к полуночи она упала до 13 °. Гарет только вернулся из знойных западных штатов США, поэтому не исключено, что ему стало холодно, вот он и включил отопление.

Теорий о совершенном убийстве предостаточно, как это часто бывает при отсутствии реальных доказательств. Согласно самой популярной из них, в ходе своей работы Гарет путем взлома получил доступ к информации, которую не должен был знать: ее раскрытие ставило под угрозу других людей. Есть предположения, что в список подозреваемых могут быть включены британское правительство, в частности, его собственный работодатель. Кто-то утверждает, будто он защищал британские банки от отмывания денег в киберпространстве, и его убили террористы или какие-то неизвестные зарубежные силы. Согласно одной из теорий, его устранение было в интересах Израиля или Афганистана. Широко обсуждалась и возможная причастность России, когда через пять лет после смерти Гарета один российский агент-перебежчик, бежавший в Великобританию, заявил, будто его правительство пыталось завербовать Гарета в качестве двойного агента. Он сказал, что Гарет отклонил предложение, но в результате того, что оно было сделано, в его распоряжении оказалось слишком много информации о других двойных агентах, поэтому он был ликвидирован оперативниками: ему ввели в ухо яд, который невозможно обнаружить.

Понятия не имею, почему эти смертельные уколы вечно делают якобы в почти лишенное крупных сосудов ухо или пространство между пальцами ног, где их ненамного больше. Может, люди думают, будто никто не станет заглядывать в столь малоинтересные, обыденные участки тела? А зря.

Потому что мы заглядываем абсолютно везде, в том числе в уши, между пальцами ног и в любое другое место, которое придет в голову.

Все эти теории были впоследствии рассмотрены, а само расследование, судя по всему, стало предметом значительной борьбы за сферы влияния между силовыми ведомствами и различными подразделениями лондонской полиции.

Между тем в этом деле неисследованной оставалась еще одна область: личная жизнь Гарета.

Думаю, следующие детали должны быть приняты во внимание. Это вскрытие иного типа, психологическое, но может быть не менее показательным.

Гарет посещал два вечерних курса по дизайну одежды в колледже искусств Сент-Мартинс[31] и потратил тысячи долларов на дизайнерские платья, которые были найдены в его шкафу на момент смерти. Он был невысоким и жилистым мужчиной, весившим чуть больше шестидесяти килограммов при росте 173 сантиметра. Его индекс массы тела составлял всего 20. Мне неизвестны точные размеры платьев, поэтому я не могу судить, насколько хорошо они на нем сидели, однако, поскольку почти все они остались нетронутыми в своей первоначальной упаковке, смею предположить, что ему было важным обладать ими, а не носить.

Кроме того, у него было двадцать шесть пар дорогих (многие были дизайнерскими) женских туфель. Большая часть была в идеальном состоянии и упакована, прямо как платья: лишь четыре пары когда-либо надевали. Они были тридцать седьмого размера – судя по всему, они налезали ему на ногу, хотя, вероятно, ему и было в них тесно. Опять-таки, он владел ими, но почти не носил – что это говорит об этом человеке и его жизни?

В его квартире было много женских париков, разложенных по сумкам вроде той, в которой нашли тело, за исключением одного, обнаруженного полицейским на спинке кухонного стула.

Кроме того, имелась косметика и различные аксессуары – ничего из этого в использовании не было.

По всей квартире были найдены следы ДНК, указывавшие на присутствие спермы, принадлежавшей исключительно Гарету. Ее обнаружили и на полу в ванной комнате, но на платье ничего подобного найдено не было.

За прошедший год он не раз посещал четыре сайта, посвященные бондажу[32], сексуальным фантазиям и фетишизму. На одном из сайтов по бондажу требовалась регистрация. Гарет, очевидно, интересовался этой темой, но ничто не указывало на то, что в этом когда-либо участвовал другой человек. Один из его любимых сайтов был посвящен конкретной фантазии, связанной с тем, чтобы самостоятельно высвободиться из замкнутого тесного пространства.

Многим это увлечение может показаться совершенно непостижимым, однако его корни, возможно, кроются в потребности испытывать страх, даже ужас, для достижения сексуального удовлетворения. Адреналин в настоящее время повсеместно связывают с реакцией «бей или беги», но в прежние времена его называли гормоном страха и удовольствия.

Обе части автономной нервной системы – это те нервы, которые мы не можем произвольно контролировать, – необходимы для достижения сексуального оргазма.

Сначала парасимпатическая система, главный герой которой блуждающий нерв, расслабляет организм и даже успокаивает его – недаром ее еще называют системой отдыха и переваривания, – делая возможным сексуальную стимуляцию. Как только достигается возбуждение, а у мужчин оно обычно подразумевает эрекцию, за дело берется симпатическая нервная система. Наряду с другими гормонами выделяется адреналин, из-за чего пульс учащается, микроскопические кровеносные сосуды сжимаются, давление повышается, а дыхание учащается. Таким образом, для человека с тяжелой формой коронарной недостаточности любая сексуальная активность может представлять потенциальную опасность. Я не раз сталкивался со случаями смерти, связанными с этим краткосрочным выбросом адреналина, многие из которых, должен сказать, произошли во внебрачных отношениях. Смерть на удивление часто становится следствием аритмии, вызванной обширным всплеском гормональной и нервной активности, коим служит сексуальный оргазм. После оргазма парасимпатическая система перенимает бразды правления у симпатической, в результате чего наступает период спокойствия и зачастую сна.

Чего только не делают люди, чтобы усилить выброс адреналина для дополнительной сексуальной стимуляции. Использование методов возбуждения, выходящих за рамки того, что одни называют нормальными, считается сексуальной девиацией, или парафилией, их существует огромный спектр. Можно сказать, что на одном конце этого спектра находится переодевание, а на другом – запирание себя в тесном пространстве, несущее угрозу жизни в случае, если не удастся вовремя выбраться. Аутоэротические парафилии широко распространены и в основном совершенно безвредны. Пока все не выйдет из-под контроля.

Сайты, посвященные парафилии, каким бы опасным ни было их содержание, практически всегда предупреждают о серьезном риске для здоровья, и я еще раз напоминаю об этом. По определению рядом практически всегда нет никого, кто мог бы помочь в случае чрезвычайной ситуации, так что всегда должен быть запасной вариант, подстраховка, позволяющая в случае необходимости спастись. Разумеется, осознание того, что такая подстраховка есть, может ослабить возбуждение от подобных рискованных действий. Возможно, именно поэтому в случаях аутоэротической смерти, с которыми я сталкивался, система подстраховки была недостаточно надежной либо попросту неэффективной. Другие были хорошо продуманы и явно прекрасно справлялись со своей задачей в прошлом, но по какой-то причине в этот раз не сработали.

Пожалуй, самый опасный вариант – самоудушение, или аутоасфиксия, чаще всего с помощью полиэтиленового пакета или путем подвешивания. На последний вариант приходится от 70 до 80 % всех аутоэротических смертей. Огромное количество мужчин умерли подобным образом, в то время как среди женщин такие случаи единичны. На самом деле для женщин это настолько большая редкость, что к любому случаю предполагаемой аутоэротической смерти у них следует относиться с максимальным подозрением.

Люди прибегают к эротической асфиксии, чтобы вызвать контролируемое кислородное голодание мозга, не допустив при этом реальных его повреждений или тем более смерти.

Как всегда в случае асфиксии, мы не до конца понимаем, как именно взаимодействуют между собой спровоцированные физиологические механизмы. Предполагается, что сжатие сонной артерии просто не дает крови доставлять кислород в мозг, но на самом деле его кровоснабжение может нарушаться из-за непроходимости вен, по которым кровь покидает мозг, и происходит ее застой. Сосуды наполняются до предела, новая кровь перестает поступать, и уровень кислорода падает.

Возможно, аутоэротическая смерть иногда становится результатом исключительно неудачного стечения обстоятельств. Возможно, все идет не по плану из-за использования какого-то нового материала, узла или просто изменения привычного положения лигатуры[33]. Таким образом, вместо того чтобы добиться, как это бывало множество раз ранее, медленного погружения в приятное состояние измененного сознания, наступает быстрая, катастрофическая его потеря.

Считается, что при сильном кислородном голодании мозга обостряются все чувства, в том числе сексуальные ощущения у некоторых людей. Вместе с тем это удовольствие, практически по определению, сопровождается утратой контроля по мере угасания сознания. Некоторые люди даже испытывают галлюцинации. Не самая удачная ситуация, когда жизнь полностью зависит от ваших действий. Обычно план человека состоит в том, чтобы ослабить любое сжимающее устройство, прежде чем его полностью поглотит забытье. По мере того как человек теряет сознание, его рука, которой он держит, например, веревку, должна ослабить хват, и в результате давление на шею уменьшится. Так в теории представляют себе это многие любители аутоэротической асфиксии, но согласно моему опыту на практике так происходит далеко не всегда.

Психологи утверждают, что парафилия содержит три компонента: планирование, сам акт и последующее его переживание. Причем этот третий компонент удовлетворения раньше достичь было сложнее всего. Фотографии и кинопленка были самыми предпочтительными способами, но мало кому хотелось относить свою пленку на проявку. Все изменилось с появлением мобильных телефонов. Их камеры начали активно использовать в эротических и аутоэротических актах, открыв широким массам завесу тайны над этой стороной человеческого поведения. Заинтересованные профессионалы теперь могут увидеть, сколько времени требуется, чтобы сознание угасло. А благодаря одной катастрофе, случившейся во время съемок садомазохистской порнографии, теперь упоминаемой в учебниках в контексте, которого ее создатели никогда не могли предположить, мы узнали многое о том, насколько возможно реанимировать задушенного человека.

Давайте запустим секундомер в тот момент, когда звезда этого порнографического фильма сходит со стула с традиционной петлей на шее. Она висит, ни за что не держась, с полностью оторванными от земли ногами. Спустя четырнадцать секунд она, казалось бы, пытается снова встать на стул ногами. Ее правой ноге не удается до него дотянуться, и секунду спустя левая тоже соскакивает. На пятнадцатой секунде она теряет сознание. Ее тело падает назад, и правая нога выбивает стул в сторону, поскольку на шестнадцатой секунде у нее начинаются тонико-клонические судороги – все ее тело трясется и дергается. На семнадцатой секунде ее руки застывают и выворачиваются внутрь. Кисти сжимаются, ноги подворачиваются. Такие симптомы обычно можно увидеть лишь в отделении интенсивной терапии нейрохирургии, где они указывают на значительные повреждения более продвинутой, человеческой части мозга – коры больших полушарий. Мозг порнозвезды испытывает значительное кислородное голодание, и его клетки перестают нормально работать. По сути, кора головного мозга отказывает (декортикальное состояние).

На восемнадцатой секунде грудь и живот вздымаются, демонстрируя отчаянные попытки продолжить дышать. Наконец присутствующий в комнате человек понимает, что это не часть представления и ситуация вышла из-под контроля.

Он хватает веревку и отпускает ее, однако ноги женщины касаются пола лишь когда секундомер показывает сорок секунд. На сорок четвертой секунде она лежит на полу, петля ослаблена, ее шею больше ничего не сжимает. Только вот на сорок пятой секунде ситуация не улучшается – на самом деле она значительно ухудшается. Положение рук и ног меняется. Ее неестественная, искривленная поза говорит о том, что кислородное голодание распространилось от сложной внешней коры головного мозга на его древнюю часть, которая контролирует сердцебиение и дыхание.

Теперь мышцы ее тела скованны, ноги и ступни вывернуты, руки вытянуты и указывают в разные стороны, словно у принимающего чаевые метрдотеля. Так выглядит децеребральная ригидность[34]. В отделении интенсивной терапии уже давно кто-нибудь нажал бы на тревожную кнопку.

Вы могли подумать, что это состояние безвозвратное. Так могли бы подумать и многие врачи. Вместе с тем, в отличие от пациента с травмой головы в отделении интенсивной терапии, причина проблемы этой девушки была устранена. На пятидесятой секунде децеребральная ригидность начинает отступать, и она возвращается в декортикальное состояние, а на семьдесят шестой секунде ее тело расслабляется и снова принимает нейтральное положение. Невероятно, но на девяностой секунде звезда представления возвращается в сознание! Она встает и уходит без каких-либо видимых негативных последствий. Ей невероятно повезло. Будь она одна, ее наверняка ждала бы смерть.

Этот случай показывает, что последствия асфиксии могут быть на удивление обратимыми. Другие исследования аутоэротической смерти демонстрируют, что хронометраж стадий асфиксии у порнозвезды был довольно стандартным, хоть у некоторых людей этот процесс и протекает намного быстрее: в среднем потеря сознания начинается через десять секунд, а у некоторых уже через пять. Предугадать невозможно.

Когда же все-таки наступает смерть, если нет ни спасителя, ни подстраховки? Спустя приличное время после потери сознания, это точно. Если спасать положение некому, судя по этим записям, тело может продолжать беспорядочно дергаться в среднем от трех до пяти минут. Указывает ли последнее содрогание на наступление смерти? Этого мы не знаем. Нам удалось лишь выяснить, что повешение или любая другая форма асфиксии могут привести к быстрой потере сознания, что не тождественно быстрой смерти.

Судя по всему, краткосрочный период гипоксии непосредственно перед потерей сознания у людей, которые пускаются в аутоэротические приключения, одновременно очень возбуждающ и невероятно опасен.

Как следствие, многие планируют аутоасфиксию в малейших деталях, и этот процесс сам по себе может приносить определенное удовлетворение. Так, в одном случае мужчина прикрутил свои ботинки к большому металлическому настилу, завязал петлю на шее и прикрепил другой конец веревки к механизму автоматической гаражной двери. Это впечатляющее планирование. Пультом, который был у него в руке, он мог контролировать силу сдавливания шеи. Мы никогда не узнаем, потерял ли он сознание и были ли у него судороги: известно лишь, что после нескольких контролируемых движений дверного механизма пульт по какой-то причине выпал у него из рук на пол, куда ему было попросту не дотянуться. У него не было никакой подстраховки, двигатель гаражной двери было не остановить. Еще несколько секунд он продолжал пытаться нажать на воображаемую кнопку пульта, который, как он надеялся, все еще был в его руке. Не очень приятное завершение в остальном образцовой жизни. И ужасная потеря для семьи.

С какими только видами фетишей не сталкивались судмедэксперты, но мы имеем дело лишь с теми, которые приводят к смертельному исходу. И мы усвоили, что в случае смерти в результате аутоэротизма, за исключением разве что подростков, редко когда оказывается, что человек попробовал это впервые в жизни. Смерть обычно становится завершением долгой серии успешно проведенных актов аутоэротизма с нарастающими острыми ощущениями. Подобно любой зависимости, для достижения того же результата человеку с каждым разом требуется все большая доза. В результате удовлетворение начинает зависеть от растущей сложности фантазии, пока в итоге для самых невезучих или неразумных эти усложнения не оказываются фатальными.

Судмедэксперт Амил Аггравал провел исследование различных уровней фетишизма. Сначала, по его словам, появляется желание, выраженное, вероятно, в виде незначительного предпочтения. Затем развивается пристрастие: человек стремится осуществлять эту фантазию при любой возможности. На третьей стадии без фетиша секс оказывается невозможен. Наконец, объект фетиша занимает место полового партнера и, что крайне важно, малейшего прикосновения или запаха может оказаться достаточно, чтобы начать и, возможно, завершить этот процесс.

Сексуальные девиации распространены повсеместно, быть может, в свете того, что большинство современных людей гораздо меньше сдерживают религия и мораль, чем это было в прежние времена.

В мире, где каждого призывают исследовать собственную сексуальность, можно подумать, что нет ничего постыдного в бондаже и других фантазиях. На деле же для многих родственников погибших подобным образом людей это становится величайшим позором.

Прибывая на место происшествия, где одинокий мужчина скончался при подозрительных обстоятельствах, я частенько задумываюсь о том, могла ли семья (обнаружившая вечером дома повешенного отца или подростка в своей комнате утром) сдерживать шок достаточно долго, чтобы успеть припрятать такие улики, как порнография или используемую для переодевания одежду. Не желая признавать аутоэротическую смерть, многие предпочитают, чтобы их близкого сочли убитым или совершившим самоубийство, лишь бы не допустить публичного разглашения правды. А порой бывает очень сложно отличить аутоэротическую смерть от самоубийства, если используемый механизм оставил мало шансов на выживание или не было других свидетельств сексуальной подоплеки. Отсутствие предсмертной записки, наличие порнографической литературы и мягкого материала под петлей, который использовал покойный, чтобы исключить появление на теле характерных следов, – все эти факторы могут указывать на аутоэротическую смерть. Но даже если они есть, коронер все равно нередко выносит открытый вердикт, рассмотрев это дело первым или единственным за день до прибытия прессы.

По всей видимости, существует довольно распространенное мнение, что когда секретные службы кого-то ликвидируют, они любят обставлять смерть как аутоэротический несчастный случай или просто самоубийство, что возвращает нас к Гарету Уильямсу. В результате проведенного расследования не было выявлено ни одного подозреваемого, к тому же оно сопровождалось различными показными действиями. Поскольку перед полицией стоял выбор между убийством и несчастным случаем, они решили проверить, действительно ли можно забраться в эту сумку, застегнуть ее и закрыть на замок без посторонней помощи.

Два эксперта по запиранию – наверняка вы даже не догадывались о существовании подобной специальности – предприняли попытку забраться в идентичную сумку, застегнуть молнию, а затем закрыться на висячий замок. У этих зрелых мужчин ничего не вышло, хоть они и были крупнее как по росту, так и по объему, чем Гарет, поэтому я не готов принимать это в качестве доказательства. Одна девушка, ниже Гарета ростом, но его комплекции, впоследствии продемонстрировала, что может забраться в такую же сумку меньше чем за пятьдесят секунд. Ей понадобилось еще две минуты, чтобы закрыть на ней молнию и запереть снаружи.

Расследование смерти Гарета сильно затянулось и ни к чему не привело, и я сомневаюсь, что противостояние различных структур способствовало его проведению. Доктор Пол Нэпмен ушел в отставку, и на посту коронера его сменила доктор Фиона Уилкокс. Она решила, что больше не может откладывать проведение коронерского суда. На заседании отсутствовали присяжные, а свидетелей приглашали только по мере необходимости – министр иностранных дел Уильям Хейг подписал официальный документ, освобождавший Ми-6 от необходимости ответа на определенные вопросы по соображениям национальной безопасности. Когда немногочисленные коллеги и сотрудники Ми-6 давали показания, они сидели за ширмой.

Если семья Гарета считала аутоэротизм чрезвычайно постыдным занятием, а все указывало именно на это, им, должно быть, пришлось крайне тяжело во время проведения коронерского суда, поскольку на нем были публично обнародованы очень личные подробности о покойном. Разумеется, огромный интерес был проявлен к женской одежде, обнаруженной в его квартире, хотя одна подруга Гарета, дававшая показания, заявила, что, как ей кажется, эти платья и туфли предназначались в качестве подарков для нее или его младшей сестры Керри.

Керри тоже выступала свидетелем и согласилась с этим предположением. Сама она во время дачи показаний стала своего рода иконой стиля. Она явно обожала своего брата и, рассказывая о нем, упомянула, что он был чрезвычайно озабочен вопросами безопасности и всегда стремился свести риск к минимуму. Перед занятиями альпинизмом он тщательно изучал карты и проверял снаряжение. По ее словам, он был готов повернуть назад, даже если до вершины оставалось всего ничего, если счел бы условия небезопасными для того, чтобы продолжить восхождение.

Было очень сложно сопоставить этот с любовью нарисованный образ с тем Гаретом, который мог пойти на столь огромный риск, заперев себя голого на замок в тесной сумке. Очевидно, коронер этого сделать не смогла, и доктор Уилкокс вынесла описательный вердикт[35], изложив в нем подробности дела. Он попал в заголовки газет.

Она заявила, что вряд ли когда-либо удастся получить удовлетворительное объяснение смерти Гарета, но заключила, что, вероятнее всего, он был убит. Она сказала, что, по ее мнению, Гарет был жив, когда забрался в сумку, однако была «достаточно уверена», что «третье лицо» перенесло сумку в ванную и, «по всей вероятности», закрыло ее на замок. Она добавила, что вопрос о причастности секретной службы к смерти Гарета – законное направление расследования.

Этот вердикт стал подарком любителям теорий заговора. Скорбящая семья Гарета немедленно потребовала продолжить расследование, и отдел по расследованию убийств лондонской полиции продолжал работать над этим делом еще год. Наконец они заявили, что хоть и не могут «со стопроцентной уверенностью» исключить участие постороннего, пришли к выводу, что Гарет мог запереться в сумке и сделал это в одиночку, в результате чего умер.

Остальные теории никуда не денутся, но, основываясь на собственных знаниях об этой и подобных смертях, я лично полностью поддерживаю итоговое заключение лондонской полиции. Если взглянуть на жизнь этого человека, нет никаких свидетельств тесного участия в ней других людей. Как и доказательств того, что кто-то когда-либо бывал в его квартире… Сложно поверить, что попытки устранить последствия такого контакта могли оставить нетронутыми отпечатки и следы ДНК самого Гарета.

Все, кто когда-либо пробовал перетаскивать трупы, ну или просто человека в бессознательном состоянии, знают, насколько неподъемен такой вес.

Не говоря уже о том, чтобы аккуратно уложить тело в сумку: по некоторым данным, для того чтобы перевернуть находящегося без сознания больного COVID в отделении интенсивной терапии, требуется девять людей. Я не верю даже в призрачную вероятность того, что кто-то убил Гарета, а затем поместил его в сумку, еще и не оставив при этом на теле никаких синяков и ссадин. Что касается того, чтобы отнести шестидесятикилограммового человека наверх по лестнице в ванну в такой сумке: большинство из нас с трудом справляется с чемоданами по двадцать килограммов, когда едут в отпуск. Даже у двух сильных мужчин возникли бы огромные сложности со столь тяжелой сумкой, не говоря уже о том, чтобы поднять ее в ванну. Согласно моему опыту, в нее не так-то легко поднять даже маленького ребенка.

Нет никаких прямых доказательств причастности другого человека. Между тем есть доказательства того, что Гарет проявлял интерес к самозапиранию. Хоть многие и обходят это стороной, я нахожу прямую связь между тем случаем, когда он был найден привязанным к кровати в 2007-м, и его обнаружением полицией свернувшимся клубком в сумке в 2010-м. Его квартира – это квартира аккуратного и опрятного, возможно чрезмерно опрятного, человека, однако оставленные повсюду следы спермы указывали на того, для кого секс в полном одиночестве был куда важнее чистоты и порядка – возможно, через этот акт он выражал собственную независимость.

Его сестра заявила, что он был чрезвычайно осторожным человеком, который все планировал заранее. Между тем она не сказала, что он никогда не сделал бы ничего рискованного, лишь то, что он тщательно готовился, прежде чем на этот риск пойти. Таким образом, скорее всего, он провел оценку риска и, очевидно, решил, что успеет выбраться из сумки прежде, чем задохнется. Возможно, эта уверенность основывалась на том, что ему это уже успешно удавалось в прошлом. Наверняка нам не узнать никогда.

На первый взгляд закрыть и открыть замок на мягкой сумке изнутри может показаться чем-то невозможным, но воры в аэропортах проделывают это многие годы. Не так сложно приоткрыть изнутри молнию, чтобы пролезла рука, даже если две «собачки» удерживаются вместе висячим замком. Мне демонстрировали это во время летной подготовки, когда рассказывали о рисках, которым подвергается багаж в аэропортах, и вполне вероятно, что Гарет тоже с этим сталкивался во время своей подготовки.

Такой замок легко закрыть, но без ключа его не открыть. И под телом Гарета были найдены ключи. С чего бы это? Может, поскольку прежде ему уже без труда удавалось выбраться наружу, он был настолько уверен в себе, что на этот раз решил усложнить задачу и бросил ключи в сумку, прежде чем забраться в нее самому? Или это произошло случайно? Возможно, он просто выронил ключи, когда закрывал замок, совершенно не планируя такой риск? Я придаю некоторое значение довольно сильным ссадинам на обоих его локтях. Они были похожи на травмы, получаемые при сильном трении о ткань – именно такие заработает человек, отчаянно пытающийся извернуться внутри сумки, чтобы достать ключи по мере того, как сознание угасает, и он понимает, что опасность стала слишком большой.

Многие из странных обстоятельств этого дела вызывают подозрения, потому что расследование было тщательно засекречено. Я понимаю, что некоторым куда интереснее теории заговора, но для меня смерть Гарета Уильямса была трагической случайностью. Она прекрасно вписывалась в модель поведения представителей его возрастной группы, когда человек для достижения того же эффекта идет на все больший контролируемый риск, который из-за неудачного стечения обстоятельств или плохого планирования в итоге приводит к смерти.

Сексуальные пристрастия Гарета не причинили вреда никому, кроме него самого. Обстоятельства смерти нисколько не умаляют его прижизненных достижений, которые были весьма впечатляющими. Они не отменяют его блестящего ума или доброго и благородного характера, как его повсеместно описывали. Сексуальная сторона его жизни была глубоко личным делом, как и для большинства из нас: только в его случае, как я полагаю, она, к сожалению, обернулась трагедией.

Глава 10

Я зашел в квартиру, расположенную в очень престижном районе Лондона, и первым делом обратил внимание не на тело жертвы, а стоявший там запах спиртного. Полиция полагала, что они имеют дело с убийством, и криминалисты делали свою работу, только вот единственным, образец чего они взять не могли, был запах.

Квартира была расположена в красивом старинном многоэтажном доме, однако выглядела довольно запущенной. Нельзя было сказать, что там был бардак, так как внутри почти ничего не было. Стоял только один стул, да и тот придвинутый к стене, словно тому, кто здесь жил, не часто приходилось на него садиться. Вокруг стула было море бутылок – некоторые стояли, а большинство просто валялось на боку. Виски, джин, какой-то загадочный ликер из Восточной Европы, вино, одна бутылка все еще на четверть полная. А еще там было шесть банок Special Brew – смятых, словно на них лежали.

В углу комнаты стоял большой шкаф. Его дверцы были широко распахнуты, и из него высыпались столь надоедливые, но необходимые каждому в жизни бумаги – счета, выписки, зловещие письма в коричневых конвертах. Большинство были нераспечатанными – судя по всему, их просто бросали в шкаф, однако чаще всего они не попадали в цель, в результате чего скапливались на полу в углу.

По центру комнаты лежала женщина неопределенного возраста – навскидку я бы дал ей пятьдесят, однако позже узнал, что ей всего тридцать пять. Ее тело было усеяно синяками, в особенности вокруг гениталий и области ануса. На ней были высокие сапоги, а рядом лежали ремни для бандажа.

Детектив увидел, что я смотрю на все это.

– Когда мы его прижмем, он будет утверждать, что это был секс по обоюдному согласию.

– Сомневаюсь, что она давала согласие на смерть, – сказал я, наклонившись, чтобы измерить ее температуру.

– Интересно, сколько она с него взяла? – вслух поинтересовался криминалист неподалеку.

– Вряд ли много, – отозвался молодой детектив. – Ты видел, что у нее вместо кровати в другой комнате?

Работники секс-индустрии, разумеется, подвергаются огромной опасности, однако старший следователь покачал головой.

– Нам неизвестно наверняка, что она была проституткой.

– Похоже на то, – сказал другой криминалист. – Квартира дерьмовая, но райончик, конечно, шикарный.

Я осмотрел женщину. Ее лицо было опухшим и фиолетово-красным – такой цвет редко можно встретить в природе, разве что у грозовых туч на закате. Ее щеки были раздуты. Левая была сильно повреждена в месте, где касалась пола.

Ее раны выглядели зловеще, однако не представляли никакой угрозы для жизни.

– На кухне нет продуктов, – сообщила мне одна из полицейских, – дома вообще нечего есть.

– Значит, одни бутылки? – спросил я.

Она кивнула.

– Пустые.

В морге, когда я вскрыл тело, в нос ударил невыносимый запах алкоголя. Все присутствовавшие сделали шаг назад.

Один из полицейских сообщил имя покойной: «Фелисити Бекендорф».

Фамилия была мне знакома.

– Разве Бекендорфы не занимаются люксовой ювелиркой?

– Да, ее родня ведет бизнес. Родители в Белгрейвии[36], брат на Манхэттене.

– Что-то драгоценностей у нее дома я не особо заметил, – сказал другой детектив.

– Она обменяла их на бутылку виски, – согласились они все.

Я посмотрел на багровое лицо Фелисити. Оно было настолько опухшим, что глаз не было видно, а черты лица были размыты. Как только я увидел ее тело в квартире, я сразу понял, что на лицо человеческая трагедия. Эта женщина позволяла себя избивать, будь то за деньги или в поисках сексуального удовольствия. Хотя, может быть, ей и самой нравилось такой грубое и жестокое обращение? Неужели это было возможно? Может, из-за спиртного она не испытывала ни удовольствия, ни боли?

Сделанный нами глоток спиртного устремляется вниз в желудок, откуда попадает в тонкий кишечник: именно здесь он главным образом и усваивается организмом.

Через слизистую оболочку кишечника он проникает прямиком в кровоток, где быстро разносится по всему телу, попадая в различные органы и, что особенно важно, – в мозг. Таким образом, всасывание алкоголя является первым шагом на пути к опьянению. Вместе с тем одновременно алкоголь попадает и в печень, и начинается процесс его выведения из организма. Степень опьянения, с научной точки зрения выражающаяся в концентрации алкоголя в крови в любой отдельно взятый промежуток времени, определяется постоянно меняющимся балансом между всасыванием алкоголя и его выведением.

Алкоголь усваивается у каждого с разной скоростью, которая еще и меняется со временем. Так, например, он растворяется в жидкостях организма, однако почти не растворяется в жире. Как результат, у людей с избыточным весом уровень алкоголя в крови будет, вероятно, более высоким, чем у худых, после употребления одинакового количества спиртного. Равно как и у женщин, у которых от природы жировой ткани больше, чем у мужчин.

Перед тем как проникнуть через слизистую кишечника и попасть в наш кровоток, а оттуда в мозг, алкоголь зачастую задерживается в желудке. Если желудок совершенно пустой, тонкому кишечнику потребуется минут десять, чтобы полностью всосать весь алкоголь. Если же пить вместе с пищей или после ее приема, процесс усваивания алкоголя откладывается до тех пор, пока она не будет частично переварена. В случае с жирными и молочными продуктами эта задержка может быть еще больше.

Очевидно, крепость спиртных напитков является важным фактором усвоения алкоголя: в хересе, портвейне, джине с тоником или любимом лично мной виски с содовой содержится порядка двадцати процентов алкоголя, так что у них высокая скорость всасывания. Пиво усваивается гораздо медленнее: из-за большого объема жидкости у содержащегося в нем алкоголя меньше доступа к слизистой оболочке кишечника, а значит, и к кровотоку.

Кроме того, в пиве высокое содержание углеводов, которые еще больше задерживают процесс всасывания: если вы разбавите виски до той же крепости, что и пиво, вы все равно опьянеете быстрее.

Организм сам пытается замедлить процесс всасывания очень крепких напитков. Движения мышц, проталкивающих алкоголь по пищеварительному тракту, могут замедлиться, а из-за сильного раздражения слизистой кишечника на ней может образоваться более толстый слизистый барьер, препятствующий быстрому всасыванию. Из-за столь большого количества факторов, влияющих на скорость всасывания спиртного, очень сложно дать какое-то общее правило, но, грубо говоря, примерно шестьдесят процентов употребленного спиртного усваивается за шестьдесят минут.

А что же насчет второй части уравнения опьянения – процесса выведения алкоголя из организма? Он почти целиком определяется печенью, и тут вариаций гораздо меньше. Между тем у некоторых людей печень более крупная, у женщин алкоголь выводится чуть быстрее, чем у мужчин, и, как правило, свою роль играют гены. Определенные гены вызывают неприятные побочные эффекты, такие как покраснение и тошнота, задолго до наступления приятных ощущений, дружелюбного настроя или эйфории. Для любого, несущего в себе эти гены – а чаще всего они встречаются у евреев и народов Восточной Азии, – любое количество употребленного алкоголя приносит практически моментальные страдания. Как следствие, такие гены считаются защитными, так как их наличие кардинально уменьшает вероятность развития алкогольной зависимости. Хотя и внешние факторы продолжают играть огромную роль. Когда в 1980-е годы в Японии люди стали чаще выпивать в компаниях, в результате одного исследования было обнаружено, что процент алкоголиков, являвшихся носителями защитного гена, также увеличился, причем более чем в четыре раза.

Ферменты печени расщепляют алкоголь, подвергая его трехэтапному процессу окисления, пока от него не останутся лишь вода и углекислый газ. Сколько времени на это уходит? Данных много, и они сильно разнятся. У постоянно пьющего человека, да что там, хронического алкоголика он может выводиться в целых три раза быстрее, чем у того, кто выпивает лишь по случаю. «Единицы» алкоголя – это выдумка специалистов в области здравоохранения, а не настоящая научная мера (в Великобритании одна единица является эквивалентом примерно 8 г чистого спирта: в США одна единица равна примерно 14 г спирта). Если очень грубо, организм взрослого человека может переработать одну единицу спиртного за один час. Одной единице алкоголя в Великобритании соответствуют полкружки пива, одна стопка крепких напитков или небольшой бокал вина. Министерство здравоохранения рекомендует как мужчинам, так и женщинам выпивать не более четырнадцати единиц спиртного в неделю, а также давать печени время восстановиться, полностью воздерживаясь в некоторые дни от спиртного.

Порой кажется, что эти единицы обладают чуть ли не волшебной гибкостью. Я имею в виду способность человека кардинально недооценивать количество единиц, употребленных за прошлую неделю, вчерашний день или даже за текущий вечер. Когда мы выпиваем, орган, который должен принимать рациональное решение об уровне алкоголя у нас в крови, к сожалению, практически всегда оказывается под его воздействием. Алкоголь стремительно доставляется кровью в мозг и легко преодолевает так называемый гематоэнцефалический барьер, разделяющий кровеносную и центральную нервную систему – по сути, отделяющий кровь от мозга. Вскоре нервные клетки уже купаются в белом вине и ведут себя не совсем обычно, вызывая ощущение, которое так нравится многим людям.

Алкоголь оказывает на нейроны примерно такое же воздействие, как и кислородное голодание: он их отключает, ну или как минимум замедляет их работу.

Уровень алкоголя в крови измеряется в промилле. Один промилле соответствует содержанию одного грамма чистого спирта на литр крови. При уровне алкоголя в 0,3 промилле у некоторых людей замедление работы нейронов начинает приводить к нарушению сложных навыков (включая способность управлять транспортными средствами). При 0,5 промилле это происходит уже у многих. Предельно допустимый для вождения уровень алкоголя в крови в Шотландии составляет 0,5 промилле: на остальной территории Великобритании этот порог равен 0,8 промилле[37]. Вместе с тем по достижении этого уровня некоторые люди (особенно если они не приучены к алкоголю, не ели либо в их организме высокий процент жировой ткани) уже будут испытывать явное опьянение. У большинства наступает раскрепощение в той или иной степени – люди начинают больше, чем обычно, говорить и, даст бог, смеяться.

При такой концентрации поражаются более сложные, специализированные клетки коры головного мозга. Если же употребление спиртного продолжается со скоростью, при которой его всасывание значительно опережает его расщепление печенью, то концентрация в крови увеличивается, и расслабляющий эффект доходит до нервных клеток среднего мозга. При уровне в один-полтора промилле речь начинает становиться невнятной, ходить становится труднее и некоторым может уже стать плохо.

На уровне в два промилле многих начинает рвать, а походка становится неровной. При более высокой концентрации может наступить ступор и даже кома, так как нарушение активности нервных клеток распространяется на продолговатый мозг – древнюю часть нашего мозга, которая, независимо от получаемых от начальства инструкций, контролирует жизненно важные функции нашего организма.

Любой человек, будь то даже заядлый пьяница, при достижении уровня в три промилле рискует умереть.

Пьяные люди нередко получают смертельные травмы: многие убийства спровоцированы алкоголем, а связанных с его употреблением несчастных случаев еще больше. Человек может упасть с лестницы; сгореть в пожаре, непреднамеренно устроенным пьяным человеком; замерзнуть насмерть, уснув в парке холодной ночью; утонуть, например свалившись в реку, когда остановился справить нужду по дороге домой; ну и, разумеется, захлебнуться неизбежной рвотой, когда бессознательное состояние наступает параллельно с сильным раздражением желудка.

Когда, будучи увлеченным молодым судмедэкспертом, я вдоль и поперек изъездил Лондон, ежедневно проводя огромное количество вскрытий людей, погибших внезапной, но не вызывающей подозрения смертью, в каждом морге я наталкивался не только на привычные инсульты и сердечные приступы, но и на огромное количество случаев смерти, спровоцированных алкоголем. По подсчетам Всемирной организации здравоохранения, более пяти процентов всех случаев смерти во всем мире связаны с алкоголем, а в возрастной группе от 20 до 39 лет этот показатель достигает поразительных 13,5 %. Причем пьяный человек вовсе не обязательно погибает в результате агрессивной стычки, падения с лестницы, пожара, холода, падения в воду или рвоты: порой убивает непосредственно сам алкоголь.

При концентрации выше трех промилле нервные клетки, расположенные в глубине мозга, которые отвечают за сердцебиение и дыхание, оказываются на грани ступора. Пульс при этом может замедлиться настолько, что богатая кислородом кровь перестанет попадать в жизненно важные органы. Или же мозг может оказаться не в состоянии осознать, что в крови накапливается углекислый газ и необходимо усилить дыхание, чтобы получать больше кислорода. Таким образом, если продолжить пить спиртное при достижении этого уровня, смерть сначала становится вполне возможной, затем очень вероятной, а в итоге и вовсе неизбежной.

Пока не пришли результаты токсикологического анализа, я понятия не имел, сколько на самом деле выпила Фелисити Бекендорф. В том, что она регулярно употребляла в больших количествах спиртное, не оставалось ни малейшего сомнения. Ее печень выглядела удручающе. Далекая от здорового вида гладкого ската, скользящего по просторам океана, она была больше похожа на нечто сморщенное и изъеденное ржавчиной, покрытое рытвинами и наростами, так как слишком долго пролежало на морском дне. При разумном использовании алкоголь способен сделать жизнь более яркой, однако пьющим людям приходится лавировать между его способностями как улучшить жизнь, так и сделать ее короче. Помимо вреда для печени и цирроза, алкоголь является фактором риска и многих разных видов рака. Кроме того, его потребление тесно связано с повышенным кровяным давлением, способным привести к сердечно-сосудистым заболеваниям, вероятно, деменции и, вне всякого сомнения, инсульту.

Мой друг Саймон, чьи родители вздохнули с облегчением, когда он все-таки сдал экзамены и поступил в медицинскую школу, стал анестезиологом. Мы остались с ним в хороших отношениях после того, как получили дипломы и начали проходить специализацию, однако виделись уже гораздо реже. Я убеждал себя, что все дело в том, как сильно мы оба были заняты. Возможно, мне стоило признать настоящую причину: я был не в состоянии угнаться за его пьянством. Я сам был далеко не трезвенником, однако любая встреча с Саймоном означала, что мне придется выпить так много – или наблюдать, как это сделает он – что приятного в этом будет крайне мало.

Однажды Саймон дежурил в больнице, однако, когда случилась неотложная ситуация и его вызвали, он не ответил. К моему превеликому сожалению, его обнаружили в пьяном ступоре и тут же уволили. Его страдания продлились недолго. Вскоре после этого у него случился инсульт, вызывавший мгновенную смерть. Ему было тридцать два.

Инсульты случаются в молодом возрасте гораздо чаще, чем вы могли подумать, однако по своей причине они могут отличаться от тех, что происходят у пожилых. Большинство из них связано с так называемыми артериовенозными мальформациями (АВМ). АВМ – это врожденная патология, внешне имеющая поразительное сходство с птичьим гнездом или же запутанными в узлы обрывками веревки, которые можно найти, если хорошо порыться в ящиках на кухне. Это образование представляет собой клубок кровеносных сосудов: крошечные артерии, вены, а порой и нечто среднее между ними переплетаются между собой, образуя своеобразную массу. Они могут сформироваться и в других участках организма, таких как нос, печень или селезенка, однако чаще всего они вызывают серьезные проблемы именно в головном мозге. Временами мне доводилось натыкаться на них в мозге у пожилых людей, погибших по каким-то не связанным с ними причинам: они обитали там на протяжении добрых восьмидесяти лет, совершенно никак не давая о себе знать. Эти люди – настоящие победители в непредсказуемой лотерее жизни. Как правило, подобный клубок кровеносных сосудов оказывается слабым местом кровеносной системы мозга, и в какой-то момент – чаще в возрасте от тридцати до сорока, чем в пожилые годы, – он лопается и начинает кровоточить.

Вскрытие показало, что инсульт Саймона действительно был вызван разрывом артериовенозной мальформации. Я до сих пор по нему скучаю, даже спустя все эти годы. Бывают моменты, когда я над чем-то смеюсь, и я знаю, что уж кто-кто, а Саймон точно бы посмеялся вместе со мной. Оглядываясь назад, я понимаю, что его депрессия и алкоголизм, должно быть, были вызваны чем-то большим, чем постоянно вскидывающая свои волосы блондинка. Может быть, дом, который я считал сосредоточением счастья, на самом деле таковым не был. Как бы то ни было, это уже слишком запоздалые размышления. Мысленное воссоздание прошлого является частью процесса взросления, и зачастую мы задаемся вопросами, о которых, наверное, следовало задуматься многие годы назад.

Поспособствовало ли пьянство Саймона разрыву сосудов у него в голове? Возможно. Чрезмерное потребление алкоголя считается одним из факторов, которые могут оказать непомерную нагрузку на и без того слабые от природы сосуды АВМ. Равно как и употребление кокаина, который может приводить к резким скачкам кровяного давления, однако я не думаю, что Саймон когда-либо променял свою первую любовь на другой наркотик.

Несмотря на вероятность того, что его смерть могла быть спровоцирована алкоголем, она была бы учтена в национальной статистике как естественная. В возрасте от тридцати до сорока в Англии и Уэльсе умирают ежегодно лишь где-то шесть тысяч человек – что составляет менее половины числа смертей в возрасте от сорока до пятидесяти – и большая часть из них происходит не по естественным причинам. Чаще всего к ним приводят несчастные случаи, самоубийства или злоупотребление алкоголем.

Между тем характер этого злоупотребления в настоящее время меняется.

Двадцать первый век знаменовал снижение смертности от алкогольных болезней печени среди молодых людей. Это говорит о том, что среди современной молодежи хроническое пьянство, возможно, не так распространено, как это было в моей молодости.

С другой стороны, статистика смертности от отравления алкоголем – по сути, пьянства – говорит совсем другую историю. И как всегда, статистика смертности отражает изменения, происходящие в обществе.

В начале этого века время закрытия пабов строго контролировалось, а цены на спиртное в супермаркетах были не намного ниже. Когда это изменилось, поменялся и характер употребления алкоголя. С ослаблением законов, регулирующих торговлю спиртными напитками, его распитие перестало быть дорогостоящим и жестко контролируемым развлечением. Магазинный алкоголь стал настолько дешевым, что его все чаще употребляли дома.

Это касается и меня самого. Я люблю выпить, садясь за стол вечером. Молодежь, это тоже касается, только они меры не знают. Как результат, после 2011 года стала резко расти смертность от алкоголя в возрасте до сорока лет. Теперь все взоры устремлены на Шотландию – удастся ли их любопытному социальному эксперименту снизить этот показатель? Первого мая 2018 года Шотландия стала первой в мире страной, которая ввела минимальную цену на единицу алкоголя: тогда она была установлена на уровне 50 пенсов за единицу, и было подсчитано, что количество связанных с алкоголем госпитализаций сократится более чем на 1500 в год.

Так умерла ли Фелисити Бекендорф в результате одного продолжительного запоя? Или же ее смерть стала закономерным следствием длительного злоупотребления спиртного – то есть того, что она пила слишком много и слишком часто? Ее печень, конечно, демонстрировала хронические повреждения, однако их пока все же было недостаточно, чтобы ее убить. Я заключил, что, скорее всего, она умерла от острого алкогольного отравления, выпив за ночь слишком много спиртного. Но была ли еще какая-то другая причина?

Алкоголь является фактором риска развития многих болезней. Среди них и самый распространенный вид рака в Великобритании: рак молочной железы. На самом деле из всех факторов риска рака груди, которые женщины могут контролировать, употребление алкоголя является самым значимым. Таким образом, несмотря на ее молодой возраст, я не сильно удивился, когда, осматривая ее грудь во время вскрытия, обнаружил какое-то белое уплотнение.

Грудь состоит в основном из жировой ткани желтого цвета, через которую проходят тонкие белые нити молочной железы. Опухоль была размером со стеклянный шарик и казалась на ощупь почти такой же твердой. Сама ее белизна, столь отличающаяся от окружающих тканей, выглядела угрожающе. Невооруженным глазом было видно, что этого здесь быть не должно.

Раковая опухоль и правда напоминает какое-то ракообразное. Его лапки – это нити делящихся, размножающихся клеток, и в случае Фелисити размах его клешней уже достигал двух сантиметров – она почти наверняка заметила эту шишку. Решила ли она продлить свою жизнь, обратившись к врачу? Я в этом сомневался. Судя по всему, опухоль еще не успела дать метастазы в остальные части тела – чаще всего вторичные опухоли развиваются в тканях печени и костей, – однако без лечения она вполне могла убить ее за год.

Многие клетки человеческого организма не заменяются и не восстанавливаются. Мы рождаемся с ними, а по достижении определенного возраста, обычно в середине третьего десятка, эти незаменимые клетки начинают умирать.

Этот процесс потери клеток, нашего биологического старения, неизбежен, хотя мы и можем пытаться его замедлить. Клетки почек не заменяются, равно как и клетки поджелудочной железы и большая часть клеток мозга… однако клетки кожи и ряда других тканей постоянно обновляются.

Любой участок активного размножения клеток может стать первичным очагом раковой опухоли. Клетки кожи постоянно делятся, начиная с нижних слоев кожи, а затем постепенно поднимаясь к поверхности по мере смерти и отшелушивания старых клеток. Клетки печени также усердно делятся, восстанавливая повреждения, оставшиеся после вчерашней гулянки. Клетки молочной железы тоже все время делятся. Этот процесс размножения клеток совершенно нормален и безвреден, когда проходит под тщательным контролем организма. Чересчур активное размножение может рано или поздно привести к раку.

Я посмотрел в микроскоп на образец опухоли Фелисити, лежащий на предметном стекле. Вместо аккуратных узоров и рядов клеток, напоминающих мне класс в Уотфордской грамматической школе, я увидел скорее беспорядочно разбросанные каким-то безумцем парты. Мы не всегда можем достоверно определить, что именно спровоцировало клеточное деление, однако известно, что в молочной железе очень распространенным триггером является реакция клеток на гормональное воздействие. На протяжении жизни женщины ее молочная железа подвергается воздействию множества различных гормонов: при достижении полового созревания; ежемесячно с каждым новым циклом высвобождения яйцеклетки; позже во время беременности; в процессе грудного вскармливания; с наступлением менопаузы… гормоны приливают и отступают, а гормональный фон подвержен постоянным колебаниям. Всем хорошо известны эстроген и прогестерон, вырабатываемые яичниками, а во время беременности и плацентой, однако есть и другие, включая гормон роста и пролактин. Именно они в случае необходимости стимулируют процесс активного деления клеток, а также, вероятно, провоцируют ненужное и нежелательное деление. Они наши друзья и враги одновременно.

Некоторые ученые полагают, что в ранней жизни женщины могут быть периоды – например, при активном размножении клеток молочных желез в процессе полового созревания – когда она может быть особенно подвержена влиянию канцерогенов, способных впоследствии привести к злокачественным изменениям. Между тем всевозможных факторов риска несметная тьма, и большинство выходят за рамки нашего с вами контроля. Самым большим из них является женский пол – каждый год в Великобритании рак молочной железы диагностируют у 55 000 женщин и лишь у 300 мужчин. Следующим по важности фактором является возраст. В пятьдесят лет риск развития рака груди у женщины почти в десять раз выше, чем в тридцать. Место проживания, по всей видимости, также вносит свой вклад ввиду генетических особенностей разных популяций: уровень заболеваемости раком груди в Северо-Западной Европе самый высокий в мире – этот список возглавляют Нидерланды, а Великобритания не сильно от них отстает. Самые низкие показатели в Восточной Азии и Южной Америке. Причем речь идет о риске на протяжении всей жизни, так что вполне возможно, что место рождения не менее важно, чем текущий регион проживания.

Вероятность рака груди возрастает, если вы принадлежите популяции с высокой частотой определенных генетических мутаций. Так, например, у евреев-ашкенази[38] распространены две мутации, связанные с раком груди, BRCA1 и BRCA2. И наоборот, в некоторых популяциях риск развития рака груди намного ниже. Так, у женщин азиатского и африканского происхождения, живущих на территории Великобритании, по разным исследованиям, этот риск может быть ниже в целых два раза. Другие факторы – многие из которых несут лишь незначительный риск – включают жизнь в мегаполисе, высокий рост (выше 165 сантиметров), высокий достаток (или положение), более высокий вес при рождении, раннее начало менструации или поздняя менопауза, отсутствие детей или поздняя первая беременность.

В развитых странах этот неприятный диагноз в тот или иной момент жизни ждет каждую восьмую женщину. Хорошая новость в том, что показатели выживаемости значительно улучшились. Почему же клетки молочной железы становятся злокачественными у столь большого числа женщин по всему миру и почему растет уровень распространения раковых опухолей?

ДНК – удивительная молекула. На самом деле для человеческих нужд она слишком большая, так что одновременно включаются лишь отдельные ее части. На протяжении нашей жизни определенные участки молекулы ДНК включаются и выключаются, делая возможными такие изменения в организме, как половое созревание или менопауза. Между тем огромное количество фрагментов ДНК представляют собой какую-то тарабарщину, и обычно они вообще никогда не включаются.

От этой молекулы настолько сильно зависит наше здоровье, что она контролируется специальными восстанавливающими ферментами в наших клетках. Они поддерживают целостность и работоспособность ДНК. Эти контролирующие ферменты сами являются производными ДНК, которую они обслуживают. Если во фрагмент ДНК, отвечающий за их работу, закрадется ошибка, они могут перестать должным образом ее выполнять. Этот механизм самовосстановления способен на многое – только вот не факт, что сможет восстановить самого себя в случае повреждения.

Мутации ДНК могут быть унаследованными. Или же ДНК может повреждаться в результате внешних негативных воздействий, таких как радиация. Или же изменения могут попросту носить спонтанный характер. Чем дольше вы живете, тем больше у мутаций шансов на появление, и именно поэтому, если говорить в общем, риск развития рака молочной железы растет с возрастом. В свои тридцать пять Фелисити была частью возрастной группы, рассказывающей другую историю. Заболеваемость раком груди растет – причем, судя по всему, среди молодых этот рост происходит быстрее.

Количество новых выявленных случаев рака груди у молодых женщин – младше тридцати пяти – выросло за последние десять лет почти в два раза больше, чем среди пожилых женщин. Это отчетливо видно из статистики, которая была доступна на момент написания книги, правда, к сожалению, только для Англии. Возможно, что это просто статистический выброс, так как достоверность статистики прямо пропорциональна количеству случаев, которых, к счастью, довольно мало. Либо же эти данные могут объясняться как минимум отчасти более эффективным скринингом. Женщинам от пятидесяти до семидесяти в Великобритании регулярно проводят маммографию, однако при наличии генетической предрасположенности скрининг обычно начинается уже с тридцати, а то и раньше. В молодом возрасте ткань молочных желез может быть настолько плотной, что определить наличие новообразований на маммографии оказывается слишком сложно, и тогда может быть проведена МРТ. Это потрясающая возможность ранней диагностики, однако я не уверен, что она может полностью объяснять очевидный рост заболеваемости раком молочной железы среди молодых. Может, свою роль играет и нездоровый образ жизни?

По данным Cancer Research UK[39], примерно четверть всех случаев рака молочной железы являются предотвратимыми. Как же тогда женщина может снизить свой собственный риск заболеть? Имеется ряд факторов, многие из которых лишь слегка меняют общее уравнение. Точно так же, как и большинство неблагоприятных факторов образа жизни не приводят автоматически к раку груди, активное снижение рисков не обеспечит гарантированной защиты от неконтролируемой генетической мутации, будь она унаследованной или спонтанной.

Первоочередным предотвратимым фактором риска является, как показал случай Фелисити, потребление алкоголя. На это безоговорочно указывают все проведенные исследования, причем, судя по всему, не существует безопасного уровня употребления алкоголя. Пока что не ясно, приносит ли злоупотребление алкоголем больше вреда, чем регулярное его потребление в умеренных дозах, так как этот вопрос не был достаточно хорошо исследован учеными. Следует ли женщинам полностью перестать пить, чтобы уменьшить свой риск? Возможно, это решение зависит от того, как сильно это скажется на их жизни, а также от всех остальных имеющихся у них факторов риска.

Вес также является значительным фактором. Многие люди будут удивлены, узнав, что у женщин с избыточным весом рак груди в пременопаузальный период развивается реже.

Высокий ИМТ может создать столько много других проблем со здоровьем, что эта связь между жировыми отложениями и сниженным риском рака груди, особенно среди молодых, не получила особой огласки. Скорее всего, эта связь объясняется тем, что организм частично подавляет производство некоторых гормонов – что является одним из последствий накопления избыточного подкожного жира. На самом деле у женщин с избыточным весом в возрасте от 18 до 30 лет этот риск остается пониженным на протяжении долгих лет. Между тем, если избыточный вес сохраняется и в более позднем возрасте или набирается после тридцати, то после менопаузы все наконец начинает вставать на свои места. Высокий ИМТ в зрелом возрасте и тем более после менопаузы увеличивает риск развития рака груди в более позднем возрасте.

Нам всем прекрасно известно, что представляет собой правильный рацион питания – поменьше жира, побольше фруктов и овощей. Между тем, хотя сокращение потребления жира и сахара и полезно по множеству других показателей, нет никаких доказательств того, что это способствует снижению риска рака груди. С другой стороны, кальций, содержащийся в молочных продуктах (пищевые добавки не оказывают того же эффекта), уже точно оказывает благоприятное влияние, равно как и потребление фруктов и овощей на протяжении всей жизни, и как минимум в течение последних двенадцати лет – особенно фруктов и овощей зеленого и оранжевого цвета.

Наряду с правильным питанием теперь повсеместно считается, что физические упражнения, сон, борьба со стрессом и отдых, социальные взаимодействия и личная гигиена являются важными составляющими здорового образа жизни. Между тем эта современная концепция применяется в попытке контролировать молекулу ДНК, которая эволюционировала по мере изменения образа жизни и окружения людей на протяжении тысячелетий. Молекула, которая изначально была создана эволюцией с учетом активного образа жизни наших предков, возможно, уже не имеет такого уж благотворного эффекта в наши дни.

Я перечислил несколько основных факторов риска развития рака молочной железы, однако у меня есть подозрения, что непропорциональный рост случаев рака у людей в возрасте до тридцати пяти лет прежде всего объясняется одним-единственным фактором. Фактором, который объясняет и рост смертности среди молодых. Я говорю о злоупотреблении алкоголем.

Результаты токсикологического анализа образцов крови Фелисити были поразительными. Уровень алкоголя в ее крови на момент смерти составлял 540 миллиграммов чистого спирта на 100 миллилитров крови – а это целых 5,4 промилле. Учитывая, что предельно допустимый для вождения уровень алкоголя в крови в Англии составляет 0,8 промилле, а концентрация в 3 промилле запросто может привести к смерти, удивительно, что Фелисити Бекендорф не умерла от сердечно-дыхательной недостаточности прежде, чем довела концентрацию спирта у себя в крови до 5,4 промилле.

В качестве причины смерти я указал острое отравление алкоголем. При таком уровне был ли у меня какой-то другой выбор?

Ее смерть показалась мне особенно печальной. Как рассказал мне полицейский, по их сведениям, после того, как семья разорвала с ней все контакты – как финансовые, так и эмоциональные, – она стала зарабатывать себе на выпивку проституцией. Казалось, при рождении она получила все возможные преимущества, однако тяга к алкоголю лишила ее всяческого самоуважения и привела к мучительной и унизительной смерти. Или же все было иначе? Возможно, какие-то тяжелые события в прошлом образовали в ее жизни пропасть, которую, как ей казалось, можно было заполнить только спиртным.

Мне было любопытно, какие семейные трагедии могли сдвинуть тектонические плиты в жизни Фелисити и привести к ее ранней смерти. Я надеялся, что родные смогут внести ясность на заседании коронерского суда. Как же я ошибался. Кроме меня и младшего полицейского, дававших показания коронеру, никто не пришел – это было печальное зрелище. Семья Бекендорфов прислала в суд заявления, в котором говорилось, что алкоголизм Фелисити уже давно лишил их дочери: они несколько раз отправляли ее в реабилитационный центр, однако она никак не могла бросить пить, и, как результат, несколько лет они с ней никак не контактировали. Они сожалели по поводу ее смерти, однако были убеждены, что ничем не смогут помочь суду.

Я написал полицейскому, который вел это дело, попросив сообщить семье про обнаруженный у Фелисити рак груди. С учетом потенциальной генетической составляющей, мне казалось, что им следует об этом знать. Ее рак никоим образом не способствовал ее смерти, однако я посчитал это важной находкой из-за потенциального наследственного фактора, так что включил информацию о нем в отчет о вскрытии, который, смею предположить, удосужился прочитать только коронер.

Фелисити начала злоупотреблять алкоголем еще в юности. Судя по всему, она была очень молодой, когда пристрастилась к спиртному, а молодые люди не особо задумываются о смерти – она кажется им чем-то очень отдаленным и неосязаемым. Даже те, кто постарше и понимает, что последствия долгосрочного употребления уже не за горами, все равно нередко продолжают злоупотреблять, так что сложно представить, чтобы те, кто моложе сорока, начали массово задумываться о своих рисках и поменяли свои привычки. Для людей на четвертом десятке крайности – будь то в сексуальном или социальном поведении – почти не несут немедленных последствий. Они оглядываются по сторонам и видят, что очень многим это сходит с рук. Когда же они все-таки доживают до сорока, все начинает меняться.

Затем – судья

С брюшком округлым, где каплун запрятан,

Со строгим взором, стриженой бородкой,

Пословиц мудрых и примеров кладезь, —

Так он играет роль.

Глава 11

«Когда я встретил Зоуи, это была любовь с первого взгляда. Мы женаты уже шестнадцать лет. Как мне кажется, с нашим браком все было хорошо, но примерно полтора года назад мы стали гораздо реже заниматься сексом – она сообщила, что потеряла к нему интерес.

Я не думал, что Зоуи могла мне изменять, пока в начале этого месяца, придя с работы, не увидел, как она проскользнула в ванну. Мне показалось, что она вытирала полотенцем косметику с лица. Я спросил ее об этом, но она все отрицала. Осмотрев полотенце, я увидел на нем явные следы. Я решил, что она с кем-то встречается. Она снова все отрицала. Затем сказала: „Я больше не люблю тебя, Марк“. Наша дочь услышала это и заплакала. На этом разговор был окончен.

На следующий день, придя с работы, я спросил, хочет ли она расстаться. Она ответила, что любит меня, но не совсем так, как того хотелось бы мне. Мы решили оставить все как есть. На следующее утро мы оба были довольными: она даже предложила мне кое с кем познакомиться и сказала, что ближе друга у нее нет. Я ответил, что с радостью с ней встречусь, на что она сказала, что это не „она“, а „он“. Тогда-то все и встало на свои места. Думаю, у нее уже год были отношения. Она рассказала, что ее друга зовут Гэри, он ее лучший друг, очень помог ей, и она может говорить с ним, когда нет возможности поговорить со мной, потому что я слетаю с катушек. Она отрицала, что у нее были с ним отношения. Я же знал, что были. Я пошел на работу, но мне стало так не по себе, что пришлось вернуться домой.

Пока Зоуи была на работе, я порылся в ее вещах и нашел номер телефона Гэри. Я позвонил ему, он взял трубку, и я сказал, что знаю об их дружбе и что Зоуи хочет, чтобы мы встретились и пропустили по стаканчику. Я сказал, что не могу на это пойти. Он ответил, что ничего страшного, просто поддерживал Зоуи, когда она в нем нуждалась.

Я позвонил Зоуи на работу в 14:00, но она уже ушла. Она пришла домой только в 17:45. Думаю, она провела это время с Гэри. Я, конечно, не горжусь собой, но около месяца по вечерам проверял ее нижнее белье и примерно шесть раз находил следы спермы на трусиках.

На следующий день была суббота. Утром, решив, что я в ванной, Зоуи отправила сообщение, и я это увидел. Я спросил, Гэри ли она пишет, и заглянул в телефон. Она написала: „Не волнуйся, все будет в порядке“. Она сказала, что Гэри просто спросил, в порядке ли она. Я рассказал ей о своих находках. В субботу вечером Зоуи пошла спать, а я отправился к ее родителям и рассказал им о ее интрижке. Ее отец был в ярости, а матери пришлось его успокаивать. Затем она встретилась с Зоуи. Та плакала и сказала, что у нее с Гэри были лишь платонические отношения.

На следующей неделе я заметил другие признаки того, что Зоуи мне изменяет: она стала нанимать уборщицу и покупать продукты в интернете, чтобы освободить больше времени.

Полиции правда следует обыскать дом Гэри: они убедятся, что она там была и я не схожу с ума, что все это я не придумал.

Во вторник я вышел на работу и взял рабочий фургон, чтобы проследить за Зоуи, – она сказала, что пошла за покупками. У нее была встреча с учителем Аарона, после чего она должна была поехать в супермаркет „Асда“. Только направилась не туда, а к дому своего брата. Не застав его дома, поехала дальше по главной дороге – она ведет к другому супермаркету, „Теско“, а еще к городку, где живет Гэри. Я потерял ее в пробке, а потом не смог найти ее машину на парковке. Позже, вернувшись домой, она сказала, что в „Теско“ было слишком много народу, поэтому вернулась в „Асда“ – у нее с собой и правда была куча пакетов с продуктами. Думаю, она увидела, что я за ней слежу, но, когда обо всем ей рассказал, она ответила, что мне нужно к врачу и предложила записать меня на прием. Врач назначил мне какие-то таблетки.

В тот вечер я просматривал наши свадебные фотографии и заплакал. Зоуи проснулась, и я сказал ей, что не смогу жить без нее и детей. Она ответила, что не придется. Я же сказал, что так и будет, потому что она меня больше не любит. В ответ я услышал, что она очень устала и хочет вернуться в кровать. Я пошел на кухню и все никак не мог перестать плакать. Я снова и снова прокручивал все у себя в голове, но никак не мог придумать, как со всем разобраться. Я лег спать в четыре утра, а будильник зазвонил в шесть. Я разбудил Зоуи и сказал, что хочу с ней поговорить. Она ответила, что устала. Я сказал, что заварю чай, и пошел на кухню.

Я поставил чайник и зачем-то засунул в рукав халата кухонный нож, после чего вернулся в нашу спальню. Я снова разбудил Зоуи и сказал ей, что не могу жить без нее и что убью себя. Я достал нож и приставил его себе к животу. Она слегка улыбнулась. Это была почти ухмылка. Она сказала: „Только не надо винить в этом меня“. Она присела на кровати, и я вонзил ей нож в живот. Она легла и тяжело задышала. Я встал и стал ходить кругами. Потом я взял трубку телефона у кровати и позвонил матери. Сказал ей, что зарезал Зоуи.

Не помню, что она ответила. Я повесил трубку и лег в кровать – Зоуи спала. Я поцеловал ее и сказал, что теперь мы будем вместе. Я приставил нож себе к животу и попытался вонзить его. У меня не получилось. Пришлось подвинуть его выше. Затем я воткнул его и почувствовал, как он вошел. В этот момент зазвонил телефон, а во мне все еще торчал нож. Я взял трубку. Это была моя мать, и я сказал ей, чтобы она поспешила. Я выронил трубку и лег на кровать рядом с Зоуи.

Следующее, что я помню, – это свою мать, стоящую передо мной, а потом не помню ничего до следующего дня, когда пришел в себя в больнице.

Мне сказали, что Зоуи нанесли несколько ножевых ранений, но я помнил, что ударил ее только один раз.

Я помню ее взгляд, выражение лица, когда она сказала: „Не надо меня винить“. В тот момент я осознал, что ей наплевать, зарежу я себя или нет. Я правда не думаю, что ей было до этого дело…»

Тело Зоуи закатили в секционную, и работник морга посмотрел на меня.

– Никто не может понять, – сказал он, – как этот тип может продолжать настаивать, что ударил ее ножом только один раз.

Я приподнял простыню. Зоуи была привлекательной женщиной за сорок. Ее тело было усеяно ножевыми ранениями.

– Да больной он, вот как, – сказал единственный присутствовавший полицейский. – Мы думаем, что он отделается неумышленным убийством.

Многие полицейские считают наказания за неумышленное убийство недостаточно суровыми. Другие видят в нем лазейку, через которую слишком часто удается проскользнуть преступникам, имитирующим безумие.

Работник морга сказал:

– Полагаю, ему нужно найти лишь сговорчивого психиатра, который признал бы его сумасшедшим и…

– …и это сразу неумышленное убийство. Года два, и он на свободе, – согласился полицейский. – Ну вот зачем ему ее убивать? Что плохого в разводе? Живут в достатке, оба хорошо зарабатывают. Двое детей…

– Мать умерла, отца посадят – что теперь будет с этими детьми? – с грустью спросил работник морга. Мы лишь покачали головами.

Зоуи умерла две недели назад. Это было уже второе вскрытие. Первого судмедэксперта для осмотра тела обычно вызывает полиция, и он почти всегда выступает в суде экспертным свидетелем обвинения. После того как обвинения выдвинуты, адвокаты защиты, как правило, просят о повторном вскрытии. Насколько же оно отличается от первого. В секционной намного тише и спокойнее, потому что обычно на нем присутствует только один полицейский, а иногда и вовсе только я и работники морга. С момента смерти прошло намного больше времени, и тело, в каком бы холоде его ни держали, все равно продолжает разлагаться. Могли быть сделаны новые разрезы, а иногда важные органы изымают для изучения специалистами – так, у трупа запросто могут отсутствовать мозг или сердце.

Второму судмедэксперту приходится во многом полагаться на фотографии – как с места преступления, так и с первого вскрытия.

Я уже изучил фотографии спальни Марка и Зоуи. Они были состоятельной парой специалистов. Комната была просторной, в ней царил порядок. У кровати аккуратно стояла пара пушистых тапочек, а на туалетном столике на маленьких подносах была разложена косметика. В постели между тем был бардак. Одеяло наполовину лежало на полу, а покрывала были скручены, словно попали в торнадо, и были так сильно залиты кровью, что некоторые казались полностью красными. Зоуи, одетая в светлую пижаму, лежала в неуклюжей позе. Одна ее рука была вытянута, другая частично прикрывала тело и затылок. Положение ее тела говорило о том, что она боролась за свою жизнь.

Первым делом я должен был осмотреть ее, чтобы подтвердить результаты, полученные коллегой. Между двумя судмедэкспертами могут возникнуть разногласия относительно связанных со смертью медицинских фактов, но это большая редкость. Таким образом, от судмедэксперта защиты требуется заново пересмотреть все факты, держа в голове альтернативную версию событий.

Мне удалось найти все описанные в отчете раны. Одна рана в шею, три в переднюю часть груди, четыре в заднюю часть груди, две в ноги и семь в руки. Кроме того, из-за посмертных изменений, произошедших уже после первого вскрытия, на ногах, руках и спине Зоуи появились новые синяки. Ничего хорошего защите они не сулили.

Я восхитился искусными разрезами своего коллеги и аккуратными швами работника морга, призванными скрыть повреждения от родственников, когда те придут проститься с телом. Мне ничего не оставалось, кроме как сделать прямо по ним повторные разрезы, чтобы вскрыть живот Зоуи. После следов первого вскрытия было сложно оценить внутреннюю траекторию ран. Тем не менее я заметил порезы на позвоночнике и ребрах, которые указывали на то, что нож пронзил тело с огромной силой.

Если кожа и плоть для ножа особой преграды не представляют, то для того, чтобы порезать кость, необходимо приложить действительно серьезное усилие. Никто не может утверждать, будто нож случайно попал в тело, если на кости остались порезы.

В своем отчете о вскрытии я согласился, что смерть, наиболее вероятно, вызвана проникающими ранениями сердца, аорты, печени и селезенки. Также я добавил, что два ранения легких потенциально смертельны.

Раны на обеих руках были получены в результате самообороны, равно как, по моим прикидкам, и необычный порез на правой голени – скорее всего, он был нанесен в процессе борьбы на кровати. Каждая из ран указывала на значительные следы борьбы обвиняемого и его жертвы. Очевидно, Зоуи затеяла драку, а не послушно «уснула» после того, как ее лишь один раз ударили ножом, как это описывал ее муж.

– Сомневаюсь, что вы сможете как-то помочь защите, – сказал полицейский.

Он был прав. Я рассмотрел фотографию запятнанного кровью поварского ножа, который, как измерил мой коллега, составлял 20 см в длину и 3,5 см в ширину. По форме и размеру он полностью соответствовал нанесенным ранам.

Мне ничего не оставалось, кроме как согласиться в своем отчете с первым судмедэкспертом: полученные травмы полностью соответствовали продолжительному нападению, а не версии Марка. Когда оба судмедэксперта сходятся во мнении, нет никакого смысла вызывать их в суд, так что на суде Марка я не давал показания. Тем не менее адвокаты держали меня в курсе. Обвинение описало патологическую ревность Марка, а защита подробно рассказала о его психических проблемах. Неудивительно, что из-за них он был признан виновным в неумышленном убийстве, а не в умышленном. Судья приговорил его к шести годам лишения свободы. Не знаю, сколько из них он отсидел в итоге.

То, что показания Марка противоречили фактам совершенного им преступления, а также его психологическое состояние в тот момент, по моему мнению, типичны для супружеского убийства в среднем возрасте. Потому что именно на этом переходном этапе жизни, в ее средней точке, мужья и жены чаще всего друг друга и убивают. Иногда они умирают одновременно: одно убийство, одно самоубийство. В более позднем возрасте одновременные смерти чаще имеют другую причину, но на этом этапе жизни убийство-самоубийство – наиболее вероятное объяснение, когда находят два тела. Марк действительно был близок к тому, чтобы убить не только Зоуи, но и себя. Он нанес себе два глубоких ножевых ранения и провел в больнице двенадцать дней. Я бы сказал, что в большинстве случаев преднамеренных убийств-самоубийств убийце не удается воплотить свой замысел и убить себя, хотя бывают и ужасающие исключения.

К выбору между обвинением в неумышленном и умышленном убийстве склоняются в зависимости от предполагаемых намерений преступника, установить которые, когда речь заходит о браке с его постоянным калейдоскопом эмоций, Королевской прокуратуре, а в конечном счете и присяжным оказывается не так-то просто.

Однажды дождливым днем меня вызвали в морг, чтобы провести вскрытие ограбленного на улице человека. Роберт Каргилл был невысокого роста и настолько болезненно худым, что его лицо напоминало обтянутый кожей череп. Вокруг висков извивалась копна черных волос, которые теперь были пропитаны кровью.

Полицейский назвал для протокола его имя и сообщил, что ему было сорок пять лет.

– Его нашли на дороге? – спросил я у полицейских, почувствовав, как по всей секционной разливается исходящий от тела стойкий запах алкоголя.

– Нет, дома, в гостиной, – сказали они.

Я удивленно поднял брови.

– Как, черт возьми, он туда попал?

– Жена сказала, что пошла на его поиски и обнаружила лежащим вниз лицом на живой изгороди. Шатаясь и опираясь на нее, он сумел добраться домой. Она уложила его на полу, и он сказал, что с ним все будет в норме. Она легла в кровать, а когда проснулась, он был уже мертв.

Окидывая взглядом раны, полученные этим мужчиной, я слабо в это верил.

– Почему она не вызвала скорую? – спросил я.

Полицейские переглянулись.

– Мы ее знаем, – сказали они, – она любит выпить.

– Она что, даже не могла набрать службу спасения? Неужели рядом больше никого не было?

Они пожали плечами.

– У них есть ребенок, – сообщил один из них, – но ему всего шесть.

– А она показывала вам эту изгородь?

– Да, она всего в двух домах от них.

– Но вы только гляньте на него!

Одного взгляда был достаточно, чтобы понять, что у него проломлен череп, а лицо было так сильно избито, что я был уверен: ни один человеческий кулак на такое не способен. Нападавший, должно быть, использовал какой-то тяжелый металлический предмет.

– Есть ли следы борьбы на тротуаре или на живой изгороди? – спросил я.

Они покачали головами. Видимо, они тоже не поверили словам женщины, но ждали, чтобы я подтвердил их сомнения.

Это не заняло много времени. Начнем с трупных пятен. Когда человек умирает, кровь скапливается в нижележащих капиллярах, придавая коже характерную окраску, по которой можно судить о положении тела после смерти. В его случае трупные пятна указывали на то, что он умер в сидячем положении и оставался в нем какое-то время после смерти. Что касается травм, я совершенно не понимал, как он мог вернуться домой, даже с помощью жены. Под синяками и рваными ранами на лице я обнаружил обширные переломы левой стороны черепа, скулы и челюсти. Его мозг был покрыт ушибами и кровью от субарахноидальных кровоизлияний. Руки также были все в синяках, и я почти уверен, что он получил их в отчаянной попытке защититься.

– Ну? – спросили полицейские, когда я закончил.

– Думаю, его ударили, когда он был пьяным и плохо соображал. Судя по запаху и состоянию печени, я убежден, что токсикология покажет очень высокий уровень алкоголя. Орудие убийства оставило отчетливый отпечаток… я бы сказал, что это был молоток с округлым бойком. Им было нанесено несколько ударов, причем с силой. С такими травмами он никак не мог встать и вернуться домой с улицы.

– Значит… вы полагаете, что его убили дома? – спросили они.

Я кивнул.

– Пока он сидел в кресле. Не знаю, как она потом уложила его на пол, но вот эта травма, вокруг его левого уха, отличается от других. Выглядит так, словно она ударила его подошвой по лицу, когда он оказался внизу.

Они не сказали ни слова.

– Есть ли данные о том, был ли в доме кто-то еще? – спросил я. – Помимо ребенка.

Снова молчание.

– Нет, – ответил наконец старший следователь.

Они сказали, что свяжутся со мной, когда снова переговорят с миссис Каргилл. В итоге они прислали мне стенограмму ее признания.

– Денег, что я получала, едва хватало на взносы по ипотеке. Когда же Бобби потерял работу из-за пьянства, мне пришлось использовать деньги на ипотеку, чтобы прокормить семью. Бобби нашел работу в «Миллиганс»[40], но однажды я пришла домой и увидела их фирменный грузовик. Он снова ушел в запой, а они уже дали ему столько вторых шансов, что я понимала: работы ему больше не видать. Грузовик простоял снаружи несколько дней. Когда пришел их сотрудник, Бобби не отдал ему ключи, и грузовик им пришлось эвакуировать.

Мне часто приходилось занимать деньги у мужчины через дорогу, он был очень приятным. Еще мать Бобби давала нам деньги, и я немного заняла у его брата. Только Бобби все не работал, и я испытывала отчаяние, когда мы начали получать счета, которые не могли оплатить. Я боялась открывать конверты. Сменила работу и стала уборщицей – так я могла брать много подработки.

Я заметила, как из моей сумочки то и дело пропадают купюры, но Бобби уверял, что ничего не брал. Он много пил, а еще делал ставки. Потом начал подрабатывать в какой-то другой компании по перевозкам. Я неплохо получала за свои подработки, и Бобби тоже немного приносил домой, но когда он уходил в запой, ничего не зарабатывал, а это могло продолжаться неделями. Как-то в субботу я было собралась за покупками, но обнаружила, что из сумочки пропали сто фунтов. Когда я спросила об этом Бобби, он заявил, что ничего не брал, а деньги стащила одна из моих сестер. Позже она зашла к нам, чтобы поговорить с ним, и он во всем признался: сказал, что получил наводку на лошадь, которая в итоге свалилась во время скачек. После этого я поняла, что не могу ему доверять.

Он не раз проявлял насилие. Около года назад он сказал, что выльет на меня раскаленное масло со сковородки. Несколько раз он и вовсе пытался меня придушить, а однажды мне пришлось прятаться за сына, потому что я знала, что он и пальцем не посмеет его тронуть. Я позвонила в полицию, и они сделали ему предупреждение, но обычно я держала все свои проблемы при себе. Побои снимать не ходила ни разу.

Неделю или две назад, в субботу, у нас закончились деньги. Он попросил меня стащить ему в магазине выпивку. Я взяла в супермаркете водку и мясо, но меня поймали. Когда меня арестовали, я была в шоковом состоянии и даже не пыталась сопротивляться. К этому времени мы уже больше года не платили по ипотеке. Банк подал на нас в суд, я ходила туда, но разбирательство отложили. Его мать присылала какие-то деньги, но он тратил их на выпивку, даже когда у нас отключили газ. Сейчас я все так же работаю уборщицей. Бобби потерял работу, когда его арестовали за пьяную езду.

В эту субботу в четыре дня он сказал, что пойдет за сигаретами. Вернулся он только в половине одиннадцатого вечера. Когда он пришел, я была в гостиной. Сначала он зашел на кухню, а потом пришел ко мне в гостиную. Я спросила, где он шлялся. Он не ответил. Его шатало. Он положил ключи на каминную полку и сел в кресло в полусонном, полуобморочном состоянии.

Я была уверена, что он притащил выпивку с собой. Он часто прячет ее от меня, и я находила пустые бутылки на шкафах и под кроватью. Я посмотрела на кухне, но ничего не нашла. Помню, как увидела молоток в кухонном шкафу. Помню, как взяла его. Я принимала антибиотики после укуса собаки – наверное, все дело в таблетках, потому что я и мухи не обижу. Мне так грустно, ведь я любила его. Он никогда толком не работал. Но у меня и в мыслях не было его убить.

Я стояла перед ним в гостиной с молотком, орала на него. Не помню, чтобы я много раз его им била. Не помню крови. Кажется, я заснула, а когда проснулась, подумала, что он спит, но, когда потрогала его, поняла, что он мертв. Я не знала, что делать, к кому обратиться. Вокруг было полно крови. Я стала прибирать. Она была и на занавесках, я постирала их и развесила на веревке в саду. Молоток лежал рядом с ним. Я положила его на место в кухонный шкаф, но потом снова взяла, помыла и положила в хозяйственную сумку. Я спрятала ее в сарае в саду. Всю свою одежду я сложила в пластмассовое ведро и выставила его снаружи, рядом с бельевой веревкой. Я подвинула Бобби, чтобы уложить на пол, и мне едва удалось вытолкать его с кресла, такой он тяжеленный.

Я пошла по дороге, но передумала и вернулась, чтобы еще прибрать. Я подумала, что рано или поздно придется объясняться. Но я ничего не сделала. У меня в голове черт-те что творилось.

Наконец я позвонила сестре, и она вызывала полицию, а я с три короба всем наврала. Я сказала, что нашла Бобби у изгороди и что его ограбили.

Дальнейший допрос показал, что в своем рассказе жена упустила одну очень важную деталь – собственное пристрастие к алкоголю.

Друзья и родные, равно как и полиция, описывали ее если и не таким же алкоголиком, как мужа, то как минимум сильно пьющей. В ее же собственных показаниях говорилось: «Я не алкоголик, но чувствовала, что он меня к этому подталкивает. В последнее время я и правда пью больше, чем обычно».

Как показали дальнейшие расспросы, ее ярость на самом деле отчасти объяснялась не тем, что муж где-то все это время пропадал, а тем, что не принес ничего выпить для нее. Если точнее, она полагала, что он специально спрятал на кухне несколько бутылок, когда пришел, чтобы она их не нашла. Она была права. Он и правда спрятал за шкафом бутылку водки, прежде чем отрубиться в кресле. Она тщетно обыскала кухню, и теперь, вдобавок к долгим супружеским страданиям, на нее нахлынуло чувство несправедливости из-за спрятанной выпивки. Это стало последней каплей. Так ничего и не найдя, она схватила молоток.

Любопытно, что она заснула после того, как убила его. Она явно сама пила в течение дня, но в сон теперь, вероятно, погрузилась благодаря испытанному чувству облегчения: она знала, что Бобби мертв и больше не сможет причинить ей боль и страдания. Проснувшись и прибрав, но еще до звонка полиции, она нашла спрятанную бутылку и изрядно к ней приложилась.

Один из прибывших полицейских вспомнил ее по случаю с кражей неделей ранее и обратился по имени. Ответа он не получил. Он сообщил: «Она была пьяной, едва держалась на ногах, глаза были стеклянные. Чтобы арестовать ее, мне пришлось помочь ей перешагнуть через тело. Но ее так сильно шатало, что каблуком правой туфли она задела лоб покойного».

Показания этого полицейского были присланы мне вместе с вопросом: могла ли травма, обнаруженная мной на лице Бобби Каргилла и отличавшаяся от всех остальных, быть получена таким образом?

Я ответил, что, вероятно, могла.

Многие люди смогут понять, хоть и не станут оправдывать, действия миссис Каргилл. Родственники и соседи подтвердили ее слова о насилии со стороны Бобби. Это насилие, усугубленное денежными неурядицами и беспробудным пьянством мужа, стало бы неподъемной ношей даже для образованной женщины, хорошо понимающей, как устроена правовая система. Не стоило даже надеяться, что миссис Каргилл, еле сводящая концы с концами на низкооплачиваемой работе, попыталась бы с помощью полиции и законных способов защитить себя от мужа, которого она, очевидно, была не в силах бросить.

Да и защитил ли бы ее в таком случае закон? Примерно в 40 % убийств, жертвой которых становится женщина, подозрение падает на партнера или бывшего партнера. За убийством зачастую тянется очень долгая история жестокого обращения, домашнего насилия, вмешательства полиции и судебных постановлений. Бывают даже случаи, когда мужья, будучи выпущенными под залог, возвращаются домой и убивают супругу, заявившую в полицию из-за побоев.

Когда мужчина убивает партнера, будь то мужчина или женщина, по моему опыту, чаще всего это становится ответом на угрозу или попытку разрыва.

Никто не обвинял Марка в жестоком обращении до того, как он убил Зоуи, но его настойчивые заверения о том, что им двигала любовь (когда он говорил, что после смерти они смогут быть вместе), типичны для многих случаев домашнего убийства, связанных с попыткой сохранить контроль над партнером, угрожающим начать новую жизнь. Марк обманывал себя, думая, будто, убив Зоуи, сможет помешать ей уйти, тем самым сохранив их брак. В подобных случаях преступник практически всегда выставляет себя жертвой.

Тот, кто раз за разом проявляет насилие, порой становится убийцей, но то же самое касается и жертв этого насилия – хоть и поступают так в ответ на жестокость, они редко убивают в рамках самообороны. Согласно моему опыту, когда женщина убивает мужчину, этому почти неизменно предшествуют годы домашнего насилия и контроля через принуждение (закон обходил этот вопрос стороной вплоть до 2015 года). Но такое случается редко. Хоть партнеры мужского пола обычно и становятся главными подозреваемыми в расследовании убийства, партнеров женского пола подозревают лишь в 4 % случаев убийств мужчин.

В случае миссис Каргилл, равно как и во многих других, я удивился бы, если бы она частенько не мечтала об освобождении, которое ей могла бы принести смерть мужа. Шаг от мечтаний о естественной смерти к фактическому их исполнению может быть одновременно и очень большим, и невероятно маленьким. Может показаться, что все случилось на ровном месте – практически всегда показания убийцы содержат слова, подобные сказанным миссис Каргилл: она не из тех, кто способен на убийство, на ее действия повлияли антибиотики, которые она принимала, и она любила покойного… На деле же ярость, алкоголь, боль, долгие страдания или все вместе взятое, вероятно, провоцируют потерю контроля, которая на каком-то подсознательном уровне давно стала желанной фантазией. Это значительно усложняет определение намерения, и вплоть до законодательной реформы в 2010 году, когда была признана роль домашнего насилия в подобных случаях, жертва, решившая дать отпор, чаще всего обвинялась именно в умышленном убийстве. Миссис Каргилл этой участи избежала. Нанесенные несколько ударов молотком подтверждают ее слова о том, что это была внезапная, мимолетная и полная потеря контроля, а не холодный расчет, в результате она получила относительно короткий срок за непредумышленное убийство.

Я лишь еще раз проведу вас по темным лабиринтам роковых семейных трудностей среднего возраста, после чего попытаюсь объяснить, почему у женщины, вышедшей за того самого состоятельного и уважаемого судью средних лет, которого Шекспир назвал кладезем пословиц мудрых и примеров, может появиться непреодолимое желание его убить.

Глава 12

Мы сидели в морге с чашками чая и рассматривали фотографии.

– Покойный жил здесь… – сказал младший детектив, передавая фотографию большого внушительного особняка викторианской эпохи. Внутри было очень чисто, стояла современная, весьма дорогая мебель.

– Сколько детей? – спросил его коллега.

– Двое. – Он протянул фотографии комнат, в которых уже не было такого порядка, как в остальном доме. На полу вперемешку с проводами и гаджетами была разбросана одежда.

– Подростки, – объяснил он, хоть в этом и не было необходимости.

Стоял декабрь – время исполнения желаний для одних и убийств – для других. Гостиную украшала наряженная елка, а на стене были аккуратно развешены рождественские открытки. На кухне лежали открытки для отправки, многие уже подписанные. Каждая открытка гласила: «Спокойного Рождества!» Заполненные конверты с марками лежали в стороне аккуратной стопкой.

Это был совершенно обычный дом семьи, ожидающей наступления Рождества, только вот весь залитый кровью. Она была в ванной, на кухне, в гостиной, в коридоре. Практически каждая дверная ручка была измазана красным, на лестнице валялись пропитанные кровью полотенца, а на полу в ванной разлилась огромная красная лужа.

– Почему на снимках нет тела Дэниела? – спросил я. – Медики думали, что смогут его спасти?

– Скорая приехала первой, а врач – следом за ними на вертолете. Сказал, что будет оперировать прямо здесь.

– На полу в ванной?

– Ага.

Какой отважный врач.

– Они думали, что он спас Дэниела. Больница здесь прямо за углом, так что его погрузили в скорую, но ему тут же стало хуже. Скончался несколько минут спустя, чуть ли не у входа в приемный покой.

– А что говорит жена? – спросил старший полицейский.

– Да ничего.

Полицейский удивленно поднял брови.

– Когда прибыли медики, она открыла им дверь, и у нее в руке был нож.

– Где она?

– В участке. Она ни слова не сказала.

– В шоке, – смекнул старший детектив.

– Хоть и не в таком сильном, как ее муж.

Помощник коронера поставил на стол кружку и встал.

– Не перестаю удивляться, как часто люди сначала кого-то убивают, а потом сами впадают в шок, – сказал другой полицейский, когда мы пошли переодеваться.

– Тем лучше, – согласился его начальник. – Так они хотя бы не сопротивляются аресту.

Дэниел ждал нас на столе в секционной. Ему было сорок пять, невысокий, но подтянутый и сильный. У него было красивое, хоть и изнуренное лицо, а вокруг глаз и рта появились глубокие морщины, которых наверняка не было еще несколько лет назад. В его темных вьющихся волосах проглядывали седые пряди, а на висках седые волосы явно побеждали черные.

Перед нами были следы усердных попыток медиков спасти Дэниела. Интубационная трубка была еще на месте, видны многочисленные следы от уколов, но больше всего выделялся огромный хирургический разрез прямо поперек груди, слегка схваченный большими стежками.

Ножевые ранения сразу бросались в глаза, причем все они были нанесены спереди. Одно проходило рядом с левым соском, возле него было второе. Оба казались глубокими.

Примерно в сантиметре было третье, но настолько поверхностное, что едва повредило кожу. Был и другой, такой же поверхностный, горизонтальный порез на левом запястье. Перевернув тело, я обнаружил серию довольно странных ссадин на задней стороне левого плеча.

Дэниел следил за собой. Его волосы были аккуратно подстрижены и еще не начали редеть, а судя по мышечному тонусу, он явно поддерживал форму. Вместе с тем его организм, как и любого другого человека, достиг своего пика примерно в двадцать пять лет. Вот уже двадцать лет как шел медленный, но неотвратимый процесс старения. Уже двадцать лет умирали незаменимые клетки его тела.

Да, некоторые клетки нашего организма обновляются на протяжении жизни, но даже эта способность с возрастом угасает. Многие клетки попросту теряются навсегда. Прежде всего, регенерации не подлежат клетки сердца, бо́льшая часть клеток мозга и клетки самых важных участков почек. В качестве компенсации мы получаем чуть больше сердца, намного больше мозга и значительно больше почек, чем, пожалуй, действительно нужно. Этот избыток позволяет нам в некоторой степени сопротивляться процессу старения, но от него все равно никуда не деться.

Известно, что под воздействием солнечного излучения кожа теряет эластичность. Клетки кожи регенерируют и способны на невероятное восстановление, но одним из долгосрочных последствий этого воздействия, безусловно, становятся морщины. Вместе с тем у каждого это проявляется по-своему. Если годами подвергать двух людей одинаковому воздействию солнечного света, у одного кожа может стать морщинистой уже к сорока, в то время как у второго может остаться относительно гладкой вплоть до восьмидесяти. Разница, разумеется, кроется в генах. И раз такое может происходить снаружи нашего тела, можно с уверенностью предположить, что нечто подобное проистекает и внутри него и всевозможные клетки организма могут погибать с разной скоростью. Наш индивидуальный график старения, должно быть, определяется на генетическом уровне, однако среда и образ жизни могут значительно его корректировать.

Подобно большинству из нас, Дэниел наверняка бы заявил, что особо не замечает последствий старения. Наверняка ему доводилось говорить, что в свои сорок пять он чувствует себя не хуже, чем в двадцать пять. Между тем вокруг его живота имелась небольшая жировая прослойка, которая, подозреваю, десять лет назад была менее заметной и более равномерной. Возможно, у него уже появилась потребность в очках для чтения или же он начал задумываться о проверке зрения. Поскольку он поддерживал себя в форме, накопительный эффект от мелких травм мог давать о себе знать. Возможно, если надавить, он признался бы, что лечил незначительные заболевания, которые оказались более устойчивыми, чем ожидалось. Или же мог признаться в доверительной беседе, что переживает по поводу пищеварения или нарастающих проблем с зубами.

Ничего из этого не могло оказать на его жизнь существенного влияния, а с точки зрения судмедэксперта большая часть признаков старения была микроскопической. Так, почки обладают сложной и хитроумной системой фильтрации, которая оставляет в крови все, что может понадобиться, и выводит из нее токсины и избытки различных веществ. Кровь проталкивается через крошечные пучки фильтрующих капилляров, называемых клубочками. У Дэниела, как и у большинства сорокапятилетних, некоторые из них отсутствовали. Возможно, в прошлом он перенес какую-то инфекцию, о которой давно забыл, или же почки могли пострадать от действия токсинов окружающей среды, попадающих в организм без ведома или с ведома хозяина (любая область организма, участвующая в выведении продуктов жизнедеятельности, может пострадать от воздействия алкоголя, никотина и других веществ, которые, как заверяет мозг, нам нравятся), – как бы то ни было, к этому возрасту фильтрационная система почек, как правило, местами попросту отсутствует.

Осмотрев сердце Дэниела, я обнаружил верный показатель возраста: липофусцин – красивый блестящий пигмент, совершенно ненужный нашим клеткам, от которого они тем не менее не могут избавиться. В некоторых случаях скопление этого пигмента может привести к проблемам (он может играть роль в дегенерации желтого пятна глаза), но в целом этот продукт жизнедеятельности, радующий своим великолепием как невооруженный глаз, так и под микроскопом, с годами накапливается без какого-либо вреда в различных органах нашего тела. Количество липофусцина может довольно точно указать на возраст, подобно тому как археологи способны оценить по размерам мусорных куч, как долго в том или ином месте жили люди в прошлом. У Дэниела, как и следовало ожидать в его возрасте, этот пигмент был щедро рассыпан по сердцу, словно разнесенное ветром крошечное конфетти.

Знал ли он об этих микроскопических изменениях? Разумеется, нет. Знал ли о проблеме с клапаном сердца? Вряд ли.

В его медицинской карте, присланной его терапевтом, об этом не было ни слова. Хоть он и попал сюда совершенно по другой причине и никакого прямого отношения к его смерти это не имело, я все равно должен был указать столь значительную патологию в своем отчете.

У каждого из нас в сердце четыре клапана. Каждый из них запирает одну из камер этого удивительного органа и представляет собой впечатляющее творение природы. Согласованно работая, они направляют кровь, не давая ей течь в обратную сторону. Сердечные клапаны сильно просвечивают, и, если поднести с одной стороны к ним палец, с другой можно как минимум увидеть, какого он цвета. Они чуть больше двух сантиметров в диаметре и состоят из тонкого слоя соединительной ткани, идеально подходящей для выполняемой ими функции. А для этого они должны быть достаточно прочными и гибкими, чтобы снова и снова открываться и закрываться, складываться и сжиматься с каждым перепадом давления, семьдесят раз в минуту, без перерыва на протяжении целых ста лет, а то и дольше. А если вам интересно, насколько велико это давление, резко подскакивающее и так же резко спадающее сотни миллионов раз на протяжении жизни, просто встаньте во время шторма на берегу моря. Да, сердечные клапаны действительно потрясают воображение.

Левая сторона сердца выполняет более тяжелую работу, и здесь давление особенно велико: сюда поступает насыщенная кислородом кровь из легких, и клапаны помогают протолкнуть ее в главную артерию тела, откуда она начинает свой круговой путь. Первым на пути крови встает митральный клапан, он подвергается самым большим перепадам давления. Второй, артериальный клапан, должен быть не менее стойким. Когда у человека возникают проблемы с сердечным клапаном, обычно это касается одного из этих двух, а иногда и обоих. С другой стороны сердца, куда лишенная кислорода кровь поступает из главных, полых вен тела, на обратном пути в легкие, давление намного ниже, а клапаны, соответственно, тоньше и менее подвержены износу.

Многие годы все знания о сердце основывались на изучении этого органа в неподвижном состоянии у трупов. Теперь-то мы знаем, что причины бывают разными, но вплоть до недавнего времени при наличии проблемы с митральным клапаном зачастую предполагалось, что она стала следствием аутоиммунной реакции на перенесенную в детстве острую ревматическую лихорадку. Ревматическая лихорадка встречается в Великобратании по сей день, но редко наблюдается у кого-то, помимо иммигрантов первого поколения из стран с менее развитой медициной.

Назначаемые при ангине антибиотики значительно снизили ее распространенность среди британцев, только вот для моей мамы было уже слишком поздно: ее детство пришлось на 1920-е годы, когда антибиотиков и в помине не было. Таким образом, я лично знаю, к чему приводит неисправность митрального клапана. В ее случае повреждение было вызвано рецидивирующими воспалениями сердечных клапанов после заражения бактериальной инфекцией, которая многие годы назад, когда она была еще девочкой, привела к скарлатине.

Когда я родился, ей было уже под сорок, и все мое детство она попросту угасала, зачастую не находя сил, чтобы встать утром с кровати, ну или хотя бы остаться на ногах после того, как я уйду в школу. После смерти, в возрасте 47 лет, ей провели вскрытие, и, когда я поступил в медицинскую школу, отец застенчиво вручил мне отчет. В нем говорилось, что ее митральный клапан стал слишком толстым и жестким, чтобы должным образом открываться и закрываться. Эффективная циркуляция крови по организму стала попросту невозможна.

Разумеется, это послужило началом моему интересу к сердечным клапанам и глубокому уважению к их тяжелой работе, сохранившимся на протяжении всей жизни. Клапаны состоят из двух или трех изогнутых лепестков – знакомые очертания, увиденные на фонтанах в Риме, порадовали меня. То, как ловко они открываются и закрываются, напоминает мне тот клишированный момент в вестернах, когда антагонист врывается в салун через двери с вращающимися створками. Они распахиваются, пропуская через себя кровь, а затем закрываются за ней. Теперь же я пристально смотрел на двери салуна Дэниела – они явно разболтались.

– Любопытно, – сказал я полицейским. – У него неисправный сердечный клапан.

Осязаемое чувство разочарования повисло в комнате.

– Вы же не хотите сказать, что он умер от этого? – Старший детектив был явно встревожен.

– У жены был в руке нож! – повторил младший.

– Нет-нет, это не причина смерти, – поспешил успокоить я их. – Но все равно любопытно.

Глядя на нетерпеливые лица вокруг меня, я решил оставить клапан в покое. Но только пока.

Я проследил траекторию основных ран. Судя по первой, нож прошел вверх и влево, даже не задев грудную полость, и вошел сантиметров на десять в мышцу грудной стенки. Без сомнения, это было ужасно больно, но умереть от этого Дэниел никак не мог.

Входное отверстие второй раны было всего в сантиметре от первой, но нож пошел в другом направлении, нанеся смертельный порез передней стенке левого желудочка сердца. Больше я ничего сказать не мог, поскольку врач, попытавшийся спасти Дэниелу жизнь, проведя операцию прямо у него в ванной, уничтожил дальнейший след траектории этого ножевого ранения.

Врачи неотложной помощи, стремительно прибывающие на место на колесах или на вертолете, пилот которого совершает блестящую посадку на каком-нибудь небольшом клочке земли неподалеку, должны быть готовы в любой момент сделать все, что потребуется.

Но лишь самые храбрые из них врываются в дом и вскрывают грудную клетку пациентам на полу ванной комнаты. После чего неблагодарные судмедэксперты умоляют их в следующий раз подумать о том, чтобы оставить улики для криминалистов. Только этот судмедэксперт позвонил врачу неотложной помощи, которого я хорошо знал, чтобы задать несколько уточняющих вопросов и напомнить ему о разнице наших ролей.

– Не забывай, это не то же самое, что соединить по порядку точки в детской головоломке, – сказал я, и он засмеялся.

– Да, уже когда был внутри, до меня дошло, что я разрезал стенки раны. Погорячился, да еще и в этой чертовой ванной было не развернуться.

Да, крови там было полно. Я подумал: лучше уж он, чем я.

Мне едва ли требовалось объяснять, что было достаточно сделать разрез всего на полсантиметра в сторону от колото-резаной раны, которую нельзя было не заметить, и тогда прояснить обстоятельства смерти было бы намного проще. Причем на исход операции это ровным счетом никак не повлияло бы. На самом деле его операция почти увенчалась успехом. Рана на сердце была успешно зашита: немного адреналина, больше донорской крови и очень много удачи, и он бы мог выжить.

– Я правда думал, что спас его, – с грустью сказал врач неотложной помощи. – Ему резко стало намного лучше, но… что ж, как бы то ни было, мы снова его потеряли.

Полицейские подошли ближе, чтобы увидеть сердце.

– Вы можете видеть, как след от ножа был уничтожен этой операцией. Прекрасная работа, останься он в живых, но теперь я не смогу описать все так подробно, как хотелось бы.

– Погорячился, – сказали они все, прямо как мой коллега.

Старший детектив добавил:

– Как бы то ни было, много улик нам и не надо. Жена под арестом. Скоро она во всем признается.

В этот самый момент его коллега, отвечавший на звонок, снова появился рядом со мной.

– Жена заговорила, – сказал он. – Заявляет, что не делала этого.

– Можешь не говорить! Она готовила ужин, а он случайно споткнулся и упал на нож, – усмехнулся помощник коронера. – Если бы мне платили по фунту каждый раз, когда кто-то падает на нож… Якобы.

– Вам стоит узнать, что говорят о ней соседи, – сказал его коллега.

Этого я не ожидал.

– И что же они говорят?

– Видимо, они из тех пар, что никогда не ссорятся при детях, а вот когда они уходят, все и начинается. Она кричала на всю улицу.

Я подумал о фотографиях детских комнат, заваленных джойстиками, приставками и едва поношенной одеждой. Неужели пары, которые остаются вместе ради детей, действительно думают, будто дети верят, что у них все хорошо?

– Не самые приятные дети, не самая приятная жена, – продолжал полицейский. – Постоянно кричит и материт Дэниела, который, судя по всему, никогда не повышал на нее голоса.

Все синхронно посмотрели на неподвижного Дэниела. Выглядел ли он тихим человеком при жизни? Даже пассивным? Как бы то ни было, его лицо было лишено эмоций и ничего не выражало.

– Говорите, дети тоже кричали? – спросил я.

– В домах по обе стороны живут семьи, так что… полно свидетелей. Один сосед говорит, что дети просто ужас – они с собакой были приветливее, чем с отцом. Орали, оскорбляли его. А потом, когда уходили, за дело бралась мать. Судя по всем рассказам, она настоящий тиран. Значит, сегодня утром мальчики поехали к бабушке, оставив папу с мамой заворачивать целую кучу рождественских подарков. Соседи сразу поняли, что дети ушли – только они за порог, как мать начала вопить.

– Местный констебль говорит, что он не получил повышения, на которое рассчитывал, – добавил младший полицейский.

– Нам всем знакомо это чувство, – пробормотал один из его коллег.

– А еще, – продолжил младший, – у нас двое, нет, трое свидетелей, которые слышали, как она угрожала его убить.

Я поднял брови:

– В самом деле? Вы уверены? И что она сказала?

– Э-э… – Он стал рыться в своих записях. – «Убить бы тебя». По словам другого свидетеля: «Хочу тебя убить». А женщина, что жила слева от них, вроде как слышала «Убью тебя».

– А что говорит жена? – спросил я.

– Она говорит, что он сам себя зарезал.

Снова послышались насмешки, а младший полицейский издал сдавленный смешок, которому, подозреваю, научился у старших коллег в участке.

– На самом деле, – сказал я, – мне кажется, что так оно, скорее всего, и было.

Это один из тех моментов, когда все присутствующие в комнате полицейские поворачиваются к тебе со смесью разочарования и недоверия, потому что ты сказал полную противоположность тому, что они ожидали услышать.

Помощник коронера[41] едва сдержал смех.

– Зарезался? У жены на глазах?

– Да не, – сказал старший детектив. – Не стал бы он резать себя ножом, пока жена подписывает рождественские открытки.

Я повернулся к ним:

– Все указывает на то, что все эти раны он нанес себе сам.

– Да брось, док.

– Но она же не стала бы просто стоять и смотреть, ну как такое возможно?

– Детей дома нет, – сказал я. – Так что родители начинают все друг на друга выплескивать. Страсти накаляются, и она говорит, что хочет его убить. Он говорит что-то вроде «Давай!»

– Подначивает?

– Или же он правда решил, что не хочет жить. Может, он даже принес ей нож.

Кухонный нож лежал рядом, плотно запечатанный в коробке для улик с пластиковым окошком, чтобы его можно было видеть, но не трогать. Лезвие было измазано кровью. Я не сомневался, что это орудие убийства.

– Затем, возможно, он дал ей его в руки. И сказал что-то вроде: «Хочешь меня убить? Давай». И она сказала…

Полицейский, говоривший по телефону, меня прервал:

– На самом деле… на самом деле, согласно ее показаниям, которые она только что дала, нож и правда принес он. И он сказал: «Да я лучше сдохну, чем буду дальше это терпеть».

– А что же она сказала, по ее словам?

– «Не надо!» Говорит, что умоляла его.

Младший детектив просматривал показания свидетелей.

– Никакой мольбы никто не слышал… – сказал он. – Судя по тому, что сказали соседи, я думал, что он схватил нож и угрожал ей. Я думал, она скажет, что они стали бороться за нож и, когда она его схватила, ей пришлось им воспользоваться, чтобы защититься.

– Не-а, – сказал полицейский, ответивший на звонок. – Она рассказывает другую историю.

Пролистав несколько страниц, младший детектив зачитал: «Ладно, вот что слышали соседи. „Давай, ну же, сделай это, давай“. Один говорит, что, как ему кажется, она еще сказала: „Сделай это ради меня!“, а другой услышал: „Сделай своим детям одолжение!“»

Он переводил взгляд с одного лица на другое. Повисло долгое молчание. Работа заводит меня в самые мрачные уголки человеческой души, но мало что возмущает так, как толпы, которые насмехаются, кричат, подстрекают и уговаривают сомневающихся, страдающих людей, забравшихся, скажем, на крышу, прыгнуть вниз. Если верить словам соседей, складывалась картина, что жена Дэниела проделала с ним нечто похожее. Я думал о гневе, обиде, злости, разочаровании, прошлом, годах несчастья, приведших к этой трагедии. Конечно, супругам было за сорок. Вот сколько времени требуется, чтобы до такого довести.

– Почему вы так уверены, что он сделал это сам, док? – поинтересовался помощник коронера.

– Прямо классические раны, нанесенные человеком самому себе. Этот поверхностный порез на левом запястье так и кричит об этом. Если бы на Дэниела напали с ножом, его запястье, возможно, было бы просто перерезано, но не горизонтально, как здесь.

Все молча уставились на тело.

– Конечно, по одному виду ран невозможно с полной уверенностью воссоздать картину случившегося, – сказал я. – Но могу сделать предположение.

Многим детективам не нравится, когда судмедэксперт играет в Шерлока Холмса. Они считают, что дедуктивная работа по их части, а не по моей.

Так что даже в тех случаях, когда я почти полностью уверен в том, что именно случилось, всегда найдутся полицейские, которые и слышать об этом не хотят. Если бы они только знали, что прототипом героя Конана Дойла был врач, а не полицейский… Эти полицейские, однако, слушали меня с любопытством и даже стали развивать мою мысль.

– Держу пари, сначала он порезал запястье, – сказал один из них.

Я согласился.

А младший полицейский сказал:

– Очевидно, что последним был нанесен удар, который его прикончил.

Я покачал головой:

– Не обязательно, потому что смерть не наступила бы мгновенно. Когда жена стала его подначивать, чтобы он себя убил, он сначала попробовал порезать запястье, а потом понял, как это будет сложно и, возможно… недостаточно эффектно. Он делает то, чего ей, по ее словам, в этот момент хотелось. Но хочет, чтобы она страдала. Так что он разрывает футболку и вонзает нож себе в грудь, прямо в сердце. Какое-то мгновение ничего не происходит. Затем начинает хлестать кровь, и она впадает в панику. Она хватает полотенце и пытается ее вытереть. Он отталкивает ее и, шатаясь, идет по дому. Она подает ему полотенца, а он бросает их на пол, и между ними повсюду кровь. Дэниел думает, что уже должен был умереть, но пока этого не произошло, поэтому решает, что не попал по сердцу. Решив закончить начатое, он снова вонзает в себя нож. Еще больше паники, еще больше полотенец… Когда он падает на пол в ванной, она все еще продолжает вытирать кровь. На самом деле второй раз нож не прошел дальше грудной стенки. Он справился в первый раз, просто не знал об этом. Она звонит в скорую… Мы знаем, что она сказала?

Один из полицейских посмотрел в свои записи:

– Э-э-э… Она сказала: «У моего мужа в груди нож, и он истекает кровью».

Старший детектив явно задумался:

– Она не сказала, что он сам его воткнул.

Младший детектив сказал:

– Ну если док прав, то есть, раз соседи слышали, как она подстрекает его к этому, это, считай, то же самое, что и самой его воткнуть.

– Не с точки зрения закона, – объяснил ему начальник.

Помощник коронера спросил:

– Док, а через сколько наступает смерть, когда нож попадает в сердце?

Я пожал плечами:

– Зависит от того, куда именно войдет нож. Многие падают и быстро умирают на месте, но некоторые могут и сотню метров успеть пробежать. Подобная рана в левом желудочке не обязательно приведет к мгновенной смерти – нужно время, чтобы кровь вытекла, давление упало, кровообращение прекратилось, а сердце проиграло сражение с утечкой. Вполне ожидаемо, что второй раз он промахнулся мимо сердца – наверняка ему уже было не очень хорошо.

– Насколько вы во всем этом уверены? – спросил старший детектив. – То есть откуда вы знаете, что Дэниел не порезал себе сначала запястье и на этом остановился? А потом она схватила нож и воткнула его в него?

Я думал об этом. У меня есть коллеги, которые всегда уверены. Интересно, их уверенность – это черта характера или все дело в юношеском максимализме?

Даже в молодости я никогда ни в чем не был уверен на 100 %. Всегда были разные варианты и точки зрения, которые следовало учесть. И уж точно я не могу быть категоричным теперь. По моему опыту, жизнь полна неувязок и сюрпризов, поворотов, случайных совпадений и противоречий, которые всегда оставляют стопроцентную уверенность вне зоны моей досягаемости. Сколько раз мне приходилось признавать в суде, что какой-то совершенно немыслимый сценарий, абсолютно серьезно предложенный уверенным в себе адвокатом, чисто теоретически, действительно возможен. После чего я стараюсь дать присяжным понять, что это крайне маловероятно.

– Конечно, я никогда не могу быть абсолютно уверен, – ответил я. – Могу лишь сказать, что вижу в этих ранах. Во-первых, сюда легко дотянуться. Во-вторых, такие ножевые раны, нанесенные самому себе правшой, обычно идут вверх и влево, как мы видим в обеих этих ранах. И еще могу сказать, что порез поперек левого запястья свидетельствует именно об этом намерении – он настолько легкий, что, скорее всего, был нанесен последним. Но нет, я не могу полностью исключить вероятность того, что жена выхватила нож и зарезала его.

– А что насчет этих странных отметин у него на спине? – спросил младший детектив.

– Тут ничего подозрительного. Он упал на что-то, вот и все. Позже я постараюсь по фотографиям выяснить, на что именно.

Последовало продолжительное молчание.

– Я хочу выдвинуть ей обвинения, – заключил старший детектив. – Если она подтолкнула его к этому, по сути, убила его, не прикасаясь к ножу. А раз, как говорит док, остается вероятность, что она все-таки схватила нож…

Полицейские вышли из секционной, продолжая обсуждение. Они получили всю необходимую информацию. Я остался в секционной вместе с работниками морга и фотографом, чтобы еще поработать над телом.

Я лучше рассмотрел сердце Дэниела, особенно митральный клапан. У остальных клапанов три лепестка, а у этого только два – возможно, чтобы придать дополнительную прочность, необходимую, чтобы на протяжении всей жизни выдерживать столь колоссальные перепады давления. Я уже снял швы, наложенные врачом авиамедицинской бригады, чтобы осмотреть колото-резаную рану, и теперь мне было гораздо проще внимательнее изучить клапан.

Между тем никаких явных проблем ни с лепестками клапана, ни с тоненькими эластичными прожилками, которыми он крепится к мышце, я не обнаружил. Они напомнили мне стропы парашюта, и все были нетронутыми. Так что проблема не была очевидной, хотя ее последствия отчетливо давали о себе знать.

Левое предсердие принято считать первой камерой сердца. Его обозначают отправной точкой кругового путешествия крови по организму. Оно удерживает кровь, насыщенную кислородом в легких, а затем, когда наполняется, выбрасывает ее через митральный клапан в следующую камеру – левый желудочек. Отсюда она проталкивается в главную артерию, чтобы начать путь по всему телу. Я был уверен, что с внутренней стенкой левого предсердия Дэниела было что-то не так. На ней виднелось белое пятно, небольшой участок утолщенной ткани. Такое поражение вызывает кровь, просачивающаяся назад через расхлябанный митральный клапан.

Я решил попробовать провести эксперимент в раковине. Я подставил сердце под кран, чтобы вода наполнила желудочек через аорту – другими словами, в направлении, противоположном нормальному току крови. Зажав пальцем ножевую рану, чтобы кровь не вытекала, я наблюдал, как заполняется левый желудочек. Полный желудочек и создает давление, помогающее проталкивать кровь по телу. Только вот в случае Дэниела его митральный клапан подозрительно выпирал вверх в предсердие, пока… вжух! Струя воды брызнула в стенку предсердия прямо в то самое белое утолщение. Есть! Диагноз подтвержден. Многие годы кровь тоненькой струйкой била в эту стенку через щель между двумя краями митрального клапана, потому что Дэниел был рожден в Великобритании в эру антибиотиков. Его проблема, конечно, могла быть вызвана, как и у моей матери, инфекцией. Сердечные клапаны – это печально известные ловушки для бактерий. Так что у него, скорее всего, дефект был врожденным.

У многих людей с пороком митрального клапана он не вызывает никаких симптомов на протяжении всей жизни, и они умирают по какой-то другой причине.

У Дэниела же это повреждение стенки предсердия вскоре потребовало бы врачебного вмешательства. Дальше было бы только хуже, и повреждения были уже достаточно сильно выражены, чтобы предположить, что Дэниел начал замечать какие-то проблемы с сердцем.

И действительно, когда мне прислали показания его жены, я прочитал, что он был расстроен недавним случаем тахикардии. Его отец умер в возрасте Дэниела, в сорок пять, от неустановленной проблемы с сердцем. Дэниел, казалось, все больше переживал по поводу своих симптомов – настолько, что даже боялся идти к врачу. Если бы только он записался на прием… Операция на открытом сердце, которую провели моей матери, была настоящим прорывом в 1950-х годах, но тогда искусственных клапанов еще не было. Теперь они есть, и я уверен, что ей это изобретение сильно помогло бы, проживи она еще несколько лет.

Итак, передо мной был мужчина, который подвергался огромному стрессу, сильно переживал по поводу своего здоровья и жил со зловещим предчувствием, что в сорок пять лет, как и отца, его ждет неминуемая смерть. Неудачи на работе, проблемы дома, сложные семейные отношения – ему все сложнее было со всем этим справляться. И все это способствовало зарождению желания свести счеты с жизнью.

Соседи, конечно, стали обвинять его жену в подстрекательстве, однако она ничего не добилась бы, если бы он заранее не был настроен покончить с собой. Некоторые самоубийства тщательно просчитаны, чтобы причинить боль обидчику. Не знаю, был ли этот случай одним из таких. И не знаю, следовало ли ей испытывать угрызения совести, и если да, мучили ли они ее. После долгих переговоров с Королевской прокуратурой полиция решила все-таки не выдвигать против нее обвинения.

На заседании коронерского суда она была типичной скорбящей вдовой, с которой все были максимально деликатны. Все, за исключением коронера, потому что она наотрез отказалась давать устные показания о событиях того дня.

Вердикт о самоубийстве – один из тех, что требуют максимального уровня доказанности. Факт должен быть доказан вне всяких сомнений. Коронер заключил, что этот уровень не был достигнут, и вынес открытый вердикт.

Глава 13

Недавно, разглядывая карту тектонических плит, я начал понимать, как сильное землетрясение может быть вызвано небольшими сдвигами в отдаленных геологических разломах, где нарушается жесткая связь между породами. Подозреваю, что причины, по которым идут под откос многие жизни и браки в раннем среднем возрасте, могут быть прослежены аналогичным образом.

К сорока годам у большинства из нас свобода от ответственности остается в прошлом, а болезни, утраты, банкротства, переезды, разводы, сокращения и другие поводы для стресса больше не происходят сами по себе.

Теперь они связаны с целой сетью таких усталостных переломов, как дети-подростки в переходном возрасте, больные пожилые родители, размытые карьерные перспективы, натянутые отношения между супругами, долги. В первой половине жизни наши действия зачастую мотивируются надеждами на будущее. Теперь же будущее наступило и может сильно разочаровать отличием от ожидаемого.

Дойдя до этого периода в своей жизни, я научился летать, и это очень помогало мне бороться со стрессом. Наконец-то я перестал поднимать голову на самолеты и вместо этого начал смотреть вниз из кабины. Работа и растущая семья требовали много сил, но теперь у меня была возможность находить деньги и время, чтобы на один час в неделю, всего на один восхитительный час, сбежать от земных забот. Оглядываясь назад, я понимаю, что какая-то небольшая часть меня жила только ради этих пятничных вечеров. Сложно описать, насколько захватывающими они были. Анализ, подготовка, концентрация внимания. А потом колеса перестают стучать по взлетно-посадочной полосе, нос задирается вверх, и наступает тот самый необыкновенный момент тишины на границе земли и воздуха. Мгновение, сулящее неизведанное. Сердце замирает, дыхание задерживается, и я понимаю, что больше не на этой бренной земле, а поднимаюсь над ней.

Вокруг меня открывается пространство. Вид становится все более широким, пока не вытягивается в линию горизонта. Изогнутую, словно по какому-то идеальному проекту. Я вижу, чувствую его бесконечность. Его не окружает ничего, кроме воздуха и нескольких облаков, проплывающих мимо, подобно дружелюбным соседям. Каким же обширным, красивым, удивительным местом кажется отсюда мир. Каким же безобидным он становится. Чем выше я поднимаюсь, тем незначительнее и мельче становятся нудные детали повседневности, пока наконец от них ничего не остается. О чем я думал в такие моменты? Да ни о чем! Не считая управления самолетом, разумеется. Покойники, их тела, тайны – все это было где-то далеко.

Час пролетал незаметно, и вскоре повседневные заботы возвращали меня с небес на землю.

Забросив полеты на несколько лет, я остро ощущал их нехватку и наконец снова оказался в самолете. Очутившись в этом слое земной атмосферы, я испытывал такую же радость, какую, должно быть, ощущает астронавт, возвращаясь сюда с противоположной стороны. Когда мои геологические разломы все же треснули, что произошло в моей жизни гораздо позже, я ненароком задумался о том, могло ли землетрясение произойти раньше, если бы не мои пятничные побеги? А может, его и вовсе не случилось бы, если бы я летал больше?

Как другим удается уклониться от невыносимого давления среднего возраста? Многие пытаются облегчить боль с помощью химии – об этом, как и о многих других аспектах нашей жизни, свидетельствует статистика смертности. Я говорю прежде всего о нынешних рекордных количествах случаев передозировки в этой конкретной возрастной группе. Чаще всего считается, что смертельный исход был непреднамеренным, хоть некоторые статистические данные и показывают, что женщины, умирающие от передозировки наркотиков, делают это намеренно куда чаще мужчин.

Управление национальной статистики отмечает резкий рост на графиках, связанный с так называемым поколением X. С наркотиками представителей этого поколения познакомили рейвы, расцвет которых пришелся на конец XX века. Предполагается, что сложившиеся тогда привычки, которые впоследствии привели к активному употреблению наркотиков или наркотической зависимости, дают о себе знать сейчас, когда представители этого поколения достигают среднего возраста, а их организм теряет былую выносливость. Более половины таких смертей, как всегда, вызваны опиатами, однако смертность от кокаина удвоилась в период с 2015 по 2018 год. Единственный препарат, уровень смертности от передозировки которым снизился, – парацетамол, что попросту может быть следствием ужесточения контроля его продаж с 1988 года.

А что насчет другого пути к забвению, моего собственного любимого наркотика? Пик смертей, связанных с алкоголем, приходится на чуть более поздний возраст, но стоит отметить, что в возрастной группе от сорока до сорока пяти лет они случаются в Великобритании в семь раз чаще, чем в среднем по всем возрастам.

Похоже, к сорока годам многие вязнут в трудностях и встают перед выбором: продолжать в том же духе, увязая все больше, попытаться выбраться или же просто уйти камнем на дно. Самоубийства – распространенная причина смерти (в этом возрасте они и правда достигают своего пика), но постепенно вырисовывается другая закономерность.

Меня вызвали в маленький коттедж, где на кухонном полу полулежал мужчина. Лицом он лежал на подушках, пропитанных кровью, а слева лоб был покрыт ею до самого глаза. Местами она стекала по его щекам. Несмотря на беспорядок, мне сразу же стало ясно, что у него была единственная рана на левом виске. На столе рядом были ключи от машины и переполненная пепельница, пластиковая бутылка с трубкой сбоку, алюминиевые банки, куча зажигалок… явные принадлежности для приема наркотиков. Внизу, на полу рядом с левой рукой покойного, лежал револьвер «кольт».

Криминалист, специализирующийся на огнестрельном оружии, осматривал место преступления вместе со мной. Оставив полицию выяснять, был ли покойный левшой, мы последовали за телом в ближайший морг. Под яркими лампами, под наблюдением многочисленных полицейских мы очистили рану. Теперь нам было видно, что пуля вошла посередине виска. Отверстие, около полусантиметра в диаметре, было окружено сажей, рассеянной в форме овала примерно на два сантиметра вокруг раны.

В центре сажи было больше, чем по краям, что указывало на выстрел с близкого расстояния. Когда пистолет действительно касается кожи, горячие газы, выходящие из дула следом за пулей, поднимают кожу вокруг него, образуя отпечаток дульного среза. Здесь такого не наблюдалось.

Пуля прошла вверх через мозг и попала в верхнюю часть черепа прямо по центру, проломив его.

Полиции не терпелось выдвинуть обвинения. Они арестовали его бывшую, которая явилась примерно через пять часов после того, как было найдено тело. По ее словам, она была у него в гостях, когда он достал револьвер, приставил его к виску и нажал на курок. Ничего не произошло. Последовала ужасная пауза, прежде чем она поняла, что выстрела не было и он все еще жив. Он рассмеялся и объяснил, что играет в русскую рулетку. Она сказала, что сразу же попыталась выбить пистолет у него из рук, но он оттолкнул ее, тут же приставил его к голове и снова нажал на курок.

Полиция спросила у нее, был ли покойный правшой или левшой. Она без колебаний ответила, что он левша. Ее все равно арестовали.

Русская рулетка время от времени всплывала в моей карьере. Покойный всегда мужского пола, ему почти всегда от сорока до пятидесяти, и он играет в нее, желая продемонстрировать реальное или показное пренебрежение к жизни.

Я бы сказал, что к этой смертельной игре подталкивают не столько суицидальные мысли, сколько ощущение бессмысленности жизни. Ход мыслей обычно такой: «Если не умру, значит, я здесь не просто так. В этом должен быть какой-то смысл. А если умру… уже не узнаю об этом, так ведь?» Читатели могут догадаться, какую роль в подобных безрассудных рассуждениях могут играть алкоголь или наркотики, так что результатов токсикологии по этому делу я ждал с особым интересом.

Они показали, что покойный не употреблял алкоголя. Подтянутый, он был в довольно неплохой форме – на наркомана уж точно не похож. Его дом тем не менее был завален мусором и принадлежностями для приема наркотиков – в нем царил тот самый бардак, который я уже научился связывать с зависимостью.

Токсиколог сказал, что не более чем за два часа до смерти покойный курил крэк через трубку на столе. Возможно, незадолго до нее. Вероятно, не один раз. Крэк вызывает эйфорию, с которой, как мне говорили, виски с содовой просто не могут соревноваться. Проблема в том, что эта эйфория длится недолго, а страдания, наступающие по окончании эффекта, выходят за всякие рамки. Наркоманы пойдут на все, лишь бы их облегчить: будут грабить, воровать, чтобы купить очередную дозу или другие вещества, чтобы хоть как-то смягчить удар. Самый действенный из них – героин. Между тем почти все – валиум, алкоголь, марихуана – будет лучше, чем ничего, чтобы ослабить ужас раскрывшейся бездны.

По мнению токсиколога, именно так покойный и поступил. Он не просто выкурил огромное количество крэка, но и принял большую дозу героина, чтобы полегчало, к тому же курил марихуану. Нет никаких сомнений, что он находился под воздействием всех трех веществ, когда русская рулетка показалась ему хорошей идеей. Непонятно лишь то, на какой стадии фармакологического процесса он находился: на пике, спаде или плато. Стоял ли он у края бездны, вглядываясь в ее жуткую темноту, что могло бы объяснить, почему жизнь потеряла для него всяческий смысл? Или же героин с марихуаной успели сделать свое дело, и он испытывал тепло, расслабление, чувствуя себя уютно… и в безопасности? Как будто можно безнаказанно приставить к голове пистолет и нажать на курок, и ничего плохого в принципе не случится.

Полиция зациклилась на версии о том, что его бывшая застрелила его, когда он находился под воздействием крэка или героина и не мог оказать сопротивление, после чего прибрала и придумала историю с русской рулеткой. Ее одежду сразу же передали на экспертизу, чтобы проверить наличие на ней продуктов выстрела, а заодно и ее версию событий.

В своем отчете специалист по огнестрельному оружию объяснил, что при выстреле из пистолета в воздух попадают частички пули и пороха, которые образуют вокруг пистолета облако и оседают на коже и одежде стрелявшего, а также на окружающих людях и поверхностях.

Любой контакт с гильзой, оружием, из которого недавно стреляли, или загрязненной продуктами выстрела поверхностью может способствовать переносу этих частичек, только вот оставшиеся следы в каждом случае будут разными.

Он обнаружил большое количество продуктов выстрела на обеих руках покойного. Причем на левой их было примерно на 50 % больше, чем на правой. Кроме того, следы нашли на его одежде и кухонных шкафчиках.

На руках и одежде его бывшей следов найдено не было, однако, как отметила полиция, у нее было полно времени, чтобы помыться и переодеться. Специалист также сказал, что, поскольку порох обычно превращается в мелкую пыль, которая оседает в одном-двух метрах от места выстрела, через несколько часов после него на руках и одежде следов почти не остается.

Его заключение? Нет никаких доказательств того, что она вообще брала пистолет в руки, в то время как все указывает на то, что покойный брался за него обеими руками. Таким образом, специалист заключил, что в момент выстрела он мог держать пистолет не одной левой рукой, а сразу двумя.

А что же насчет криминалиста, который специализировался на самом огнестрельном оружии?

Он сказал, что «кольт» тридцать второго калибра был ржавым и в плохом состоянии. Он мог работать как в самовзводном, так и в обычном режимах, но на деле в первом совершенно не работал. В обычном режиме, когда требовалось вручную взводить курок, при его отведении барабан должен поворачиваться так, чтобы каждая из камер поочередно выстраивалась в одну линию со стволом. Когда же специалист стал взводить курок, он обнаружил, что барабан поворачивается больше чем на одну камеру, причем иногда на неполную, в результате патрон не может попасть в ствол и револьвер оказывается непригодным для стрельбы. Обычно для ручного взведения требуется продолжительное время сдавливать курок с усилием в 5 килограммов. Для этого же револьвера, как он обнаружил, необходимое усилие варьировалось в пределах от 4 до 7 килограммов. В одном он был уверен: выстрел не мог быть самопроизвольным.

Следы от бороздок и канавок ствола на пуле, оставшиеся после пробных выстрелов, совпадали с отметками на пуле, извлеченной из тела.

Нам неизвестно, какой у него был шанс на победу в этой игре со смертью. В теории, шесть к одному в первый раз и пять к одному во второй. Только вот оружие было неисправным. Кроме того, хоть мы и знаем, что вторая попытка его убила, неизвестно, сколько раз до этого он уже испытывал судьбу. Если он и правда нажал курок лишь второй раз, явно был невезучим. И уж точно не особо умным.

Специалист по оружию сделал последнее замечание. Он согласился со мной, что дуло пистолета было всего в одном-двух сантиметрах от головы покойного, когда из него произвели выстрел.

Против его бывшей не стали выдвигать обвинения – следствие приняло ее версию событий, несмотря на время, прошедшее, прежде чем она явилась, на возможную смену одежды и несколько расхождений в ее словах, а также вероятность того, что она очистила место преступления от всех следов собственного употребления наркотиков перед приездом полиции. Коронер была убеждена, что действия покойного были намеренными и что, несмотря на наркотики, он понимал: выстрел его убьет. Она вынесла вердикт о самоубийстве.

Ее правота не вызывает сомнений. Лично для меня эта смерть была чем-то гораздо более сложным, между несчастным случаем и самоубийством: покойный решил проверить, умрет он или выживет, что характерно для людей среднего возраста, не совсем уверенных, хотят ли они жить дальше или свести счеты с жизнью.

Настоящие самоубийства совершаются с гораздо большей решимостью. Это одна из ведущих причин смерти женщин среднего возраста, но рак груди все равно убивает их в два раза чаще. Что касается мужчин этого возраста, в рейтинге смертей суицид делит пальму первенства с передозировкой. Возможно, оказавшись на половине пути своей жизни, некоторые оглядываются с болью назад и без надежды смотрят вперед. И в итоге принимают решение с ней покончить.

Расследовать самоубийства и подобные полусамоубийства, на мой взгляд, особенно грустно. Я становлюсь свидетелем ужасных страданий, испытываемых друзьями и близкими, и понимаю, что покойный, скорее всего, понятия не имел, что на самом деле значил для окружающих, как сильно по нему будут скучать и на сколько его смерть подвинет тектонические плиты в жизни тех, кто его знал.

Глава 14

В от несколько выдержек из показаний женщины, описывающей поведение своего мужа незадолго до его смерти[42].

«О.: У него была беда с праздниками. Он вечно дежурил по телефону. Его мобильный все время включен… Он стал гораздо молчаливее. С ним стало сложно разговаривать, он стал более напряженным, отстраненным, и мы всей семьей выражали друг другу беспокойство по этому поводу.

В.: Как вы считаете, когда это началось?

О.: Наверное, в последнюю неделю июня… Он выглядел уставшим. Казалось, он немного постарел. Как раз в это время мы по-настоящему заметили, как сильно он изменился… Как-то вечером он меня прямо перепугал. Он резко подскочил со стула – у него был весьма отстраненный и, кажется, обеспокоенный вид – и пошел наверх, чтобы переодеться. Он прямо принарядился – дома он так точно не одевается, да даже в паб ходит в одежде попроще. Он сказал, что собирается в паб на другом конце деревни, и ушел. Выглядел очень озабоченным… Примерно через полчаса, может, минут сорок, вернулся, и я сказала: „Быстро ты…”, а он ответил: „Да я решил просто прогуляться и кое-что обдумать”. Я тут же забеспокоилась – уж как-то странно он это сказал. Медленно».

Кризисную ситуацию в жизни этого человека спровоцировала работа. Он оказался объектом пристального внимания и критики, которые, как ему казалось, запятнали его ранее выдающийся послужной список. Он считал, что работодатель не поддерживает его. Это усилило возникшее у него ощущение, что его недооценивают: перед этим произошли какие-то странные вещи, касавшиеся его пенсии и заработной платы.

Его жена подтвердила это на допросе.

«О.: Ну ему часто давали работу, которая, как ему казалось, не соответствовала его способностям, менее квалифицированную… Он считал, что мог бы отвечать за куда более важные вопросы».

Судя по всему, этот человек не делился своими переживаниями с друзьями. Вот как жена описала его отношения с ними.

«О.: Он всегда вкалывал, был трудоголиком во всех смыслах, большинство его друзей на самом деле его лучшие друзья, все они были с работы. Если он часто с кем-то пересекался, нередко они становились если не самыми близкими, то как минимум просто друзьями».

Кризисная ситуация накалялась, и его дочка дала следующие показания по поводу того, как вел себя отец перед одной важной встречей.

«О.: Он все время был в стрессе. Как бы сказать, будто постоянно о чем-то думал. Я бы предположила, что он планирует следующий день, но ему чуть ли не больно было от своих мыслей. Он просто был очень замкнут, и я очень беспокоилась о нем».

Человеком, который вызывал такое беспокойство у своей семьи, был доктор Дэвид Келли. Первоначальное вскрытие проводил не я, но впоследствии в свете растущей критики того, как велось это дело, а затем и судебное разбирательство Хаттона (которое сомнительным образом заменило собой расследование смерти доктора Келли), меня попросили это дело пересмотреть.

Это самоубийство имело как национальные, так и международные последствия, породив многочисленные теории заговора. Таким образом, мне следует сначала поделиться с вами некоторыми подробностями этой печальной и удивительной истории.

Все началось больше чем за десять лет до смерти доктора Келли. Когда Саддам Хусейн, правитель Ирака, вторгся в Кувейт в 1990 году, его остановила международная коалиция, и Организация Объединенных Наций направила инспекторов для наблюдения за его программой вооружения. Дэвид Келли, британский специалист по биологическому оружию, был в числе этих инспекторов. За семь лет, с момента окончания первой войны в Персидском заливе и по 1998 год, он посетил Ирак тридцать семь раз.

В 1998 году Хусейн перестал пускать инспекторов. Последовали годы напряженных отношений, когда весь мир пытался настаивать на необходимости тщательной проверки иракского оружия, которой Ираку по большей части удавалось избежать. Мир черпал информацию о создаваемом в Ираке оружии благодаря разведке. Дэвид Келли продолжил работу на британское правительство – он и дальше изучал и анализировал получаемую из Ирака информацию. Кроме того, он отвечал за неофициальные контакты с прессой.

Предполагаемые связи Ирака с террористами, убившими огромное количество людей 11 сентября 2001 года, вероятно, способствовали тому, что в начале нового века было принято решение о вторжении.

Главной же заявленной целью было остановить предполагаемую программу вооружения Хусейна. На этот раз военные действия не получили международной поддержки – более того, против войны начались международные протесты.

В марте 2003 года США при поддержке нескольких союзников, включая Великобританию, но без одобрения ООН, вторглись в Ирак. Тридцатого апреля вторжение, но не сам военный конфликт было завершено. Хусейн потерял контроль над страной, и началась оккупация Ирака, спорная с социальной, политической и военной точек зрения.

Британское правительство продолжало настаивать на том, что вторжение было необходимо. Свои доводы они четко изложили в досье, представленном в сентябре предыдущего года, за шесть месяцев до начала наступления. В предисловии к нему Тони Блэр написал:

«В последние месяцы я все больше встревожен поступающими из Ирака доказательствами того, что, несмотря на санкции, несмотря на его подорванные в прошлом возможности, несмотря на четкие запреты резолюций Совета безопасности ООН, несмотря на все его отрицания, Саддам Хусейн продолжает разрабатывать оружие массового уничтожения, которое позволит ему нанести сокрушительный удар по региону и мировой стабильности… Подготовленная им военная инфраструктура позволяет приводить часть ОМУ[43] в боеготовность всего за сорок пять минут после получения соответствующего приказа».

22 мая 2003 года, когда военный конфликт в Ираке все еще доминировал в новостных заголовках, доктор Дэвид Келли согласился дать неофициальные комментарии журналисту «Би-би-си» Эндрю Гиллигану. После этого, 29 мая, Гиллиган дал интервью в эфире популярной программы «Сегодня» на «Радио 4», сказав следующие слова по поводу сентябрьского досье и, в частности, предположения о том, что Хусейн может развернуть оружие массового уничтожения всего за сорок пять минут:

«Теперь это утверждение вышло мистеру Блэру боком – если бы оружие массового уничтожения действительно располагалось в зоне столь быстрого доступа, его наверняка бы уже обнаружили. Конечно, это могла быть искренняя ошибка, только вот мне сообщили, что государство было в курсе сомнительного характера этого заявления, причем еще до войны, еще до того, как они написали об этом в своем досье.

Мне удалось поговорить с британским чиновником, который принимал участие в подготовке досье, и он сообщил, что еще за неделю до его публикации черновик досье практически полностью состоял из уже известной широкой общественности информации. Он сказал: „В течение недели, предшествовавшей публикации, его переписали, чтобы сделать интереснее. Ярким примером было заявление, будто оружие массового уничтожения готово к применению в течение сорока пяти минут. В оригинальном черновике этой информации не было. Мы были против того, чтобы ее включали в досье, поскольку она не была достоверной. Бо́льшая часть сведений из досье была подтверждена разными источниками, но у этой информации источник был только один, и мы полагали, что он ошибался“.

Еще этот чиновник сказал, что досье было переделано в интересах британского правительства, и добавил: „Большинство людей из разведки были недовольны этим досье, так как оно не отражало их объективной точки зрения“».

Эта история поставила под сомнение правомерность войны и добросовестность правительства. Она получила широкую огласку и вызывала сильные трения между правительством и «Би-би-си». Все это доставляло все более острый дискомфорт Дэвиду Келли, потому что все указывало на то, что он как-то причастен к разглашению информации. Пока не стало ясно, что именно он предоставил ее прессе.

Что же на самом деле он сказал Эндрю Гиллигану? Возможно, больше, чем собирался. Вероятно, меньше, чем рассчитывал Гиллиган. Этого мы никогда не узнаем. Даже судебное разбирательство Хаттона не смогло установить настоящей правды, хоть в ходе него Гиллиган и подвергался открытой критике. В результате этой рассказанной «Би-би-си» истории Дэвид Келли оказался под невероятным давлением, невыносимым для него. Его работодатели решили, не позаботившись об этом предупредить, позволить прессе узнать, что именно он стал источником этой информации. Вне всякого сомнения, он воспринял этот поступок как предательство с их стороны. После стольких лет добросовестной службы он получил публичный выговор, который воспринял как личное унижение. Ему было велено предстать перед двумя парламентскими комитетами. В первом его допрашивали, как ему показалось, слишком грубо и агрессивно. К его ужасу, все заседание транслировалось по телевизору. Это было настоящей пыткой. Один из членов комитета даже спросил: «Почему вы сочли своим долгом согласиться с просьбой явиться, с которой к вам обратились с явной целью бросить вас на растерзание не только средствам массовой информации, но и этому комитету?»

Этот крайне замкнутый трудоголик оказался в центре общественного внимания, полагая при этом, что ему грозит увольнение, а дело всей его жизни обесценено.

В ходе судебного разбирательства Хаттона обоснованность его переживаний не раз подвергалась сомнениям. Тем не менее именно эти переживания и привели его к самоубийству.

После изнурительной пытки перед двумя парламентскими комитетами Дэвид Келли вернулся домой. На следующее утро, в день смерти, он, как обычно, пошел в свой кабинет (по большей части он работал из дома), как вспоминала его жена в ходе судебного разбирательства Хаттона.

«В.: Семнадцатого июля был четверг. Во сколько вы в тот день встали?

О.: Примерно в полдевятого. Обычно я встаю раньше.

В.: Каким он вам показался?

О.: Уставшим, расстроенным, но не подавленным. Понятия не имею. С тех пор как это все началось, он никогда не казался мне подавленным, но был очень уставшим и очень расстроенным».

Теперь мы знаем, что в то утро он получил электронное письмо с рядом парламентских запросов. Они были сделаны членом парламента Бернардом Дженкином в адрес министра обороны – по сути, он призывал провести расследование контактов между Дэвидом Келли и Эндрю Гиллиганом, а также принять против Дэвида дисциплинарные меры. Должно быть, доктор Келли понимал, что от этой проблемы ему просто так не отделаться, и ситуация действительно накалялась.

Он спокойно выпил кофе с женой и вернулся в свой кабинет. Ответил на электронные письма различных коллег со словами поддержки, подтвердив, что ему приходится нелегко, а также написав, как сильно ему хочется вернуться в Ирак и продолжить там работу. Он просидел за своим столом недолго. Рассказывает Дженнис Келли:

«О.: Несколько минут погодя он уединился в гостиной, не говоря ни слова, что было для него весьма необычно.

В.: Когда он уединился в гостиной?

О.: Думаю, около половины первого… Он просто сидел и выглядел очень уставшим. К этому времени у меня ужасно разболелась голова, и мне стало дурно. На самом деле мне уже не раз становилось физически плохо, потому что он выглядел совершенно отчаявшимся.

В.: Он пообедал?

О.: Да, пообедал. Я настояла – он не хотел, но все-таки немного поел. Я сделала сэндвичи, и он выпил стакан воды. Мы сели за стол друг напротив друга. Я попыталась завести разговор. Мне было паршиво, как и ему. Он казался растерянным и понурым.

В.: Как бы вы его описали в этот момент?

О.: Ох, мне показалось, что он ужасно огорчен. Очень-очень сильно – он ушел в себя. Казалось, он замкнулся в себе, но тогда я понятия не имела, что он может сделать после этого, абсолютно ни малейшего понятия.

В.: Вы много говорили за обедом?

О.: Нет-нет. Он едва мог связать два слова. Он был не в состоянии говорить.

В.: Вы сказали, кажется, что эти дни вам нездоровилось?

О.: Это так.

В.: И что вы сделали?

О.: Я пошла прилечь после обеда, я часто так делала из-за своего артрита. Я спросила: „Какие планы?“ – он ответил: „Пойду, наверное, прогуляюсь“.

В.: Как думаете, во сколько вы поднялись наверх? Можете вспомнить?

О.: Я бы сказала, что в полвторого, может, без четверти два.

В.: А где в это время был он?

О.: Ушел к себе в кабинет. Потом, вскоре после того, как я прилегла, он зашел и спросил, в порядке ли я. Я сказала, что в порядке. Потом он пошел надеть джинсы. Днем по дому он обычно ходил в спортивном костюме или штанах. Так что он пошел переодеваться и обуваться. Потом, как я подумала, он вышел из дома.

В.: Потому что он собирался на прогулку?

О.: Да. Он собирался на свою обычную прогулку. У него была больная спина, так он с ней и справлялся.

В.: Так он и правда сразу пошел на прогулку?

О.: Ну вскоре зазвонил телефон, и я думала, что он ушел… Потом я услышала, как Дэвид тихо разговаривает по телефону.

В.: Где он находился в этот момент?

О.: У себя в кабинете.

В.: Вы помните, во сколько это было?

О.: Около трех вроде бы.

В.: Так доктор Келли все-таки пошел гулять?

О.: В три двадцать его уже точно не было.

В.: Получается, что между тремя ноль-ноль и тремя двадцатью он ушел гулять?

О.: Получается так».

Выйдя из дома, Дэвид Келли наткнулся на пожилую соседку, которая выгуливала собаку. Ее впоследствии тоже допросили.

«В.: Что вы ему сказали?

О.: Он сказал: „Привет, Рут“, и я ответила: „Ой, привет, Дэвид, как оно?“ Он сказал: „Да пойдет“. Мы постояли несколько минут, а потом Бастер, моя собака, потянул поводок. Ему хотелось гулять. Я сказала: „Придется мне идти, Дэвид“. Он сказал: „Тогда до скорого, Рут“, и на этом мы разошлись.

В.: Каким он вам показался?

О.: Да как обычно, самим собой. Такой же, как всегда».

Она была последним человеком, который разговаривал с доктором Келли. Он так и не вернулся с прогулки. Вскоре его жена встревожилась, и приехали их дочери, чтобы помочь его найти. Вот что рассказала Дженис Келли:

«О.: Мы не стали сразу звонить в полицию. Мы подумали, что можем сделать только хуже, если Дэвид вернется, когда мы начнем поиски. Я решила, что он и без того в непростом положении. Так что мы позвонили в полицию лишь поздно вечером, между восьмью и полуночью.

В.: Итак, вы позвонили в полицию. Они приехали?

О.: Приехало трое. Они попросили заполнить заявление. Я объяснила им, в какой ситуации оказался Дэвид. Казалось, дело сразу же дошло до начальника полиции… Начались поиски. Их поисковый вертолет был на ремонте, так что пришлось ждать, пока прилетит вертолет из Бенсона.

В.: Вы имеете в виду военную базу в Бенсоне, так ведь? Значит, в поисках участвовал вертолет?

О.: А еще поисковые собаки, я так понимаю.

В.: А вы слышали вертолет?

О.: Да, он прилетел, и полиция включила мигалки на машинах, чтобы обозначить расположение нашего дома – отправную точку его прогулки.

В.: А вы вообще общались с полицией в течение ночи?

О.: Да, всю ночь напролет. Затем приехал фургон с вышкой связи и припарковался на дороге, а потом, на рассвете, у нас в саду поставили еще одну вышку, метров пятнадцать.

В.: Для полицейской связи?

О.: Да, для нее самой. А еще у нас по дому прошлись с собакой. С восьми вечера до пяти утра следующего дня я просидела на газоне в халате, пока они с собакой ходили у нас по дому».

Мне довелось прочитать множество пересказов подобных ужасных бессонных ночей, проведенных в переживаниях за родных, предположительно покончивших с собой. Люди пытаются лелеять хоть какую-то надежду, в то время как, полагаю, на подсознательном уровне уже знают правду. Страдания и недомогание миссис Келли в часы, предшествовавшие смерти мужа, прежде чем он вышел из дома, вероятно, говорили о каком-то предчувствии неизбежного, а также ее ужаса от этого.

В поисках были задействованы порядка сорока полицейских, среди которых были те, кто хорошо знал местность. Кроме того, подключились волонтеры из местной ассоциации поисковых собак. На следующее утро, примерно в девять пятнадцать, одна из этих собак обнаружила тело Дэвида Келли. Владелица собаки нашла его в лесу, где он часто гулял, и описание того, как она его нашла, имеет большое значение.

«В.: Он был у основания дерева, прислонившись плечами и головой к стволу.

В.: А что насчет его ног и рук? Как они были расположены?

О.: Его ноги были вытянуты прямо перед ним. Его правая рука была сбоку, а левая была вся в крови и как-то странно загнута назад.

В.: Вы видели кровь где-нибудь еще?

О.: Только на левой руке и на левом боку.

В.: Не могли бы вы сказать, был ли это тот человек, которого вас попросили найти?

О.: Да, он подходил под описание, которое нам дали».

Она сразу поняла, что Дэвид Келли мертв, и она никак не может ему помочь. Повторяя собственные следы, она отошла от тела, в то время как другой волонтер связался с поисковой бригадой полиции. Он не стал подходить близко к телу, чтобы не нарушить сохранность улик, поэтому смотрел с некоторого расстояния.

Им было велено вернуться в машину, идти до которой было минут десять, и встретиться там с полицией. В итоге две-три минуты спустя они наткнулись на двух детективов, которые тоже заподозрили, что тело может быть в этом районе. Конечно же, волонтеры провели детективов к телу Дэвида Келли. У них двух не спрашивали этого напрямую, но, как я понял, когда они вернулись, тело оставалось без присмотра всего считаные минуты. Между тем детектив-констебль Коу дал несколько иное описание места:

«В.: И как было расположено тело?

О.: Он лежал на спине – тело лежало на спине возле большого дерева, головой к его стволу.

В.: Вы заметили что-нибудь на теле?

О.: Заметил.

В.: Что вы заметили?

О.: Я заметил кровь вокруг левого запястья. Еще я увидел нож, по типу садового, а еще часы.

В.: А тело лежало на спине или на животе?

О.: На спине.

В.: Где были часы?

О.: Если правильно помню, прямо поверх ножа.

В.: А где был нож?

О.: Рядом с левым запястьем, с левой стороны тела…

В.: Вы заметили какие-либо пятна на одежде?

О.: Я видел кровь около левого запястья, вокруг него.

В.: Где-нибудь еще? Насколько тщательно вы все осмотрели?

О.: Я смотрел с высоты своего роста, не нагибаясь… Я осмотрел место.

В.: На каком расстоянии вы были от тела?

О.: Два – два с половиной метра.

В.: Сколько времени вы провели там?

О.: Пока не пришли другие полицейские и не обнесли все лентой. Думаю, примерно двадцать пять – тридцать минут, что-то вроде того».

Лично я никак не могу объяснить противоречивые описания положения тела. Они уж точно породили множество теорий заговора. Выдвигавшие их люди предположили, что изначально тело Дэвида Келли было прислонено к дереву, как описал волонтер, а потом кто-то передвинул его в те несколько минут, точное количество которых неизвестно, которые прошли до возвращения волонтеров вместе с полицейскими.

Доказательства несостоятельности этой теории, на мой взгляд, весьма убедительные. До случайной встречи с детективами два волонтера никого не видели и не слышали в лесу, и собака не учуяла никакого человеческого запаха. Я внимательно изучил все фотографии места обнаружения тела, снятые как до, так и после того, как его убрали, и на них нет никаких следов перетаскивания тела, а на столь мягкой, усыпанной листьями земле они непременно должны были остаться. Кроме того, увиденные мной следы крови на земле говорили о том, что он лежал в том самом месте и в том самом положении, в котором умер.

К приезду скорой вокруг собралось множество полицейских, и ведущая к телу тропинка была огорожена лентой. Медики поместили на груди Дэвида Келли четыре электрода, чтобы подтвердить отсутствие признаков жизни. Монитор показал сплошную прямую линию. Во время судебного разбирательства Хаттона один из медиков сделал следующее наблюдение, впоследствии подтвержденное его коллегой:

«В.: Известно ли вам что-либо относительно обстоятельств смерти доктора Келли, с чем вы могли бы помочь суду?

О.: Лишь то, что вокруг тела было относительно мало крови. Было небольшое пятно на его правом колене, но никаких явных следов артериального кровотечения. Не было ни брызг крови, ни явных следов большой кровопотери, ни на земле, ни на одежде.

В.: Один из полицейских сообщил, что на земле была кровь. Вы ее видели?

О.: Я видел немного крови на крапиве, что росла слева от тела. Что касается самой земли, не помню, чтобы там была большая лужа или что-то в этом духе. На левом запястье была запекшаяся кровь… Но никаких явных следов травмы или повреждения, просто запекшаяся кровь.

В.: Вы не видели рану?

О.: Я не видел рану, но… Рука, насколько я помню, его левая рука была вытянута вдоль тела слева… Ладонью вверх или чуть вбок… (Показывает.) Запекшаяся кровь, начиная от края куртки и вниз по руке, но никакой открытой раны, которую можно было бы разглядеть из положения, в котором я находился.

В.: Вы осматривали запястье на предмет…

О.: Нет, не осматривал. Нет.

В.: А землю вы осматривали на предмет крови?

О.: Нет».

Эти показания подлили еще больше масла в огонь теорий заговора, несмотря на то что ни один из медиков не стал специально осматривать руку Дэвида Келли или землю вокруг него. Согласно наиболее распространенной версии, слишком малое количество крови в месте обнаружения тела было связано с тем, что его убили в другом месте и уже после переместили туда. Убийство было обставлено как самоубийство.

При этом никто не говорит о том, что он стал случайной жертвой незнакомца, напавшего на него во время прогулки. Нет, подразумевается, что это убийство было заказным, потому что Дэвид Келли разоблачил ложь правительства – ложь, которую оно сплело, чтобы оправдать вторжение Великобритании в Ирак.

Факт, что в Ираке так никогда и не было найдено оружие массового уничтожения, не говоря уже об оружии, которое могло бы быть развернуто всего за сорок пять минут. В докладе Чилкота о проведенном им расследовании по поводу войны, опубликованном лишь в 2016 году, знаменитое сентябрьское досье сдержанным языком разносится в пух и прах:

«[Отчеты разведывательных служб]… содержат осторожные формулировки, чтобы не допустить придания предоставленным доказательствам большего веса, чем они имеют на самом деле. Когда же доказательства выстраиваются таким образом, чтобы представить доводы на языке министерских заявлений, рождается документ совершенно иного рода… Разведывательные и аналитические данные использовались для подготовки материалов с целью подкрепления правительственных заявлений путем выражения уверенности без признания ограничений разведданных».

Далее лорд Чилкот рассказывает о влиянии, оказанном сентябрьским досье на общественное мнение:

«Повсеместное распространение мнения о том, что в представленном в сентябре 2002 года досье намеренно завышается убедительность доказательств по поводу способностей и намерений Ирака с целью повлиять на общественное мнение и „обосновать“ действия по разоружению Ирака, привело к разрушительным последствиям, включая подрыв доверия к заявлениям правительства, в особенности касающихся разведывательных данных, которые не подлежат независимой проверке».

Дэвид Келли определенно сыграл свою роль в распространении этого мнения с его разрушительными последствиями и, вне всякого сомнения, вызвал сильное недовольство правительства. Но дает ли это какие-либо основания утверждать, что он был убит? Давайте вернемся в лес, где около десяти утра 18 июля медиками была констатирована его смерть.

В тот день расследование возглавил помощник начальника полиции Пейдж[44]. Он рассказал:

«В свете чрезвычайно особенных обстоятельств дела мы с самого начала решили, что расследование будет проводиться с максимально возможным соблюдением строжайших стандартов. Я бы не сказал, что начал расследование убийства, но оно было именно такого уровня».

Организовав проход к месту обнаружения тела, полицейские оградили лентой вокруг тела круг радиусом десять метров, внутри которого в поисках улик был тщательно осмотрен каждый квадратный миллиметр земли. Никто не касался тела: полиция хотела, чтобы судмедэксперт и биологи-криминалисты увидели его в точности таким, каким оно было обнаружено. Помощник начальника полиции Пейдж рассказал:

«Когда я впервые увидел доктора Келли, прекрасно понимал, насколько серьезными должны быть наши поиски, и стал выискивать следы возможной борьбы; между тем растительность вокруг тела доктора Келли не была ни в одном месте примята, и не было ни малейшего намека на борьбу».

Прибывший в 12:35 судмедэксперт изначально только подтвердил факт смерти. Он не стал измерять температуру тела или проводить более тщательный осмотр, решив сначала дождаться биолога с помощником, чтобы те могли осмотреть место обнаружения тела. Согласно журналу, он снова зашел в зону поиска лишь после 14:00 – к этому времени вокруг тела уже разбили палатку. Несколько скептиков сочли подозрительным тот факт, что доктор Хант не стал измерять температуру тела в момент своего появления, поскольку этот показатель служит важнейшей информацией для оценки времени смерти. Между тем у него были веские причины отказаться от этого: ему пришлось бы снять с тела одежду, что могло нарушить сохранность важных улик.

Криминалисты сначала проверили тело Дэвида Келли на предмет текстильных волокон и прочих микроскопических следов, и только после этого доктор Хант снял с него одежду.

«О.: [На нем]… была зеленая вощеная куртка, причем молния и кнопки спереди были расстегнуты. В наружном кармане снизу были мобильный телефон и бифокальные очки. Еще там был брелок для ключей, а также, что, пожалуй, более важно, в общей сложности три блистерных упаковки препарата под названием „Копроксамол“. В каждой из упаковок изначально было по десять таблеток, в общей сложности тридцать.

В.: И сколько таблеток осталось в этих упаковках?

О.: Там осталась одна таблетка».

Теперь, должным образом осмотрев одежду, доктор Хант обнаружил обильные пятна крови: на футболке спереди, на куртке, в том числе на левом рукаве, на брюках выше правого колена. Руки Дэвида Келли также были в пятнах, особенно левая. Пятна крови были и с тыльной стороны левого локтя и ладони, а еще на пальцах правой руки. Окровавленный нож лежал у его левой руки, рядом с часами, тоже бывшими в крови.

«В.: Заметили ли вы какие-то еще пятна крови вокруг?

О.: Имелись следы крови слева от тела, они проходили по подлеску и почве. Я бы оценил, что протяженность окровавленного участка составляла не больше метра.

В.: Проводили ли вы какие-либо замеры на месте обнаружения тела?

О.: Да. Помимо собранных мной следовых улик, когда закончил с ними, я провел измерение ректальной температуры тела.

В.: Во сколько вы провели это измерение?

О.: Показания были сняты в девятнадцать пятнадцать».

Вопреки широко распространенной критике, все свидетельствует о том, что к смерти Дэвида Келли отнеслись со всей строгостью и соблюдением всех протоколов, которые применяются в случае возможного убийства.

Продолжительное и тщательное обследование места обнаружения тела, огромное количество собранных для последующего анализа образцов – все усилия были направлены на то, чтобы выяснить, находился ли кто-либо рядом с покойным в момент его смерти и, прежде всего, имела ли место борьба. То, что температура тела была измерена лишь в 19:15, тоже совершенно естественно: это в очередной раз демонстрирует, насколько тщательным был осмотр тела и места его обнаружения вплоть до этого момента.

После этого тело забрали в запечатанном мешке для трупов с внутренней полиэтиленовой прокладкой, призванной предотвратить попадание посторонних частиц или несанкционированный доступ. Вскрытие в присутствии свидетелей началось в 21:20 в полностью оборудованном морге больницы Джона Рэдклиффа в Оксфорде. Тело было исследовано чрезвычайно тщательно, как обычно делают только в случае подозрительной смерти, чтобы выявить все травмы, даже те, которых не видно непосредственно на поверхности кожи. Помимо очевидной травмы запястья, включавшей поврежденную артерию, имелись небольшие ссадины с левой стороны головы, ушибы на левой голени и под правым коленом, внизу слева на груди и справа на пояснице.

Разумеется, этих незначительных травм недостаточно для предположения, что Дэвид Келли, активный мужчина средних лет, мог быть связан. Ни до, ни во время, ни после смерти. Не было никаких следов и того, что он каким-либо образом был нейтрализован другим человеком: несмотря на тщательные поиски, не было обнаружено никаких следов уколов или ударов электрошокером.

Между тем во время вскрытия было сделано одно неожиданное наблюдение. Дэвид Келли страдал от запущенной коронарной недостаточности. Более того, все указывало на то, что закупорка коронарных артерий уже вызывала микроинфаркты в прошлом. Он, наверное, все списывал на несварение.

Коронарные артерии снабжают сердце кровью, и в одном месте его правая коронарная артерия была практически полностью закупорена. Можно было бы подумать, что это должно непременно убить человека, поскольку сердце перестает получать кровь, а вместе с ней и кислород, необходимый для ее работы. И это действительно может убить, если только закупорка не происходила постепенно, на протяжении нескольких лет. В таком случае вокруг места закупорки успевают сформироваться коллатеральные сосуды, обеспечивающие поступление крови в сердечную мышцу. Представьте, что шоссе закрыли и всем приходится ехать дворами. Эти узкие петляющие улочки едва справляются с таким потоком машин, и поездка становится совершенно непредсказуемой.

Другая важная коронарная артерия, левая передняя нисходящая, была закупорена на 60–70 %, а закупорка этой артерии действительно одна из самых массовых убийц западного общества. Просвет последнего из трех главных кровеносных сосудов сердца, левой огибающей артерии, также был сильно сужен. Дэвид Келли, судя по всему, ничего не знал о своей болезни сердца, однако она была настолько запущенная, что он в любой момент мог умереть по естественным причинам.

Сыграла ли эта болезнь какую-то роль в его смерти?

Из-за открывшегося после пореза на запястье кровотечения объем его циркулирующей крови стал падать, и за дело должен был взяться адреналин. Он поддерживает кровяное давление, сужая несущественные кровеносные сосуды по всему телу, но при этом расширяя артерии, ведущие к сердцу. Сердце начинает биться чаще и работает более усердно, так что нуждается в дополнительном количестве кислорода и, как следствие, усиленном кровоснабжении. Проблема в том, что со столь запущенной коронарной недостаточностью кровоснабжение сердца могло увеличиться лишь незначительно. Один из компонентов обезболивающего «Копроксамол», которое он принял, чтобы порезать себе запястье, мог подействовать и на его сердце. Кроме того, «Копроксамол» может приводить к нарушению сердечного ритма, особенно при пониженном кровяном давлении. Так что вполне вероятно, что смерть Дэвида Келли была ускорена, но не вызвана его коронарной недостаточностью.

Тот факт, что он, судя по всему, никак не жаловался на проблемы с сердцем, несмотря на тяжелую болезнь, не представляется чем-то необычным. Вполне возможно, что у него отсутствовали какие-либо симптомы. Либо же просто терпел их, списывая на что-то другое. Либо же из-за стресса или депрессии у него полностью пропал какой-либо интерес к собственному здоровью.

Итак, доктор Хант назвал причину смерти:

«1а. Потеря крови.

1б. Резаные раны левого запястья.

2. Употребление „Копроксамола“[45] на фоне атеросклероза коронарных артерий».

И я с ним абсолютно согласен. Тем не менее альтернативные теории смерти Дэвида Келли, распространяемые широким кругом людей, включая нескольких медиков, продолжили жить своей жизнью.

Вот мои комментарии к некоторым из многочисленных критических замечаний и сомнений по поводу заключения доктора Ханта.

• По словам родных, Дэвид Келли был правшой. Правши преимущественно повреждают себе левое запястье. Для этого они снимают одежду и все, что может помешать. Наручные часы Дэвида Келли лежали на земле рядом с ним. Убийцы редко бывают настолько внимательными и аккуратными.

• Повреждение локтевой артерии в запястье, равно как и любой другой, определенно может привести к смерти. Врачи, поставившие это под сомнение, лечат живых, а не мертвых, и, возможно, им доводилось лечить пациентов, чьи локтевые артерии были повреждены в результате несчастного случая, а не самоубийства. Когда происходит случайное повреждение запястья, обычно рядом оказывается человек, который пытается остановить кровь: многие люди знают, что в таком случае необходимо наложить жгут. В случае же самоубийства человек не делает ничего, чтобы остановить кровь. Наоборот, самоубийцы могут начать воздействовать на рану, чтобы увеличить кровопотерю, и предпринимать другие активные меры, например сгибать и разгибать руку в запястье, чтобы предотвратить свертывание крови.

• Ножом, который был обнаружен рядом с телом, запросто можно порезать запястье. Люди спрашивают: «Почему на нем нет отпечатков пальцев?» А вы возьмите в руки нож и подумайте, много ли отпечатков оставите на нем. С другой стороны, если бы я кого-то убил и решил выставить его смерть самоубийством, я наверняка позаботился бы о том, чтобы на ноже остались отпечатки пальцев этого человека.

• Доктора Ханта обвиняли в том, что, проводя оценку времени смерти, он не принял во внимание некоторые факторы. Это действительно так. Только вот в случае любой смерти оценка времени ее наступления зависит от такого огромного числа параметров и настолько ненадежна, что я считаю эти придирки совершенно неуместными. Время, температура тела и окружающей среды, а также множество других факторов могут как играть свою роль, так и нет.

Это обвинение основано на том, что доктор Хант не учел слоя одежды, бывшей на Дэвиде Келли. Но не будем забывать, что, прежде чем у Дэвида измерили температуру, прошла целая ночь, а потом и бо́льшая часть дня в разгар июльской жары, и к этому времени вокруг его тела уже поставили палатку, в которой работали люди. Кроме того, потеря крови может привести и к потере тепла. И правда, факторов хоть отбавляй.

Но даже если учесть все мыслимые и немыслимые факторы, принять во внимание каждую деталь, в самом лучшем случае судмедэксперт сможет назвать интервал времени более пяти часов продолжительностью. Вот такое «точное» время смерти.

Я не думаю, что эта небольшая неточность в вычислениях доктора Ханта имела хоть какое-то значение, и вот почему. Большинство судмедэкспертов для вычисления времени смерти используют номограмму, разработанную Клаусом Хенссге. Я сейчас сделаю одно нескромное заявление о себе. Изучая полученные доктором Хантом результаты в деле Дэвида Келли, я заметил опечатку в номограмме Хенссге в стандартном британском учебнике по судебной медицине – книге, с помощью которой мы все проводили оценку времени смерти.

Номограммы Хенссге чем-то напоминают таинственную астрологическую карту с концентрическими окружностями, линиями и числами. До меня дошло, что при печати номограмму подкорректировали, чтобы она поместилась на странице. Изменение было незначительным, но на практике чудовищно искажало получаемый результат, что делало номограмму совершенно бесполезной. И это касается абсолютно всех случаев смерти, где использовалась эта версия номограммы. Поскольку практически все судмедэксперты пользуются именно этим учебником, ошибка коснулась огромного количества дел.

Я написал в Министерство внутренних дел, и началась возня. Все дела, в которых время смерти было существенным фактором в определении вины или невиновности, должны были быть пересмотрены. И все судмедэксперты были вынуждены использовать другое издание номограммы. Министерство внутренних дел разослало моим коллегам письмо, которое начиналось со слов: «Было замечено, что…» Я, конечно, пытаюсь держать свое эго под контролем, но мне хотелось бы, чтобы в нем говорилось: «Доктор Ричард Шеперд заметил, что…» – потому что я действительно считаю, что обнаружение этой ошибки стало моим величайшим вкладом в судебную медицину. (Единственно моим? Надеюсь, что нет.)

Как бы то ни было, доктор Хант практически наверняка использовал эту искаженную диаграмму, как и почти каждый из нас. И, подобно многим из нас, он работал с ксерокопией книги – что, как мы вскоре выяснили, вызывало еще большее искажение. На самом деле во всех последующих изданиях учебника рядом с номограммой стоит примечание, где красным цветом указано, что ее ксерокопию не следует использовать для расчетов.

Таким образом, те, кто обвинял доктора Ханта в неправильной оценке времени смерти, может, в действительности и были правы, но откуда нам это знать? Учитывая обстоятельства, он дал наилучшую возможную оценку, и его никак нельзя обвинять ни в том, что человеческое тело после смерти может остывать с очень разной скоростью, ни в опечатке в номограмме. Причем ни то ни другое никак не указывает на наличие заговора.

• Некоторые скептики уверяли, что Дэвид Келли физически не мог проглотить так много таблеток «Копроксамола», имея то небольшое количество воды, что было в бутылке «Эвиан», лежавшей рядом с телом. С моей точки зрения, можно запросто проглотить двадцать девять таблеток, запив их 300 мл воды.

• Я не могу объяснить, почему, по словам первого человека, обнаружившего тело, оно было прислонено к дереву, в то время как на сделанных впоследствии фотографиях это явно было не так. С другой стороны, криминалистам не удалось найти никаких доказательств того, что его двигали, особенно в те несколько минут, что оно оставалось без присмотра уже после первоначального обнаружения. Практически на каждом суде, где доводилось участвовать, я наблюдал те или иные расхождения в показаниях заслуживающих доверия свидетелей. Иначе как адвокаты зарабатывали бы тогда свои деньги? На мой взгляд, именно отсутствие подобных противоречий в криминальных драмах, которые показывают по телевизору, и делает их такими неправдоподобными.

• Я не согласен со скептиками, утверждающими, что количество крови в месте обнаружения тела следовало измерить, собрав всю растительность, почву и опавшие листья. Я никогда такого не делал и ни разу не слышал, чтобы это делал кто-то другой. Считаю это совершенно непрактичным и антинаучным, к тому же количество оставшейся на растениях крови и вовсе невозможно измерить хоть с какой-либо точностью. Эта критика, должно быть, была спровоцирована словами медиков о том, что вокруг тела было мало крови. Между тем они признали, что не стали проводить полный осмотр тела и земли вокруг, чего и не должны были делать. Кроме того, им совершенно неоткуда было знать, сколько крови уже впиталось в землю. С другой стороны, доктор Хант провел осмотр, в ходе которого увидел большое количество крови на одежде и вокруг тела.

• Судя по сделанным фотографиям, после того как у Дэвида началось кровотечение, его дважды вырвало: следы рвоты обнаружили сбоку от его левого плеча и головы. Пятно крови на правом колене джинсов указывало на то, что он повернулся налево и встал на колени, прежде чем его стошнило. Я не считаю, что количество принятых им таблеток может или должно быть установлено путем анализа рвотных масс, как это предлагали некоторые люди. Чтобы определить, сколько он принял обезболивающего, был проведен полный токсикологический анализ крови.

• Кто-то утверждал, будто вследствие старой травмы у доктора Келли не хватило бы сил, чтобы перерезать себе артерию. Судя по его медицинской карте, эта рана давно зажила, хоть движения и стали немного более скованными. Разумеется, определить мышечную силу после смерти уже невозможно, но никаких следов мышечной атрофии в правой руке уж точно обнаружено не было.

• Проведенное во время вскрытия взвешивание тела доктора Келли показало 59 килограммов, но незадолго до смерти его вес, судя по имеющимся данным, составлял 79 килограммов. Большую часть этой разницы можно запросто объяснить. Во-первых, при жизни он практически наверняка взвешивался в одежде. Во-вторых, кровь весит больше килограмма на литр, так что значительная кровопотеря приводит к заметному снижению веса тела. Третья причина и вовсе прозаична: морги известны своими неточными весами.

• Я также должен напомнить, что очки Дэвида Келли были найдены в его кармане вместе с пустыми блистерными упаковками из-под обезболивающего. Мне кажется маловероятным, чтобы человек, на которого напали, снял очки и убрал их в карман, прежде чем его убили, и я никогда не видел, чтобы так делал убийца.

Думаю, что о смерти доктора Дэвида Келли меня спрашивают чаще, чем о чьей-либо другой. И всякий раз, когда я говорю, что он, без сомнения, покончил с собой, в комнате гарантированно становится на несколько градусов холоднее.

К сожалению, его имя стало синонимом не его выдающейся карьеры, а обвинений правительства в сокрытии преступления.

Сторонники теорий заговоров, как правило, обвиняют в его смерти правительство одной из двух стран. Так, сначала его обвинили в шпионаже в пользу России, в результате чего родилась теория, согласно которой русское правительство решило от него избавиться. Мне остается лишь сказать, что сценарий с подстроенным самоубийством в лесу сильно отличается от того, как умер Александр Литвиненко (отравлен полонием-210 в 2006 году) или едва не умер Сергей Скрипаль (отравлен «Новичком» в 2018 году).

Впрочем, гораздо чаще обвинения высказываются в адрес британского правительства. Лично я не понимаю, какую выгоду оно могло получить от такого убийства. Доктора Келли уже «бросили на растерзание волкам», как сказал ему один из этих волков, когда тот предстал перед комитетом иностранных дел. Зачем обвинять правительство в его убийстве, если его можно и, пожалуй, следовало бы обвинить в том, что оно дискредитировало человека, который столько лет служил ему верой и правдой, доведя его тем самым до самоубийства? Разве это не достаточно плохо?

Все эти мысли об обстоятельствах смерти Дэвида Келли роились в моей голове, когда я пересматривал это дело. Разумеется, сложно не составить собственное мнение по поводу всем известных событий, предшествовавших его смерти. Тем не менее я должен был их проигнорировать и сделать собственные судебно-правовые выводы, руководствуясь исключительно фактами судебной экспертизы, а они указывали лишь на один возможный вариант – самоубийство.

Сомневаюсь, что приведенные мной соображения хоть сколько-нибудь помогут положить конец теориям заговора, настолько уперты их сторонники. Слишком упертые для скорбящей семьи Келли. Если верить газетам, недавно они эксгумировали тело Дэвида Келли, кремировали его и похоронили в другом месте после того, как кто-то потревожил его могилу.

Смерть Дэвида Келли мало чему научила нас относительно теорий заговора и много чему – по поводу самоубийств. То, как родные описывали его поведение в недели, предшествовавшие смерти, одновременно трогательно и до боли знакомо каждому, кому довелось столкнуться с самоубийством близкого. Перед нами предстает человек, который не видел другого выхода из накаляющейся ситуации – не забывайте, что утром в день смерти он получил уведомление о четырех парламентских запросах, которые, как кажется мне и, должно быть, показалось ему, были сделаны из мстительных побуждений, чтобы добиться для него публичного выговора. Возможно, доктор Келли решил, что после этого ему больше никогда не вернуть прежней жизни.

Важным свидетелем на судебном разбирательстве Хаттона по делу смерти Дэвида Келли стал профессор Хотон, психиатр и директор Центра исследований самоубийств Оксфордского университета. Его спросили, как так получилось, что сосед, мимо которого прошел Дэвид Келли по дороге в лес, где намеревался свести счеты с жизнью, сообщил полиции, что тот вел себя нормально?

«О.: Что ж, полагаю, это согласуется с мнением о том, что к этому моменту он уже принял решение покончить с собой… Подобное вовсе не редкость и уж точно не что-то необычное. Люди, которые собираются свести счеты с жизнью… Те, кто с ними в этот момент контактирует, нередко говорят, что они на самом деле выглядят гораздо лучше, чем… раньше… И я полагаю, что принятое ими решение, как справиться с проблемой, в каком-то смысле дает им своего рода чувство умиротворенности и покоя…

В.: А какие мысли чаще всего связаны с самоубийством?

О.: Ну в свете трудных жизненных обстоятельств наиболее известно чувство безысходности… Ощущение, что попал в западню, безвыходное положение, что не можешь вырваться из невыносимой ситуации. Изоляция тоже может играть свою роль: хоть реальная, выражающаяся в отсутствии людей рядом, хоть относительная, когда человек оказывается не в состоянии взаимодействовать с окружающими из-за особенностей своей личности.

В.: Нам известно, что доктор Келли был инспектором по оружию. Должно быть, по роду своей деятельности он постоянно попадал в разные непростые ситуации. Имели ли они сходство с ситуацией, в которой он оказался незадолго до своей смерти?

О.: Нет, я считаю, что разница существенная. Так, кто-то рассказывал о ситуациях, с которыми он сталкивался в Ираке, проводя перекрестные допросы людей, – на мой взгляд, они были довольно пугающими. Как я понял, он прекрасно с ними справлялся. Думаю, важной особенностью проблемы, с которой он столкнулся незадолго до смерти, стало то, что она поставила под сомнение его самоопределение, самооценку, самоуважение, восприятие себя ценным и преданным сотрудником, а также серьезным ученым… Насколько можно судить, основным фактором его самоубийства стало серьезное падение самооценки, вызванное ощущением, что доверие к нему потеряно, а также смятением из-за публичного разоблачения.

В.: И почему вы выделили это основным фактором?

О.: Ну… Я считаю, что, будучи столь замкнутым человеком, публичное разоблачение стало для него сродни анафеме. В каком-то смысле, думаю, он видел в этом публичное унижение… Как мне кажется, еще одним очень важным фактором была его замкнутость, склонность держать все в себе, нежелание делиться личными проблемами и чувствами с другими; а согласно показаниям нескольких людей, незадолго до смерти он стал все больше уходить в себя – полагаю, это значит, что он стал еще более замкнутым, ему еще меньше хотелось обсуждать свои проблемы.

В.: Какие еще факторы, по-вашему, сыграли свою роль?

О.: Если продолжить эту тему, думаю, что он, наверное, стал… думать, что, прежде всего, у него не было почти никаких шансов сохранить должность. Полагаю, он опасался, что вовсе останется без работы.

В.: Как это могло на него повлиять?

О.: Полагаю, это должно было наполнить его чувством глубочайшей безнадежности, ощущением того, что работа всей его жизни не то чтобы проделана впустую, но в каком-то смысле обесценена».

В деле Дэвида Келли нет никаких улик, которые указывали бы на его убийство. Между тем самым убедительным доказательством того, что он покончил с собой, стали приведенные здесь показания профессора Хотона и семьи Келли. Эта трагедия стала классическим примером самоубийства мужчины среднего возраста. Причастность правительства и национальное значение его действий в последние несколько месяцев жизни нисколько не меняют того факта, что его путь к смерти был характерен для эмоционально-психологического кризиса, с которым сталкиваются многие люди, особенно в среднем возрасте.

Шестой же возраст —

Уж это будет тощий Панталоне,

С очками на носу и с сумкой сбоку,

В штанах, что с юности берег, – широких

Для ног иссохших; мужественный голос

Сменяется опять дискантом детским,

Свистит, шипит…

Глава 15

Альфреду Хупу было шестьдесят шесть. Он был невысоким, но коренастым. От его седых волос уже почти ничего не осталось. Его лицу изрядно досталось, тем не менее он был гладко выбрит. На его пальцах были пятна от никотина. У него отсутствовало несколько зубов, что, должно быть, бросалось в глаза каждый раз, когда он улыбался, хоть он и поставил протезы. На правом плече и обоих предплечьях были татуировки. У мужчин его возраста это может указывать на связь с морем, и я подумал, что, возможно, он раньше был моряком. В полиции подтвердили, что когда-то он работал портовым грузчиком и, когда в Лондоне закрылся последний порт, стал работать на стройке. Год назад он вышел на пенсию, но иногда подрабатывал за наличные.

Его тело рассказывало историю насыщенной и временами бурной жизни. У него был глазной протез. На животе, груди и шее – множество шрамов от операций, по которым можно было бы предположить, что он стал жертвой ужасного несчастного случая. Только вот шрамы были получены в разное время.

Судя по присланной медкарте, пятый десяток стал для него самым трудным в жизни. В сорок два он попал в аварию, получив серьезные травмы груди. Альфред поправился, но вскоре после этого его остановила полиция, потому что его машина виляла на дороге. Должно быть, они решили, что задержали пьяного, только вот Альфред был трезв. Полиция обнаружила, что он совершенно слепой на один глаз. Выяснилось, что в двадцать с чем-то лет с ним произошел несчастный случай – подробности неизвестны, – в результате которого он получил сильную травму глаза, и с годами зрение постепенно падало. Зрение – странная штука. Мозг постепенно подстраивается под его недостатки, и можно запросто потерять значительную его часть, даже не осознав этого. Или же Альфред все знал, но не хотел себе в этом признаваться. Глаз в его медкарте был описан как незрячий и неэстетичный, и его удалили.

В сорок девять лет его ударили ножом в живот. Никаких деталей указано не было – говорилось лишь, что хирург успешно справился в больнице, обнаружив у пациента еще и грыжу, с которой заодно великодушно разделался.

За годы своей трудовой деятельности, подобно многим из тех, кто выполняет тяжелую физическую работу, Альфред получал незначительные травмы. У него их оказалось много: начиная от перелома локтя в результате падения и заканчивая инфицированной раной, полученной, когда он наступил на гвоздь. Он неоднократно запрашивал у врача больничный лист и частенько нуждался в антибиотиках от инфекции, как правило, из-за небольших происшествий на работе.

Альфред явно выполнял очень тяжелую физическую работу и был настоящим бойцом. Если не считать всех его ран и шрамов, он имел телосложение некогда очень сильного и подтянутого человека. Теперь, однако, у него было несколько лишних килограммов. Он был 66-летним стариком.

Когда заканчивается средний возраст и начинается старость? Поделив средний возраст на ранний и поздний, я надеялся убедить читателя, что поздний средний возраст в наши дни может включать как минимум начало, если не середину седьмого десятка.

Только вот я уже давно не на середине седьмого десятка и вынужден смириться с тем фактом, который совершенно не по душе никому из нашего с Альфредом поколения. Мы называем себя бумерами, лишь бы не называть это слово. Я старик. Мы старики. А дальше все по наклонной.

Осмелюсь предположить, что Альфред Хуп не считал себя стариком, и вполне возможно, что те из нас, кому за шестьдесят, глядя в зеркало, видят себя в молодости. Самый очевидный индикатор возраста – набор веса, и, подобно Альфреду, я раздаюсь вширь. Надеюсь, никто не назвал бы меня толстым, но за несколько лет на пенсии я набрал лишние килограммы, и теперь мой ИМТ равен двадцати семи, что на два нездоровых пункта выше верхней границы нормы. Таким образом, впервые в моей жизни у меня официально избыточный вес. Я осознаю риски, связанные с ним, а с приходом COVID-19 они значительно усилились, но я так и не начал уделять достаточно много времени борьбе с ним.

Я замечаю, что другие люди в этой возрастной группе интересуются своим здоровьем и при первой возможности обсуждают его. Бумеры профинансировали новую индустрию ухода за собой. Немалую часть своей жизни мы тратим в попытках ее продлить, желательно в высоком качестве, и только и остается надеяться, что время, потраченное на заботу о здоровье, превзойдет то, что мы себе тем самым зарабатываем. Я говорю о стоматологии, гигиене полости рта, зубной нити, массажерах для десен, дорогих зубных щетках, педикюре, ортопедических вкладышах для обуви, уходе за волосами, ботоксе, пластических операциях, диспансеризации, эргономичных креслах, специальных лампах для чтения, остеопатах, мануальных терапевтах, оптометристах, солнцезащитных и обычных очках, контактных линзах, компрессионных чулках, коленных бандажах, занятиях йогой, магнитных браслетах… И все это для людей, которые, скорее всего, неплохо себя чувствуют. Многие из этой возрастной группы, я имею в виду не только богатых, сейчас завершают трудовую деятельность и тратят пенсию – как в прямом, так и в переносном смысле, – пытаясь замедлить свое неминуемое угасание.

Несмотря на все это внимание к себе, мы терпим фиаско в основах: лишь немногим из нас удается поддерживать здоровый вес. В возрастной группе от шестидесяти шести до семидесяти четырех у 75 % из нас либо ожирение, либо избыточный вес.

Бумеры моложе справляются ненамного лучше, но те из нас, кто родился после войны, но до середины 1950-х, самые толстые. К тому же мы чаще всего попадаем в больницу по причинам, напрямую или косвенно связанным с ожирением. В этом нас, конечно же, поддерживают более молодые налогоплательщики.

Какого бы вы ни были возраста, в вопросах ожирения царит большое неравенство. Среди определенных этнических групп, людей с низкими доходами и теми, кто недоучился в школе, уровень ожирения намного выше среднего. У мужчин избыточный вес встречается чаще, чем у женщин, однако женщины чаще мужчин страдают от ожирения. А еще у гораздо большего числа женщин широкая талия. Это имеет важное значение, потому что окружность талии считается надежным индикатором риска развития диабета, сердечно-сосудистых заболеваний и многих других проблем со здоровьем. Желательный размер талии составляет менее 80 см у женщин и менее 94 см у мужчин. Если очень высоким это покажется абсурдом, вполне здоровой можно считать окружность талии, равную половине роста. Среди бумеров у 85 % женщин и 74 % мужчин размер талии выходит за все разумные рамки, и я, опять же, с прискорбием обнаружил, пусть и совсем недавно, что присоединился к большинству.

Мы поколение Фальстафов, только вот мы, бумеры, практически все были худыми детьми – во времена нашего детства уровень детского ожирения был ничтожно мал, и достаточно лишь взглянуть на старые семейные фотографии, чтобы подтвердить, насколько мы были тощими. Большинство оставались худыми и немалую часть взрослой жизни. Папки с делами, которыми я занимался, начинаются с 1987 года, и фотографии тел того периода демонстрируют популяцию, которая настолько худее, что мне с трудом верится, что мы принадлежим к одной нации, причем эта закономерность наблюдается независимо от возраста или причины смерти покойных. Когда бумеры были маленькими, их воспитывали взрослые, которые были как минимум на несколько сантиметров ниже современных, только вот при этом они были куда стройнее: отцы тогда весили в среднем всего 65 килограммов, а матери – 55. Лишь незначительная часть страдала ожирением.

Целая нация прибавила в весе, и причина этого для нас не загадка. Общая картина местами запутанная, но, если говорить проще, все дело в сидячем образе жизни и всеобщем доступе к дешевой, готовой еде, большая часть которой содержит огромное количество жира и сахара, поскольку призвана приносить удовольствие, чтобы нам хотелось добавки. Между тем не все мы одинаково толстые. Графики демонстрируют неуклонное увеличение веса с возрастом. Можно ли этого избежать? И не потому ли мое поколение самое толстое, что мы попросту принадлежим к последней возрастной группе, после которой начинается процесс дряхления и усыхания?

Есть некоторые физические и метаболические причины, по которым с годами вес набирается все легче, но базовое уравнение с поступившими и потраченными калориями остается все тем же. С годами мы редко начинаем меньше есть и обычно становимся куда менее активными. Сколько вы знаете 65-летних, скачущих вверх по лестнице? Физические упражнения, если мы вообще их выполняем, скорее всего, ограничиваются вечерними прогулками, а не составляют неотъемлемую часть нашей повседневной жизни. Введенные с приходом COVID-19 карантины сделали нехватку физической активности еще более острой. Мы сжигаем меньше калорий, потому что у нас меньше сил либо при выполнении упражнений начинает болеть там, где раньше никогда не болело, однако количество съедаемой пищи мы никак не корректируем. Фундаментальное объяснение набора веса в моей возрастной группе можно сформулировать так: мы попросту не можем признать, что изменились.

Такое отсутствие осознания возрастных ограничений таит серьезную опасность. Люди могут набирать вес и не замечать этого. Или же могут быть настолько встревожены своим весом, что снова берутся за ту форму физической активности, которой занимались двадцать или даже всего десять лет назад. Только вот какая-нибудь болезненная травма дает им понять, что себя десятилетней давности им уже не вернуть. Подобная утрата более молодой версии себя становится тяжелым ударом, но гораздо опаснее, когда человек этого не осознает. Альфред Хуп умер в драке в шестьдесят шесть, и его тело говорило о многих драках в прошлом: стал ли он жертвой старческого заблуждения о сохранившейся молодости?

Его печень была в очень хорошем состоянии, так что прошлые драки вовсе не обязательно были спровоцированы выпивкой. Возможно, он был вспыльчивым или же бросил пить много лет назад, прежде чем его печень перестала справляться с нагрузкой.

Он него не пахло спиртным, но присутствовавшие на вскрытии полицейские были уверены, что токсикологический отчет покажет высокий уровень алкоголя в его крови. Они держали под стражей трех здоровенных парней – для них смерть Альфреда была лишь очередной пьяной дракой, в которых они так часто принимали участие. Мне стало немного не по себе. Очередной пьяный, очередная драка, очередная смерть…

Пришел детектив с некоторыми подробностями и показаниями свидетелей. Когда он все рассказал, настроение собравшихся полицейских в корне изменилось: если только что они были переполнены безразличием, теперь на их лицах читались сочувствие и грусть.

У Альфреда был сын-инвалид: в тридцать с лишним уровень его умственного развития был как у восьмилетнего ребенка. Очевидно, по поведению сына было легко понять, что он не такой, как все. Некоторые реагируют на это с сочувствием, другие, к сожалению, видят в этом слабость, которой можно воспользоваться, будь то посредством насмешек или агрессии.

Альфред с женой всячески заботились о сыне: на суде его описывали ласковым, любящим и добрым отцом. В день своей смерти он повел сына на концерт. Они стояли в очереди перед одним известным заведением, когда трое парней подошли к его сыну и попросили сигарету. У него сигарет не было, и это сильно их разозлило, они начали издеваться над ним. Затем стали толкать его, с агрессией и совершенно без причины, требуя извиниться за то, что не смог дать им сигарет.

Испуганный сын бормотал бесконечные извинения, только вот теперь хулиганы принялись его бить. Альфред немедленно встал перед ними – старый боец, вынужденный снова прибегнуть к кулакам.

Годы назад ему, возможно, хватило бы проворности и силы, чтобы навалять этим трем бугаям, но не теперь. Никто не стал бы винить его за то, что он заступился за сына, но, учитывая молодость и агрессию нападавших, неудивительно, что его сразу же сбили с ног. По словам очевидцев, эти парни принялись бить его ногами по голове и груди.

Полиция опередила скорую. Лицо Альфреда было измазано кровью, пульса у него не обнаружили. После безуспешных попыток реанимировать его перевернули на бок, и один из полицейских очистил ему рот от жидкости и грязи. Они снова принялись реанимировать его, и на этот раз услышали хриплые булькающие звуки из груди Альфреда – обнадеживающий знак. Его грудь и правда начала вздыматься и опускаться, но несколько минут спустя снова замерла.

«Судя по всему, что-то мешало ему дышать, и нам никак не удавалось наполнить его легкие воздухом», – говорилось в отчете. Они снова перевернули его, очистили ему рот и продолжили проводить СЛР[46]. Вскоре приехала скорая.

Медики тоже дали показания. Один рассказал: «Полицейский сообщил мне, что у них не получилось прочистить дыхательные пути и во рту у него была грязь, которую они убрали… Я бы сказал, по сравнению с пьяными драками, на которые я выезжал раньше, травмы этого пожилого мужчины были раз в десять тяжелее, ушибы были ужасные, помню, я был в полном потрясении».

Внутри машины скорой помощи медики испробовали все, чтобы вернуть пульс, и поначалу им это даже удалось: затем они устремились в больницу, по пути медик с полицейским продолжали проводить реанимацию. Несмотря на появившийся пульс, Альфред не мог самостоятельно дышать. Сотрудники больницы ожидали прибытия пациента и, сделав все, что было в их силах, перевели его в ближайшее отделение интенсивной терапии.

Врач отделения рассказал: «Сразу же стало очевидно, что мистер Хуп получил серьезную травму головного мозга. Он был в коме и не реагировал на боль… Мы заключили, что травма вызвана аноксией мозга (нехваткой кислорода в тканях), спровоцированной либо остановкой сердца, либо повреждением мозга. Я уведомил семью о тяжести ситуации и изложил им три возможных варианта. Во-первых, мы предположили, что у мистера Хупа было больное сердце, так что нападение, вероятно, спровоцировало сердечный приступ. Во-вторых, сердечный приступ мог произойти по причине того, что из-за внутреннего кровотечения в сердце перестал поступать кислород. Наконец, сердечный приступ мог стать следствием нарушенного дыхания из-за потери сознания в результате травмы головы».

Пусть врачи живых строят свои догадки. Врач мертвых вроде меня может вскрыть тело и найти ответ. По крайней мере, я так считал.

В интенсивной терапии сердце Альфреда еще раз остановилось и было перезапущено, после чего врачи сообщили семье, что дальнейшие реанимационные мероприятия не рекомендуются. Он умер примерно через сутки после нападения. И теперь, когда все обстоятельства были известны, а трое парней находились под стражей, полиции не терпелось выдвинуть обвинения.

Мне пришло в голову, что все мы предвзято отнеслись к Альфреду из-за его крепкого телосложения портового грузчика. Полиция решила, что он ввязался в пьяную потасовку – теперь же не оставалось сомнений, что они ошибались, особенно после того, как токсикологический анализ показал отсутствие в крови алкоголя. Из-за его комплекции и шрамов я было решил, что он задиристый человек, чей вспыльчивый характер то и дело доставлял ему неприятности, но вскоре появились горы свидетельских показаний, согласно которым Альфред продолжительное время пытался уговорить нападавших отстать от его сына, прежде чем все-таки ответить на их удары. А врачи интенсивной терапии предположили, что у Альфреда, поскольку он курил и имел избыточный вес, могли быть проблемы с сердцем, ускорившие в этих обстоятельствах смерть. Когда же я осмотрел его сердце, оно оказалось в очень хорошем состоянии: никаких следов прежних сердечных приступов; оно не было увеличенным, как это бывает, когда сердце с трудом справляется со своей задачей; клапаны, как и околосердечная сумка, были здоровыми. Более того, для человека его возраста у него было поразительно мало атеросклеротических бляшек, хоть после многих лет жизни в промышленном районе на востоке Лондона, на протяжении которых он выкуривал по пачке сигарет в день, у него и развилась эмфизема[47]. Я сам внешне счел его стариком. Между тем внутри он был не таким уж старым.

Другими словами, мы все сделали различные предположения об Альфреде на основе его внешнего вида, но они не были подтверждены внутренним обследованием. Жизнь в очередной раз преподнесла мне урок.

Как же на самом деле умер Альфред? Не было никаких сомнений, что часть синяков на его лице осталась от ударов руками, но остальные скорее напоминали следы от ног – можно было даже разглядеть размытый отпечаток подошвы. Это наверняка способствовало его смерти. Других травм головы у него не было. Судя по всему, он упал на спину, что очень часто приводит к смерти, но затылок рассечен не был. Загадочно.

Когда я изучил некоторые внутренние органы Альфреда под микроскопом, у меня появились подозрения по поводу причины смерти, и она никак не была связана с головой, хотя врачи в больнице были уверены насчет серьезных повреждений мозга. Несмотря на отсутствие каких-либо доказательств этого, я обязан был попросить невропатолога изучить его мозг. Она заключила, что, несмотря на наличие обширных повреждений мозга, он определенно не получил черепно-мозговой травмы.

Теперь я знал, что ответ, скорее всего, был под моим собственным микроскопом. Тщательно изучив легкие Альфреда, я обнаружил следы острой аспирационной пневмонии. Это инфекция, которая может очень быстро развиться, если содержимое пищеварительной системы попадет в дыхательную систему.

Эта аспирационная пневмония определенно согласовывалась со словами полицейских о том, что его дыхательные пути снова забились какой-то грязью. Теперь я был уверен, что эта так называемая грязь на самом деле была рвотными массами. Людей нередко рвет, когда их бьют. Попав в дыхательные пути, рвотные массы вызывают раздражение: пища или любой посторонний предмет при попадании в легкие может быстро привести к инфекции, однако здоровый человек рефлекторно сглатывает или кашляет, чтобы очистить легкие, либо, если повезет, рядом окажется кто-то, знакомый с приемом Геймлиха[48]. Альфреду не повезло: будучи без сознания, он не мог глотать или кашлять. Рвотные массы заблокировали дыхательные пути, и его сердце остановилось, но его удалось снова запустить. Однако в последующие часы остаточная рвота продолжила раздражать дыхательные пути и легкие, в итоге приведя к пневмонии.

Трем напавшим на него парням выдвинули обвинения в убийстве, и их адвокаты радостно ухватились за мой отчет о вскрытии. Они утверждали, будто больница виновата в том, что не стала лечить Альфреда от бронхопневмонии, и еще более рьяно настаивали на том, что эмфизема сыграла решающую роль в ее развитии. Откуда, настаивали они, нападавшим было знать об этой его слабости, когда они решили немного подурачиться?

Даже здоровые легкие могут быстро сдаться под натиском инфекции, так что это утверждение касательно эмфиземы с точки зрения медицины было полнейшей чепухой. Согласно моему опыту, однако, адвокаты защиты никогда не гнушались говорить чепуху, если ее можно было подать под нужным соусом.

Как обычно, я вернулся в морг, чтобы повторно осмотреть синяки на теле Альфреда на случай, если через несколько дней после смерти появились новые. Кроме того, меня попросили проверить еще один довод защиты: он касался, что было крайне необычно, коленей жертвы.

Одна свидетельница утверждала, что Альфреда не ударили по коленям, а он упал сам, словно одно из колен просто подкосилось из-за артрита. У нее самой был артрит и не раз подобным образом подкашивались ноги, вот она и решила, что Альфред упал во время драки по той же причине. Отмахнуться от этого предположения было бы легко, если бы я уже не удивлялся тому, что от удара о землю у Альфреда не был рассечен затылок.

При повторном осмотре обнаружились новые синяки, но ни один из них не имел особого значения для моего отчета. Я вскрыл его коленные суставы. Судмедэкспертов редко о таком просят: сложно придумать обстоятельства, при которых колени могли бы оказаться важными для следствия. Оказалось, что у Альфреда действительно был артрит.

Артрит развивается вследствие износа суставов. Когда мне было сорок, я начал подозревать, что в будущем мне суждено с ним столкнуться, обнаружив два небольших бугорка на последнем суставе обоих указательных пальцев, которые остаются на них по сей день.

Поскольку врачи любят давать имена всяким шишкам и бугоркам, называются они узелками Гебердена – это крошечные костяные наросты. Не припомню, чтобы они причиняли мне боль, хоть некоторые ее и испытывают. Когда эти узелки только появились, я решил превратить это в любопытное исследование. У меня появилась возможность проверить, правда ли появление узелков на пальцах в средние годы служит предвестником остеоартрита тазобедренного и коленных суставов в будущем, или же это просто старое поверье.

Оказалось, что это не старое поверье. У меня действительно развился остеоартрит коленных суставов. Артрит, больше чем любая другая болезнь, жестоко мстит за ошибки бурной молодости. Правда в том, что мне, как и Артуру, да и, пожалуй, большинству мужчин в его возрасте, был выставлен счет за урон, нанесенный по той или иной причине еще добрые сорок, пятьдесят, а то и больше лет назад.

Я не особо увлекался спортом в школе и уж точно не после ее окончания, но мне все равно довелось получить несколько травм во время игр или в результате падений с велосипеда. После этого мне угрожала травма разве что от пьяных танцев в студенческие годы. Конечно, всегда можно споткнуться, когда бежишь за автобусом, неудачно вывернуть колено, пиная мяч с детьми, но все это незначительные происшествия, о которых быстро забываешь, хоть они и могут вызвать временную слабость в одном месте в колене. На самом деле это место так и остается слабым, поскольку мы ежедневно используем свои коленные суставы, зачастую подвергая их сильной нагрузке. Восстановительный процесс протекает медленно, и ему сильно мешает постоянный стресс, которому подвержено колено, – в этой битве оно обречено на поражение. В моем случае восстановительному процессу мешали, с одной стороны, долгие часы, проведенные стоя за столом для вскрытия, а с другой – прогулки быстрым шагом по холмам с собаками. Альфред Хуп начал выполнять тяжелую физическую работу еще в те дни, когда о здоровье и безопасности людей особо не заботились, и наверняка пережил немало небольших происшествий и травм. Он работал стоя, это уж почти наверняка, так что его колени не знали отдыха. А с набором веса с возрастом увеличивалась и нагрузка на колени.

Колено ведет битву, в которой обречено на поражение, но не перестает сражаться. Когда происходит повреждение ткани, колено посылает химические сигналы лейкоцитам, чтобы они занялись ее восстановлением, а также другим клеткам, чтобы они убрали весь мусор. Хоть этот процесс восстановления тканей и не прекращается, хрящ – прокладка между костями в коленном суставе – все равно истончается в слабых местах. Это приводит к смещению нагрузки, совсем небольшому, к краю сустава. Восстановительный процесс тоже смещается. На краю сустава образуется новый хрящ, стимулируя формирование новой костной ткани там, где она совершенно не нужна. Вот почему остеоартрит характеризуется утолщением костей и образованием небольших костных наростов, в то время как внутри самого сустава хрящ продолжает истончаться. Как всегда, свою роль здесь играет генетика. То, как мы работаем, развлекаемся и даже просто вес тела оказывают прямое влияние на хрящ, однако скорость его износа, как минимум отчасти, определяется генетическими факторами, находящимися вне нашего контроля.

Конечно, я не могу увидеть собственный коленный хрящ, но подозреваю, что местами он сильно изношен.

Хрящи – странная штука. Они цвета водки с тоником: мутно-серые, почти прозрачные.

Внешне похожи на желе, но, если попытаться их разрезать, окажутся очень прочными – скорее как очень твердый пластик, а не желе. Разрезать их можно только хорошо заточенным ножом.

Здоровый хрящ толщиной четыре-пять миллиметров и очень гладкий, как поле для крикета. Первым признаком износа становится изменение его внешнего вида: он выглядит так, словно садовник, отвечающий за площадку, уехал в отпуск, а со временем кажется, что он и вовсе забыл вернуться. Со временем шероховатая поверхность хряща в слабых местах истончается. Мне доводилось видеть хрящи толщиной всего полмиллиметра. Хрящ в правом колене Альфреда местами был всего полтора миллиметра толщиной, а местами – целых пять. Он чем-то напоминал изъеденный молью ковер, и для мужчины шестидесяти шести лет в этом не было ничего необычного. Подозреваю, он был не из тех, кто привык жаловаться по любому поводу, но иногда его правое колено болело, особенно если он слишком долго неподвижно сидел. Уверен, он испытывал скованность, когда вставал утром с кровати, и порой ему приходилось по несколько минут уговаривать свое колено, чтобы привести его в движение.

Откуда я это знаю? Однажды, лет десять назад, я опустился на колени, чтобы осмотреть место преступления, и они так дико заболели, что мне пришлось встать. Это повторилось. А потом еще раз. После этого я больше не вставал на колени. Прошло несколько лет, и я стал замечать скованность в коленях, вставая с кресла или кровати. Словно сустав заржавел и его нужно расшевелить: несколько минут активности приводили его в норму. Я понимаю, что сейчас мой хрящ наверняка стерся еще больше. Гладкость, необходимая для эффективной работы коленей, была утеряна навсегда: две кости теперь не скользили по льду, а спотыкались о землю там, где этот лед растаял.

Конечно, со временем стало только хуже. Встав утром, я какое-то время просто стою и жду, пока мои колени позволят мне пойти. Затем я спускаюсь вниз по лестнице, держась за перила. Я не хватаюсь за них, во всяком случае пока. Моя рука просто скользит по ним. То же самое на эскалаторе в метро. Я встаю в правую очередь, чтобы можно было держаться за поручень. Я понимаю, что мои колени, лишившись значительной части хряща, начинают терять стабильность и могут неожиданно подогнуться. Такого еще не случалось, но это вполне возможно. Не думаю, что со стороны может показаться, будто я нетвердо стою на ногах. Лишь мне одному известно, что у моих ног очень старые коленные суставы.

Мне повезло, что артрит пока еще не причиняет боли. Можно сказать, что колени доставляют мне дискомфорт, сковывают движения, раздражают, но почти не болят. Хрящевая ткань наверняка продолжит разрушаться. Как мне сохранить ее целостность? Развитые мышцы вокруг коленей обеспечивают им дополнительную поддержку, и мне следует продолжать много двигаться, чтобы избежать скованности суставов, хоть я и понимаю, что физические упражнения способствуют развитию артрита. Все дело в соблюдении баланса между пользой и риском. Возможно, это поддержание баланса и есть старость.

Что же происходит при артрите с костями, когда они, почти лишившись хряща, продолжают пытаться двигаться? Все думают, будто кости белого цвета, потому что именно такими всегда выглядят скелеты, будь то во время празднования Хеллоуина или уроков анатомии. Эти скелеты были замочены в растворителе и отбелены. На самом деле кость имеет непривлекательный грязно-белый оттенок, иногда близкий к серому. Там, где хрящ истончается настолько, что уже почти не смягчает движение, кость трется о кость. Даже думать об этом больно – я так и представляю два массивных гранитных колеса, которые со скрежетом перетирают зерно в какой-нибудь старинной водяной мельнице.

Годами трущиеся друг о друга кости становятся гладкими и белыми с желтоватым отливом, как слоновая кость. И в местах, где хрящ износился, правое колено Альфреда напоминало слоновую кость.

У него был сильный артрит в нескольких местах в одном колене, однако у меня было ужасное подозрение, что у меня артрит (в обоих коленях!) куда серьезнее, чем у него. Таким образом, я не видел никаких причин, чтобы Альфред мог ни с того ни с сего упасть в обморок, – поскольку на него напали, куда логичнее было предположить, что он упал из-за того, что его ударили. Я так и не смог найти объяснение тому, почему у него на голове почти не осталось следов удара о землю, и не могу до сих пор. Между тем, читая остальные свидетельские показания, я обратил внимание на одну деталь: в одном из них говорилось, что на Альфреде был толстый шарф, который упал на землю раньше, чем он, – возможно, он и смягчил его падение. Как же судмедэкспертам порой не хватает фотографий с места преступления. Но когда есть хоть проблеск надежды на спасение жизни, никто не думает об уликах, которые могут понадобиться после смерти. Если кто-то и снял случившееся на телефон, к сожалению, не сообщил об этом.

Парни, напавшие на Альфреда, на суде заявили о своей невиновности, утверждая, что вынуждены были ударить его в целях самообороны. Они лишь попросили у его сына сигарету, а Альфред сам на них набросился.

Присяжных их доводы не убедили: у обвинения было слишком много свидетелей, которые подтвердили, что парни на него напали. Их признали виновными в убийстве и приговорили к пожизненному заключению.

Решение Альфреда дать им отпор было благородным, но безрассудным: оно свидетельствовало о его неспособности признать, что он уже не такой сильный и ловкий, как в былые годы. Между тем порой у меня возникает странное чувство, словно я знаю покойного. Не при жизни, конечно, а по написанной его телом автобиографии. Разумеется, эта история определяется личностью, вокруг которой строится. Кажется, Альфред Хуп мне понравился. Подозреваю, решение сразиться с тремя хулиганами, чтобы защитить сына, было настолько в его духе, что он поступил бы так независимо от своего возраста и состояния здоровья. Пожалуй, его смерть, как это часто бывает, стала результатом его уникального характера.

Глава 16

Закончив с Альфредом Хупом, я задержался в секционной, разговорившись с сотрудником морга, как вдруг до меня дошло, что один из полицейских все еще тут.

– Док, у меня тут не совсем простой случай, – неловко начал он. – Я знаю, что вы обычно не занимаетесь рядовыми коронерскими делами, но я тут подумал… раз уж вы тут…

Конечно, как и всем остальным, мне хотелось вернуться домой, но смущение детектива-сержанта меня остановило. После внезапной необъяснимой смерти, когда полиция уверена, что она была естественной, это требует подтверждения. Судмедэксперт для этого не нужен – все может сделать обычный (к тому же его услуги стоят меньше!), и отчет о вскрытии отправляется только коронеру, но не в полицию. Если же у полиции появляются хоть малейшие подозрения, она вызывает нас. И теперь детектив-сержант просил судебного специалиста провести коронерское вскрытие.

Я стал всматриваться в покрасневшее лицо.

– Расскажите подробности.

Далси Макмиллан было шестьдесят семь лет. Она работала художницей – днем писала портреты, а вечера часто проводила в Вест-Энде, где рисовала или перерисовывала театральные декорации. Когда она не пришла на работу, что ей было совершенно нехарактерно, коллеги связались с полицией, которая вломилась к ней в дом и обнаружила ее лежащей на полу.

– Слушайте, док, – сказал детектив, словно пытаясь передо мной оправдаться. – Там был полный бардак, но ведь это вполне ожидаемо для художницы. Вдоль стен были сложены картины, повсюду валялись старые кофейные чашки, а пол выглядел так, словно не видел пылесоса с 1969 года.

– Никаких следов взлома?

– Совершенно никаких. Я просто подумал: она в возрасте, плохая хозяйка и просто свалилась замертво.

Я кивнул:

– Значит, ни фотографий, ни криминалистов?

– Ничего. Просто отправили на вскрытие коронеру, сообщили ее племяннице, и я решил, что на этом все.

– Так почему же вы передумали?

– Позвонили ее друзья. А еще соседка. По их словам, на прошлой неделе к ней приходили какие-то парни и предлагали срезать несколько веток с дерева перед домом. Она вежливо отказалась. Несколько дней спустя появился еще один, предложил что-нибудь починить или еще как-то помочь. Она выдворила и его, а вскоре увидела снаружи дома, на воротах, какие-то линии, нарисованные мелом. Она решила, что так эти люди метят дома, и стерла их. А несколько дней спустя они появились снова. Сказала соседке, что ее преследуют… и тут она умирает.

– Соседка думает, что она могла пустить их в дом?

– Если что и было, она явно открыла дверь сама: на ней нет цепочки. Я решил, что нужно еще раз взглянуть на дом. Вернулся туда. Только вот племянница уже там побывала и все убрала.

Казалось, он в полном отчаянии.

– Док, я не стал бы просить, но всю ночь не мог уснуть, переживал. У меня будут большие проблемы, если окажется, что ее все-таки ударили по голове.

– Конечно, – сказал я. – Давай-ка тебя успокоим. Я попрошу сотрудников занести ее.

Он испытал явное облегчение:

– Ох, спасибо вам, док.

Пока сотрудники морга делали свое дело, я спросил:

– Нам что-то известно о состоянии здоровья Далси?

– Судя по всему, в целом очень даже здорова. Племянница, правда, говорит, что они недавно вместе ели карри и у старушки после нее была ужасная изжога. Настолько сильная, что она не пошла на работу, и племянница забеспокоилась, что это может быть плохим знаком.

– Когда они ели это карри?

Он задумался.

– Давайте подумаем. Когда я сообщил племяннице о ее смерти, она сказала, что виделась с ней неделю назад.

В секционную доставили тело Далси.

– Понимаете, док, это все из-за племянницы… – Детектив по-прежнему звучал так, словно оправдывается. – Я подумал, что у старушки, должно быть, серьезные проблемы с желудком. Там по всему дому валялись упаковки «Алка-Зельтцера».

Простынь, прикрывавшую тело, убрали, обнажив его.

Она была невысокой женщиной в теле. Густые седые волосы коротко подстрижены. На мгновение выпуклое пятно на коже внутренней стороны запястья показалось мне подозрительным. Пока я с легкостью не убрал его – краска. Наверное, жженая сиена. А еще под ногтями на правой руке я нашел частички кобальтовой сини. Я внимательно осмотрел ее тело на предмет ран или синяков, но ничего не обнаружил.

– Никаких следов насилия, – подытожил я. – И уж точно никаких травм головы.

Детектив-сержант радостно улыбнулся.

Я взял в руки скальпель:

– Давай теперь заглянем внутрь.

Тело Далси даже не пыталось скрыть причину смерти. Она стала очевидна, как только я сделал срединный разрез и открыл грудную клетку.

– Охренеть! – воскликнул детектив. – А это еще откуда?

Вместо сердца у нее был большой надутый шарик темно-синего цвета.

– Это околосердечная сумка, в которой находится сердце. Обычно через нее все видно, будто смотришь через запотевшее окно. У Далси же она наполнилась кровью.

– Почему, док?

– Должно быть, случился разрыв сердечной мышцы.

Я приготовился разрезать эту тонкую оболочку. Когда получаешь ножом в сердце, в этом есть только один крошечный плюс: нож повреждает околосердечную сумку, позволяя крови вытекать из образовавшейся в сердце раны, что дает хоть какой-то мизерный шанс на выживание. Околосердечная сумка Далси была целой. Она была туго натянута, но все равно надежно удерживала вытекающую кровь. Наполняясь, она все сильнее сжимала сердце, подобно удаву, пока оно не перестало биться.

– Наверное, больно до ужаса! – скривился детектив.

– Нет-нет, она наверняка почти сразу потеряла сознание, и ее смерть была тихой, – заверил я его. – Всем бы так.

Околосердечная сумка, может, и смогла удержать кровь, но моему скальпелю не оказала никакого сопротивления. После смерти кровь сгустилась вокруг сердца, образовав его идеальный слепок. Сгусток крови был цельным, и я аккуратно его приподнял. Готовая в любой момент развалиться, у меня в руках затряслась эта желеобразная форма в виде сердца.

Я отложил сгусток в сторону, в то время как детектив внимательно изучал спрятанное внутри него сердце.

Разрыв в его передней стенке сразу же бросался в глаза – словно кто-то порвал кусок ярко-красной ткани. Он был, наверное, длиной с сантиметр. После смерти сердце больше не было под давлением, и это была уже не та зияющая дыра, как, должно быть, в момент смерти Далси, но мне все равно без труда удалось просунуть в нее тупой конец скальпеля. По краям была мертвая мышечная ткань – отекшая, плотная и с желтизной. Уж простите, но для сердечной мышцы в таком состоянии лучшего сравнения, чем с заварным кремом, я придумать не могу.

– «Алка-Зельтцер» уж точно не помог бы Далси, – сказал я.

Казалось, детектив был в замешательстве:

– Я не понимаю, почему тогда у нее были проблемы с желудком, когда на самом деле отказывало сердце.

– Не было у нее проблем с желудком. Она лишь так думала.

Поразительно, насколько человек подвержен самообману. Далси было шестьдесят семь, у нее был избыточный вес, и я нисколько не удивился бы, узнав, что кто-то из ее родителей умер от проблем с сердцем. Тем не менее, когда у нее внезапно началась изжога, да еще такая сильная, что она не могла выйти на работу, Далси лишь приняла антацид и решила, что дело, должно быть, в том самом карри. Ей, возможно, и приходило в голову, что это может быть сердечный приступ, однако она явно предпочла не думать о такой возможности. Это промедление убило Далси, хоть и помогло судмедэксперту.

Сердце – это комок мышц, и, когда говорят о сердечном приступе, подразумевают, что какой-то участок сердечной мышцы перестал получать необходимый ему кислород и умер. В медицине это называется инфарктом. Между тем если пациент мгновенно умирает от сердечного приступа, тот оставляет после себя на удивление мало следов. Нам остается лишь исключить все другие возможные объяснения (прежде всего, инсульт, пневмонию, эмболию легочной артерии, перфорацию язвы или инфекцию), а также провести вспомогательные химические анализы – будь воля судмедэкспертов, после сердечного приступа все еще жили бы как минимум три часа. К этому времени самые первые травматические изменения сердечной мышцы уже можно увидеть, ну или хотя бы нащупать.

Поврежденная сердечная мышца набухает и уплотняется – организм реагирует на отмершие ткани, посылая специальные клетки, которые от них избавляются.

Кроме того, в этом месте образуются новые крошечные сосуды, необходимые, чтобы начать процесс восстановления. Если пациент проживет неделю, на поврежденном участке проявляются все признаки некроза и он покрывается желтыми пятнами. Через месяц он бледнеет. А примерно через шесть месяцев уже можно различить тонкую белую полоску рубцовой ткани.

Далси оставила свой сердечный приступ без внимания и дошла до того опасного момента, около семи дней спустя, когда специальные клетки почти полностью прибрали омертвевшие ткани, но восстановительный процесс толком не начался. На этой стадии поврежденный участок сердечной мышцы наиболее уязвим. Именно тогда сердце Далси и не выдержало. Давление, связанное с нормальным сердцебиением, слишком сильно растянуло ослабленную сердечную стенку, и она разошлась. Кровь хлынула в околосердечную сумку, которая удерживала ее внутри. В результате кровь начала сдавливать сердце, не давая ему биться. Красно-желтая мышечная ткань вокруг места разрыва говорила о том, что сердечный приступ случился за неделю до этого – как раз когда у Далси началась так называемая изжога.

С этим разрывом Далси очень не повезло: пережив смерть участка сердечной мышцы, она могла прожить гораздо дольше. Сердце – маленький, но очень отважный орган, который продолжает биться, несмотря на усиливающуюся нехватку кислорода, пока у него не заканчиваются силы. Для нормальной работы его движения должны быть ритмичными и четко скоординированными. Тук! Два желудочковых сердечных клапана закрываются, и мышцы сокращаются, чтобы протолкнуть кровь по артериям либо к легким, либо вокруг всего тела. Тем временем два предсердия в верхней части сердца наполняются кровью. Тук! Клапаны, ведущие к артериям, закрываются, чтобы не пустить кровь обратно, в то время как клапаны между предсердиями и желудочками открываются, и кровь устремляется внутрь. Тук-тук. Тук-тук. Всю жизнь напролет. Порядка сорока миллионов раз за год. Пока не умрет столько клеток сердечной мышцы, чтобы полностью нарушить этот согласованный ритм, и сердце, в первый и последний раз, запутавшееся, сбитое с толку и остановившееся, отклоняется от задачи, которой всецело себя посвящало все эти годы. Наступает смерть.

Чтобы выяснить первый фактор смерти Далси, мне было нужно понять, что спровоцировало изначальный сердечный приступ, который случился у нее неделей ранее и в итоге привел к разрыву сердечной мышцы.

Кислород, необходимый сердцу, чтобы биться, поступает в него вместе с кровью по трем артериям. Одна снабжает кровью переднюю стенку левого желудочка, вторая – заднюю и боковую стенки левого желудочка, а третья – правый желудочек. Отмершие клетки у Далси находились в передней стенке левого желудочка, поэтому я сразу же понял, что произошла закупорка соответствующей артерии – так называемой левой нисходящей.

Эта закупорка не привела к мгновенной смерти – на самом деле люди редко падают замертво от внезапного единичного сердечного приступа.

Такое, конечно, бывает, но обычно инфаркт миокарда, как мы называем сердечный приступ, протекает куда более медленно и постепенно, чем думают многие. Как следствие, когда нам говорят, что человек, разгребая снег, вдруг схватился за грудь и рухнул на землю, я, скорее всего, обнаружу, что часть его сердечной мышцы была повреждена в предшествующие дни или даже недели и все это время постепенно умирала. Из-за физической нагрузки его суженная артерия оказалась не в состоянии доставить необходимое количество кислорода, что стало для его умирающих клеток последней каплей. Кроме того, я могу обнаружить следы других сердечных приступов, происходивших на протяжении многих лет. Мне доводилось видеть сердца, чуть ли не покрытые белыми шрамами отмершей мышечной ткани, и оставалось лишь удивляться, как покойному удавалось все это время оставаться в живых.

Закупорка сонных артерий, которые снабжают кровью мозг, чаще всего приводит к острому инсульту либо, спустя гораздо большее время, к сосудистой деменции. Если пожилой человек во время ходьбы испытывает сильную боль, вовсе не факт, что во всем виноват артрит: судороги и скованность движений могут быть вызваны сужением просвета артерий ног. Между тем в наибольшей степени сужению подвержены артерии, снабжающие кровью сердце, – коронарные, и это, вне всяких сомнений, главный убийца британцев в целом, но прежде всего мужчин позднего среднего возраста. Женщины значительно реже становятся его жертвой, поскольку их в репродуктивном возрасте защищает сама природа. После менопаузы из-за гормональных изменений они начинают догонять мужчин, и через десять – двадцать лет, когда им под семьдесят или под восемьдесят, ишемическая болезнь сердца уже убивает равное количество мужчин и женщин.

Болезнь венечных артерий, так называемая коронарная недостаточность или ишемическая болезнь сердца, – ведущая причина смерти по всему миру и особенно острая проблема на Западе. По сравнению с другими развитыми странами, в Японии уровень смертности от нее значительно ниже, однако, когда японцы иммигрируют в США, этот показатель резко подскакивает, что указывает на важную роль в развитии этой болезни не только генетики, но и рациона питания.

Почему вообще происходит закупорка артерий? Главным виновником выступает холестерин – жир, необходимый для производства ряда важнейших химических веществ в организме. Кроме того, он укрепляет стенки наших клеток. А поскольку он незаменим для нашего организма, люди запрограммированы получать удовольствие от продуктов, которые эти жиры содержат. Печень усердно перерабатывает жиры в холестерин, после чего высвобождает его в кровь, чтобы обеспечить доступ к нему всем клеткам, которые в нем нуждаются. Разумеется, жиры обычно нерастворимы, но молекулы холестерина присоединяются к белкам, и в течение примерно семи часов после приема жирной пищи похожие на пузыри структуры под названием «мицеллы», состоящие из жиров, солей и белков, разносятся по всему телу. Если человек употребил больше жира, чем нужно его организму, эти жировые пузыри задерживаются в крови.

Внутренняя оболочка артерий очень тонкая и прозрачная, словно пищевая пленка. Циркулирующие в крови жировые пузыри просачиваются сквозь нее, прилипая к стенке артерии, где образуют кашеобразные комки и бугорки, называемые бляшками.

Эти бляшки хорошо видно через тонкую внутреннюю оболочку артерий. Как правило, они бело-желтого цвета в крапинку – степень желтизны зависит от их возраста и содержания жира. Если появились не так давно, они склизкие на ощупь. Со временем, однако, они могут затвердевать в результате кальциноза – покрываются неким подобием тонкой ледяной корочки, образующейся после небольших заморозков. Некоторые представляют при этом накипь в чайнике, однако бляшки выглядят иначе. Они скорее напоминают светлое масло с тонким слоем белесой хрустящей глазури сверху.

Здоровая артерия представляет собой невероятно гибкую трубку, которую без труда можно согнуть пальцами.

Ее намного проще обвить вокруг руки, чем электрический кабель. На самом деле – мы снова, к сожалению, возвращаемся к кулинарным аналогиям – они напоминают спагетти, сваренные аль денте.

Большинство артерий белесого цвета, но могучая аорта – главная артерия, идущая напрямую от сердца, – обладает отчетливым желтым оттенком. Больные артерии между тем действительно становятся более желтыми по мере того, как стареют и теряют гибкость. Говорят, что стенки артерий твердеют, и мой первый учитель по судебной медицине рассказывал, что о состоянии артерий можно сделать вывод, если внимательно прислушаться, когда их режешь. И действительно, артерия может стать настолько твердой, что порой слышен отчетливый треск. На этой стадии болезни звук напоминает ломающиеся сухие спагетти, которые только что достали из пачки. Чтобы провести доскональное вскрытие, необходимо задействовать все пять чувств, так что я соглашусь: к артериям действительно стоит прислушаться, но все же больше внимания уделяю тому, какие они на ощупь.

«Вы даже не смотрите!» – не раз восклицали люди во время вскрытия, когда я с закрытыми глазами ощупывал какую-нибудь артерию. Между тем для меня осязание может быть не менее важным, чем зрение или слух. Зная, какими должны быть на ощупь здоровые части тела, можно без труда выявить проблему. В случае с артериями я могу определить местоположение проблемы, нащупав характерные бугорки или участки повышенной жесткости.

– Долго искать не придется, – сказал я детективу.

В прошлом мы использовали специальные маленькие ножницы, которыми разрезали артерию вдоль, но это рискованный метод. Запросто можно сместить закупоривающий ее тромб с места. Поэтому теперь мы режем сосуды поперек на отрезки длиной два, а то и один миллиметр. Из трех главных коронарных артерий чаще всего происходит закупорка левой нисходящей, и я стал аккуратно прощупывать и обрезать ее у Далси. Я начал у аорты, постепенно спускаясь вдоль артерии. С каждым разрезом я слышал легкий треск, который у меня ассоциируется с хлопьями для завтрака.

Когда бляшка только образуется – подозреваю, у Далси этот процесс начался многие годы назад, – она оседает прямо под внутренним слоем клеток, где и остается. Может, и на всю жизнь, но чаще всего до тех пор, пока бляшка не начнет разрастаться. Иногда они образуются лишь местами. Артерия запросто может быть полностью чистой, с закупоркой в одном-единственном месте, хотя даже это чревато смертью: любой узкий участок артерии становится ее слабым звеном. Этот суженный участок зачастую образуется там, где поток крови становится турбулентным, и на стенку артерии оказывается дополнительная нагрузка – подобно тому, как в месте слияния двух рек на воде образуется рябь, а берега размываются.

Большая аорта изгибается вверх и назад над сердцем и главным бронхом левого легкого. Затем она огибает переднюю часть позвоночника и уходит вверх, разветвляясь на малые артерии, снабжающие кровью органы брюшной полости. Первые бляшки, формирующиеся в начале зрелости – и самые крупные в старости, – можно встретить там, где эти малые артерии отходят от аорты. Внизу позвоночника, где аорта разделяется надвое, образуя подвздошные артерии, уходящие вдоль каждой ноги, расположен еще один излюбленный бляшками участок. Артериальная система бедра настолько сложная, что турбулентность тут повсюду: бляшки здесь можно найти во многих местах.

Таким образом, основными участками формирования бляшек выступают аорта и отходящие от нее сосуды, которые снабжают кровью кишечник, почки, ноги, сердце и мозг. Я редко встречаю их где-то еще – в руках, например, сосуды обычно чистые. В венах бляшки и вовсе не образуются, предположительно из-за значительно более низкого давления.

По мере увеличения бляшек они иногда проникают в средний слой артериальной стенки, повреждая его. Этот слой состоит из эластичной ткани и волокон гладкой мускулатуры и играет важнейшую роль. Будучи подвержен постоянным перепадам давления в такт сердечному ритму, этот слой артериальной стенки может быть сильно ослаблен холестериновыми бляшками. Когда такое случается, он больше не возвращается к своим нормальным размеру и форме после каждого удара сердца. Натяжение сохраняется, и артерия расширяется, словно воздушные шары-колбаски, из которых крутят всяких собачек. И подобно воздушному шару, если артерию надуть слишком сильно, она может лопнуть. Когда это происходит, кровь устремляется в брюшную полость, что зачастую приводит к стремительной смерти.

Чаще же всего бляшки все-таки накапливаются на внутренней стенке артерии. Внутренняя оболочка, удерживающая их, начинает выпячиваться, тем самым сужая просвет сосуда, по которому течет кровь. Так начинается болезнь – поначалу, правда, бессимптомно. Проблема никак не дает о себе знать. Позже может возникнуть усиленная одышка при подъеме в гору, или же неприятная тянущая боль в груди из-за стенокардии, либо же спазмы в ногах, или приступы головокружения. Держу пари, Далси были хорошо знакомы некоторые из этих симптомов. Нам известно, что у нее была стенокардия, которую она приняла за изжогу. А затем и вовсе решила закрыть на проблему глаза.

Поскольку бляшки все больше сужают просвет артерии и крови приходится протискиваться через все более узкий проход, турбулентность усиливается. Нагрузка на тончайшую внутреннюю оболочку артерии все возрастает, и, если эта оболочка потом рвется, бляшки, которые она прикрывала, высвобождаются в кровь.

Происходят две вещи.

Во-первых, комки жировой каши со свистом уносятся в кровоток, наверняка по пути закупоривая крошечные артерии, тем самым лишая доступа кислорода органы, которые они снабжают кровью. Во-вторых, из-за повреждения внутренней оболочки обнажается более плотная часть бляшек. Организм сразу же выражает презрение к виду обнаженного слоя бляшки, и содержащиеся в крови тромбоциты липнут к ней, пытаясь заделать образовавшуюся прореху. Прилипая, тромбоциты выделяют вещества, провоцирующие в организме самый бурный и эффективный каскад свертывания крови. В результате образуются слои свернувшейся крови, выступающие в роли заплатки.

Эта чрезвычайно эффективная система свертывания крови работает с огромным энтузиазмом. Настолько, что может свернуть ее больше, чем нужно. Конечно, это не проблема, если вы порезали палец, но внутри небольшой артерии это становится настоящей катастрофой. Таким образом, пытаясь решить одну проблему, свернувшаяся кровь может привести к новой, куда более серьезной. Кровяной сгусток может вызывать закупорку артерии прямо здесь или же дальше по течению, если его унесет кровью.

Такая закупорка сосудов, если окажется достаточно серьезной, может в итоге привести к смерти настолько большого участка сердечной мышцы, что сердце перестает эффективно работать или нарушается его ритм, а то и вовсе останавливается.

Примерно в сантиметре от аорты у Далси я нащупал пальцами уплотнение – словно маленькая змейка проглотила крысу. Вот и бляшка. Разрезав артерию, я обнаружил, что она лишилась наружного слоя и образовался кровяной сгусток. Этот сгусток полностью закупорил артерию, словно пробка. Он был блестящий, насыщенного ржаво-красного цвета. На вид и на ощупь – большой комок джема, причем настолько плотный, что я выдавил его из артерии, будто зубную пасту из тюбика.

Осмотрев остальные две коронарные артерии, я понял, что это был самый проблемный участок во всех трех очень больных сосудах. Если бы Далси пошла к врачу с жалобами на изжогу, обычная ЭКГ сразу же показала бы наличие проблемы в ее коронарных сосудах, и кардиолог, возможно, принял бы решение поставить в них металлические стенты, чтобы расширить просвет. Или же хирург мог и вовсе решить провести шунтирование.

Но неужели такие большие бляшки – смертный приговор? Как и в случае с Дэвидом Келли, а также очень многими другими людьми, прошедшими через меня, мы не в силах ничего предполагать. Почти у каждого жителя Запада старше пятидесяти – а возможно, и старше сорока – на стенках артерий в той или иной степени есть атеросклеротические отложения. Они могут быть небольшими, но их меньшинство. И действительно, атеросклероз[49] представляется настолько повсеместной проблемой, что в тех редких случаях, когда обнаруживаю у погибшего чистые артерии, я сразу же начинаю искать злокачественную опухоль. Рак и ишемическая болезнь сердца словно взаимно исключают друг друга. Возможно, этому есть какое-то генетическое объяснение. Или же все дело в том, что некоторые опухоли обладают таким активным обменом веществ, что расщепляют весь попадающийся им под руку жир.

Между тем атеросклероз коронарных артерий не всегда приводит к смерти, и гораздо более частым последствием может быть лишь менее эффективная работа сердечной мышцы, или, как мы это называем, сердечная недостаточность.

Для многих она служит синонимом смерти, в то время как на самом деле многие люди живут с этим заболеванием долгие годы. Обратись Далси к врачу, она могла бы стать одной из них. Суть сердечной недостаточности в том, что сердце оказывается не в состоянии справиться с возлагаемой на него задачей, будь то всего лишь подъем на две ступеньки вверх или изнурительный марафон, то есть его возможностей недостаточно для того, что вы хотите сделать. Так что, пожалуй, каждый из нас в той или иной степени подвержен сердечной недостаточности, во всяком случае начиная со средних лет.

Мы все любим убеждать себя, что могли бы прийти в форму, если бы по-настоящему захотели. Признав, что сердце начинает отказывать, мы должны поменять рацион и образ жизни, а также задуматься о собственной смертности. Мало кто делает это добровольно, и Далси уж точно не одна из них. Хоть я и был почти уверен, что на одну уступку она все-таки пошла: вероятно, совсем недавно она бросила курить.

Бляшки в ее сосудах, а также крошечные пузырьки, покрывавшие легкие, говорили о том, что она долгое время курила, но на ее пальцах не было характерных следов никотина. С другой стороны, на зубах этот коричнево-желтый оттенок, который не смог бы отполировать ни один гигиенист, у нее остался.

Здоровье сердца определяется традиционным сочетанием генов и образа жизни. Из них наиболее важным фактором неизбежно становятся гены. Известно как минимум пятьсот разных генов, способствующих повышенному уровню холестерина. У целой семьи в ДНК может присутствовать один и тот же ген, вызывающий запредельно высокий уровень холестерина, и они могут об этом даже не догадываться, пока кого-то не настигнет преждевременная смерть. Известны трагические случаи, когда даже дети внезапно и без явной причины умирают, пока у них в артериях не находят бляшки, а у их братьев или сестер не обнаруживается уровень холестерина, во много раз превышающий норму.

Между тем не все гены плохие. Ученые из Миссисипи в течение пятнадцати лет изучали людей – носителей гена, который, как считалось, снижал уровень плохого холестерина – так называемого липопротеина низкой плотности, или ЛНП. Участникам исследования было от сорока пяти до шестидесяти четырех лет. Оказалось, что этот ген снизил вероятность развития ишемической болезни сердца на поразительные 88 %. И это несмотря на то, что более чем у половины участников было высокое кровяное давление, треть курили и около одной пятой страдали диабетом, а все это очень весомые факторы риска. По словам исследователей, ген способствовал снижению уровня ЛНП всего на 28 %, однако этого, судя по всему, оказалось достаточно, чтобы значительно сократить риск ишемической болезни сердца. Другой ген, сокращавший уровень ЛНП на 15 %, как оказалось, снижал заболеваемость наполовину. Таким образом, ученые предположили, что даже небольшое снижение уровня плохого холестерина в крови в течение жизни может значительно укрепить здоровье сердца. Они пошли еще дальше и предположили, что их результаты подкрепили широко распространенную теорию, согласно которой процесс образования атеросклеротических бляшек начинается в раннем возрасте, хоть его последствия и начинают давать о себе знать намного позже. Согласно собственному опыту вскрытия людей всех возрастов, я бы сказал, что жир начинает откладываться лишь в среднем возрасте.

У сердечно-сосудистых заболеваний множество факторов риска, на которые никто не в состоянии повлиять. Мужчины в целом подвержены большему риску, равно как и невысокие люди, причем по неизвестным причинам.

В некоторых регионах мира, особенно в Азии, генетическая предрасположенность может наблюдаться у целых популяций. В Великобритании проблемы с сердцем определенно больше распространены среди людей с низким достатком либо живущих в неблагополучных районах. Диабет практически гарантированно приводит к образованию большего количества бляшек, от последствий которых могут пострадать даже молодые, если они не позаботятся о превентивных мерах. На состоянии сердечно-сосудистой системы могут сказаться многие болезни почек и определенные заболевания печени. Есть серьезные основания полагать, что дети, столкнувшиеся в процессе внутриутробного развития с сильным дефицитом кислорода (например, если у матери была преэклампсия[50], ожирение либо просто инфекция в неудачное время), склонны к развитию серьезных сердечно-сосудистых проблем в будущем. Во всяком случае, это показали долгосрочные исследования здоровья людей, которых матери вынашивали во время эпидемии гриппа 1918 года. Проживание рядом с загруженными автомагистралями также может нести определенный риск: было обнаружено, что загрязнение воздуха оказывает значительное влияние на здоровье сердца, но дело может быть еще и в том, что постоянный низкий уровень стресса, вызванный шумом, влияет на кровяное давление. Наконец, депрессия и посттравматическое стрессовое расстройство тоже входят в общепризнанные факторы риска.

К счастью, некоторые факторы риска нам подвластны, по крайней мере отчасти.

Гнев может усугубить уже имеющуюся скрытую проблему с сердцем. Равно как и стресс, особенно связанный с переработками, плохим питанием и нарушенным режимом сна.

Каждый курильщик знает это и без меня: сигареты вызывают болезни сердца. Мне же, например, нужно иногда напоминать, что употребление более пяти единиц алкоголя в день или больше четырнадцати в неделю связано с повышением кровяного давления и увеличением веса, а это два существенных фактора риска, которые можно понизить регулярными занятиями спортом, способствующими повышению полезного холестерина в крови. Всем жителям Запада, где еда преследует на каждом шагу, было бы полезно проанализировать свой рацион питания и пересмотреть не только количество потребляемых калорий, но и то, из чего именно эти калории состоят.

Как бы мне хотелось, чтобы я сам всегда следовал собственным советам. Легко понять, почему молодые люди подвергают себя риску, занимаясь чем-то опасным или чем-то злоупотребляя, – они не задумываются о возможных последствиях. Сложнее понять, почему остальные из нас, люди вроде меня и Далси, осознанно рискуют здоровьем своего сердца. Я прихожу к выводу, что этот отказ смотреть в лицо подобным фактам составляет неотъемлемую часть человеческой природы. Большинство из нас прекрасно осознает риски, связанные с образом жизни, но успешно закрывает на них глаза. Так, несмотря на активную просветительскую деятельность в области здравоохранения, процент людей, ежедневно съедающих пять порций фруктов и овощей, почти не увеличился, если увеличился вообще: судя по некоторым демографическим данным, он и вовсе упал. А все потому, что пока что наше сердце продолжает биться, а артерии если и жалуются, мы их не слышим. Лишь столкнувшись с одним из самых главных факторов риска, некоторые из нас сожалеют, что всю жизнь не заботились о своем здоровье. Этот фактор – возраст.

Я закончил вскрытие Далси, и детектив-сержант горячо меня поблагодарил.

– Рад, что смог вас успокоить, – сказал я.

– Едва ли, док.

Я поднял брови:

– Она точно умерла по естественным причинам, я вас уверяю.

– В смысле, все эти разговоры о том, что артерии сужаются и никто этого не знает, пока не становится поздно. Я задумался о своем питании. А еще я раньше курил. Хотелось бы начать все сначала прямо сегодня и на этот раз сделать все как надо. Так могу ли я что-то сделать теперь, чтобы избавиться от всей этой гадости, что скапливалась в моих артериях?

– Прости, – сказал я, – но, скорее всего, нет. Здоровый образ жизни может замедлить или вовсе предотвратить дальнейшее сужение, но второго шанса сердечно-сосудистая система не дает.

Он заметно поменялся в лице. Мудрость приходит слишком поздно. Мне ли этого не знать.

Глава 17

Я предпочитаю не думать о том, что меня начинает подводить память, тем не менее осознаю, что порой информация из нее извлекается медленнее, чем раньше. Причем порой эта информация оказывается ошибочной. Помните о пролете «Конкорда» в сопровождении «Красных стрел», который я, словно завороженный, наблюдал, когда у меня была пора выпускных экзаменов? Я помню этот день, словно он был вчера. Правда, как выяснилось впоследствии, такого никогда не было. «Конкорд» действительно впервые приземлился в «Хитроу» в 1970-м, и я определенно этот момент запомнил, только вот мой мозг вставил в это воспоминание «Красные стрелы», а их там не было. На самом деле «Конкорд» летал в сопровождении истребителей лишь многие годы спустя – как оказалось, я не мог стать свидетелем этого раньше чем в 2002 году, когда в честь золотой свадьбы королевы в небе над Лондоном проводили воздушный парад.

Неприятно осознавать, что моя память сыграла со мной такую шутку. Конечно, это можно называть случайной и редкой ошибкой. Я предпочитаю не думать о том, что вскоре подобные ошибки станут уже не такими редкими. Но гораздо труднее закрыть глаза на небольшое происшествие, случившееся со мной вскоре после того, как я приступил к написанию этой книги.

Я развожу пчел: это мое хобби, способ расслабиться, а прежде всего – источник чудесной штуки, которую можно намазать на тост.

Летом, как они любят это делать в теплые солнечные дни, они начали роиться. Так они размножаются. К счастью, новая матка и ее последователи не ушли далеко, собравшись в большой жужжащий и вибрирующий комок на ветке в двух с половиной метрах от земли. Для пчеловода плевое дело: ставишь лестницу, подносишь картонную коробку, трясешь ветку, пересаживаешь рой в новый улей. Все, дело в шляпе!

Я успешно справился с первыми двумя пунктами, но последующие минуты моей жизни прошли мимо меня. Сколько именно, не знаю. Это был интервал между третьим описанным выше пунктом и моментом, когда я открыл глаза и увидел склонившегося надо мной медика. Позже я подсчитал, что пробыл без сознания минут десять. Я совершенно не помнил, что лестница рухнула вместе со мной, когда потянулся к рою с коробкой, а жена обнаружила меня лежащим на земле в окружении тридцати тысяч разъяренных пчел. Что она позвонила в службу спасения, одновременно зовя соседей на помощь. Что некоторое время я судорожно хватал ртом воздух, словно в предсмертной агонии. Что скорая примчалась с ревущей сиреной. Что медики осмотрели меня и сделали ЭКГ.

Ничего из этого я не знал, и эти минуты были навсегда для меня потеряны. Если бы я умер, а не просто потерял сознание, так и не понял бы, что умираю. Возможно, такой и бывает смерть – словно падение с лестницы. Безболезненное, неожиданное событие, когда просто внезапно наступает… пустота. В таком случае смерти уж точно не стоит бояться.

Позже в тот день я вернулся домой из больницы с незначительным переломом поперечного отростка (так называют шипы, торчащие сбоку из позвонков) одного из поясничных позвонков, уже утихающей головной болью и очень красным лицом. Как я мог так глупо рисковать, пытаясь дотянуться дальше, чем позволяла лестница? Неужели я думал, что все такой же подтянутый и гибкий, как двадцать лет назад? Стало ли это происшествие лишь следствием моей неспособности осознать, что я старею? И как часто в секционной я находил подтверждения того, что эта неспособность куда опаснее самого старения?

Я выздоровел, причем весьма быстро, но у моего визита в приемный покой было одно неожиданное последствие. Пока я там был, мне сделали стандартную компьютерную томографию.

Врач посмотрел на снимок и сказал:

– Вы в курсе про свою печень?

На тот момент сложно было бы придумать слова, способные вселить в меня больший ужас, чем эти. Пусть другие боятся несчастных случаев, сердечных приступов или даже убийства – меня холодный пот пробивал не от мысли о внезапной смерти, а о циррозе. Мне не хотелось жить, годами страдая от последствий необратимых повреждений печени.

Вы могли подумать, что с моим страхом можно было без труда справиться, отказавшись от спиртного. Разумеется, я с вами соглашусь. Только вот на момент моего падения с лестницы, которое пришлось на период летнего карантина 2020 года из-за COVID, я, должен признать, позволил себе значительно увеличить потребление алкоголя.

Весь день я был занят делом, но вечером старался расслабиться. Оставив дневные хлопоты позади, выгуляв собак, в ожидании ужина я наливал себе выпить. Мое пристрастие к виски с содовой началось еще во времена, когда мы отдыхали у моего тестя на острове Мэн: бывший колонист, он непременно устраивался вечером со стаканчиком, и я следовал его примеру. Тогда-то этот напиток и стал для меня символом хорошей, безбедной жизни. Тишины уходящего дня. Награды за проделанную работу. Удовольствия, расслабления и хорошего настроения.

Так что теперь каждый вечер я наливал себе по стаканчику. Отмерял ли я его? Разумеется, нет. На стакане, из которого я пью, есть линия, часть его дизайна, и именно до нее я и наливал. Иногда я задумывался о том, сколько стопок помещалось ниже линии. Уж точно больше одной. Я решил, что пусть будет две.

Я пил не спеша, расслаблялся. А когда допивал, частенько наливал еще один. Я мог читать, разговаривать или смотреть телевизор, но в одной руке неизменно держал стакан. За ужином я выпивал половину бутылки вина… На самом деле чуть больше.

Прошло много времени, прежде чем я решил провести подсчет, и даже тогда, как типичный любитель выпить, не был с собой до конца честным. Значит, двойной виски, дважды, получается четыре единицы. Полбутылки вина – пять единиц. Итого девять единиц каждый вечер на неделе. Девять единиц, семь вечеров в неделю… Получается… Ну нет, не может такого быть! Каждый пьющий человек способен заявить, что в неделе всего четыре дня. Но я старался быть абсолютно честным с самим собой и признался себе, что потребляю 63 единицы в неделю – в четыре с лишним раза больше рекомендованной максимальной дозы, причем не давая своей печени ни дня отдыха.

Я понимал, что привычки нужно менять, и решил бросить пить хотя бы на неделю. Но в тот вечер, в семь часов, мне стало очень тоскливо. Да и в любом случае разве от того, что я пил, было кому-нибудь плохо? Виски я наслаждался дома, за руль мне садиться не приходилось. И я уж точно не валился с ног и не затевал драк. Я не подвергал никакому риску ни себя, ни других и по утрам всегда был трезвым и собранным. Что тогда в этом плохого? Я решил прекратить свои страдания.

Как-то вечером мне послышалось какое-то бормотание (а может, и вовсе громкая речь?), когда мы смотрели новости по телевизору. Был ли это мой собственный голос? Выражавший мнения, которые я обычно не произносил вслух. Во всяком случае, не так громко. После я никак не мог вспомнить, говорил ли я то-то или просто подумал про себя. Я спросил жену. Оказалось, что я сказал это вслух.

Мне не всегда удается выспаться, и порой я просыпаюсь с небольшой кашей в голове и мыслью о том, что хотя бы от вина вчера уж точно следовало отказаться.

Только вот без своего ритуального вечернего напитка я не ощущал того приятного расслабления, которое было столь важной частью моего отдыха после рабочего дня – на самом деле после любого дня. Я не воспринимал выпивку как нечто деструктивное – мне казалось, что она делает мою жизнь лучше. Люди пьют очень по-разному, в зависимости от класса, финансового положения и возраста. Я был пожилым специалистом, выпивавшим у себя дома, не нарушая никаких общественных рамок. Я убеждал себя, что так делают все.

Карантин был временно ослаблен, и какое-то время я провел с пожилыми родственниками, не выпив за несколько дней ни капли. Поскольку я был вдали от дома, семичасовой рефлекс в моей голове не сработал. От воздержания у меня прояснилось в голове, я стал лучше соображать. Настолько, что даже решил, вернувшись, отказаться от своей вечерней традиции. Приняв это решение, я также решил быть с собой до конца честным. Я был честным и прежде, но то была честность пьяницы. Теперь же, решив бросить, я мог полностью во всем себе признаться. Я признал, что частенько выпивал больше двух двойных виски, на самом деле обычно я наливал себе три. Так что на прошлой неделе и бо́льшую часть лета человек, которым я тогда был, выпивал в общей сложности не 63, а 77 единиц в неделю. Я был в шоке от этого человека. Каждый вечер он выпивал почти недельную норму. Мне больше совершенно не хотелось быть этим человеком, какой бы заслуженной он ни считал свою вечернюю выпивку.

Но вскоре он вернулся.

Не помню, ослабла ли моя решимость от вида жены, потягивающей джин с тоником в саду долгим теплым летним вечерком, или же из-за баснословных скидок на мой любимый виски в супермаркете. Вскоре я уже пытался незаметно избавиться от пустых бутылок, пока их не увидела жена, и даже тайком подливал себе виски в стакан, когда она на несколько минут отлучалась из комнаты. В один из таких вечеров я поймал себя на ужасной мысли: у меня что, зависимость?

Общепризнанный признак зависимости, алкогольной или наркотической, выражается в том, что она делает жизнь неуправляемой. Я решил, что это уж точно не обо мне. Другое определение заключается в том, что человек не будет чувствовать себя до конца нормальным, пока не употребит алкоголь или наркотики: другими словами, он делает это уже не для того, чтобы получить удовольствие, а чтобы избежать неприятных ощущений, связанных с воздержанием. Употребляя, он лишь возвращается к своей псевдонормальности. Я знал, что это может быть обо мне. Доводилось ли мне попадать в подобную неприятную и сложную ситуацию прежде? Ах, да! Все годы, что пытался бросить курить.

Я прекрасно осознавал, какой вред наносит курение, – в конце концов, я каждый день по работе изучал больные легкие и перегруженные сердца. Я часто просыпался утром, полный решимости именно в этот день все изменить. Убеждал себя, ставил сроки, заключал сделку со своим мозгом, постоянно напоминал себе о своем решении, и несколько дней, недель или даже месяцев мне удавалось не курить. Каждый раз все неизменно возвращалось на круги своя, пока в один прекрасный день, будучи в среднем возрасте, я окончательно не осознал, что на этот раз хочу бросить раз и навсегда. Больше всего на свете. И я просто взял и бросил.

Теперь же, рассуждал я, пришла пора точно так же бросить пить, и признался себе в масштабах проблемы. Я правда хотел бросить, и мне не хотелось вступать в мир после пандемии, на скорое окончание которой мы все так надеялись, с алкогольной зависимостью.

Я попытался, но мне так и не удалось отделаться от выработанной во время карантина привычки. Я продолжил употреблять непомерно много и начал злиться, стал ненавидеть себя. Казалось, не я, а мой виски решал, что я его выпью. Такая потеря контроля пугала до ужаса, и мне было за себя стыдно.

Таким образом, когда я упал с лестницы, и врач сообщил, что снимок показал какие-то проблемы с печенью, я испытал момент ужаса – ширму, которой я ограждал себя от правды, внезапно убрали.

Конечно, с моей печенью были проблемы! Я прекрасно понимал, что отметка в том стакане была вовсе не на уровне двойной порции. Я проверил. Ну конечно же! Я наливал себе скорее четверной виски. Получается, двенадцать единиц в трех стаканах виски за вечер, плюс пять единиц вина, и того семнадцать единиц в день, которые складывались в 119 единиц в неделю. Не стану врать, будто просыпался каждое утро с ясной головой, но она вовсе не раскалывалась, как можно было бы подумать. А это значило, что моя печень привыкла справляться с этим потоком спиртного. Что, поверьте мне, было не таким уж хорошим знаком, особенно если любителю выпить не хватает ума давать своей печени время от времени отдых, чтобы она могла восстановиться. А этому любителю выпить ума на это явно не хватало.

Я вспомнил все печени, которые видел на вскрытиях, – жирные, как фуа-гра, увеличенные и бледные, словно огромная миска с тестом. Жирным тестом. Фу… И теперь этот врач собирался сказать, что моя печень была точно такой же. Жирной. И, вероятно, увеличенной.

Какое же лицемерие. Глядя в зеркало, я видел перед собой человека, верящего в западную медицину и ценившего вакцинацию, а также все остальные замечательные достижения в профилактике и лечении болезней. Но я видел еще и человека, который предпочел закрыть глаза на научные доказательства того, что он наносит вред своему организму и подвергает здоровье опасности, выпивая так много спиртного. Я не совсем понимал, как разумное существо может быть на такое способно, и в тот самый момент, лежа за шторкой в приемном покое, принял твердое решение бросить.

– Что не так с моей печенью? – спросил я врача, стараясь скрыть панику.

– У вас там киста, – сказал он.

Я испытал невероятное облегчение, словно оказался в теплой ванне.

– Ах, просто киста! – радостно сказал я. По какой бы причине она ни выросла, алкоголь здесь точно ни при чем.

– Наверное, вы захотите провериться? – предложил он.

Я чуть ли не смеялся от счастья.

– Нет-нет, если это всего лишь киста… Наверное, я с ней родился!

Я вернулся домой, пожалуй, в слишком приподнятом для только что упавшего с лестницы человека настроении. Конечно, мне хотелось выпить. В тот вечер моя рука зависла над бутылкой виски. На целую секунду. Обычно выпивка была мне наградой, но в тот день – компенсацией. Я дал себе обещание, что допью эту бутылку и не стану покупать новую. И не нарушал его недели две, пока в магазине снова не сделали скидку на мой любимый виски.

– Ну почему ты никогда не знаешь меры? – спросила жена, женщина, которая умудрялась растянуть один джин с тоником на целый вечер.

Я попытался себя ограничивать, но ничего не вышло. Значит, оставалось только одно: совсем перестать пить.

Я не перестал.

Затем из больницы пришло письмо. Меня вызывали на УЗИ печени.

В ужасе я сразу же бросился к телефону. Я действительно не мог прийти в назначенное время, поскольку должен был проводить вскрытие. Я надеялся, что они не смогут записать меня на другое время, но администратор сказала, что непременно сделает именно это.

– Эм-м… А кто сказал, что мне нужно прийти? – спросил я.

Она назвала фамилию специалиста по печени из их больницы и сказала, что в ближайшее время мне непременно сделают УЗИ.

– А это обязательно? – спросил я. – Это всего лишь киста.

Она вздохнула и заверила меня, что специалист проведет необходимое обследование. Это я уже знал. Я быстро сообразил, что результат КТ попал к моему чересчур осторожному терапевту. Он заметил кисту печени и теперь услужливо направил меня в эту больницу.

Как же я боялся этого приема. Я понимал, что УЗИ может показать печень в весьма неприглядном состоянии. После чего меня ждет консультация со специалистом, который непременно спросит: «Сколько вы выпиваете?» – а потом наверняка попытается разлучить меня с моими вечерними компаньонами, виски и содовой.

Я не хотел, чтобы это решение было принято кем-то другим. Я хотел сделать его сам.

На этот раз я действительно перестал пить. Полностью. Шесть недель спустя, похудев более чем на четыре килограмма и с более низким, чем обычно, давлением, я пошел на прием и увидел на экране свою здоровую печень. Она воспользовалась моим воздержанием и провела необходимые восстановительные работы. Что касается кист, их было три. Мы шутили о том, что их могло вызвать, – специалист ради забавы, а я из-за беспокойства. Все эти инфекции, все эти паразиты, которым меня учили…

Я сказал:

– Эм-м… Надеюсь, это не эхинококковые кисты.

– Я встречал их только у фермеров. Вы держите скот?

– Нет.

– Расслабьтесь. Ваши кисты врожденные и не представляют опасности.

Если в тот вечер мне и пришла в голову мысль налить себе стаканчик, чтобы отпраздновать, она была мимолетной. Вспоминая, сколько пил ежедневно, теперь-то я понимаю, что на самом деле чувствовал себя, злоупотребляя, далеко не так хорошо, как пытался себя убедить. Алкоголь оказывает длительное воздействие, и в моем случае последствия его употребления утром явно давали о себе знать. Моя продуктивность падала как минимум на 10 %, и начало дня не приносило особой радости. Конечно, я мог бы сейчас баловать себя время от времени бокалом вина – прекрасно понимаю, как один бокал может украсить блюдо, – но предпочитаю больше не испытывать на себе коварство спиртного.

Склонность людей моей возрастной группы вознаграждать себя алкоголем отражается в статистике смертности от него, но этот показатель достигает своего пика в позднем среднем возрасте, после которого начинает падать.

В моем поколении свой урожай начинает собирать другой порок. Речь идет о никотине.

В военные годы Британия была нацией курильщиков, которой и оставалась многие годы после ее окончания. Примерно когда я родился, в начале 1950-х, эпидемиолог Ричард Долл начал обращать внимание общественности на негативные для здоровья последствия курения. Эта новость встретила огромное сопротивление. Как показало мое пьянство во время карантина, одно дело – осознавать вред какой-то привычки и совершенно другое – изменить ее.

Зачем вообще мое поколение начало курить, если мы были первыми счастливчиками, которые знали все о вреде, прежде чем в первый раз взяли в рот сигарету? Ответ, должно быть, заключается в том, что мы последовали примеру, который нам подавали окружающие. А еще повелись на рекламу. Как же хорошо я помню этого мужчину, скачущего по холмам с сигаретой в зубах. Ряд актеров приняли участие в этой знаменитой кампании, и почти все они умерли от рака легких или хронической болезни легких.

Я не могу винить отца за то, что он подал мне плохой пример. У меня дома не курили – точнее, курение было под строгим запретом. Только вот за пределами дома меня окружали люди, которые совершенно не собирались бросать. Всю нашу молодость и большую часть жизни табачный дым ассоциировался с уютом, счастьем и взрослостью. Если не дома, так в каждом автобусе, поезде, кафе или пабе, на каждой улице. Пелена табачного дыма висела в кабинетах и коридорах на работе, даже в больницах, и рядом с палатами были комнаты отдыха, предназначенные специально для курильщиков.

Я закурил сразу после поступления в медицинскую школу. Какая ирония. У меня ушло двадцать лет, чтобы бросить, а многие этого так и не сделали. Наше поколение курильщиков находит отражение в национальной статистике – они умирают от разнообразных видов рака, хронических заболеваний легких, провоцируемых курением, или же частично прячутся за цифрами, связанными с сердечно-сосудистыми заболеваниями. Можно было бы ожидать, что с годами связанные с курением виды рака должны потерять свой статус ведущей причины смерти, поскольку курящих людей становится меньше, особенно среди молодежи. Между тем если в развитых странах количество курящих действительно очень низкое, в других это не так. Люди, иммигрировавшие в Великобританию, зачастую цепляются за свои привычки, как делали это многие годы и рожденные здесь курильщики, и это наверняка найдет свое отражение в статистике будущих лет.

Слова Ричарда Долла на эту тему были увековечены на его мемориале:

«Смерть в старости неизбежна, но смерть до старости – нет. В прежние века считалось, что людям отведено жить семьдесят лет, и лишь каждый пятый доживал до этого возраста. Теперь же для некурящих жителей западных стран ситуация обратная: примерно лишь каждый пятый умирает раньше семидесяти, и уровень смертности среди некурящих продолжает падать, подавая надежду, что, по крайней мере в развитых странах, в будущем смерть раньше семидесяти станет редкостью. Чтобы эта надежда сбылась, необходимо найти способы ограничить огромный ущерб, наносимый в настоящее время табаком, а также довести до сведения не только миллионов жителей развитых стран, но и гораздо большего числа людей в других странах, насколько те, кто продолжает курить, сокращают тем самым свою ожидаемую продолжительность жизни».

Моя собственная жизнь подтверждает слова этого великого эпидемиолога. В год моего рождения ожидаемая продолжительность жизни составляла 69,17 лет: чуть больше для женщин, чуть меньше для мужчин. Я еще не достиг этого возраста, так что все еще остается шанс упасть замертво, когда мне стукнет 69,17. Между тем к тому времени, как я дожил до своих шестидесяти восьми, обойдя стороной многие жизненные опасности и бросив курить, моя ожидаемая продолжительность жизни взлетела до куда более обнадеживающих восьмидесяти трех лет.

Я подвергал свое сердце опасности, выкуривая и выпивая слишком много и долго, но есть один фактор риска, которого мне посчастливилось избежать.

Будучи клинически подтвержденным, он продолжает вызывать множество вопросов, затрагивая прежде всего пожилых членов нашего общества, хоть и коснулся напрямую каждого, кому пришлось уйти на длительное время в самоизоляцию в период введенных из-за пандемии карантинов. Этот фактор – одиночество. Большинство из нас понимает, какую важную роль в нашей жизни играют друзья и близкие: без них мой мир определенно был бы намного меньше. Между тем жизненные перемены и утраты привели к тому, что многие представители моей возрастной группы оказались полностью одинокими.

Учитывая загадочную и недоказанную связь между ишемической болезнью сердца и одиночеством, могу предположить, но только лишь предположить, что в одном из моих дел убийцей было одиночество. Можно было бы ожидать, что после 23 тысяч проведенных вскрытий я позабыл многие из них. Но только не это.

В 1990 году я был увлеченным молодым судмедэкспертом, которому не терпелось применить на практике очень многие годы подготовки. Каждый раз, когда звонил телефон, я мчался на вызов на всех парах, и однажды днем меня вызвали в морг Суррея. Предыдущей ночью прошел сильный шторм, и, выехав за черту города, я увидел сваленные на обочине большие обрезанные ветки упавших деревьев. Что-то подсказывало мне, что причиной моего вызова стал именно шторм.

В морге меня встретили помощник коронера и всего один очень молодой констебль[51] в окружении всевозможных коробок и полиэтиленовых мешков. Я не увидел привычных запечатанных пакетов с уликами, что вкупе с необычно малым количеством полицейских[52] говорило о том, что все ресурсы были брошены на устранение последствий шторма, и кто-то принял решение: ни покойный, ни это дело не имели особого значения.

Помощник коронера объяснил мне, что упавшее из-за сильного ветра дерево обнажило захороненные у его основания человеческие кости. Этот лес находился неподалеку от Доркинга, но люди туда почти не ходили: когда-то он был частью большого пространства, где размещались огромные сады, однако вся эта красота была разрушена, и место обнаружения тела было крайне заросшим и почти не знало гостей. Оно, может, и осталось бы незамеченным, если бы сегодня туда не направили человека, чтобы оценить ущерб, нанесенный деревьям вчерашним ураганом.

Сначала я отнесся скептически – судмедэкспертам вечно предъявляют всякие кости. Чаще всего строители, причем с опаской, потому что понимают, что если это окажется какой-нибудь викинг, все работы придется остановить и запустить на площадку археологов. Либо же, наоборот, домашние умельцы, обнаружившие их, копая с энтузиазмом фундамент для новой террасы, в надежде помочь раскрыть какое-нибудь загадочное убийство. Найденные подобным образом кости практически всегда принадлежат животным. В этот раз, однако, помощник коронера заверил меня, что первой находкой стал человеческий череп, так что ошибки быть не могло.

Я позабавил себя мыслью, что это могла быть горилла, но одного беглого взгляда на протянутые мне фотографии хватило, чтобы развеять сомнения: передо мной был человеческий череп на лесной подстилке, рядом с которым валялись несколько костей. Первой в глаза бросалась бедренная кость, но были и другие.

Наконец, я разглядел одежду, едва различимую на фоне пейзажа. Поначалу раскапывали аккуратно, но потом просто распихали все по мешкам и коробкам, чтобы я сам со всем разбирался.

Я продолжил рассматривать фотографии. Оказалось ли тело там прежде, чем сверху выросло дерево? Я решил, что это маловероятно. Дерево упало на крутой склон, на котором росло, и вызвало небольшой обвал: так тело и оказалось на поверхности.

Достаточно было один раз взглянуть на коробки, вдохнуть их землистый запах, чтобы понять: этот скелет пролежал там очень долгое время. Теперь я пытался понять по фотографиям, было ли тело закопано неглубоко под землей. Вероятно. Но не обязательно. Также было возможно, что покойный просто там умер, рядом с деревом, и с годами был постепенно погребен под опавшими листьями и прочей лесной трухой. Когда дерево вырывает с корнем, уже невозможно понять, орудовал ли кто-то в этом месте лопатой.

Я принялся открывать сумки с коробками и первым делом решил разобраться с предметами. Все содержимое мешков было смято и свалено в кучу, а судя по земляной корке, долго пролежало в одном месте в таком виде.

Там была пара твидовых брюк, которые, вероятно, когда-то были зелеными. От темного однобортного пиджака местами почти полностью отошла подкладка, но в одном рукаве до сих пор остались кости рук.

– Б-р-р-р-р, – сказал молодой констебль. – Такое обычно видишь только в фильмах ужасов.

Я осторожно вытащил кость из пиджака. На ее конце не было кисти. Крысы или мыши обычно быстро разбираются с обнаженными кистями и ступнями.

Разваливающийся шерстяной джемпер, теперь земляного цвета, когда-то, возможно, был бежевым. На нем не было этикетки, но под ним лежал бумажник с монетами, самая новая из которых была отчеканена в 1975 году. Два ключа на брелоке Double Diamond. Жестянка из-под табака и спички. Два увесистых коричневых ботинка на шнуровке, один из которых был найден вместе с брюками, как будто внутри все еще было тело, в то время как другой лежал в нескольких футах ближе к поверхности леса. Оба без шнурков, но в обоих были маленькие кости стопы, завернутые в то, что осталось от носков.

Все это говорило о том, что покойный, скорее всего, был мужчиной и, судя по одежде и вещам, как мне показалось, среднего возраста или старше. Судя по сохранности, это был не какой-то средневековый землевладелец, а человек, который еще двадцать лет назад был живым. А это значило, что, если покойного убили, убийца все еще мог быть в живых.

У меня сложилось впечатление, что полиция уже списала этого человека со счетов, кем бы он ни был. Я считал своим долгом перед покойным на основе этого необычайно бесперспективного набора установить, имелись ли хоть какие-то доказательства убийства. Пока что на это ничего не указывало. Так, на одежде отсутствовали следы разрывов, которые могли стать следствием удара ножом или борьбы.

Между тем имелась одна любопытная и, возможно, важная особенность.

Внутри кармана брюк, поперек подкладки, зеленым фломастером было аккуратным почерком написано: «Н ГАМИЛЬТОН ЛИТТ», а ниже: «25-3-75».

Это вызвало у нас троих множество вопросов. С какой стати кому-то писать у себя в кармане свое имя? И что означала дата? Могла ли это быть дата его смерти – с учетом того что самая новая монета в его кармане была как раз 1975 года? В таком случае можно было предположить не несчастный случай или сердечный приступ, а либо какое-то очень странное убийство, либо, что более вероятно, самоубийство. Хотя это было бы весьма необычно для самоубийцы – написать свое имя и дату, чтобы дать подсказку полиции, когда скелет будет найден многие годы спустя.

Итак, мы предположили, что этого мужчину звали Н. Гамильтон Литт (по какой-то причине мы решили называть его Нейлом), и констебль был уверен, что сможет быстро выяснить больше: он тут же позвонил в участок, чтобы поделиться информацией. Догадки мы, однако, строить не перестали.

Лично у меня родилось предположение, что Нейл страдал деменцией или каким-то другим нарушением психики, и эта надпись была сделана тем, кто за ним присматривал, на случай, если он потеряется. Если он умер в 1970-х или начале 1980-х, он мог быть из одного из больших учреждений – в Суррее их точно было несколько штук, – где насильно удерживали людей с психическими проблемами. В 1980-х годах произошла реформа, и многих таких людей перевели на домашний уход, и они впервые оказались во внешнем мире, с чем некоторые попросту не смогли справиться. Был ли Нейл одним из них?

Если он действительно содержался в подобном учреждении, было вполне вероятно, что Литт – это вовсе не имя, а сокращенное название этого места. Кроме того, это запросто могло быть и чье-то чужое имя. Покойный мог быть бездомным, ну или просто получить одежду от Армии спасения, и Н. Гамильтон Литт мог быть одним из прежних владельцев штанов.

Все эти догадки лишь говорили о том, как многого мы не знаем и, вероятно, никогда не узнаем, поэтому я продолжил разбирать и изучать находки.

Бо́льшая часть костей лежала в коробке. Тщательно их осмотрев, я пришел к выводу, что все они принадлежали одному человеку. Это очень важный момент, и в 1990 году, до повсеместного распространения анализа ДНК, приходилось полагаться не на науку, а на здравый смысл. Они определенно выглядели как принадлежавшие одному телу, и ни одна кость не повторялась, так что сомнений практически не оставалось.

Кости были коричневыми, как земля, в которой они были найдены. Криминалисты не обнаружили фрагментов тела: все, кроме костей, либо сгнило, либо было съедено животными.

Жаль, что полиция решила, будто это дело не представляет важности, ну или как минимум, что на его расследование придется бросить слишком много драгоценных ресурсов. Тщательные поиски в четырех кубических метрах земли дали бы куда больше результата или хотя бы позволили обнаружить маленькие кости, которые могли существенно дополнить картину.

Принялись чистить кости в раковине.

Нижняя челюсть на черепе Нейла отсутствовала, а на верхней не было зубов, хотя, судя по лункам, на момент смерти они там были. Присутствовали кости плеча и предплечья обеих рук. А еще кости таза, десять левых ребер и девять правых. Девятнадцать из двадцати четырех позвонков были на месте. У нас была бо́льшая часть правой ноги, но ничего от левой. Кисти рук отсутствовали, но маленькие кости стоп были в хорошей сохранности.

Я разложил скелет на белой простыне, словно собирал пазл. Мне нравится это делать, и полицейские увлеченно наблюдали за моей работой. Представленный в двух измерениях, скелет человека выглядит одновременно странно и прекрасно. Скелет Нейла напоминал причудливое, но симпатичное дерево с ребрами, ответвляющимися от мощного ствола позвонков.

Череп подтвердил мое предположение, сделанное на основе одежды, о том, что это были останки мужчины. Эти выступы над глазницами, где расположены надбровные дуги: как правило, они более выражены у мужчин, как и сосцевидные отростки. Полностью полагаться на эти черты в определении пола опасно, потому что возможны значительные вариации. Так, у афрокарибских женщин часто бывают большие надбровные дуги. Тем не менее я был совершенно уверен, что Нейл был мужчиной: женские черепа, как правило, более округлые и гладкие, к тому же чуть меньше мужских.

Непривычному человеку скелет кажется просто какой-то мешаниной шишек, бугорков, борозд и изгибов. Между тем каждая деталь существует по своей особой причине, и считывать кости, если умеешь, – крайне увлекательное занятие, особенно если пытаешься установить, мужской перед тобой скелет или женский.

Первым делом следовало изучить колено, чтобы определить форму бедренной впадины. У Нейла она была типично мужской. Следующий показатель – угол лонного сочленения таза. Оно было острое, как стрела, – еще одна галочка в пользу мужчины. Наконец, я посмотрел вниз через тазовое отверстие, чтобы узнать его общую форму. Оно было не овальным, чтобы через него могла пройти головка ребенка, а в виде аккуратной буквы «О». Да, это точно был мужчина. И, измерив длину сохранившихся длинных костей на специальной остеометрической доске и примерив стандартные формулы, я посчитал, что он был невысокого роста, от 165 до 172 сантиметров.

Мы еще раз внимательно изучили фотографии с места обнаружения тела на предмет каких-либо дополнительных зацепок, касающихся его смерти, но больше ничего не было. Лишь грязная одежда и старые коричневые кости, едва различимые: они были разбросаны и сливались с землей. То, что костей не хватало, а сохранившиеся были разбросаны, объяснялось, разумеется, действиями хищников, которых там уйма. Одни большие, вроде лис и собак, другие поменьше, вроде крыс и мышей, а другие еще меньше: насекомые и бактерии, вносящие огромный вклад в жизненно важный процесс возвращения наших тел земле. Прах к праху. Крупные хищники вытаскивают отдельные части тела на поверхность, если они закопаны не слишком глубоко. Они не всегда принимаются за трапезу сразу – зачастую, к ярости судмедэкспертов, они уносят кости далеко, чтобы спокойно погрызть их. Мелкие хищники радостно растаскивают фрагменты одежды и волос, чтобы выстелить ими свои норы.

На сохранившихся костях были отчетливо видны следы от зубов грызших их животных, но ничего не указывало на то, что Нейл стал жертвой несчастного случая или нападения.

Если он упал, а потом просто умер от переохлаждения, установить это по имеющимся костям было просто невозможно. Если на него напали с ножом, секрет убийцы Нейл унес вместе с собой в свою неглубокую могилу.

В то время я работал вместе с Иэном Уэстом в больнице Гая, где мне довелось подружиться с судебным антропологом: мы оба были в самом начале нашей карьеры. Ее звали Сью Блэк, ныне профессор дама[53] Сью Блэк. Судебные антропологи специализируются на останках человеческих скелетов, и, когда я заметил небольшое утолщение на одном из ребер Нейла, мне пришло в голову, что оно могло указывать на перелом. Если мы узнаем, кем был погибший, перелом может указывать на насилие, что может усилить интерес полиции.

Я отнес ребро в больницу Гая, чтобы показать его Сью. Повертев его в руках, она согласилась, что это старый перелом – возможно, случившийся примерно за год до смерти. Вряд ли он мог помочь нам с выяснением ее обстоятельств.

Оценить его возраст было немного сложнее. Так всегда бывает, если покойному не двадцать с небольшим. В одном колене были небольшие следы артрита. Все его зубы прорезались. Лунки от третьих моляров – зубов мудрости – были на месте. Вместо большинства остальных зубов были лишь пустые лунки, но многие он явно потерял еще при жизни, поскольку челюсть в этих местах успела зажить. Немногие присутствовавшие зубы были в плохом состоянии, стертые и с характерным кольцом кальциевых отложений вокруг основания.

Сложив все это вместе, Сью прикинула, что Нейлу, скорее всего, на момент смерти было от шестидесяти до семидесяти.

Полицию прежде всего интересовал ответ на другой вопрос: как давно он умер? Нужно было хорошенько изучить найденные с трупом предметы. Если бы они были готовы заплатить специалисту по табаку и спичкам (уверен, что такие люди есть), наверняка содержимое жестяной банки Нейла могло бы с этим помочь. Год изготовления одежды, возможно, тоже удалось бы установить. Полиция же просто рассчитывала получить ответ на этот очень сложный вопрос от меня.

Я был уверен, что Нейл был мертв как минимум пять лет – столько времени требуется, чтобы тело полностью разложилось, а кости, обнаруженные на поверхности, успели подвергнуться столь сильной эрозии. Самые новые из обнаруженных при нем монет были отчеканены в 1975-м, а это пятнадцать лет назад. Я решил взять среднее арифметическое и предположил, что он умер десять лет назад, в 1980 году. Возможно.

Разумеется, в графе «Причина смерти» мне пришлось указать «Не установлена». В моем архиве дело Нейла получило свой номер, а на папке было написано просто «КОСТИ». Я был уверен, что рано или поздно его личность будет установлена. Возможно, у нас было его имя. Наверняка кто-то сообщил о его исчезновении, и если бы полиция проверила свои досье по пропавшим без вести, смогла бы отыскать его опекуна, друга, соседа, члена семьи…

Время шло, и детективы, искавшие информацию о человеке по имени Н. Гамильтон Литт, наконец сообщили, что в 1975 году в Великобритании человек с таким именем не жил. Н. Гамильтон Литт отсутствовал во всех списках и реестрах. И никто не сообщал об исчезновении человека, подходившего под то скудное описание Нейла, которое у нас было.

К моему удивлению, полиция тогда решила потратиться на трехмерную реконструкцию лица по костям черепа. В то время на это была большая мода, и стоило это недешево. Чаще всего реконструкцию скрупулезно проводили из глины, и в некоторых случаях она оказывалась настолько точной, что позволяла установить личность пропавшего без вести человека. В этом же случае я был настроен скептически. У них была верхняя часть черепа человека, который умер десять лет назад, и лишь несколько его зубов. Насколько точной может быть такая реконструкция?

Лицо Нейла изначально вылепили, но мне предоставили его двумерную фотографию, чтобы я мог в электронном виде совместить ее со снимком черепа. Тут мои сомнения отпали. Передо мной, вне всякого сомнения, был Нейл. Я убирал один слой изображения за другим, и постепенно проглядывающий череп настолько естественно вписывался в лицо, что фотография напоминала черно-белый снимок чьего-нибудь дяди. В своем пиджаке, рубашке и галстуке, которые были повседневной одеждой для многих пожилых мужчин того времени, Нейл явно выглядел как человек, которого знаешь. Не то чтобы хорошо, но которого видишь довольно часто. В метро по дороге на работу с газетой в руках, выгуливающим собаку рано утром или… В общем, на той фотографии я увидел настоящего живого дышащего человека, а не найденные полчерепа в лесу, где им в футбол играли лисы.

Теперь я не сомневался, что публикация этой фотографии поможет найти родственника или друга Нейла.

Не помогла.

Кости Нейла и таинственная надпись «Н ГАМИЛЬТОН ЛИТТ» на его кармане все еще числятся в реестре Отдела пропавших без вести Национального управления по борьбе с преступностью. По сей день так и не объявился человек, который знал бы его или мог предположить, кем он был. При жизни его явно не замечали, а после смерти забыли. Но не я. За эти годы я изучил тела многих неопознанных людей. Как правило, личность в конце концов все-таки устанавливается. Одного мужчину, чей труп был обнаружен неподалеку от Нейла и незадолго до него, был опознан по кардиостимулятору – у каждого прибора есть серийный номер, и было не так трудно установить имя его владельца и выяснить, что он был местным жителем, который вышел на прогулку и не вернулся. За девять месяцев до этого жена заявила о его исчезновении в полицию.

Должно быть, Нейл бродяжничал, как минимум в последние годы своей жизни, так что его отсутствие на привычном месте никого не встревожило. Иногда тела стариков, уже разложившиеся, обнаруживают у них дома, когда соседи начинают жаловаться на запах, потому что никто не заметил их отсутствия во внешнем мире и не забеспокоился, когда они перестали отвечать на звонки. В таких случаях разложение может быть настолько сильным, что подтвердить естественный характер смерти уже не представляется возможным. Столько всего может случиться со старыми или немощными, когда они всегда сами по себе: бессердечные аферисты могут воспользоваться их слабостью, в случае чего никто не услышит их криков о помощи, а в минуты безысходности рядом может не оказаться никого, чтобы протянуть руку помощи.

Что привело к смерти этого человека на одиноком склоне холма совсем рядом с городом? Что в истории его жизни стало причиной безразличия окружающих? Нейл был призраком при жизни, и его смерть до сих пор не дает мне покоя.

Глава 18

Меня вызвали в роскошный, очень красивый дом. Он располагался в жилом районе неподалеку от шоссе и железной дороги, но шум до него почти не доносился – его глушил сад с большими ухоженными деревьями и кустарниками. По бокам подъездной дороги росли азалии, а поскольку на дворе был май, они пышно цвели.

Полиция предупредила, что там два тела: муж и жена. Услышав это, я тут же решил, что меня ждут убийство и самоубийство. С ними обычно все просто. Если женщина лежит на полу в кухне с ножом в спине, а мужчина – в гостиной с ранами от выстрела в упор из дробовика, не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что случилось.

Полицейский, однако, добавил, что пара была пожилой, и я сразу же понял, что дело будет уже не таким очевидным. Убийство с самоубийством – это удел тех, кто подвержен страстям, ну или как минимум боится, что угаснет любовь, а с ней и ее компаньон – похоть. Пожилые пары испытывают разные эмоции, но безудержная страсть редко становится одной из них. Слишком со многим им теперь приходится справляться. Да, пришла пора поговорить о неизбежном – глубокой старости; в один прекрасный момент она настигает всех. Осознать наступление этого переломного момента непросто отчасти из-за того, что это очень постепенный процесс, но еще и потому, что, если у одних она наступает поздно, к другим приходит неожиданно рано.

Возможно, глубокую старость можно определить как частичную, но еще не полную, потерю независимости.

Или как начало поры ограничений. Дожившие до нее люди, прежде активные и все время при деле, обнаруживают, что прежняя жизнь им уже не под силу, будь то из-за физической боли, недомогания или чувства усталости, которое подкрадывалось к ним все эти годы, делая мягкое кресло все более привлекательным. Увлечения, такие как садоводство, из приятного времяпрепровождения превращаются в обязанности, за которые приходится браться через силу либо просить выполнить их кого-то другого. Отпуск, когда-то с таким нетерпением ожидаемый и планируемый, теперь не приносит должного отдыха, если с вами не едет кто-то из взрослых детей. Но даже в этом случае он может вызвать тревогу из-за нарушения привычного распорядка или возможного отсутствия чего-то, что может в любую минуту понадобиться – туалета, обеда, любимого напитка перед ужином, хорошего врача.

Вместо того чтобы оставить стресс молодым, усердно плетущим паутины своей жизни, пожилые люди постоянно о чем-то переживают.

О том, что их потребности не будут удовлетворены, окажутся не под силу повседневные физические или, возможно, умственные нагрузки. Людям, которые тридцать лет назад руководили преуспевающими корпорациями, теперь такая простая задача, как пересадка с одного поезда на другой, может показаться настоящим психологическим и физическим испытанием. Страдания от хронических болезней и временных неурядиц со здоровьем способствуют усилению зависимости от других. В детстве наш мир с годами все расширяется, пока, когда переваливает за двадцать, весь не становится нашим. Теперь же, в глубокой старости, он становится значительно меньше. Мы вынуждены тратить огромную часть времени на уход за своими слабеющими телами и все больше полагаемся на других, прямо как делали это в детстве.

Так что, когда полиция предупредила меня о смерти пожилой пары, я ожидал попасть в запутанный узел утрат, ограничений и зависимости. Увидеть заросший сад, расшатанную плитку на дорожках, теплицу с зелеными от разросшихся водорослей стеклами: типичные приметы того, что в доме живут старики.

Здесь ничего этого не было. Передо мной предстал ухоженный сад, вымытые окна с недавно покрашенными рамами. На возможные проблемы намекала лишь трость, прислоненная к стене у двери.

Я припарковался на дороге между машинами и прошел к дому, где меня встретил и ввел в курс дела полицейский. Он медленно открыл входную дверь, и вскоре я понял причину его осторожности: сразу за ней лежало тело, о которое можно было запросто споткнуться.

– Это мистер Мейсон-Грант, – сообщил он.

Элегантно одетый пожилой мужчина лежал вверх лицом. Его ноги были прямо за дверью, а голова в нескольких метрах от первой ступеньки лестницы. Одежда на нем была частично срезана, а на груди виднелись синие электроды ЭКГ – я еще подумал, что, помимо медиков, разрезать одежду мог и судебно-медицинский эксперт криминалистов. Было бы здорово, если бы это действительно было так. Я знал, что будет много вопросов насчет времени смерти.

Я поспешил сам измерить температуру мистера Мейсона-Гранта. Тела обнаружили в десять утра, и судмедэксперт, видимо, побывал здесь вскоре после этого, а криминалисты копались целый день. Было уже пять с лишним.

Между нами протиснулся один из криминалистов.

– Вы измерили температуру в комнате? – спросил я, ожидая получить в ответ лишь недоуменный взгляд.

Человек в маске прищурился:

– Док! – сказал он. – Я ходил на вашу недавнюю лекцию по осмотру места преступления, и теперь это первое, что я делаю каждый раз.

Я поднял брови: неужели кто-то и правда меня слушал?

– Даже если это кража со взломом! – добавил он. – Я измерил температуру прямо здесь, а еще рядом с его женой наверху. Причем делал это каждый час с тех пор, как мы прибыли.

Они сидели на лекции, словно сонные мухи после обеда, но все-таки мое время не было потрачено зря. Мне захотелось пожать ему руку.

– Блестяще! – просиял я. – Это очень поможет!

Я бегло осмотрел покойного в коридоре на предмет каких-либо очевидных повреждений. Их не было. Но даже этого быстрого осмотра было достаточно, чтобы заметить, что он был очень худым.

Рядом с ним лежала хозяйственная сумка из магазина неподалеку – я проезжал мимо него за несколько кварталов отсюда. Я заглянул внутрь. Ага. Должно быть, он каждое утро прогуливался по одному и тому же маршруту. Вниз по подъездной дороге, а потом за угол, чтобы купить газету, молоко… и две бутылки водки. Я поднял глаза на полицейского, и он удивленно поднял брови, но ничего не сказал.

Он провел меня в гостиную. Криминалисты уже заканчивали, и после их ухода дом стал заметно больше и тише.

– Они не нашли никаких следов взлома, – сообщил мне полицейский. – Может, кто-то ворвался в дом, когда мистер Мейсон-Грант вернулся и открывал дверь…

– Я не вижу здесь никаких следов борьбы, – заметил я.

– Это вы еще наверху не были.

У них была роскошная гостиная. Изысканная антикварная мебель, плотные шторы на окнах. Там было чисто. Стопка газет, каждая сложенная так, что было видно разгаданный кроссворд – такую же ежедневную газету я видел в хозяйственной сумке. Я представил, как мистер Мейсон-Грант каждый день садился в это кресло с протертыми, как я заметил, присмотревшись, подлокотниками. Он читал свою газету, а на маленьком столике, возможно, стоял его первый за день стакан с водкой, за которым следовал второй. Закончив читать, он складывал газету и убирал в аккуратную стопку у стенки. Почему эта традиция столь внезапно оборвалась сегодня?

Кухня была просторной, с большим обеденным столом посередине. Она была безупречно чистой, и почти нигде не стояло ничего лишнего. Ничто не указывало на то, что там недавно готовили или ели.

Это был дом, где заправляли привычки и царил установленный распорядок. Мы поднялись наверх – гостевыми спальнями явно давно никто не пользовался. В одной на кровати лежали аккуратные стопки белья, а окна были открыты – вероятно, чтобы проветрить комнату майским воздухом, хотя тот май выдался довольно прохладным.

Затем мы дошли до хозяйской спальни, и картина резко поменялась. Беспорядок был настолько осязаемым, что, казалось, можно было закрыть глаза, и он все равно ощущался бы. Я пробрался по заваленному мусором полу к пожилой женщине, которая лежала в ночной рубашке, лицом вверх, по центру комнаты. Встав на колени, я склонился над ней. Как всегда, медики оставили после себя традиционные синие электроды ЭКГ. И снова я не обнаружил явных повреждений. Измерив температуру ее тела, я обратил внимание на сильную худобу, прямо как у мужа, а затем осмотрелся.

Рядом валялась перевернутая табуретка. Постельное белье скомкано. На полу разбросаны груды белья.

– Думаете, здесь произошла потасовка? – с надеждой в голосе спросил у меня полицейский.

Я покачал головой. Да, комната была перевернута вверх дном. По большей части вокруг валялись всякие медицинские принадлежности, но не только: салфетки, бинты, ножницы, пластыри, тюбики с увлажняющим кремом, пилочки для ногтей, ручки и, как ни странно, маленькая статуэтка в виде Эйфелевой башни. Когда-то в этой комнате все лежало строго на своих местах, но потом по какой-то причине за порядком следить перестали, и теперь все было раскидано где попало. После воров обычно остается совсем другой кавардак.

На туалетном столике я заметил две пустые бутылки из-под водки. Они прятались у всех на виду среди бутылочек с косметикой, подобно магазинным воришкам, пытающимся слиться с толпой.

Я поискал в спальне другие бутылки с выпивкой, но ничего не нашел. Возможно, две полные бутылки из коридора должны были прийти на смену пустым, которые отправились бы в помойку. Система минимального порядка в этом океане беспорядка. Еще здесь стояли две банки – одна на туалетном столике, другая у кровати, – заполненные какой-то темной слизью. Судя по всему, старушка в них что-то сплевывала.

Я увидел достаточно, чтобы в голове начали рождаться разные сценарии. Пришла пора узнать больше на вскрытии. Между тем уже было семь вечера, и ранее в тот день я провел два вскрытия, так что мы с детективами договорились встретиться в морге утром.

Когда я туда пришел, сотрудники морга сказали, что мистер и миссис Мейсон-Грант готовы и ожидают меня снаружи секционной, а затем повели меня в противоположную сторону. К счастью, в комнате для родных никого из них не было – только полицейские, сгорбившиеся за кружками с чаем и заглядывающие в коробку в поисках печенья с ванильным кремом среди разломанных прямоугольников.

Они пересказали мне все, что знали. Пожилую пару вчера утром нашел один из их троих сыновей: у него не было ключей, но, дернув за ручку входной двери, он с удивлением обнаружил, что она не заперта. В целом его родители очень возражали против нежданных гостей. На самом деле порядок, который я наблюдал в большей части дома, явно распространялся и на то, как пара строила отношения с окружающими. Членам семьи разрешалось приезжать только по предварительной договоренности, они не должны были делать этого часто, равно как и надолго задерживаться в гостях. Все сыновья и их семьи были хорошо осведомлены об этих правилах и послушно их соблюдали.

Один из сыновей пытался дозвониться до родителей в выходные, но никто не брал трубку. В этом не было ничего необычного. Когда же это не получилось ни во второй, ни в третий раз, он удивился. Он предупредил остальных сыновей, тоже пытавшихся с ними связаться. Безуспешно. Можно подумать, что это достаточно сильно должно было встревожить одного из них – сына, что жил неподалеку, – чтобы как минимум в понедельник проверить родителей. Но он был слишком послушным и не хотел лишний раз докучать родителям, поэтому продолжил им звонить, как и остальные братья.

Вечером во вторник они договорились между собой, что на следующий день имеют полное право навестить родителей без предупреждения. Сын, что жил ближе всех, должен был прийти к ним домой утром, но не слишком рано. А именно в десять утра, когда мистер Мейсон-Грант обычно возвращается после своей утренней прогулки до магазина. И тут же развернуться, если родители выкажут малейшее недовольство из-за его внезапного появления.

Мы переглянулись и продолжили жевать печенье.

– Похоже, братья до ужаса их боялись, – сказал один из детективов.

Такие отношения родителей с детьми и правда казались странными. Словно они не хотели, чтобы те что-то увидели, либо им нужно было успеть как-то подготовить дом к приезду гостей.

– А что сыновья говорят о здоровье своих родителей? – спросил я.

– У отца раньше был рак, э-м-м-м… – Он сверился со своими записями. – Рак мочевого пузыря. Но его вылечили, и теперь с ним все было в норме.

– А мать? Алкоголичка? – предположил я.

– Ну-ну, полегче, док, ничего такого никто не рассказывал. Сын просто думал, что возраст берет свое, и она немного обессилела. Он даже назвал ее инвалидом. Судя по всему, он даже толком не знал, что с ней не так.

– А сколько ей было?

– Им обоим было семьдесят четыре.

Это было неожиданно. Мало того, что супруги выглядели старше, я не ожидал в их возрасте такой слабости, особенно с учетом принадлежности к обеспеченному среднему классу. Во всяком случае, без каких-то серьезных проблем со здоровьем. Конечно, в мою молодость, семьдесят четыре года считались старостью, но теперь… Может, мое восприятие изменилось с возрастом или вокруг действительно стало гораздо больше активных и бодрых 74-летних, чем раньше?

Первым из этой печальной пары закатили мужа. На его теле не было никаких следов травм или борьбы. Между тем его внешний вид натолкнул меня на мысль о том, что он умер от переохлаждения. Цвет кожи в некоторых местах – на бедрах, локтях, коленях и кистях рук – изменился до характерного коричнево-красного. Подобное мне доводилось видеть только при переохлаждении.

– Там было чертовски холодно, – согласились полицейские. – Очень холодно для мая.

Один из них достал свой блокнот.

– Криминалист сказал, что, судя по его измерениям, температура во всем доме за день нигде не поднималась выше 13 градусов. – Он пролистал несколько страниц. – Он… э-м-м… спросил, хотите ли вы получить эти результаты в виде цветных линий на графике или… просто таблицу, док?

Все понимали, что меня дразнят.

– На графике, пожалуйста, – сказал я чисто из вредности.

– Еще, док, вы хотели бы график в градусах Фаренгейта или Цельсия?

Старший инспектор положил подтруниванию конец:

– Почему они просто не включили отопление? Они же небедные?

– Не забывайте, что наверху еще были открыты окна, – напомнил я им.

Помощник коронера покачал головой.

– Ладно, было холодно, но мы же не за полярным кругом. Вы же не хотите сказать, что он пошел с утра за покупками, вернулся, переступил порог и умер от холода?

На самом деле, для того чтобы получить переохлаждение, за полярный круг ехать не надо. Это может удивить, но от него можно умереть у себя дома, если ты старый или не можешь двигаться: десять градусов Цельсия могут быть смертельными, особенно при наличии ветра, сквозняка или сырости. Между тем помощник коронера был прав: обстоятельства смерти мистера Мейсон-Гранта не до конца объясняли, как он мог умереть от переохлаждения. Было очевидно, что он только что вернулся домой из магазина, только вот дальше входной двери так и не ушел, по какой-то причине упав в обморок.

В ходе внутреннего осмотра особых проблем со здоровьем изначально обнаружено не было. Услышав о раке мочевого пузыря, я ожидал увидеть почерневшие и покрытые пузырями легкие заядлого курильщика, потому что это один из распространенных среди них видов рака. Его дыхательная система, однако, оказалась в порядке.

Его сердце было в хорошей форме, а в артериях оказалось на удивление мало атеросклеротических отложений. Даже слишком мало для мужчины его возраста, настолько, что у меня закрались подозрения. Рак порой словно издевается над нами, очищая сердечно-сосудистую систему – своего главного соперника по смертельной игре. У меня возникли сомнения по поводу того, действительно ли его рак мочевого пузыря удалось победить.

Первым делом я осмотрел брюшную полость, где обнаружил характерные признаки переохлаждения в виде крошечных черных пятен, которыми была усеяна слизистая желудка, словно ее забрызгали черной краской. При низких температурах кровь сгущается, скапливаясь в капиллярах многих органов. В слизистой желудка высокий уровень обмена веществ, и, поскольку она постоянно подвержена сильному кислотному воздействию, ее клетки постоянно отмирают и должны быть заменены новыми. Когда необходимое для этого процесса кровоснабжение замедляется или останавливается, новых клеток начинает не хватать, и слизистая покрывается характерными пятнами.

Осматривая желудок, я старался не отвлекаться на расположенную по соседству печень, хоть и не переставал о ней думать. Большая, разноцветная. Краем глаза я уловил нечто чужеродное – птенца кукушки в гнезде лесной завирушки[54]. Закончив с желудком, я больше не мог ее игнорировать и взял в руки.

– Что это? – спросил самый молодой детектив.

– Похоже на лунные кратеры! – воскликнул помощник коронера, повидавший немало печеней.

– Полагаю, это цирроз? – предположил его коллега. – Это водка сделала с ним такое?

Я покачал головой:

– Нет, думаю, водка была для жены. В печени полно вторичных опухолей. Метастазы.

Молодой детектив не мог оторвать глаз от этого странного изуродованного органа. Опухоли отличались по размеру – некоторые были всего лишь с горошину, а одна-две – с мяч для крикета.

Они были разбросаны по всей печени, порой так близко, что сглаживали границы друг друга, словно надутые воздушные шары в коробке. Они все были яркого цвета – красные, желтые, белые, а то и всех трех цветов вперемешку, – образуя необычный пестрый рисунок, словно смотришь в калейдоскоп. Я взвесил печень: весы показали 3000 граммов – почти в два раза больше нормы.

Интересно, знал ли мистер Мейсон-Грант, что его рак мочевого пузыря дал метастазы в печень? Как вскоре сообщил мне его врач, он еще не был в курсе. Ему явно сильно нездоровилось: недавно он ходил на прием к своему терапевту, который направил его на томографию. Снимок показал все эти опухоли в его печени, но мистер Мейсон-Грант так и не успел прийти на повторный прием, чтобы узнать результаты, поэтому ничего не знал.

– Может ли рак вот так убить на месте, если распространится на печень? – спросил один из детективов.

Я объяснил:

– Когда он доходит до этой стадии, внутренние химические процессы в организме уже полностью нарушены. Этот рак настолько запущенный, что, вероятно, организм просто не выдержал.

– Так какова же ваша версия, док? – спросил помощник коронера.

– В этой семье явно принято закрывать глаза на проблемы, делая вид, будто все нормально, даже когда это вовсе не так. Мистер Мейсон-Грант каждое утро ходил в магазин, но в тот день ему, видимо, стало совсем плохо. Только вот он из того поколения, что, стиснув зубы, всегда следует установленному распорядку. Даже когда этого совершенно не хочется. Наверное, он подумал, что после прогулки ему станет легче, в то время как в действительности ему становилось все хуже.

Один из детективов сказал:

– Да, мы разговаривали с хозяином магазина, и ему показалось, что мистеру Мейсону-Гранту нездоровится. Потому что он толком ничего не сказал, хотя обычно весьма дружелюбен.

– Любопытно, что у него нет желтухи, – отметил я. – Весьма необычно в этих обстоятельствах, но так бывает. Как бы то ни было, когда он вернулся домой, ему стало совсем паршиво: нам всем знакомо это чувство, когда больше всего на свете хочется добраться до дома и прилечь.

Полицейские закивали.

– Он добрался до входной двери и прислонил трость к стене, пока ее открывал, но так и не взял ее в руки снова. Он закрыл дверь за собой, поставил сумку с покупками и позволил себе рухнуть на пол, а после не мог пошевелиться. Возможно, ему этого не хотелось. Или же он и вовсе потерял сознание. Он просто лежал там, пока холод не охватил весь организм. Холод убил его раньше, чем печень, хотя вполне возможно, что они сыграли вничью.

– Так сколько он там пролежал, пока не умер? – спросил молодой детектив.

– Наверное, не больше часа, – ответил я.

– А вы точно уверены… – начал один из детективов.

Ответ на это всегда отрицательный: я никогда ни в чем не могу быть точно уверен, потому что знаю – порой случаются самые невероятные вещи.

– А вы точно уверены, что на него никто не напал, когда он открыл дверь?

Я сказал:

– Такое было бы возможно, но на это ничего не указывает. В смысле, ни синяков, ни травмы головы…

– Просто сыновья поднимают бучу… Они говорят, что раз оба родителя умерли одновременно, наверняка в дом кто-то вломился.

– И что, по их мнению, забрали?

– Сегодня они пойдут в дом, чтобы проверить.

Уверен, что больше никто в случившемся замешан не был, но могу понять, почему сыновьям одновременная смерть родителей показалась подозрительной.

– А как там его мочевой пузырь? – спросил младший детектив. – Рак, должно быть, вернулся и туда?

– Не обязательно, – ответил я.

Пристально изучив мочевой пузырь мистера Мейсона-Гранта, я сообщил, что следы рака – по крайней мере, если судить невооруженным взглядом, – на нем отсутствуют.

Детектив присвистнул:

– Ого. Значит, они избавились от рака в мочевом пузыре, но…

– …но не знали, что он уже распространился на печень. Должно быть, последние несколько недель он чувствовал себя просто ужасно. Тошнота, слабость, наверное. Еще и живот поди невыносимо болел…

Молодой детектив призадумался.

– Может, он убил жену перед собственной смертью? Еще до того, как пошел на прогулку?

Мы все посмотрели на него. Интересная мысль.

Все согласились, что пришла пора осмотреть миссис Мейсон-Грант.

Она сменила мужа на столе в секционной.

– Она такая тощая, – сказал помощник коронера, глядя на крошечное тело перед нами.

– Может, у нее тоже был рак, – предположил детектив-сержант.

– И оба умерли одновременно? – Его коллеги покачали головами. – Да брось!

Сначала я осмотрел ее тело на предмет порезов и синяков – всего, что могло бы указывать на присутствие в доме постороннего или даже, как предположил детектив, нападение со стороны собственного мужа.

У нее было несколько синяков на груди. Имелся слабый след от ушиба на левом виске, под которым, когда я сделал разрез, обнаружилась куда более обширная и глубокая область ушиба, чем можно было предположить по внешнему виду. Изучая ткани под кожей головы, я обнаружил еще один обширный ушиб, который едва было видно снаружи. Он был прямо посередине затылка.

– Наверное, ее ударили по голове! – взволнованно воскликнул один из детективов.

– Возможно, – согласился я, – но более вероятно, что она упала спиной на ковер. Она ведь лежала лицом вверх.

У миссис Мейсон-Грант отсутствовало характерное для переохлаждения покраснение кожи, в чем я убедился, внимательно осмотрев все тело, включая кисти рук.

– Вы посмотрите на ее ногти! – сказал помощник коронера. – Моя жена из дома в таком виде не вышла бы.

У миссис Мейсон-Грант были длинные, грязные и загнутые ногти. Этому даже есть медицинское название – онихогрифоз, что значит «птичий коготь».

– С чего вы взяли, что она вообще выходила из дома? – спросил кто-то.

И я понял, что он, вероятно, прав. Миссис Мейсон-Грант, судя по словам сына, при жизни косила под инвалида. Возможно, именно поэтому она просила сыновей не приезжать без предупреждения: ей нужно было время, чтобы встать с кровати, привести себя в порядок… Ну и, наверное, протрезветь перед встречей с ними.

– Так что же с ней было не так? – озадаченно спросил один из детективов. – Нам кто-нибудь расскажет?

– Старость, – сказал другой.

– Раньше старость действительно называли причиной смерти, но не теперь. Старость – это не болезнь, – напомнил я им. – И пока я не могу найти у нее никакой проблемы со здоровьем. Дыхательная система в норме, сосуды тоже, сердце в порядке, но давайте посмотрим…

К этому времени я дошел до желудка – ну конечно же, такие же черные пятна, как и у мужа.

– Ох, вот это уже странно! – сказал детектив.

– Откуда нам знать, что он не подсыпал ей какого-нибудь яда, от которого у нее желудок покрылся этими точками, а потом не выпил его сам? – спросил молодой детектив, явно переборщивший с лекциями по расследованию убийств.

– Я не знаю ни одного яда, который мог бы вызвать пятна, типичные для переохлаждения, – сказал я.

Повисла тишина.

– Только не говорите, что они умерли от одного и того же, – сказал помощник коронера.

И снова я осматривал желудок миссис Мейсон-Грант, уголком глаза замечая ожидающую меня очень больную печень. Теперь я занялся ею. Она была меньше печени мужа в три с лишним раза. Такой же бугристой, как у него, но явно сморщенной.

– Вот это очень запущенный цирроз, – сообщил я им. – Видно, как печень в отчаянных попытках восстановиться проигрывала войну фиброзу и рубцам. Видите узелки? Под микроскопом будет ну очень жуткое зрелище.

– Так… она умерла от переохлаждения или от цирроза?

– Вероятно, и от того, и от другого.

Двое детективов закачали головами.

– Как и муж? Таких случайных совпадений не бывает, док, – серьезным тоном сказали они.

– Здесь нет ничего случайного. Миссис Мейсон-Грант явно была алкоголиком, и вскоре цирроз непременно бы ее прикончил. Муж помогал ей поддерживать эту привычку: каждое утро он ходил в магазин и приносил домой не только молоко. Пока однажды не смог подняться по лестнице.

– Значит, вы думаете, что токсикология покажет алкогольное отравление?

– Нет. Я думаю, токсикология покажет, что в ее крови почти или совсем нет алкоголя.

Минуту они молча смотрели на миссис Мейсон-Грант, словно ожидая, что она расскажет им о случившемся.

– Вы когда-нибудь видели алкоголика, не получившего свою дозу спиртного? – спросил я.

– Ага. Ломка. Ужасное зрелище. Их начинает трясти, даже припадки случаются, – сказал самый старший детектив.

– Возможно, именно это и случилось с миссис Мейсон-Грант. Она услышала, что муж вернулся домой с бутылками, но к ней так и не пришел. Она лежала в кровати, все звала и звала его, но он не появлялся…

– Но вы же сказали, что с ней все в порядке! – воскликнул молодой детектив. – Если дома было холодно, ей ничего не мешало закрыть окна и включить отопление. Если ей так нужно было выпить, почему она просто не спустилась вниз?

Прежде чем я успел ответить, его коллега сказал:

– Думаю, у нее в голове была полная каша. Он заботился о ней, следил за домом, объяснял уборщице и садовнику, что нужно делать, а миссис Мейсон-Грант никому не показывалась на глаза. Она была беспомощной.

– Но с ней же все в порядке, не считая печени! – не унимался молодой детектив.

– С таким сильным циррозом с ней точно было не все в порядке. Может, на почве алкоголизма у нее вообще был психоз, – сказал я.

– Она была пьяницей, и они этого стыдились, – подытожил помощник коронера. – Они не могли признаться в этом даже собственным детям. К приезду сыновей он выводил ее из комнаты, одевал, подстригал ей ногти и усаживал в кресло.

Я продолжил:

– Когда муж так и не появился, она попыталась спуститься. Думаю, она не столько переживала о нем, сколько хотела получить свою водку. Только дальше кровати уйти не получилось. Может, у нее случился припадок или же она пролежала слишком долго без еды и воды. В любом случае когда она встала, чтобы найти его с покупками, тут же упала в обморок. И определенно ударилась головой и осталась там лежать. В холоде. Пока не умерла.

– Получается… оба отрубились из-за печени. А умерли от холода, – медленно сказал старший детектив.

– Ну я готов выслушать любую версию, которая впишется в установленные медицинские факты.

Было сказано еще несколько слов о незваных гостях, но уже без особого энтузиазма – детективы явно соглашались с моей версией событий.

– Интересная пара печеней была в том доме, – сказал я, когда мы пошли переодеваться.

На следующее утро мне позвонил следователь, попросив встретиться с сыновьями покойных. Они все еще верили, что кто-то вломился в дом, хоть и были вынуждены признать, что из дома ничего не пропало.

Мы встретились в полицейском участке недалеко от дома их родителей. Трое братьев были очень разными. Старший работал в центре, носил костюм, говорил тихим серьезным голосом и вел себя очень сдержанно – подозреваю, подобно отцу. На среднем сыне были рваные джинсы, много татуировок и пирсинга. Я так и представлял себе, в какое бешенство это приводило его родителей – людей, для которых приличное поведение явно имело огромное значение. Младший был расслабленным и дружелюбным: он рассказал, что работает в кинокомпании, и во время нашего разговора заплакал – он был единственным, позволившим себе эмоционально отреагировать на смерть родителей.

Какими бы разными они ни были, все трое единогласно настаивали, что две смерти могли случиться одновременно лишь при участии постороннего. Я осторожно заметил, что мистер и миссис Мейсон-Грант на самом деле умерли не одновременно. Их мать умерла через много часов после смерти отца. Между тем, поскольку ни на одном теле не было ни малейших признаков разложения, а трупное окоченение наблюдалось лишь в ногах обоих покойных, я был убежден, что оба умерли во вторник, ну или, учитывая холод, возможно, в понедельник.

Младшего брата мои слова сильно взволновали. До сих пор он думал, что родители умерли в выходные. Теперь же осознал, что их можно было спасти, осмелься он прийти к ним домой в понедельник. Конечно, родители внушили ему, что он не должен так поступать. Их смерть, как это часто бывает, стала результатом их жизни и личностей. Но младшему сыну от этого было не легче. Ему было просто невыносимо. Средний брат поспешил его утешить.

– Ты ничего не мог сделать, – сказал я. Как часто я использую эти слова, чтобы утешить убитых горем родственников, терзаемых чувством вины. – У твоего отца был очень запущенный рак печени.

– Почему он ничего не сказал? – взвыл сын.

– Похоже, в вашей семье принято все держать в себе, – предположил я. – Да и к тому же он просто не знал. Он только сделал снимок…

– И не сказал нам!

– …но результаты ему еще не сообщили. Новости, конечно, были не из приятных. Терапевт сказал бы ему, что на такой поздней стадии лечение невозможно, и скорая смерть неизбежна.

– А он догадывался?

– Возможно. Наверное, чувствовал себя до ужаса плохо. Удивительно, что он вообще смог дойти до магазина и обратно. Что касается вашей матери… Полагаю, вы в курсе, что она была алкоголиком.

Они не ответили, но, судя по их лицам, вся семья была в курсе, хоть и делала вид, что не знает об этом. Ее показная старческая слабость, которую она демонстрировала, когда они приезжали в гости, никого не убедила, но никто не осмелился сказать правду. Должно быть, каждый из братьев по отдельности пришел к выводу, что так болезненная ситуация будет доставлять меньше всего боли.

– Мы не должны были позволять ему самому со всем справляться! – сказал младший сын.

– Он настаивал на этом, – напомнил ему старший. – Это был его выбор.

– Я хочу лишь сказать, – продолжил я, – что ваши родители были очень больны. Из-за сильнейшего цирроза печень вашей матери толком не работала, и ей уж точно оставалось недолго. Рак печени у вашего отца был неоперабельным и развивался своим ходом. Если бы вы пришли раньше, может, и спасли бы их от переохлаждения – кстати, не самый плохой способ умереть, да еще и безболезненный, – но очень скоро больная печень прикончила бы каждого из них.

Младший сын хмыкнул. Мне хотелось напомнить ему о великом и неизбежном цикле нашей жизни и о том, какую важную его часть представляет смерть наших родителей. Их смерть – это время скорби, но и повод оглянуться на прожитые годы и признать, что цикл не остановить, и со временем всех нас тоже непременно ждут старость и смерть.

Вскоре он уже заливался слезами в объятиях среднего брата, в то время как старшему явно было очень неловко. Возможно, не самое удачное время разглагольствовать о великом жизненном цикле.

Двойные смерти случаются редко, но не настолько, как можно было бы подумать. Чаще всего они происходят, когда пожилой человек становится очень зависим от своего партнера, чье здоровье тоже оставляет желать лучшего.

Когда у более сильного из них неожиданно подкашиваются ноги, второй остается на произвол судьбы. Иногда двойная смерть наступает, когда более слабый партнер, который большую часть дня проводит у себя в спальне, спешит вниз с непривычной скоростью, чтобы выяснить причину молчания более сильного, и ломает шею на лестнице. Подобные двойные смерти служат симптомом зависимости одного человека от другого, а зависимость – это симптом чего-то нежелательного, но неизбежного. Процесс старения неумолимо идет своим ходом.

Я уже пытаюсь осознать ограничения, которые однажды принесет в мою жизнь старость, и подготовиться к ним. Придумываю, чем буду заниматься, когда колени больше не позволят мне далеко ходить, а угасающие когнитивные способности, не дай бог, больше не позволят управлять маленьким самолетом.

Мне повезло, что есть одно хобби, которым можно заниматься, сидя в тепле своего дома. Я начал реставрировать старые настенные часы. К своему величайшему удовлетворению, я уже починил несколько таких прекрасных произведений и учусь на часового мастера. Изучение этого нового для меня мира приносит огромное удовольствие. Часовое дело поможет мне продуктивно проводить время, когда физическая слабость начнет делать мой мир меньше. Пока, разумеется, меня не остановит артрит.

Глава 19

Я поделюсь с вами тремя случаями из своей практики, когда погибшие были старыми. Не просто пожилыми, а именно старыми. Я выбрал их почти наугад из десятков, нет, сотен подобных случаев. С точки зрения медицины в них все будет довольно просто. Но вот с точки зрения закона и морали – что, разумеется, не всегда одно и то же – они гораздо сложнее.

Первый случай. Годфри Оливер, 81 год. Они с женой жили неподалеку от моря и как-то вечером уже собирались спать, как вдруг в дверь постучали. Миссис Оливер открыла, и в дом ворвался человек с кухонным ножом в руке. Он громко кричал, угрожая миссис Оливер, а затем прошел в гостиную, где обнаружил мистера Оливера, сидящего на диване, и безо всякой причины накинулся на него с кулаками и ножом. Этот человек, которого Оливеры знали лишь как дальнего соседа, был психически нездоров или очень пьян.

Своей внезапностью, размахом и свирепостью такое нападение привело бы в ужас любого, но миссис Оливер хватило присутствия духа позвонить в полицию, и в этот момент нападавший скрылся в ночи.

Прибывшая полиция и скорая обнаружили Годфри Оливера с порезами и синяками, а его жену – с небольшой колотой раной в области таза. Разумеется, оба были в шоковом состоянии.

Все их раны могли быть серьезными, но в местной больнице быстро установили, что ни одна из них не представляла опасности. Тем не менее они понимали, каким ударом подобное событие может стать в жизни очень старых людей. О миссис Оливер ничего записано не было, но ее мужа положили в больницу, где обработали полученные раны, после чего перевели в другую, более крупную больницу поблизости, где имелись палаты для наблюдения за больными. Он явно был подавлен и нездоров, почти месяц оставался в больнице под наблюдением, после чего его состояние ухудшилось, и он умер.

Полиции очень хотелось привлечь вломившегося к ним в дом человека к ответственности не только за нападение, но еще и за убийство. Можно подумать, что обвинение в неумышленном убийстве было бы более уместным: нападавший не нанес мистеру Оливеру тяжких телесных повреждений, и ему неоткуда было знать, что его здоровье было сильно подорвано раком легких. Тем не менее с правовой точки зрения это не считается основанием для освобождения от ответственности. По закону преступник должен учитывать состояние жертвы на момент нападения: если он избил человека, который впоследствии умер, это чаще всего считается убийством, независимо от того, знал он или нет о проблемах со здоровьем у жертвы.

На вскрытии Годфри Оливера я первым делом заметил, что он был чрезвычайно худым. Он не был низкого роста, но весил при этом всего 32 килограмма – немногим больше десятилетнего ребенка. Внешний осмотр не выявил никаких физических следов нападения: его раны явно были вылечены. Вскрытие между тем выявило небольшое кровоизлияние в мозг, которое еще не до конца рассосалось.

Его сердце было в неплохой форме для своего возраста, а коронарные артерии лишь незначительно закупорены. Между тем в могучей аорте наблюдалось выраженное скопление атеросклеротических бляшек в одном-единственном месте. Здесь артериальная стенка раздулась, выпятившись в брюшную полость. Это была аневризма, только и ждавшая момента, чтобы лопнуть.

Главной его проблемой, однако, было не это крайне уязвимое место, а легкие. Во-первых, в них была опухоль. Она достигла шести сантиметров в поперечнике, хоть ее граница и была слишком нечеткой, чтобы понять, где кончается опухоль и начинается легочная ткань. Я уже говорил, что опухоль напоминает в разрезе какое-то ракообразное, и у мистера Оливера она была вылитым крабом, вытянувшим во все стороны свои клешни. Твердая, зловещая, с желто-белыми пятнами в красную и черную крапинку. Клетки по ее центру уже умерли и разлагались, поскольку сосуды не справлялись с их стремительным ростом. И там, где происходила дегенерация ткани, опухоль представляла собой мягкую, влажную массу.

Мистеру Оливеру поставили диагноз несколько месяцев назад. Хоть комплексное лечение и не было оправданным, ему предложили вспомогательную лучевую терапию для продления жизни. Он должна была начаться в месяц его смерти.

Сама по себе опухоль уже очень серьезная проблема, как и аневризма, однако у мистера Оливера вдобавок была еще и очень сильная эмфизема. Она могла стать следствием его работы на производстве, но, скорее всего, главная причина крылась в том, что он был заядлым курильщиком. От эмфиземы легкие на вид становятся очень дырявыми. Здоровые легкие похожи на плотную розовую губку для ванны: такими они бывают у детей, но даже некоторым пожилым людям, которые не курили и жили в незагрязненной сельской местности, удается поддерживать легкие в таком состоянии на протяжении всей жизни.

Эмфизема прогрызает в розовой губке дырки всевозможных размеров – некоторые могут быть диаметром с мяч для крикета. Если приподнять за край пораженное эмфиземой легкое и посмотреть сквозь него, можно представить, будто смотришь сквозь грязную кухонную тряпку.

Пораженные эмфиземой легкие – печальное зрелище. Сдутые, плоские, словно осевшее суфле. Чтобы сымитировать жизнь, мне достаточно просто ввести в них формалин. И вуаля, легкие надулись, сгладив все впадины и дыры, словно мистер Оливер сделал глубокий вдох и задержал воздух.

Теперь, когда плоские дыры стали объемными пузырями, стало отчетливо видно, как ткань между крошечными воздушными мешками, альвеолами, разрушилась, и эти пузыри, постепенно объединяясь, образовывали пузыри все большего и большего размера. На самом деле легкие мистера Оливера, по сути, представляли собой одни пузырьки – размером с горошину, с мячик для гольфа ну или для крикета. Как же, должно быть, ему было тяжело дышать, ведь по мере увеличения этих больших пародий на альвеолы суммарная площадь поверхности легких уменьшалась, пока они не перестали обеспечивать эффективный газообмен.

Лучший способ по-настоящему изучить легкие – это разрезать их на узкие полоски.

И тут произошло нечто удивительное. Они были прекрасные, словно яблоня, растущая на мусорной куче, увешанная великолепными красными плодами. С каким бы уродством ни ассоциировались опухоли, хроническая обструктивная болезнь легких, или эмфизема, служит ярким примером того, как природа выбирает самые отвратительные места, чтобы раскрыть свою величественную красоту.

В разрезе легкие мистера Оливера представляли собой настоящие кружева. Многочисленные пузыри, разного диаметра и неровной формы, при взгляде сбоку образовывали тонкие линии необычайной и экстравагантной красоты. Кружевник был безумен, возможно, нетрезв, но чрезвычайно талантлив. И здесь, по одну сторону среза, переливалась белым, желтым, красным и черным цветом опухоль, протягивая свои щупальца, словно пальцы в элегантных перчатках, сквозь изысканную филигрань.

Мистер Оливер, вероятно, и не догадывался о красоте своих легких и был уже без сознания, когда этого красота убила его. Хотя, если быть точным, его жизни положили конец не рак и не эмфизема. Нет, его настоящим убийцей стала так называемая подруга стариков. Как только я взял его легкие в руки, еще даже не рассмотрев под микроскопом, понял, что в больнице он подхватил бронхопневмонию. На ощупь казалось, словно по обеим долям[55] рассыпан сухой горох. Мелкие гранулы, будто небольше крупицы сахара, объединялись, увеличивались, пока не достигли размера горошины – они недотягивают по размеру до мячей для крикета или гольфа, – и эти горошины, словно отстрелянные пушечные ядра на поле боя, свидетельствовали о том, как отважно сражались лейкоциты мистера Оливера, пытаясь защитить его от бактериальной инфекции. Конечно, в итоге битва все-таки была проиграна.

Стала ли его пневмония следствием того, что он так много времени провел без движения? В конце концов, в результате нападения он оказался прикован к больничной кровати. Или же она была вызвана, как это часто бывает, его раком легких?

Другими словами, насколько прямой была связь между вломившимся в дом Оливеров пьяным незнакомцем с ножом в руках и смертью Годфри почти месяц спустя? Умер бы он, не случись этого нападения?

Вы могли бы подумать, что ответ на этот вопрос отрицательный, и возразить, что, несмотря на болезнь, мистер Оливер мог прожить еще несколько месяцев, а то и целый год, если бы прошел предложенную лучевую терапию, и ему немного повезло, если бы на него не напали.

Если полиция попробовала убедить в этом Королевскую уголовную прокуратуру, последняя явно была разочарована результатом. Прокуратура решила, что ни обвинение в убийстве, ни даже в неумышленном убийстве в суде успеха иметь не будет. Были выдвинуты куда менее серьезные обвинения в нападении, но за смерть Годфри Оливера нападавший перед судом так и не ответил.

Второй случай. Эммануэль Адебьо. Сменив спущенное колесо на машине посреди жаркого дня, он, уставший и взъерошенный, подошел к своему дому. Ему было семьдесят девять лет. У меня в деле нет информации о том, почему его соседи решили тогда затеять с ним драку, но, согласно полученной от полиции информации, мистер Адебьо уж точно не был инициатором ссоры.

В его адрес сыпались все более сильные оскорбления, а потом один из агрессивно настроенных соседей хорошенько врезал ему. Мистер Адебьо пошатнулся, но ухватился за забор и не упал. Будучи набожным христианином, он спокойно посмотрел на своих обидчиков и сказал тихим голосом, что прощает их. Через минуту, однако, он упал в обморок.

Во время перебранки его перепуганная жена, боясь выходить из дома, вызвала полицию. Таким образом, они прибыли на место сразу же после того, как ее муж упал на землю: выйдя из дома, миссис Адебьо увидела, как полицейские пытаются его реанимировать.

Скорая увезла пациента прямиком в больницу, где его ожидала реанимационная бригада. Они уже ознакомились с медицинской картой и были в курсе его повышенного давления и аритмии, от которой он лечился двумя годами ранее.

Его удалось реанимировать, а сердечно-сосудистую систему стабилизировать, но он оставался в глубоко бессознательном состоянии. Уровень сознания измеряется по шкале комы Глазго, которая оценивает открывание глаз, речевую и двигательную реакции. По каждому из трех пунктов дается оценка по пятибалльной шкале, где пять – это норма, а один – полное отсутствие реакции. Таким образом, максимально возможное количество баллов – пятнадцать, минимально возможное – три. У мистера Адебьо по шкале комы Глазго было три балла.

Реанимационная бригада предположила у него травму головы, полученную от удара или падения, но компьютерная томография не выявила переломов или кровоизлияний внутри черепа. По шкале комы Глазго у него по-прежнему было три балла. Его зрачки были расширены и не реагировали на свет. Реакция на голос отсутствовала, не было совершенно никаких двигательных реакций: он даже дышать самостоятельно не мог.

На следующий день вокруг его кровати собрались консультанты-неврологи и нейрохирург[56]. Они изучили ситуацию, ознакомились со снимками и текущим клиническим состоянием и объявили ситуацию безнадежной. Еще они назначили проверку ствола мозга, чтобы определить, имеется ли какая-либо реакция. Такая проверка проводится независимо двумя разными врачами, чтобы исключить ошибку – и сговор.

Проверка подтвердила, что у мистера Адебьо наступила смерть мозга и шансов на выздоровление нет. Новая компьютерная томограмма показала обширные повреждения и отеки по всему мозгу, которые, по их мнению, были вызваны вовсе не ударом и даже не падением. Врачи полагали, что они стали следствием кислородного голодания мозга в период между остановкой сердца и началом реанимационных мероприятий.

Лишь дальнейшая искусственная вентиляция легких могла продлить ему жизнь. Семья мистера Адебьо, набожные христиане, надеялись, подобно многим в их ситуации, на чудо. Любой бы им подтвердил, что искусственное продление жизни ничего не изменит, и от этого уж точно никто не выиграет. Родным невероятно сложно принять такое решение, когда со стороны кажется, будто их близкий попросту спит, если не обращать внимания на трубку и аппарат ИВЛ.

Спустя почти пять дней после полученного удара семья мистера Адебьо при помощи больничного капеллана и их собственного священника смогла наконец признать, что повреждение мозга необратимо. Они присутствовали при смерти мистера Адебьо, когда его отключили от системы жизнеобеспечения. И в этот самый момент обвинение в покушении на убийство в адрес их соседей сменилось на обвинение в убийстве. Я провел первое вскрытие.

Небольшой синяк на левой скуле отчетливо указывал на нанесенный по лицу жертвы удар. Изнутри ушиб был глубоким и обширным, размером около семи квадратных сантиметров.

На затылке и спине слева были видны заживающие ссадины, под которыми были глубокие ушибы, типичные для падения на спину.

Внешняя холмистая поверхность мозга стала более гладкой, словно ее накрыло ледником. Именно такую картину ожидаешь увидеть у человека, в чьем теле поддерживали жизнь, в то время как его мозг был лишен доступа кислорода. Между тем я не нашел никаких признаков кровоизлияния ни на поверхности мозга, ни глубоко внутри.

Не считая этого, мистер Адебьо был во всех отношениях здоровым 79-летним мужчиной, кроме одного. Речь идет о левой передней нисходящей коронарной артерии, одной из трех, наиболее всего подверженных закупорке: в одном месте атеросклеротические бляшки закрывали просвет на 90 %, а поверх них я обнаружил кровяной сгусток. Тромб. Это был классический тромбоз коронарной артерии, вызванный атеросклерозом. Этот участок сердечной мышцы внезапно лишился доступа кислорода, когда образовался тромб, что почти наверняка объясняло упомянутое в его медкарте нарушение сердечного ритма.

Помимо этого, я обнаружил свежий перелом ребра. Но в этом не было ничего криминального: переломы ребер вполне ожидаемы, когда полицейские или медики отчаянно пытаются спасти человеку жизнь.

Я согласился с неврологами, что повреждения мозга были вызваны не ударом или падением, а дефицитом кислорода, спровоцированным остановкой сердца у мистера Адебьо. Вероятно, формально он в конечном счете умер от повреждений мозга, но закупорка коронарной артерии вызвала инфаркт миокарда, иначе известный как сердечный приступ, который привел к остановке сердца. Это стало первым звеном в цепочке событий, приведшим к его смерти.

Таким образом, вопрос не в том, что произошло, а когда. Мне удалось установить, что инфаркт случился практически ровно за пять дней до его окончательной смерти – другими словами, в день нападения.

То, что сердечный приступ пришелся примерно на момент ссоры, позволило прокуратуре выдвинуть обвинения в убийстве. Поскольку я провел первое вскрытие тела мистера Адебьо и был нанят полицией, я оказался в суде в качестве экспертного свидетеля обвинения. Я ожидал жесткого перекрестного допроса, поэтому планировал изложить свою точку зрения по делу заранее, во время первоначального допроса адвокатом обвинения. В соответствии с английским законодательством состояние здоровья жертвы на момент нападения значения не имеет, но порой адвокаты защиты все равно пытаются, причем иногда успешно, растоптать это правило. Согласно моему опыту в подобных судебных разбирательствах, чем больше времени прошло между потерей сознания и смертью, тем меньше шансов добиться обвинительного приговора. В этом же случае прошло целых пять дней, так что борьба обещала быть напряженной.

Разумеется, прочитав мой отчет о вскрытии, защита принялась утверждать, что действия соседей почти никак не способствовали смерти мистера Адебьо: с такой сильной закупоркой коронарной артерии, утверждали они, он уже был на пороге смерти.

На перекрестном допросе я согласился, что мистер Адебьо действительно мог умереть в любой момент из-за запущенной ишемической болезни сердца, но поспешил добавить, что точно так же он мог дожить и до девяноста. Мне доводилось проводить вскрытия людей, умерших по другим причинам, намного старше мистера Адебьо, и у них был не менее, а то и более выраженный атеросклероз, чем у него.

Ранее по просьбе адвоката обвинения я уже объяснил, что под действием стресса в нашем организме происходит выброс адреналина. Этот гормон перекрывает доступ крови ко всем органам, кроме жизненно важных, чтобы усилить приток крови, а вместе с ней и кислорода, к скелетным мышцам, мозгу и сердцу – на случай, если потребуется убегать или сражаться за свою жизнь. Причем сердце нуждается в кислороде как никогда, потому что под действием адреналина оно начинает биться гораздо быстрее. Всем знаком этот сильный, тяжелый стук в груди, когда нам страшно.

Если кровоснабжение бьющегося изо всех сил сердца ограничено закупоркой коронарной артерии, отдельные участки сердечной мышцы могут испытать острый дефицит кислорода. Ритм сердца может стать угрожающе нерегулярным. Как это было в случае с мистером Адебьо, аритмия может привести к обмороку, а он, в свою очередь, – к ушибу головы. Если смерть наступит немедленно, на сердечной мышце не будет заметных повреждений. Мистер Адебьо же прожил еще пять дней в реанимации, так что все это время в его организме продолжалось восстановление поврежденной мышечной ткани сердца.

Защита хотела выяснить, что причинило мистеру Адебьо больший стресс: вербальные оскорбления в его адрес или физический удар по лицу. Я объяснил, что одних только слов могло оказаться достаточно, чтобы вызвать опасное повышение уровня адреналина, однако боль от удара тоже могла привести к его опасному выбросу: это одно из последствий болевых ощущений.

– А что насчет жаркой погоды? – настаивал адвокат. – Что насчет замены спущенного колеса? Разве все это не вызывало у него стресс?

Я парировал, что это было ничто по сравнению со стрессом от оскорблений и удара.

Так почему же он тогда сразу не упал в обморок? Почему он успел поговорить с нападавшими, прежде чем свалиться на землю, если адреналин так усилил его сердцебиение? Я объяснил, что выброс адреналина продолжается и после завершения стрессового события. Причем выделившийся адреналин еще долго продолжает вызывать серьезные сердечно-сосудистые изменения, для которых он и предназначен. Я отметил, что после испытанного шока, даже если он не был вызван травмой, повышенный пульс, учащенное сердцебиение и чувство страха могут продолжаться еще довольно долго.

Но адвокат все не унимался. Он сморщил лицо в одном из тех карикатурных выражений недоверия, которым, полагаю, их учат в юридической школе. Конечно, сказал он, я должен быть в состоянии отличить стресс, спровоцированный ссорой, от стресса, вызванного ударом?

Это нелепое состязание продолжилось еще некоторое время. Просто отказаться отвечать на заданный в суде вопрос – не вариант, особенно когда выступаешь в качестве свидетеля-эксперта. Каким бы глупым ни был вопрос, он требует того или иного ответа. Весь фокус в том, чтобы своими ответами не дать загнать себя в угол. Я чувствовал, что еще немного, и окажусь в нем. Я решил использовать двойное отрицание.

– Я не могу с уверенностью утверждать, что в отсутствие нанесенного удара обморок не мог произойти.

Адвокат с трудом сдерживал улыбку.

Я добавил, что нам непременно следует рассматривать все происшествие в целом, потому что эти два события произошли одно за другим и их никак нельзя разделять.

Думаю, правда, что адвокат был слишком занят облизыванием губ, чтобы обратить внимание на мои слова.

С несвойственной мне категоричностью я заявил:

– Однако я также сказал бы, что предположение, будто смерть стала неизбежным следствием одних только вербальных оскорблений, а значит, физические удары можно не рассматривать, совершенно ошибочно. Оба фактора имеют к ней отношение.

К этому времени адвокат уже размахивал старым учебником по медицине из какой-то пыльной библиотеки. Он читал о бессимптомных инфарктах и знал, что сердечный приступ может запросто остаться незамеченным… Во всяком случае, какое-то время. Я установил, что сердечный приступ у мистера Адебьо случился в день происшествия, но откуда мне было знать, что он не произошел еще до начала ссоры, когда он менял спущенную шину под безжалостно палящим солнцем (подобно многим адвокатам, этот был несостоявшимся писателем-романистом)? Если, конечно (тут он изобразил карикатурную хитрость), я был не настолько умен, чтобы определить время сердечного приступа с точностью до минуты?

Я сказал:

– Размер поврежденного участка сердечной мышцы был настолько большим, что отсутствие боли при таком «бессимптомном» сердечном приступе крайне маловероятно.

Адвокат открыл было рот, чтобы что-то сказать, но я его опередил:

– И почти наверняка у мистера Адебьо началась бы одышка, когда сердце перестало эффективно работать. Я действительно не думаю, что такое могло остаться для него незамеченным.

Последовала долгая пауза, прежде чем адвокат снова взял слово. Неугомонный. Я считаю, что важно осознать и со смирением признать все многообразие возможных жизненных сценариев. Такой подход не раз доводил меня до неприятностей в суде. Порой мне кажется, что в суде побеждают только напыщенные, упрямые и настойчивые люди. А я уж точно не из их числа.

Когда он продолжил настаивать, что у мистера Адебьо, должно быть, произошел бессимптомный инфаркт, пока он менял колесо, я наконец сказал:

– Я не могу полностью исключить вероятность того, что до перебранки произошло спонтанное поражение какого-нибудь участка сердечной мышцы. Между тем под микроскопом никаких следов обнаружено не было, и характер мышечных повреждений согласуется с единичным обширным инфарктом.

Подводя итоги, адвокат защиты выглядел крайне самодовольно. Судья напомнил присяжным, что они не должны признавать вину подсудимых при наличии у них малейших сомнений в том, что смерть мистера Адебьо произошла по вине соседей. У присяжных были сомнения. Они признали соседей невиновными.

Когда процесс закончился, я был зол на себя, чувствуя, что поддался на провокации адвоката. Возможно, я недостаточно подробно объяснил присяжным все тонкости патологических изменений, хоть и понимал, что даже присяжным-врачам, прекрасно разбирающимся во всех деталях, было бы непросто принять окончательное решение. Тем не менее по завершении суда мне было жалко миссис Адебьо. Как же невыносимо, должно быть, ей было и дальше жить бок о бок с этими соседями.

Третий случай начался с происшествия на парковке супермаркета. Эрнест Коулбрук семидесяти восьми лет, живший неподалеку, закончил покупки и теперь возвращался домой. Ближе всего ему было идти через парковку. Он уж точно не стал бы идти в обход – судя по рассказам людей, ходил Эрнест с трудом.

Одновременно с ним свои покупки закончил и Ричард Уайт двадцати шести лет. Он был у друга в гостях, когда у него начали гореть трубы. Взяв его машину, он помчался в супермаркет за ромом и сигаретами. В магазине он привлек к себе внимание грубым поведением по отношению к сотрудникам. Теперь же он стремительно выезжал с парковочного места, не потрудившись посмотреть в зеркало заднего вида. Он почти полностью развернулся, когда сбил Эрнеста Коулбрука.

Позже он заявил, что не заметил этого. Нажав на газ, он на всех парах уехал с парковки – произошедшее было записано камерами видеонаблюдения.

Прохожие бросились Эрнесту на помощь. Они вызвали скорую, а заодно и полицию.

К счастью, оказалось, что полученные Эрнестом травмы, хоть и причинили ему немало боли и неудобств, не представляли угрозы для жизни. Его правая большеберцовая кость, идущая от колена до лодыжки, была сломана чуть ниже колена – классический перелом от удара о бампер. Ему сделали операцию по правке кости, после чего Эрнест несколько дней провел в больнице. Когда его все-таки выписали, на ноге, разумеется, остался наложенный гипс, который сильно ограничил его в движениях, а неподвижность – одна из основных причин тромбоза глубоких вен.

Вены лишены собственного насоса, который бы проталкивал по ним кровь обратно в сердце.

Они полагаются на движения тела, а именно мышечные сокращения, направляющие кровь через ряд клапанов, не допускают ее обратного тока. Когда мышцы остаются на продолжительное время без движения, вены не сдавливаются и кровь может застояться в них, а в неподвижной крови со временем образуются сгустки.

Существует много факторов риска развития тромбоза глубоких вен, или ТГВ, как его сокращенно называют. Во многих случаях наиболее значима из них неподвижность, у некоторых имеется генетическая предрасположенность к образованию тромбов, но их может вызвать почти что угодно – начиная от инфекции вроде COVID-19 и заканчивая раком и ожирением. Первыми симптомами, если они вообще появляются, становятся отек и покраснение.

Тромбы представляют опасность в кровеносных сосудах любого участка тела. Тромбы в венах могут отделиться от стенки и угодить по кровеносной системе через более широкие вены в сердце, где они проходят через правый желудочек. На следующем этапе их путешествия, в сторону легких, сосуды постепенно сужаются, пока в итоге тромб не попадает в сосуд, чья толщина не превышает его размера. В этот момент он застревает. Кровь перестает поступать по этому сосуду в легкие – развивается так называемая тромбоэмболия легочной артерии, которая может представлять угрозу для жизни. Тромбоз глубоких вен не обязательно приводит к тромбоэмболии легочной артерии, но каждый, кто услышит слова «тромбоз глубоких вен», должен понимать, что вероятность такого исхода очень высока.

У Эрнеста Коулбрука все именно так и случилось. Когда он сидел дома, обездвиженный гипсом на ноге, те, кто за ним ухаживал, пожалуй, должны были чуть внимательнее следить за возможными тромбами. Вероятно, его левая нога под гипсом на самом деле была красной и опухшей, но позже я выяснил, что и в другой ноге у него развился тромбоз. Да и с какой стати кому-то было вообще это проверять? Да потому, что вены на его ногах уже продемонстрировали склонность к образованию тромбов.

Пятью годами ранее он пережил несколько незначительных эпизодов легочной тромбоэмболии. Чтобы избежать повторения, ему прописали антикоагулянт. Пять лет он ему помогал, но не теперь. Его убил не один, а целых два тромба, угодившие в легочные артерии. По одному на каждую ногу.

Полиции Ричард Уайт, водивший машину без страховки, совершенно не нравился, и им не терпелось ко всем прочим обвинениям в его адрес добавить еще и обвинение в опасном вождении, повлекшим за собой смерть. Они были разочарованы, когда выяснилось, что алкоголь не увеличивал, а скорее уменьшал их шансы на успешный исход дела, будучи одним из главных действующих лиц происшествия: у Ричарда Уайта в машине была бутылка рома, и тест на дыхание дал положительный результат, но анализ крови показал уровень чуть-чуть ниже разрешенного в Англии предела в 0,8 промилле. Кроме того, как оказалось, сумки мистера Коулбрука были забиты очень крепким пивом и дешевым вином. Никто не проверял уровень алкоголя в его крови при поступлении в больницу, однако одна медсестра обратила внимание, что от него был заметный перегар.

Защита непременно воспользовалась бы ее показаниями и содержимым сумок мистера Коулбрука и заявила бы, что он, будучи пьяным, сам встал перед сдающей назад машиной. Еще она посмаковала бы комментарии в моем отчете о вскрытии по поводу печени Эрнеста Коулбрука. Она была сильно увеличена и демонстрировала типичные для цирроза жировые изменения. Кроме того, в главной артерии его тела, аорте, были такие значительные атеросклеротические отложения, что в одном месте она угрожающе выпячивалась, – еще одна аневризма, способная в любой момент лопнуть. Сердце было значительно увеличено в результате продолжительного повышенного давления, имелись рубцы от старых сердечных приступов, хотя свежих не наблюдалось.

Эрнест Коулбрук умер через тринадцать дней после происшествия на парковке. На мой взгляд, цепочка событий была ясна как божий день.

Из-за того, что его сбила машина Ричарда Уайта, у мистера Коулбрука сломалась нога. Ему наложили гипс, в результате чего он был значительно ограничен в движениях, а это повлекло развитие тромбоза глубоких вен (стоит признать, что в прошлом у него уже был тромбоз). Как следствие, тромбоз вызвал тромбоэмболию, перенеся которую он умер. Quod erat demonstandum[57].

Я получил письмо из Королевской уголовной прокуратуры, которой нужно было выяснить, смогут ли они выиграть дело или же судебное преследование обернется пустой тратой денег налогоплательщиков.

У адвоката прокуратуры не было времени на фразы вроде «Преступник должен учитывать состоянии жертвы». Она отметила, что в соответствии с прецедентами изначальное происшествие должно было стать «существенной причиной смерти», но не думала, что кто-либо сочтет перелом ноги существенной причиной смерти, когда она наступила тринадцать дней спустя из-за тромбоэмболии.

Я вздохнул. Очевидно, в моем отчете о вскрытии все было изложено недостаточно ясно, потому что она не понимала прямой причинно-следственной связи между переломом ноги, ТГВ и легочной тромбоэмболией. В конце письма она напомнила, что судебное преследование должно осуществляться в общественных интересах.

Лично мне казалось, что судебное преследование Ричарда Уайта определенно было в общественных интересах, но я придерживался медицинских фактов, когда позвонил ей, чтобы объяснить свои комментарии с точки зрения медицины.

– Но вы можете сказать, насколько существенной была роль перелома в наступлении смерти мистера Коулбрука? – повторила она.

Я сказал, что, полагаю, его смерть стала как минимум на 80 % следствием наезда машины на его ногу. Я исключил 20 % лишь потому, что не был до конца уверен в том, какую роль сыграл ТГВ, который был у Эрнеста в прошлом. Был бы он сейчас жив, если бы его не сбила машина? Почти наверняка. Я выразил надежду, что она сочтет 80 % достаточно существенными.

– Минутку. Вы сказали «почти наверняка». Вы только почти уверены, что он был бы жив?

Я сказал:

– У него было больное сердце. Как можно быть хоть в чем-то полностью уверенным? Я не могу быть на 100 % уверен, что доберусь сегодня домой живым и здоровым, не так ли?

Я уже догадывался, чем все закончится. Как я и ожидал, вскоре мне позвонили из полиции и с большим разочарованием сообщили, что прокуратура решила преследовать Ричарда только за вождение без страховки, но не за смерть Эрнеста Коулбрука.

В каждом из этих случаев смерть кажется несоразмерным следствием причиненного вреда здоровью. Между тем старики нередко умирают вследствие малейшего проявления насилия. Смягчает ли это вину нарушителя?

Судя по всему, да, потому что ни в одном из этих случаев никому из потенциальных виновников смерти обвинения в ней предъявлены не были и они не были привлечены за нее ни к какой ответственности. И это при том, что в каждом случае жертва практически наверняка осталась бы жива, если бы ее никто не трогал.

Конечно, все живут по одним правилам, но дело в том, что в подобных случаях жертва обычно преклонного возраста. Почему нарушителей так редко привлекают к ответственности за смерть стариков?

Не потому ли, что мы не ценим жизнь пожилых людей? Или же все дело в том, что в преклонном возрасте в организме столько всего выходит из строя, что уже сложно понять, какую роль в наступлении смерти сыграли действия нарушителя?

Впрочем, иногда, когда пожилой человек умирает после подобного происшествия, виновники все-таки несут положенное наказание…

Глава 20

На днях я чинил трубы под кухонной раковиной, и мне пришлось лечь, чтобы посмотреть на них. Чтобы это сделать, понадобилось какое-то время и несколько неуклюжих маневров. Оказавшись на полу, я понял, что допустил очень большую ошибку. Когда я закончил, чтобы встать, мне пришлось перевернуться на колени, попятиться назад, а затем выставить ноги поочередно вперед, помогая себе руками. Гимнаст из меня всегда был так себе, но теперь и подавно.

А вчера вечером я попытался открыть банку. Мои пальцы – те самые, с узелками Гебердена, которые еще двадцать лет назад указывали на первые артритные изменения, – отказывались схватить крышку достаточно крепко. Как бы я ни старался, какими бы ругательствами ни сыпал, толку было мало. В конце концов мне пришлось зажать крышку банки между дверью и косяком. И снова мое тело оказалось не в состоянии выполнить отданную мозгом команду.

Вот она и пришла, подумал я. Настоящая старость.

За последние два года обострился не только артрит. Я прошел лечение рака предстательной железы. Впрочем, это очень распространенная болезнь. Когда я учился на судмедэксперта, нам говорили, что, если хорошенько поискать, можно найти очаг раковых клеток в простате как минимум у 80 % мужчин старше восьмидесяти лет. Между тем, несмотря на свою злокачественную природу, чаще всего они оказываются настолько безобидными, что редко когда становятся причиной смерти. Существуют и более агрессивные формы: течение болезни в каждом конкретном случае может определяться генами.

У отца диагностировали рак простаты в шестьдесят с лишним, и он скончался от него, когда ему перевалило за восемьдесят. У брата, к счастью, еще живого и здорового, тоже был рак простаты, и тоже в шестьдесят с лишним. Естественно, я обманывал себя мыслью, что стану первым мужчиной в семье, которого эта беда обойдет стороной. Вот я и избегал анализа на простатический специфический антиген, пока в один прекрасный день у меня не развилась инфекция, которая доставляла ужасную боль, особенно при мочеиспускании. Я пошел к своему терапевту, надеясь, что выписанные им антибиотики избавят от нее через несколько дней. Не избавили.

– Странно, – сказал терапевт, – у вас в моче не было никаких микробов. Давайте повторим анализ. Оставьте образец перед уходом.

Бывают ситуации, когда то, что ты врач, абсолютно тебе не помогает.

Терапевт назначил мне курс других антибиотиков. Я чувствовал себя ужасно, поднялась температура, хотелось лишь свернуться калачиком в кровати и лежать в полубессознательном состоянии. Я пошел к нему в третий раз, и, чтобы инфекция наконец поддалась, потребовался антибиотик, эквивалентный «Доместосу». Поправившись, я постарался поскорее забыть о случившемся.

То, какой неподдающейся оказалась эта инфекция, должно было меня встревожить. С тем же успехом моя простата могла держать большую табличку с надписью: «Проверь меня на рак!» Именно это и хотели сделать в больнице, но я предпочел эту табличку не читать. Мне просто хотелось продолжать жить, и не было времени на осложнения вроде рака, когда я чувствовал себя хорошо.

Конечно же, у меня взяли анализ на простатический специфический антиген (ПСА), содержание которого оказалось очень высоким. Это нормально после сильной инфекции. Простата – это железа с грецкий орех, расположенная прямо под мочевым пузырем, в которой образуется необходимая для эякуляции семенная жидкость. Прежде чем выйти наружу, моча, как и сперма, проходит через нее. Работа простаты контролируется гормонами, прежде всего, разумеется, тестостероном, и, подобно всем железам (например, молочным), здесь происходит быстрый обмен веществ. Это означает стремительную регенерацию клеток, а чем чаще делятся клетки, тем больше вероятность ошибки. А рак – это одна большая ошибка.

К несчастью, высокий уровень ПСА так и не снизился, и к этому времени мой врач уже подозревал что-то неладное. Можно было бы подумать, что мне приятна его забота, но я очень медлил с прохождением предложенной МРТ, которая показала, что с моей простатой действительно не все в порядке.

Я подумал: ну, очевидно, это просто небольшие рубцы после перенесенной инфекции. Все это мне весьма досаждало, но в конечном счете я вынужден был согласиться на биопсию.

Теперь, когда мне сообщили, что у меня рак, я осознал, что жил самообманом. Я надеялся, что у меня его нет. Я не хотел, чтобы у меня был рак. А это значило, что его у меня не будет. И даже когда все, начиная с инфекции, на него указывало, я продолжал грести вниз по реке под названием «Отрицание».

К этому времени я набрал неприятно высокое значение по шкале Глисона – она используется для оценки степени агрессивности рака простаты. Под микроскопом оцениваются различные показатели опухоли, которые затем переводятся в цифры. Изначально шкала была от одного до десяти, но позже ее усовершенстовали, сделав гораздо удобнее в использовании – теперь по ней можно набрать от шести до девяти баллов. У меня было семь.

Семь баллов по шкале Глисона соответствуют второй стадии рака. На таком раннем этапе рак хорошо лечится, но, если бы не мои упрямство, глупая надежда и отрицание, его наверняка нашли бы у меня еще на первой стадии.

Мне предложили выбор между лучевой терапией и операцией. Я выбрал первое. Сначала серьезная процедура под наркозом, в ходе которой радиоактивные иглы нанесли по моей простате нокаутирующий удар. После – двухнедельный курс лучевой терапии с ежедневной дозой облучения. Все это время я ходил в больницу как на работу. Это было два года назад, и теперь я здоров и очень благодарен НСЗ за то, что они более настойчиво, чем я, боролись за мое здоровье.

Итак, все позади, подумал я, когда последний осмотр не выявил рецидива, пока… несколько месяцев назад не увидел на туалетной бумаге кровь. Черт. Нежелательный побочный эффект лучевой терапии? На этот раз я не стал медлить.

Оказалось, что кровотечение было не осложнением лучевой терапии, а целой отдельной проблемой в кишечнике. Я с достоинством прошел унизительную колоноскопию. Был обнаружен доброкачественный полип, а поскольку любое образование может переродиться в нечто более серьезное, его удалили. Я увлеченно наблюдал за операцией на экране. Когда хирург оставил на внутренней стенке моего кишечника небольшую татуировку, я обрадовался. Еще одна загадка в моей жизни была разгадана. Я годами не мог понять, откуда появлялись эти маленькие синие отметины, которые иногда находил при вскрытии у людей в кишечнике. Как они могли туда попасть? Теперь же я знал ответ: хирурги помечают место удаления полипа на случай, если в будущем они появятся снова.

Не хочется этого признавать, но к середине седьмого десятка проблемы со здоровьем у меня стали накапливаться.

Всю жизнь я наблюдал за последствиями человеческой жестокости, и в один прекрасный момент меня это сломило, о чем я рассказывал в другой книге. После землетрясения, когда у меня диагностировали посттравматическое расстройство, я всерьез подумывал о самоубийстве. Я частенько стоял над телом человека, погибшего подобным образом, и недоумевал, как он мог причинить своим близким такие страдания. Теперь я наконец понял, что самоубийцы не видят ничего, кроме своей боли, и могут даже не задумываться о других. Когда я думал о том, чтобы броситься под поезд, мне пришлось объяснять, что машинист после этого будет страдать до конца своей жизни. Мне это даже в голову не приходило, хотя я проводил вскрытие многих людей, погибших подобным образом, и знал, насколько ужасными были последствия для тела и, разумеется, для машиниста. Таков неизведанный мир самоубийц, и мне повезло получить достаточную помощь, чтобы из него выбраться.

Потом был этот рак на ранней стадии, его вылечили без труда. Полип в кишечнике быстро удалили. Падение с лестницы по собственной глупости и полученное вследствие него сотрясение мозга. Обострившийся артрит. Нелепые заигрывания со спиртным. А совсем недавно кисты в печени, которые нужно было проверить. Я перечисляю все это с сожалением, сознавая, что после шести десятилетий, в течение которых я часто бывал у своего терапевта, более серьезные проблемы со здоровьем были неизбежны. Серия неприятностей. Индикаторы моего возраста. Маршрут старения. Предвестники будущего. Если бы десять лет назад кто-то сказал мне, что у меня накопится столько неприятностей со здоровьем, я бы ему не поверил. А ведь в таком возрасте это совершенно естественно. Тем не менее ни один из нас не верит, что это случится и с ним.

Мы обманываем себя, полагая, что сможем перехитрить старение.

Знаменитости часами напролет занимаются в спортзале, пытаясь сохранить молодость, или платят огромные суммы за пластические операции, но факт остается фактом: мы с первого взгляда инстинктивно понимаем, сколько им лет, потому что возраст написан на нас, как бы мы ни старались стереть с себя его признаки. Кожа теряет эластичность, на ней образуются морщины, волосы на теле выпадают, равно как и на голове, мы часто прибавляем в весе, а даже если не прибавляем, подкожный жир перераспределяется в другие места, меняя очертания тела; мышцы теперь выглядят иначе, мы по-другому двигаемся, на руках появляются пигментные пятна, а в глазах, возможно, – белые полукруги.

Изнутри, однако, наше тело с первого взгляда мало отличается от своей более молодой версии. Если и есть изменения, они уже не такие неизбежные. Эта выпирающая стенка артерии, угрожающая разорваться из-за скопившихся в ней бляшек: мы могли бы питаться более правильно, но не следовали этому. Эта печень, покрытая слоем жира: мы могли бы меньше пить, но не делали этого. Эти серые легкие в дырках: мы могли бы бросить курить, но не бросили. Конечно, многое определяется генетикой, но не все. Теперь, когда пришла старость, история всей нашей жизни, привычки, поступки, пристрастия и неприязни отпечатались внутри нас, повествуя о том, как мы жили, и предсказывая, как умрем.

Я посмотрел на тело миссис Уинфред Лоу восьмидесяти шести лет и попытался прочитать по нему историю ее жизни. Ее матка говорила о том, она родила как минимум двоих детей, а судя по яичникам, это было очень давно. Отсутствующая селезенка, следы переломов левых ребер и небольшой румянец от рассосавшегося кровоизлияния в мозг говорили о том, что когда-то давно, возможно, в среднем возрасте, с ней произошел несчастный случай – вероятно, она попала в аварию. Зубы и сердечно-сосудистая система говорили о том, что она любила разные вкусности, особенно пирожные и выпечку. Ее печень подтверждала, что она позволяла себе выпить лишь по случаю. Розовые легкие хвастались тем, что она никогда не курила и не жила в таком большом загрязненном городе, как Лондон. Артрит тазобедренного сустава свидетельствовал о том, что в последние годы жизни она была скованна в движениях, а это, возможно, привело к набору лишнего веса, бо́льшую часть которого она носила у себя вокруг талии.

Когда тело только закатили в секционную, его внешний вид поведал мне чуть больше. Очевидно, она вела обеспеченную и размеренную жизнь. Ее ногти были аккуратно пострижены, ухоженные седые волосы говорили о регулярном посещении парикмахерской, одежда была опрятной и в хорошем состоянии. У нее были мутные глаза с характерной роговичной дугой – белым кольцом, иногда образующимся вокруг роговицы в старости. Она состоит среди прочего из холестерина, но масштабные исследования показали, что это не предвестник атеросклероза. Хотя так совпало, что у миссис Лоу были и роговичная дуга, и атеросклероз.

Наконец, я обратился к ее медкарте, и она дополнила общую картину. Активная старушка, проблемы с сердцем были под контролем за счет лекарств, часто выходила из дома и лишь недавно начала демонстрировать признаки забывчивости. Два года назад летала во Францию в гости к сыну, регулярно встречалась с друзьями, из-за артрита в последнее время стала чуть менее активной, но по-прежнему оставалась очень общительной.

Значит, вот она какая, Уинфред Лоу. Не совсем здоровая женщина восьмидесяти шести лет, которая тем не менее прекрасно проживала свою старость. Так почему же она оказалась здесь, в морге?

Как-то вечером она была дома, в своей квартире, когда – как они попали внутрь, непонятно – перед ней оказались трое молодых парней. Что именно произошло, не знает никто. Наверняка они оскорбляли ее и сыпали угрозами, а миссис Лоу в долгу не осталась. Наконец они уговорили ее отдать сумочку, которой, судя по всему, им оказалось достаточно, потому что они тут же выбежали из квартиры, больше ничего не взяв, – миссис Лоу они, по всей видимости, и пальцем не тронули. На ее теле точно не было никаких синяков, которые можно было списать на последовавшие попытки ее реанимировать.

Проявив большое присутствие духа после пережитой передряги, миссис Лоу тут же позвонила в службу спасения. Вскоре приехала полиция, обнаружив ее сидящей в кресле в шоковом состоянии. Она рассказала оператору, принявшему вызов, что произошло, но не смогла сообщить подробности полиции, а потом и вовсе упала в обморок. Все попытки реанимировать ее оказались безуспешными.

Без сомнения, адреналин придал ей сил, чтобы набрать полицию и рассказать оператору детали случившегося, описать преступников и даже сообщить имя, которым один из них назвал другого. В результате троицу поймали, когда она пыталась проникнуть в другую квартиру неподалеку, причем сумочка миссис Лоу все еще была при них. Их тут же арестовали. Когда стало ясно, что миссис Лоу не вернуть к жизни, им предъявили обвинения в убийстве.

Они настаивали, что даже не прикасались к ней и она сразу же с ними договорилась, что отдаст сумочку, если они сразу уйдут. Они согласились. Откуда им было знать, что она свалится замертво?

К восьмидесяти шести годами многие наши мышцы атрофируются. Потому что по разным причинам (главная из которых – боли из-за артрита) мы уже не используем их так активно, как прежде. Наш вес уменьшается, мы больше спим, меньше двигаемся, в результате ярко-красные мышцы теряют объем и бледнеют, порой становясь чуть ли не розовыми.

Внутренние органы тоже атрофируются. Там, где клетки продолжают обновляться, как, например, в печени, это может быть не так заметно. Между тем клетки, к примеру, сердечной мышцы, отмирая, не заменяются новыми, и со временем сердце становится меньше. Этот процесс, пожалуй, можно немного замедлить упражнениями, от которых повышается пульс, но мало кто из 86-летних занимается на гребном тренажере. Миссис Лоу никогда специально не занималась спортом. Осмелюсь предположить, что она была слишком занята работой, домом, детьми. Ей не было нужды посещать тренажерный зал. А даже если она туда и ходила, эти дни остались далеко позади. Так что нагрузка на ее сердце была минимальной. Как следствие, оно атрофировалось, став меньше примерно на два сантиметра. Это стало проблемой для коронарных артерий, идущих поверх него. Поскольку площадь доступной поверхности уменьшалась, чтобы поместиться, они были вынуждены изгибаться подобно извилистым рекам. Их белые и желтые волокна раскачивались из стороны в сторону над мягким старым сердцем.

У женщины в таком возрасте репродуктивная система тоже атрофируется, на этот раз из-за ее простоя. Яичники становятся похожи на выплюнутую жевательную резинку. Матка сморщивается, становясь меньше грецкого ореха – чуть больше, если у женщины было двое и больше детей. Больше от нее уже ничего не потребуется, и она сворачивается в плотный серый клубок. У миссис Лоу на слизистой матки был доброкачественный полип, о котором она даже не знала, подобно тому как многие женщины не догадываются, что у них миома.

Кроме того, согласно ее медкарте, у нее была ревматическая полимиалгия – аутоиммунное заболевание, причиняющее сильную боль, чаще всего в плечах, из-за чего некоторым больным оказывается трудно поднять руки. Я не увидел ничего, что на нее указывало бы, но сразу же заметил признаки застойной сердечной недостаточности, о которой сообщил ее врач. Митральный клапан был утолщен, на нем были небольшие отложения кальция. Сердечная недостаточность проявлялась бы у миссис Лоу в виде отеков ног, усталости и одышки, потому что сердце уже не так эффективно перекачивало кровь по организму, чтобы справляться с возлагаемой на него нагрузкой, какой бы незначительной она в ее годы ни была.

На этом проблемы с сердцем у Уинфрид Лоу не заканчивались. У нее был сильный атеросклероз правой коронарной артерии. Рубцы на сердечной стенке говорили о том, что как минимум год назад у нее произошел небольшой сердечный приступ. Я также обнаружил небольшие дивертикулы в ее толстом кишечнике и кисту в печени.

Получается весьма приличный список серьезных и незначительных проблем со здоровьем, причем для такого преклонного возраста довольно типичный. Но какая же именно из этих проблем привела к смерти миссис Лоу после ее пугающей стычки с преступниками?

Дело в том, что Уинфред Лоу могла умереть в любой момент, потому что у нее было очень больное сердце, но это случилось сразу же после того происшествия – в течение десяти минут. Из-за мощного выброса адреналина при виде незваных гостей ее сердце забилось гораздо чаще, с чем сердечная мышца оказалась не в состоянии справиться, и произошло сильнейшее нарушение ритма. Смерть миссис Лоу стала прямым результатом поведения этих троих парней, и из всех подобных дел, описанных мной в этой книге, это единственное, в котором виновных удалось успешно привлечь к ответственности.

Все благодаря тому, что между происшествием и смертью прошло мало времени. Когда этот промежуток настолько мал, адвокату гораздо сложнее убедить присяжных, что главной причиной смерти были не действия его клиента, а преклонный возраст погибшего, хотя, если проходит больше десяти минут, он непременно попытается разыграть эту карту.

К собственному удивлению, мне стало жалко преступников. В отличие от всех остальных обвиняемых по описанным мной здесь делам, они и пальцем не тронули жертву. Всем троим не было восемнадцати, и они даже не думали о том, к каким ужасным последствиям могут привести их угрозы. Я наблюдал за ними в кабине для подсудимых – юные и в полном шоке от происходящего – и не мог отделаться от чувства, что они предпочли бы остаться дома, если бы кто-то сказал им, что в тот вечер они убьют человека. Но таков риск, на который идет каждый решивший припугнуть старика: как мне не перестает твердить прокуратура, они должны учитывать состояние своей жертвы.

Ну, а последний акт,

Конец всей этой странной, сложной пьесы, —

Второе детство, полузабытье:

Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего.

Глава 21

Все мы хотим жить долго, но хочется ли кому-нибудь дожить до глубокой, немощной старости? Мне точно нет.

В моей юности каждый старик боялся инсульта. Он больше не занимает лидирующую позицию среди причин смерти, но по-прежнему регулярно приводит к значительным умственным и физическим нарушениям. Инсульт может вызвать катастрофическое нарушение функций мозга. Примерно в половине случаев он приводит к смерти, а из выживших лишь 10 % всех пациентов удается вернуться к прежнему нормальному состоянию.

В каком-то смысле инсульт похож на сердечный приступ: оба становятся следствием закупорки сосуда, которая приводит к гибели клеток жизненно важного органа, нарушая его кровоснабжение. Только в этом случае этим жизненно важным органом становится мозг.

Закупорка может образоваться по разным причинам: из-за сгустка крови, куска атеросклеротической бляшки, оторвавшегося от стенки сосуда и унесенного кровотоком, по которому он плавал, пока не попал в сосуд сравнимого с его размером диаметра. Кровоизлияние в мозг может стать и следствием лопнувшей аневризмы – крошечного пузыря, надутого в слабом месте стенки кровеносного сосуда, частого вследствие повышенного давления.

Инсульт, вызванный лопнувшим сосудом, на вскрытии обычно обнаружить проще, чем спровоцированный закупоркой. Клетки мозга после места закупорки примерно через неделю становятся бледными и мягкими. Если пациенту удалось пережить инсульт, ткань, лишенная доступа кислорода и крови, разрушается. Появляются дыры, трещины и щели. При особенно тяжелом инсульте я могу даже обнаружить, что разрушилась половина мозга, создав пугающую асимметрию.

Инсульт, вызванный кровоизлиянием, выглядит иначе. Пятно остаточной крови – коричневое, желтое, золотое – остается навсегда.

Таким образом, большим фактором риска инсульта выступает высокое кровяное давление. А также курение, диабет, употребление алкоголя, избыток жирной пищи в рационе, недостаточная физическая активность, стресс и, неизбежно, генетическая предрасположенность. Боюсь, некоторые из этих рисков присутствуют и в моей жизни. Если уж врач вроде меня так плохо следит за здоровьем, несмотря на полное осознание последствий такого поведения для своего организма, несмотря на роскошные, по сравнению с миллионами других людей, условия жизни, каковы же шансы победить монстра у тех, кто живет в бедности? Бедность – это фактор риска, который я не упомянул. Его связь с болезнями сердца и инсультами – забота эпидемиологов, а не судмедэкспертов. Тем не менее, судя по статистике, такая связь существует.

В наши дни старики уже не так боятся инсульта, как раньше. Кое-чего они боятся еще больше. В настоящее время самый массовый убийца в стране – деменция. Разумеется, инсульт и деменция – разные вещи. Инсульт может привести к деменции, но она не наступает внезапно, а развивается постепенно и носит хронический характер.

Первый классический симптом деменции – нарушение краткосрочной памяти. Обычно следом идет частичная потеря речевых навыков, а затем и трудности с принятием решений. Дальнейшее развитие деменции может принести чувство тревоги. Когда человек осознает, что с ним происходит, что его разум постепенно стирается и нет никаких эффективных способов этому помешать, может прийти депрессия. При дальнейшем развитии болезни человек освобождается от бремени самосознания. Человек, всю жизнь регулировавший свое поведение и реакции, руководствуясь обратной связью от окружающих, теряет способность считывать эту информацию. Он погружается в пустоту, где нет ничего, кроме его внутреннего «я». А поскольку память теряется, дочка принимается за сестру, потом за мать, а потом и вовсе становится незнакомкой.

Постепенно мы забываем все, чему нас научили родители: как говорить, чистить зубы, одеваться по утрам, ходить. Когда все высшие функции пропадают, начинают отмирать клетки в более древней части нашего мозга.

Мы уже не можем без посторонней помощи сидеть или переворачиваться в постели – причем делать это мешает не тело, а стареющий мозг. Мы разучиваемся жевать пищу. Даже в жидком виде нам не всегда удается ее проглотить, не подавившись.

Наконец, оставшись без движения, мы, может, и будем видеть, но не будем понимать, что именно. Мы будем слышать, но звуки не будут иметь для нас никакого смысла – за исключением разве что музыки. Мы сможем трогать мягкие предметы или ощущать солнечное тепло на лице, вдыхать аромат духов и даже, даст бог, получать от этого какое-то удовольствие, но не сможем ни определить, ни распознать, ни вспомнить свой сенсорный опыт. Мы потеряем все воспоминания о недавнем прошлом, поначалу, возможно, сохранив в памяти многое из отдаленного, перестанем думать о будущем, и даже настоящий момент может восприниматься словно со стороны, как нечто происходящее без нашего непосредственного участия. Если развитию деменции способствовали сердечно-сосудистые проблемы, сердце в итоге может не выдержать, и мы умрем. Между тем наиболее вероятным исходом станет бронхопневмония, охотно принимающая в свои объятия ослабленного, истощенного и обездвиженного старика, страдающего деменцией.

Мозг стариков заметно отличается. Во-первых, он маленький. К старости мы теряем огромное количество нейронов, и между внутренней оболочкой черепа и внешней поверхностью усохшего мозга может образоваться приличный зазор. Ничто не мешает ему болтаться внутри этой полости, за исключением обрывков беспорядочно сотканного редкого полотна, которое при более внимательном рассмотрении напоминает скорее множество миниатюрных сталактитов. Это крошечные соединительные вены, и теперь, когда мозг сжался, небольшой зазор, через который они были натянуты, превратился в настоящую пропасть. С возрастом они слабеют и растягиваются гораздо сильнее, чем раньше. Это делает их крайне уязвимыми. В результате сморщенный мозг, перемещаясь внутри черепа, может запросто их порвать даже от незначительного удара – например, в результате падения с небольшой высоты. Разумеется, они кровоточат. Такое кровотечение называется субдуральным.

Любопытно, что зазор, повышающий вероятность кровотечения, в то же время делает его и менее проблемным. Благодаря ему вытекающей крови есть куда деться. Для большинства из нас субдуральное кровотечение становится ужасной проблемой, потому что в тесном пространстве кровь может привести к чудовищному увеличению давления. У стариков же кровь может просто скапливаться в полостях, образуемых в результате усыхания мозга. Более того, такое кровотечение может и вовсе остаться незамеченным. На вскрытии я могу обнаружить желто-коричневые пятна – призрак былого кровоизлияния в мозг, которое вызвало столь незначительные симптомы, что его так и оставили без внимания.

Где еще мне часто попадаются субдуральные кровотечения? На другом конце жизни, в мозге младенцев, которых безжалостно трясли взрослые. Только приводит это уже совсем к другому результату. Стариков после такого кровотечения могут ждать еще годы жизни, возможно растерянной. Для ребенка же это зачастую заканчивается смертью или же долгой жизнью с необратимыми повреждениями мозга.

Старческий мозг отличается не только малым размером, но и поверхностью.

Что же становится с этими прекрасными альпийскими горами и ущельями юности? Мы по-прежнему в Альпах, только гораздо ниже, где реки своими руслами прорезали широкие открытые долины. Прошли многие годы с тех пор, как две стороны этих долин соприкасались.

Если сделать поперечный разрез, можно увидеть, насколько эти долины широкие, а заодно и новые зазоры. Внутри у нашего мозга есть четыре большие полости, называемые желудочками, и по мере отмирания клеток они постепенно разрастаются. Спинномозговая жидкость, вырабатываемая в желудочках, тут же заполняет расширяющиеся полости. Теперь желудочки напоминают систему подземных пещер, заполненных водой.

По мере старения белого вещества становится меньше, и в любом месте мозга, особенно вокруг древних центральных ганглиев, целые участки ткани могут быть изъедены крошечными отверстиями. Подобно руинам древней цивилизации, эти отверстия демонстрируют, где когда-то располагались огромные пучки функционирующих нейронов, и теперь они заполнены жидкостью.

Действительно ли все эти изменения в мозге не просто нормальны, но и неизбежны? Без сокращения мозговой ткани не обойтись, но на этот процесс влияют многие факторы, включая гены и различные аспекты образа жизни. Очень важно смириться с тем, что по мере старения мы постепенно теряем нервные клетки, в то время как новые почти не образуются. Почти. Хорошие новости в том, что, согласно исследованиям последних лет, в определенных участках мозга процесс образования новых клеток продолжается на протяжении всей жизни.

В глубине мозга прячется маленький гиппокамп, названный так, потому что напоминает по форме морского конька[58]. Он отвечает за обработку воспоминаний, прежде чем они сохранятся где-то еще, после чего при необходимости обращается к ним. Таким образом, он помогает в навигации – без него вы никогда не нашли бы дорогу домой. Кроме того, он связывает эмоции или ощущения с воспоминаниями. «Как только, – писал Пруст, попивая чай с пирожными мадлен, – теплая жидкость с размоченными в ней крошками коснулась моего неба, я вздрогнул… Меня внезапно охватил беспричинный восторг». Он испытал удовольствие не от непосредственного окружения, а от воспоминаний о том, как в детстве пил чай и ел мадлены вместе с тетей, доступ к которым открыл ему знакомый вкус. Это самый известный пример усердной работы гиппокампа.

Когда не можешь найти дорогу домой и достучаться до ускользающих воспоминаний, не говоря уже о том, чтобы сохранить новые, это означает, что деменция идет полным ходом, поэтому нам всем не помешает, чтобы гиппокамп активно создавал новые клетки мозга. А согласно последним исследованиям, этого, вероятно, можно добиться за счет физических упражнений. На протяжении всей нашей жизни, включая старость. В качестве отправной точки берется предположение, что объем гиппокампа у пожилых людей без признаков деменции может уменьшаться на 1–2 % в год. Между тем у участников одного итальянского исследования один год активных аэробных упражнений способствовал увеличению его размера на 2 %. Значительные улучшения памяти были замечены всего через три месяца. Другие исследования, по всей видимости, подтверждают эту закономерность, демонстрируя корреляцию между хорошей физической формой и пониженным риском деменции. Таким образом, физические упражнения в какой-то степени помогают сохранить объем мозга.

Авторы итальянского исследования признают, что мы до сих пор многого не знаем о гиппокампе, но делают вывод:

«Учитывая прогнозируемое увеличение числа взрослых, доживающих до преклонного возраста, а также умопомрачительные затраты на уход за пожилыми людьми, столкнувшимися с угасанием когнитивных способностей и аффективными расстройствами, физическая активность может стать простым, но эффективным и недорогим терапевтическим вмешательством для улучшения нейрокогнитивных и психоэмоциональных функций. Более того, физическая активность доступна большинству взрослых и не вызывает неблагоприятных побочных эффектов, зачастую сопровождающих медикаментозное лечение».

Раньше нам разрешалось указывать пожилой возраст причиной смерти.

Забывчивость и некоторые физические недостатки тогда считались естественным спутником старения. При мне, однако, пришла деменция, чтобы закончить работу, начатую старостью. Раньше слово «деменция» использовалось для описания пациентов, потерявших дееспособность или когнитивные навыки в слишком молодом возрасте. То, что в этом столетии произошел массовый скачок числа людей, страдающих деменцией, связано не только с тем, что мы стали жить дольше, но, вероятно, еще и с тем, что смерть теперь считается преждевременной в любом возрасте. А еще потому, что мы полюбили давать всему определение и предпочитаем связывать старость с какой-то болезнью, а не просто называть ее последним этапом жизни. Возможно, то, что мы назвали деменцию болезнью, стало первым шагом на долгом пути к ее пониманию и в итоге, надеюсь, к профилактике и (или) лечению.

Отчет комиссии по деменции журнала «Ланцет» за 2020 год представляет собой увлекательный обзор всех полученных данных по факторам, способствующим развитию деменции. В нем говорится, что от нее страдают 50 миллионов человек по всему миру, и добавляется, что при сохранении текущего уровня ожирения, диабета и недостаточной физической активности прогноз для человечества не очень благоприятный. Можно сделать вывод, что ожирение называется в отчете значительным фактором риска: другие предсказуемые факторы включают курение (в том числе пассивное), употребление алкоголя и, возможно уже не так очевидно, загрязнение воздуха.

Комиссия подчеркивает, что заниматься профилактикой деменции никогда не рано и не поздно: на самом деле некоторые из этих факторов начинают оказывать влияние уже в детстве, и зачастую правильный образ жизни в среднем возрасте помогает избежать проблем со здоровьем в старости. Таким образом, достигнув сорока лет, следите за тем, чтобы ваше систолическое давление (первое из двух показаний на экране тонометра) не превышало 130 мм рт. ст. – повышенное давление подвергает сосуды чрезмерной нагрузке. Это приводит ко многим разным последствиям по всему телу, но крошечные сосуды мозга могут попросту не выдержать напора и лопнуть, лишив участок ткани доступа кислорода, без которого ее ждет неминуемая смерть. Недостаточно просто периодически проверять кровяное давление в более позднем возрасте и радоваться, если оно упало или у вас снизился вес. На этом этапе подобные изменения могут быть признаками проблем со здоровьем, в то время как в среднем возрасте они практически неизменно служат многообещающими показателями.

Не менее важно всю жизнь защищать уши от громкого шума. Если слух все равно начнет пропадать, будьте честны перед собой, признайте это и используйте слуховой аппарат. Потеря слуха может сильно навредить: существует прямая корреляция между нарушениями слуха и угасанием когнитивных функций. У тех, кто пользуется слуховыми аппаратами, такой корреляции не наблюдается. До конца непонятно, с чем это связано, но вероятные объяснения могут быть в изоляции и снижении стимуляции, связанными с потерей слуха.

Чтобы предотвратить деменцию, необходимо избегать травм головы, даже в молодости. Конечно, все мы стараемся этого не допускать. Никто не стремится угодить в аварию. Между тем определенные виды спорта, такие как бокс, борьба, футбол, регби, американский футбол, хоккей на льду, значительно увеличивают риск травмы, особенно на профессиональном уровне. Так, например, достоверно известно, что повторяющиеся удары по голове, когда футболисты отбивают головой мяч, могут привести к хронической травматической энцефалопатии. Это нейродегенеративное заболевание, имеющее схожее с болезнью Альцгеймера проявление.

По словам комиссии, средний возраст – особенно неподходящее время для травм головы. Но разве для этого бывает подходящее время? Мое идиотское падение с лестницы и последующее сотрясение считаются лишь легкой травмой головы, но это, вероятно, удвоило мои шансы стать жертвой деменции.

Судя по всему, для здоровья мозга в старости очень важно получить полноценное образование. Это важная информация для родителей и правительства, которая была продемонстрирована странами с низким и средним уровнем жизни, пожилые граждане которых, не получившие хорошего образования в детстве, стали жить дольше, чем раньше. Уровень деменции в таких странах растет с пугающей скоростью. Даже у нас, в Великобритании, недостаток образования в детстве у современных бабушек находит свое отражение в наблюдаемом уровне деменции. Судя по всему, образование способствует формированию так называемых когнитивных резервов за счет активного использования мозга, и, по моему мнению и многих других, учиться нужно на протяжении всей своей жизни. Даже когда неотвратимый процесс разрушения начинает лишать нас драгоценных нейронов, благодаря этим резервам мозг адаптируется и продолжает нормально функционировать.

Различные исследования подтверждают важную роль сна, начиная со среднего возраста. Риск всех видов деменции увеличивается у тех, кто спит менее пяти или более десяти часов в день. Наконец, появился потенциально новый и совершенно неожиданный фактор риска. Мы понятия не имеем, каковы долгосрочные последствия пандемии COVID-19, но есть предположение, что вызываемая болезнью иммунная реакция может приводить к серьезному воспалению мозга. У некоторых пациентов это может обернуться проблемами с памятью и когнитивными функциями по мере старения мозга. Любопытно, что на момент написания книги самым распространенным фоновым заболеванием, указанным в свидетельствах о смерти, где основной причиной был назван COVID-19, стала именно деменция.

Для тех из вас, кто боится возможного развития деменции, комиссия «Ланцета» в своем отчете дает лучик надежды: по их оценке, в 40 % случаев ее можно предотвратить.

Глава 22

Мы не знаем, как сильно страдают больные деменцией. Можно ли получать от жизни хоть какое-то удовольствие, после того как перестаешь осознавать наличие у себя этой болезни? Наверняка известно лишь то, насколько больно наблюдать близким за изменениями, происходящими со страдающими от деменции.

Страхи и переживания семьи пациента становятся не менее важными, чем его потребности. Согласно моему опыту, уголовные дела, связанные со смертью очень старых и слабых людей, практически всегда возбуждают после жалоб родных покойного. Типичное обвинение – халатность или даже причинение смерти по неосторожности.

Перед вами выдержка из предоставленных мне крайне огорчительных показаний одной семьи после смерти их престарелого отца, Альберта Каннингтона. Третьего сентября мистера Каннингтона поместили в местную окружную больницу общего профиля, где ему диагностировали рак голени. Сообщалось, что он был в хорошем состоянии, а его жизни ничего не угрожало, но врачи рекомендовали лучевую терапию.

Его родные жили в другой части страны и попросили перевезти его туда, однако им сказали, что это лишь задержит лечение. Мистер Каннингтон остался там, куда его положили, и чтобы навестить его 19 сентября, сын проделал большой путь. На его 85-летие, 26 сентября, все четверо детей собрались у его постели.

«Он выглядел худощавым, но вполне здоровым. У него началась деменция, но он достаточно хорошо соображал, чтобы расспросить каждого о семье и работе. Ему не терпелось после лучевой терапии перевестись в больницу поближе к нам. Мы пробыли там два часа, и все это время он не жаловался на боль.

Пятого октября позвонила медсестра и сообщила, что его состояние сильно ухудшилось. Я спросил: „Насколько все плохо?” – и она ответила: „Очень-очень плохо”. Я спросил, не означает ли это, что он умирает, объяснив, что его семья разбросана по всей Англии и мы все живем не меньше чем в двухстах милях оттуда. Она сказала: „Я не должна говорить вам этого по телефону, но… да”. По ее мнению, ему оставался день-два.

Я позвонил братьям и сестрам, и мы все сразу направились туда. Мы добрались до больницы поздно вечером, папа спал у себя в палате. Будить его не стали и договорились дежурить по очереди, чтобы хотя бы один из нас все время был рядом.

Шестого октября мы попросили о встрече с врачом. Она сказала, что у папы саркома в терминальной стадии. Я ответил, что он разговаривает и сидит, и вообще не похож на умирающего человека, наоборот, полон сил, разговорчивый и бодрый. Я сказал, что нам доводилось видеть его и в куда худшем состоянии. Ему как-то даже священника вызывали, но все обходилось. Врач сказал: „Ваш отец часто находится в бреду и не ест. Он быстро теряет вес, скоро впадет в кому и больше не проснется“.

Я спросил, можно ли поставить ему капельницу, но врач сказала, что это не поможет. Она стала отговаривать меня от того, чтобы перевезти его поближе к нам. Моя дочь сходила и купила фруктовый сок, молоко и питательный коктейль, а еще специальную кружку с горлышком для кормления. Отец все с удовольствием съел. На самом деле в тот день он прилично поел.

Вскоре, однако, он стал засыпать и странно себя вести – пытался схватить что-то в воздухе руками, а еще курил воображаемую сигарету. Медсестра сказала, что все это из-за диаморфина.

За следующие несколько дней он погрузился в еще более глубокий сон, а нам без конца говорили, что он в коме и в любой момент может умереть: врач предложила позвать священника, что мы и сделали.

Пока был в коме, отец иногда просыпался и начинал кричать: „Помогите, помогите!“ или же просто что-то бессвязное. Как-то он попросил нас потушить воображаемый костер. Каждый раз он выглядел и звучал совершенно напуганным. Нам было больно видеть его в таком состоянии.

Мы все были крайне обеспокоены оказываемым ему уходом. У него был хороший, сильный пульс, а руками он хватался еще с большей силой. Шприцевой насос, прикрепленный к его животу, вызывал у нас все больше вопросов – он непрерывно накачивал его диаморфином. Они отказывались ставить капельницу. И за все время, что мы были там, к нему не зашел ни один врач.

Девятого октября я позвонил доктору Кей, другу семьи и врачу частной практики, и попросил ее приехать. Она приехала на следующее утро и сказала, что, судя по коже, у отца сильное обезвоживание. Она поговорила с врачом, и тот подтвердил, что у отца крайне агрессивная саркома большой берцовой кости, и добавил, что у него метастазы по всей грудной клетке и он скоро умрет. Мы впервые услышали про метастазы. Врач сказал, что капельницу ставить не нужно, потому что он не чувствует боли благодаря диаморфину, но доктор Кей с ним не согласилась. Она сказала, что пополнение запасов жидкости в организме – одна из жизненных потребностей и ему следует поставить капельницу с физраствором. Она считала, что он будет чувствовать себя лучше, если бороться с обезвоживанием.

Доктор Кей попросила дать ей осмотреть папу, и врач согласился. Мы все были в шоке, когда она подняла покрывало. Мы впервые увидели тело отца – от него остался один скелет. Это было ужасно. Затем доктор Кей увидела на левой ягодице большой открытый пролежень, из которого сочился гной. Она сказала, что пролежень инфицирован. Повязки на нем не было.

Потом доктор Кей сказала: „Честно говоря, они убивают вашего отца диаморфином“».

Мистеру Каннингтону не поставили капельницу. Следующие несколько дней его семья все больше злилась: медсестры отправляли их к врачам, но врачи, хоть и соглашались встретиться, либо вовсе не появлялись, либо убегали, толком ничего не говоря. Доктор Кей звонила несколько раз, и ей обещали поставить капельницу, но так этого и не сделали. Наконец сыну мистера Каннингтона удалось лично поговорить с замещающим врачом по поводу капельницы.

«Он сказал: „Ваш отец в терминальной стадии, и любое активное лечение лишь отсрочит его кончину“. Он добавил, что они никак не будут ускорять его смерть, но было бы неправильным и специально оттягивать ее. Я сказал, что мы любим своего отца, и что он сильный человек, слишком сильный, чтобы умирать, и что мы хотим, чтобы он жил. Мы восемь дней упрашивали поставить ему капельницу».

Потребовалось еще больше уговоров и телефонных звонков, чтобы мистеру Каннингтону все-таки поставили капельницу, и по настоянию семьи ему давали не только физраствор, но и витамины. Вскоре доктор Кей снова проделала долгий путь до больницы. Он сказала его родным, что их отец очень болен. Его дыхание было крайне сбивчивым – так называемое дыхание Чейна – Стокса[59], которое иногда предшествует наступлению смерти. Семья умоляла ее вытащить их отца из этой больницы, и она нашла мистеру Каннингтону место в онкологическом центре в регионе, где жили она сама и его старший сын. Пациента должна была перевезти машина частной скорой помощи. В больнице попросили родственников подписать отказ от ответственности и предупредили, что мистер Каннингтон, по их мнению, не сможет пережить эту поездку.

«Я сказал врачу, что в этой больнице он уж точно умрет», – пишет сын.

Пятнадцатого октября они отправились в путь: двое поехали в машине скорой, а остальные – следом в своих машинах. Прибыв в онкологический центр, они впервые увидели пролежни мистера Каннингтона.

Его сын пишет: «Мы прежде ничего подобного не видели. Нам всем стало плохо. У него были пролежни на плечах, спине, ягодицах, бедрах, ногах, ступнях и даже на ушах… Доктор Кей взяла уход за ним на себя. Работа предстояла колоссальная, но ей удалось восстановить его достоинство и избавить от страха. Она заботилась о нем с любовью, нежностью, добротой, состраданием и уважением. Она ухаживала за ним часы напролет. Вся семья перед ней в долгу».

Мистер Каннингтон умер 29 октября. В этот же момент по поводу его смерти было возбуждено дело.

На эту печальную историю следует взглянуть глазами и других участников.

Во-первых, доктор Кей. Явно неравнодушный и опытный врач. Будучи другом семьи, она принимала их просьбы в момент эмоциональных потрясений близко к сердцу – они переживали об отце и его потребностях, какими они им виделись. Доктор Кей привыкла лечить менее больных людей, так что у нее не было специальных знаний о том, как меняются эти потребности, когда не ожидается, что пациент выживет, но она явно оказала семье неоценимую помощь.

Она приняла изможденного мистера Каннингтона после долгой поездки в онкологический центр и сразу же согласилась с его родными, что дозу диаморфина нужно снизить. Согласно сделанным в медкарте записям, ему поставили капельницу с питательными веществами, переворачивали каждые два часа, а на все пролежни наложили повязки. Кроме того, его поили водой и давали антибиотики для лечения инфекции. Чтобы ему было удобней, а язвы на теле начали заживать, мистера Каннингтона положили на специальный противопролежневый матрас.

У него был сильный жар, но постепенно спал, а от неровного сердцебиения ему давали лекарства. Все это время, хоть он и не мог говорить, мистер Каннингтон взаимодействовал с родными, сжимал им руки и кивал в ответ.

По мере приближения смерти доктор Кей сообщила, что у мистера Каннингтона отказывают почки и что больше она ничего не в силах сделать. Очевидно, семья наконец приняла неизбежность смерти, когда о ней сообщил врач, которому они доверяли. Разные врачи связывались с местным хосписом, но сын настоял на том, чтобы отец умер у него дома. Мистера Каннингтона перевезли в последний раз 26 октября. Доктор Кей продолжила за ним ухаживать, и в этом ей помогали участковые медсестры. Два дня спустя, когда мистер Каннингтон умер, доктор Кей посчитала, что с учетом недовольства семьи оказанным ему в больнице уходом она не может выдать свидетельство о смерти, и вместо этого связалась с коронером, а тот – с полицией.

Теперь давайте послушаем, что говорят в больнице. Нехватка персонала, долгое отсутствие консультанта (она была в длительном отпуске), а также постоянное нахождение в палате родственников, которые с каждым днем становятся все злее, – можно только догадываться, в каких напряженных условиях им приходилось работать.

Судя по медицинским записям, мистер Каннингтон на самом деле поступил в больницу с болезнью Педжета[60]. Это далеко не редкость: по разным оценкам, ею страдают от 5 до 8 % пожилых людей. Костные клетки со временем обновляются, хоть этот процесс и происходит чрезвычайно медленно. Остеокласты поглощают старую ткань, в то время как остеобласты создают новую. При болезни Педжета остеокласты по какой-то причине начинают работать усерднее, с невероятной скоростью разрушая старую костную ткань. Остеобласты за ними не поспевают, производя в ответ большое количество массивной, слабой кости: у некоторых болезнь Педжета вызывает сильнейшие деформации конечностей. Другие страдают от болей в суставах, а некоторые испытывают онемение или покалывание. У большинства между тем болезнь протекает бессимптомно – проходит много лет, прежде чем ее последствия дают о себе знать.

Врачи подозревали, что у мистера Каннингтона было очень редкое осложнение болезни Педжета: рак кости. Они провели биопсию, и их опасения подтвердились. В качестве эффективного паллиативного лечения была выбрана лучевая терапия, но на подготовку ушло так много времени, что 5 октября врачи решили, что уже слишком поздно – настолько стремительно ухудшалось состояние мистера Каннингтона. Он часто был дезориентированным и теперь не мог самостоятельно принимать таблетки, поэтому ему поставили шприцевой насос, который вводил ему диаморфин с заданной скоростью.

Вероятно, к этому моменту в больнице стали бояться недовольства родных, поскольку врач в своих записях, казалось, пытался себя оправдать. Он написал:

«Семья может спросить, смогли бы мы предотвратить ухудшение его состояния, если бы начали лечить его раньше. По моему профессиональному мнению, это случилось бы, даже если бы мы сразу приступили к лечению».

По мере ухудшения состояния мистера Каннингтона больница увеличивала дозировку диаморфина. Десятого октября один из врачей написал:

«Состояние очень плохое, глаза открываются в ответ на чужую речь, но вербальные реакции отсутствуют. Сильные инфицированные пролежни на ягодицах и в области крестца. Движение причиняет боль. Дальнейшее искусственное продление жизни идет в разрез с нормами врачебной этики».

На следующий день произошла стычка с семьей, которая требовала поставить ему капельницу с физраствором. Старший интерн написал: «Я согласен с докторами Эддисоном и Жиро в том, что дальнейшее активное лечение никак не изменит прогноз и не принесет пациенту облегчения. Активное вмешательство на этой стадии было бы не просто неэтично, а оскорбило бы достоинство мистера Каннингтона. Со мной также связалась доктор Кей, которая пытается повлиять на наши решения по уходу за этим пациентом. Это также неуместно и неэтично, и, если старшие врачи не дадут других оказаний, уход за мистером Каннингтоном останется прежним, за исключением обезболивающего, которое будет вводиться по мере необходимости в нужной дозировке».

Далее врач выражает личный взгляд на ситуацию.

«Примечание. До нашего сведения дошло, что родственники Каннингтона впервые навестили его только несколько дней назад, что наводит на мысль о возникшем у них чувстве вины. Возможно, это объясняет их постоянные нападки на медицинский персонал днем и ночью. Лично я убежден, что это мы несем ответственность за поддержание комфорта мистера Каннингтона и сохранение его достоинства, и отказываюсь жертвовать этим ради того, чтобы угодить его родным и успокоить их. Я обсудил это с консультантом, и она со мной согласна».

Этот разговор был описан и сыном мистера Каннингтона:

«Врач сказал, что отец лежит в больнице уже давно, и спросил, почему мы не навещали его прежде, подразумевая, что семье было на него наплевать. Я объяснил ему, что наша семья разбросана по всей стране и в действительности мы уже навещали его. Он спросил, где мы живем, и я рассказал ему. Я сказал и о том, как пытался перевезти отца поближе к моему дому».

Очевидно, что к этому моменту обе стороны, семья и врачи, уже потеряли доверие друг к другу. Отношения между ними продолжали ухудшаться параллельно состоянию мистера Каннингтона. На следующий день попытки перевернуть мистера Каннингтона причинили ему такую боль, что дозировка диаморфина была снова увеличена. Два дня спустя, после разговора с родными, больница неохотно согласилась выписать пациента, чтобы его перевезли за двести миль в онкологическую клинику неподалеку от дома старшего сына.

В этой истории можно понять каждого. Можно понять терзаемую медленной и неприглядной смертью любимого отца семью, которой было больно наблюдать, как он превращается в скелет: больные раком нередко стремительно худеют, только вот для родных в этом нет совершенно ничего нормального, и их это крайне огорчает. Родные мистера Каннингтона, как это нередко бывает, связали чудовищную худобу пациента с плохим уходом, равно как и его пролежни.

Можно понять больницу, постепенно увеличивавшую дозировку обезболивающего, чтобы мистер Каннингтон не чувствовал пролежней, а они могли переворачивать его, чтобы с ними бороться. Возможно, отчасти они руководствовались соображениями практичности – персонала не хватало, а консультант, руководивший лечением пациента, отсутствовал на месте. Как бы то ни было, с точки зрения больницы, они не проявили совершенно никакой халатности в уходе за мистером Каннингтоном, просто действовали по своему плану, а не чтобы потакать семье.

Вопрос кормления умирающих пациентов и профилактики у них обезвоживания – это целое минное поле культурных, этических и медицинских дилемм.

В хосписах, как правило, не прибегают к искусственному введению жидкости в организм людей, находящихся при смерти. Когда организм отказывается, пациент постепенно погружается в забытье, почти не ощущая голода или жажды, и тем, кто ухаживает за умирающими пациентами, чаще всего велят как можно меньше вмешиваться в этот процесс. На самом деле, по некоторым данным, пациенты могут испытывать сильный дискомфорт, когда им дают есть или пить больше, чем хочется. Существуют более мягкие методы – например, водные спреи и влажные тампоны, – чтобы удовлетворить небольшую потребность в жидкости без вмешательства трубок и капельниц. Когда пациент постепенно приближается к смерти, такое искусственное кормление может привести к нежелательному продлению жизни. Кроме того, ряд исследований связал искусственное введение жидкости с увеличением вероятности наступления предсмертного беспокойства (у некоторых пациентов при приближении смерти начинается тревожное возбуждение, требующее активных мер по успокоению) как у самого пациента, так и у его опустошенной семьи.

В хосписах хорошо знают, как ухаживать за умирающими людьми, в то время как больницы нужны для продления жизни. Решение больницы никак не бороться с обезвоживанием у мистера Каннингтона полностью соответствовало практике хосписов. Возможно, по стандартам хосписа они и сделали это чуть раньше, чем нужно, но явно не ожидали, что пациент еще столько проживет. Пытаться предсказать время наступления чьей-то смерти – сомнительная и опасная затея. С другой стороны, он мог запросто умереть, как и ожидалось, если бы по требованию семьи не поставили капельницу.

Со стороны легко понять и врачей, и родных, только вот одна из главных проблем заключалась в том, что и те и другие даже не пытались посмотреть на смерть мистера Каннингтона глазами друг друга. Ну и разумеется, сам пациент был не в состоянии выразить свою волю.

В своем заявлении полиции старший сын говорит: «По моему мнению, врачи этой больницы отнеслись к моему отцу с чудовищной халатностью: одни только пролежни об этом говорят».

На этом он не остановился.

«Я считаю, что работающие там врачи виновны в смерти моего отца. Я полагаю, что они приняли осознанные решения, чтобы положить конец его жизни. Папе давали гораздо больше диаморфина, чем было нужно, и я считаю, что его намеренно лишали одной из самых важных потребностей в жизни: воды».

На самом деле в подобных обстоятельствах у родственников пациента не так уж редко складывается впечатление, будто медики ускоряют смерть, либо, еще хуже, убивают своими действиями умирающего пациента. Такие обвинения идут рука об руку с отрицанием. Во многих хосписах научились правильно вести себя с родственниками пациентов в это очень эмоциональное для них время, когда они с трудом справляются с напряжением. Они заранее начинают объяснять, что пациент уже никогда не станет прежним, сколько бы его ни кормили и ни ставили капельниц, но поощряют родных удовлетворять физические потребности пациентов другими способами. В некоторых хосписах такие вещи обсуждаются очень подробно и многократно повторяются – настолько тяжело родственникам в это поверить из-за отрицания. В этом же случае подобного взаимодействия между больницей и родственниками не происходило.

Больничный патологоанатом провел вскрытие в присутствии полиции, после чего та обратилась с этим делом ко мне. Так мистер Каннингтон попал на мой секционный стол.

Как и ожидалось, он был чудовищно худым стариком с темными пролежнями размером с тарелку. Сзади они были у него по всему телу, а спереди руки и местами ноги были покрыты большими фиолетовыми пятнами, напоминающими синяки, которые можно встретить только у людей преклонного возраста. Хоть они и выглядят как следы насилия, на самом деле могут появляться от малейшего прикосновения в результате повседневного ухода: настолько тонкой и неэластичной становится кожа.

Опухоль на большой берцовой кости у мистера Каннингтона была большой: примерно 8 см на 8 см и на 11 см. Снаружи нога казалась сильно опухшей, словно ее пересадил туда какой-то безумец. Внутри опухоль, как я обнаружил, была частично кальцинирована – это воспалительная реакция организма на нее. Образовывал ли кальций здесь упорядоченную структуру костного кальция? Разумеется, нет, это же была опухоль, а в них ничего не бывает упорядоченным. Опухоль была большой, шарообразной и определенно необычной.

У мистера Каннингтона это была не единственная серьезная проблема со здоровьем. Входное отверстие аорты было сильно сужено изношенным клапаном, который частично затвердел и теперь плохо выполнял свою функцию. Его сердцу приходилось прикладывать дополнительные усилия, чтобы проталкивать кровь через все более узкое отверстие, в результате чего оно стало увеличенным. В двух других местах я обнаружил сильный атеросклероз: гораздо дальше по аорте, где бляшки частично закупорили артерии, ведущие к почкам. Неудивительно, что в больнице отказались от оперативного вмешательства: с таким атеросклерозом мистер Каннингтон не пережил бы любого хирургического вмешательства.

Его печень была здоровой, но демонстрировала изменения, характерные для длительной сердечной недостаточности. Мочевой пузырь был инфицирован. Из-за влияния как возраста, так и закупорки сосудов его почки были маленькими и в дырках – на них было больно смотреть. Они больше не справлялись со своей работой. Осмотрев легкие, я сразу же увидел сочащийся из дыхательных путей гной и почувствовал твердые горошины бронхопневмонии.

Были и многочисленные более крупные уплотнения, которые ни с чем нельзя было спутать. Я изучил их под микроскопом. Да, в больнице правильно сказали, что его рак дал метастазы в грудную полость. Легкие мистера Каннингтона были изъедены раковыми образованиями.

Разумеется, от меня ожидали комментариев по поводу обвинений родственников в том, что персонал больницы намеренно ускорил наступление смерти мистера Каннингтона, повышая дозировку диаморфина. В его медицинской карте указывалась довольно высокая доза, однако для умирающего человека не бывает правильной дозировки, а саркома, как у мистера Каннингтона, как известно, сопровождается чудовищными болями. Я не думал, что врачи назначили ему такую дозировку, чтобы убить: весь фокус в том, чтобы соблюдать тонкую грань между облегчением боли и сохранением сознания. Разумеется, после определенного момента последнее становится попросту невыполнимо. Тем не менее назначенная дозировка – это клиническое решение на основе конкретных потребностей пациента в конкретный день, и судмедэксперт не может судить о ней задним числом, после смерти, поэтому я решил ничего по этому поводу не говорить.

Я мог, однако, ответить на другое обвинение – в плохом уходе. Семью ввели в заблуждение по поводу того, что больница не обеспечила пациента необходимыми ему питанием и жидкостью. На деле персонал действовал в полном соответствии с существующими рекомендациями по уходу за умирающими пациентами, хоть и не удосужился должным образом донести это до семьи, тем самым многократно усилив их страдания.

Но что же насчет этих пролежней? Они, конечно, не убили его, но не указывали ли на плохой уход? Мистера Каннингтона доставили в больницу в тяжелом состоянии. Вкупе со степенью поражения его артерий это указывало на то, что он уже какое-то время не двигался, так что зарождающиеся пролежни у него могли быть уже на момент поступления в палату. А могли и не быть. Потому что у пациента в полубессознательном состоянии, с закупоренными артериями, который не может встать с кровати, пролежни могут развиться невероятно быстро, порой всего за один день. Пролежни могут указывать на плохой уход. Между тем даже при полностью укомплектованном штате и непрерывным уходе медсестер, включая частые переворачивания, от них чрезвычайно тяжело избавиться.

Я указал следующие причины смерти мистера Каннингтона:

«1а. Почечная недостаточность и бронхопневмония.

1б. Саркома правой берцовой кости».

Может, семья надеялась, что я укажу в качестве причины смерти плохой уход? Я этого сделать не могу. Только коронер может принять такое решение, основываясь на предоставленном мной отчете, но он совершенно правильно понял, что мистер Каннингтон умер по естественным причинам. Несмотря на упорные требования семьи, он не стал проводить расследования, предложив сыну обратиться с жалобами непосредственно в больницу. Я был уверен, что основания для жалобы были, только касались они не медицинской стороны вопроса, а взаимодействия с родными. Больницы в подобных случаях обязаны проводить тщательное расследование.

За последние годы я встречал много семей, переживших тяжелую утрату. Когда только начинал работать, я боялся их ужаса и эмоций. Как, черт возьми, я мог справиться с таким большим горем?

Как только я становился его свидетелем, оно расстраивало и меня. От чего, разумеется, им легче не становилось. Наконец я понял: лучшее, что я могу для них сделать, – это просто изложить факты о смерти их родственника, ответив на все имеющиеся вопросы. За годы работы я встретился с сотнями, если не с тысячами таких семей, и все они были разными, и их горе принимало разные формы.

Я не встречался с семьей мистера Каннингтона. Имеющаяся в моем распоряжении информация ограничивалась показаниями, медицинскими записями и телом мистера Каннингтона. У меня сложилось впечатление, что мистер Каннингтон обладал очень сильным характером и его сыновья и дочери с детства воспринимали его неуязвимым. Возможно, порой это приводило к неуместному возмущению.

Возможно, все действия семьи действительно были вызваны их любовью и заботой, как они заявляли, а может, и нет. Они определенно сражались за каждую дополнительную секунду его жизни, хоть, вероятно, это и были секунды, полные боли. Вот почему это дело показалось мне неприятным. Я никак не мог избавиться от зародившегося подозрения, что, быть может, во всем этом заботливом поведении на самом деле была скрыта некоторая жестокость. Они почти наверняка только продлили страдания отца. Может, в глубине души они этого и хотели?

Я снова перечитал медицинские записи. В комментариях врачей и медсестер и контактных данных родственников я обнаружил информацию о некой женщине, присутствовавшей в его палате. Было даже указано ее имя. Затем, однако, она попросту исчезла из общей картины – о ней никто не упоминал и уж точно не сын. Указывало ли это на случившееся прежде какое-то разделение семьи, а также, возможно, некую борьбу за право распоряжаться судьбой умирающего старика – родные с самого начала просили перевезти его в другой конец страны? Может быть, они хотели забрать его как можно дальше от этой женщины. Из-за чего бы ни была развязана эта война, очевидно, женщина быстро ее проиграла.

Кроме того, мне кажется важным факт, что больнице изначально пришлось звонить им, чтобы сообщить, что мистера Каннингтона госпитализировали в плохом состоянии. Я кое-что заметил. Очевидно, заметил это и персонал больницы: после полученного уведомления никто не навещал его две недели, потом дети приезжали два выходных подряд, в одни из которых у отца был день рождения. Их предупредили о вероятной скорой смерти отца через месяц после его поступления, и только тогда они начали круглосуточно дежурить у его постели и пререкаться с врачами.

Я помню, как мы с братом и сестрой поддерживали связь с отцом в последние годы его болезни. Никто из нас не был в восторге от мачехи, но мы были рады, что у него есть эти отношения. Ее присутствие не мешало мне, поскольку я жил ближе всех, иногда вставать в четыре утра, чтобы съездить из Лондона туда и обратно в Девон, если возникали какие-то причины для беспокойства. Мы все постоянно ему звонили и проявляли живой и заботливый интерес к его здоровью.

В нас нет ничего особенного, но я даже представить себе не могу, чтобы мы узнали о госпитализации своего отца только после звонка из больницы. Как и не могу представить, чтобы хотя бы один из нас – а скорее всего, все трое – не примчались бы тут же к нему в больницу. Или чтобы мы настаивали на искусственном продлении жизни, когда он будет явно при смерти. Или чтобы мы незадолго до смерти перевезли его за двести миль, заявив больнице и хоспису, что он непременно должен умереть у нас дома и больше нигде.

Я стараюсь не судить о других по себе и с моей стороны, наверное, несправедливо с подозрением относиться к чувствам детей к умирающему отцу. Между тем факты остаются фактами. Мистер Каннингтон был при смерти. Он лежал в полубессознательном состоянии, беспомощный и неподвижный, пока вокруг него кипели страсти. Хоть я и не думаю, что это могло как-то изменить время его смерти, такой смерти я не желаю никому.

В последнее время наше понимание того, какой должна быть «хорошая» смерть, было поставлено под сомнение в связи с пандемией COVID-19. Нельзя считать, что люди, скончавшиеся в реанимации, умерли «плохой» смертью: когда их час настал, они находились в заботливых руках, подключенные к аппарату искусственной вентиляции легких, и спали под действием седативных препаратов. В конце концов, однажды каждому из нас суждено пройти этот путь в одиночку, независимо от того, кто будет сидеть у нашей кровати. Между тем родственникам этих пациентов пришлось нелегко – равно как и ухаживавшему за ними медицинскому персоналу, многие из которых прилагали сверхчеловеческие усилия, чтобы передавать информацию о состоянии пациентов обеспокоенным близким, которых не пускали в больницу.

То, что родственников не пускали к постелям больных, далось им очень тяжело. Они оказались не в состоянии взяться за слабеющую руку, сказать последние слова, утешить, окружить любовью своих умирающих близких или даже просто с ними попрощаться. Смерть, может, и была совершенно мирной для пациентов, однако COVID-19 неизбежно привел ко многим «плохим» смертям, с точки зрения родственников. Как полностью согласилась бы семья Альберта Каннингтона, процесс умирания касается не только непосредственного ухода пациента из жизни, но и того, какое влияние он оказывает на тех, кого он оставил.

Глава 23

Люди часто спрашивают меня, каково умирать. Будто я знаю. Будто это вообще может кто-то знать.

Люди, которых реанимировали после клинической смерти, описывают очень похожие переживания, независимо от их религиозных убеждений, и, как правило, рассказывают о чем-то приятном. Существуют правдоподобные физиологические объяснения яркому свету, воссоединению с погибшими родными, возрожденной любви, о которых рассказывают выжившие, но зачем вообще их искать? Их рассказы подтверждают мои собственные догадки о том, что смерть – чрезвычайно приятный процесс. По какой бы причине ни наступила смерть, процесс, когда он начался, приносит, должно быть, полное освобождение.

Мы так много времени в жизни тратим на переживания, боимся будущего и с тоской вспоминаем о прошлом, предвкушаем и сожалеем. Мы так много времени тратим на покупки, готовку, уборку и ремонт, по мере того как состав семьи меняется, а роли в ней перераспределяются. Мы строим планы, претворяем их в жизнь, а затем пытаемся закрепить полученный результат.

Эта суматоха преследует нас всю жизнь, и лишь в самом конце мы отпускаем ее. Шум прекращается. Мы делаем последний вдох, возможно с хрипом, и жизнь покидает нас. А как только понимаем, что выбора нет, разве это освобождение может не принести удовольствия? Даже засыпая, мы не поддаемся тому расслаблению, которое приносит смерть: я не думаю, что при жизни его вообще можно добиться. И это независимо от того, была ли смерть насильственной и преждевременной или же ей предшествовали долгие недели спокойной подготовки на больничной кровати.

Авторы криминальных романов заблуждаются, полагая, что на лицах мертвых читается ужас, шок или страх. Это не так. Какой бы ни была смерть, лица мертвых демонстрируют покой и умиротворение.

Давайте не забывать, что смерть – это процесс, а не внезапное событие. Да, в один момент все резко меняется – сердце останавливается, дыхание прекращается, – однако весь процесс может растянуться на минуты. Системы отказывают, и клетки постепенно умирают. Возможно, это постепенно приносит чувство расслабления, словно принимаешь теплую ванну.

Надеюсь, перед смертью я успею испытать радость. С годами я все меньше переживаю по поводу смерти и все больше осознаю, насколько замечательна жизнь. Да, вся жизнь целиком, со всем хорошим и плохим, что в ней было. Со всеми моментами страха и счастья, со всеми ошибками и триумфами. Даже со всеми болями и утратами. Конечно, есть окрыляющая красота вересковых пустошей, гор, озер и океанов, но теперь даже повседневные вещи могут поразить меня своей красотой. Я никогда не думал, когда ехал дождливым утром в Тутинге в автобусе на работу, что однажды буду с удовольствием вспоминать запах мокрых плащей, топот ног на ступеньках, двойной звон колокольчика перед остановкой, снующие по улице яркие зонтики, чей цвет кажется более блеклым через запотевшее окно… В моих воспоминаниях эти детали становятся куда ярче, чем мне казалось тогда. И теперь я вижу в них красоту, непостижимую для меня прежде.

Такую же красоту я вижу в своей семье и любимых людях. И каждый раз, взлетая на маленьком самолете и слыша тишину полета, я вижу простирающуюся до горизонта землю, вхожу в вираж и смотрю на поднимающийся мир – и понимаю, что передо мной прекраснейшая картина, с настолько подробными и яркими деталями, что ни один художник на свете не смог бы ее повторить. Я ощущаю это телом и разумом. Это погружение в красоту жизни приносит радость, спокойно побеждающую любой страх перед смертью.

В этой книге вы читали о смертях, которые произошли в результате убийства, самоубийства, любви, жестокости, безумия и просто невезения… Таков мир судебной медицины. Большинство из нас между тем ждет иная смерть. Обычно она приходит тихо, как это было у моего отца, с осознанием того, что жизнь прожита не зря, что мы любили и были любимы. Я хотел бы умереть в кресле с хорошей книгой в руках, но прежде всего не хотел бы в этот момент спать. Чтобы не пропустить этого, возможно, самого невероятного события в жизни.

Благодарности

Многие люди оказали влияние на мою жизнь, а значит, и на эту книгу. Упоминать одних и не упоминать других было бы нечестно, однако я хотел бы особо отметить здесь моего первого наставника и учителя в области судебной патологии в Медицинской школе больницы Святого Георгия. Доктор Руфус Кромптон, к сожалению, умер от COVID, пока я писал эту книгу.

На протяжении всей моей карьеры очень многие коллеги – криминалисты, судебно-медицинские эксперты, специалисты по токсикологии, полицейские, адвокаты и коронеры – со всей Великобритании и даже со всего мира помогали мне и направляли меня. Они делали это не раз и различными способами. Я от всего сердца благодарю всех вас за вашу дружбу, знания, честность, заботу и поддержку. А также за то, что помогали мне обходить выбоины на моем пути!

Между тем книга не появляется из ниоткуда – и она, и ее автор нуждаются во внимании и поддержке, и мне не в чем упрекнуть сотрудников издательства Michael Joseph, которые заботились обо мне и оказывали всевозможную помощь на каждом шагу в этом проекте. Они делали все это, используя угрозы, любовь, уговоры и простую поддержку, и я выражаю особую благодарность Роланду Уайту, Рут Аткинс, Саре Дэй, Лауре Никол и Шрии Варадхараджан. Ну и конечно же, огромное спасибо Марку Лукасу, которому умело помогала Нив О’Грейди. Без них я бы, наверное, до сих пор продолжал свои неуклюжие попытки в надежде, что слова и бумага чудесным образом объединятся в нечто волшебное.

Спасибо всей моей семье, ныне разбросанной по Великобритании и даже по всему миру. Что бы я делал без всех вас, продолжающих всячески изощряться, лишь бы сохранить мою «молодость»? Крис и Анна, я правда помолодел, когда вы пришли в этот мир. Вы наполнили мою жизнь безграничной радостью и очень многому меня научили. Пока я писал эту книгу, вы оба давали мне очень ценные советы: разве мог я предположить все эти годы назад, что однажды я буду полагаться на вашу мудрость и участие? Я также благодарю трех моих «дополнительных» детей, каждый из которых невероятно разнообразил мою жизнь.

Сейчас я живу в собственном доме, где, к счастью, у меня по-прежнему есть мои постоянные спутники и личные тренеры Арчи и Берти, эти верные джек-рассел-терьеры, которые всегда рядом со мной, когда я пишу. Они слышали мои истории столько раз, что может показаться, будто они спят, но, куда бы я ни пошел, они следуют за мной по пятам. Наконец, спасибо моей прекрасной леди и замечательной жене Линде, которая однажды буквально спасла мне жизнь, когда рой пчел, сломанная лестница и сила тяжести сговорились, чтобы попытаться отнять ее у меня. Разве смогу ли я когда-либо в полной мере отблагодарить тебя за то, что ты решила присоединиться ко мне на этом чудесном пути?

Примечания

1

Люди, родившиеся в эпоху бэби-бума (1950–1960-е годы прошлого века).

2

Должностное лицо, специально расследующее смерти, имеющие необычные обстоятельства или произошедшие внезапно, и непосредственно определяющее причину смерти.

3

Звание в английской полиции, идет после сержанта и перед старшим инспектором; префикс «детектив» означает, что инспектор специализируется на проведении уголовных расследований.

4

Есть фамилия Фергюссон и имя Белл, но, судя по всему, здесь Фергюссон – это имя, а не фамилия, а Белл – фамилия, потому что к отцу позже обращаются «мистер Белл».

5

В российской практике одежду срезать запрещено.

6

Звание в английской полиции, идет следом после старшего инспектора.

7

Синдром внезапной детской смерти.

8

Наследственное заболевание нервной системы. Обычно начинается в возрасте 35–50 лет. В самом начале возникают проблемы из-за внезапных резких, не поддающихся контролю движений. В других случаях больной, наоборот, двигается слишком медленно. Речь становится невнятной, постепенно нарушаются координация движений и все функции, требующие мышечного контроля: человек начинает гримасничать, испытывает трудности с жеванием и глотанием. Из-за быстрого движения глаз нарушается сон. Все это сочетается с психическими расстройствами.

9

Жировая дистрофия печени.

10

Набор иммунологических методов для качественного и количественного определения поверхностных и внутриклеточных антигенов в образцах.

11

Семейство самых мелких ДНК-содержащих сферических вирусов.

12

В ирландской мифологии владыка моря, живущий в Стране Вечной Юности. Он получил свое имя от названия острова Мэн, расположенного в Ирландском море на полпути от Ирландии до Британии. Среди прочих волшебных артефактов у Мананнана был волшебный плащ, который, подобно океанской глади, мог менять цвет и делал его обладателя невидимым.

13

Национальная служба здравоохранения Великобритании.

14

Является ключевой гистологической находкой, которая указывает на процесс острого клеточного отторжения.

15

Поражение сердечной мышцы, миокарда.

16

Здесь принимается решение лишь о том, носила ли смерть насильственный характер, после чего дело может быть передано в уголовный суд для установления конкретных фактов.

17

В приведенном контексте это означает «открытый вердикт», то есть коронерский суд не смог признать ее ни естественной, ни однозначно насильственной.

18

Полицейское звание, по старшинству идет после старшего инспектора и перед старшим суперинтендантом.

19

В английском и американском уголовном праве вердикт выносится как «виновный без каких-либо обоснованных сомнений». То есть, если есть сомнения или хоть малейшая вероятность, что человек преступления не совершал, его не могут признать виновным в соответствии с этим критерием, однако это не делает его автоматически невиновным, а говорит лишь о том, что суд не получил достаточно доказательств, чтобы отмести все сомнения в вине человека и постановить, что он виновен на все 100 %. В семейном праве же используется другой уровень доказуемости: достаточно, чтобы вероятность вины составляла больше 50 %, то есть чтобы подсудимый был скорее виновен, чем нет. Такая разница, очевидно, объясняется тем, что уголовный суд предусматривает куда более суровые наказания, чем семейный.

20

Астмой в России страдают около 10 % взрослого населения и 15 % детей.

21

Английский радио- и телеведущий, комик, пародист.

22

Британский радиоведущий.

23

Коронерском.

24

Крупнейший железнодорожный узел в Лондоне.

25

Поскольку дело происходит в Англии, речь идет об обычном футболе, а не об американском.

26

0,5 промилле.

27

Твердая оболочка по латыни – dura mater.

28

Секретная разведывательная служба Великобритании, внешняя разведка.

29

Наука, занимающаяся методами шифрования и расшифровывания.

30

ГГБ (гамма-гидроксибутират), или бутират, – это жидкий наркотик, который пьют. Его эффект похож на эффект от алкоголя, поскольку он воздействует на те же рецепторы головного мозга. Как и алкоголь, его употребляют время от времени, но к нему может также развиться привыкание.

31

Один из старейших англоязычных университетов по дизайну в мире, первый подобный вуз в Великобритании. Основан в 1854 году, расположен в Лондоне.

32

Эротико-эстетическая практика, заключается в лишении одним партнером (доминирующим) другого (подчиняющегося) той или иной степени физической подвижности и/или свободы действий для получения психосексуального и/или эстетического удовольствия.

33

В хирургии – нить для перевязки кровеносных сосудов, а также сам процесс.

34

Необратимая стадия мозговой комы, переходящая в отек и набухание мозга.

35

Один из возможных вариантов вердиктов коронера по делу о смерти при подозрительных обстоятельствах, в котором он подробно описывает факты смерти, вместо того чтобы вынести один из стандартных коротких вердиктов, таких как «убийство» или «несчастный случай».

36

Центральный район Лондона.

37

В России в крови водителей может содержаться не более 0,3 г алкоголя на литр (0,3 промилле). Это эквивалентно 0,16 мг спиртного в литре выдыхаемого воздуха.

38

Субэтническая группа евреев, сформировавшаяся в Центральной Европе. Употребление этого названия для данной культурной общности зафиксировано источниками, относящимися к XIV веку.

39

Исследование рака.

40

Сервис грузоперевозок.

41

Кстати, это тоже полицейский, только работающий непосредственно на коронера.

42

Вопрос – ответ.

43

Оружие массового уничтожения.

44

Третье по старшинству звание в территориальной полиции Англии после начальника полиции и его заместителя.

45

Болеутоляющее.

46

Сердечно-легочная реанимация.

47

Постепенно прогрессирующее заболевание легких, которое теперь классифицируется как одна из составляющих всеобъемлющей хронической инструктивной болезни легких.

48

Американский торакальный хирург и общественный деятель, получивший широкую известность как изобретатель методики спасения человека, погибающего от удушья из-за попадания в горло инородного предмета. Методика заключается в том, что человек, оказывающий помощь, должен встать за спиной пострадавшего, сжать одну руку в кулак и положить ее на живот тому, кто задыхается. Ладонь другой руки кладется поверх кулака, быстрым толчком вверх кулак вдавливается в живот от одного до трех-пяти раз. Благодаря этому у человека восстанавливается дыхание.

49

Собственно, болезнь сосудов, характеризующаяся появлением бляшек.

50

Патологическое состояние, возникает во второй половине беременности. Проявляется головными болями, тошнотой, рвотой, нарушениями зрения, заторможенностью, сонливостью или бессонницей.

51

Младшее звание в лондонской полиции.

52

Формально двое, поскольку помощник коронера – это тоже представитель полиции, просто он занимается коронерскими делами.

53

Дама – женский аналог сэра в кавалерских орденах.

54

Птица, чаще всего воспитывающая птенцов кукушки.

55

Удивительно, но в правом легком три доли, а в левом – две. Очевидно, он говорит о левом легком.

56

Консультант – старшая врачебная должность в Великобритании.

57

Что и требовалось доказать (лат.).

58

Гиппокамп – в греческой мифологии морская лошадь с рыбьим хвостом, на английском языке так еще называют морских коньков.

59

Дыхание, при котором поверхностные и редкие дыхательные движения постепенно учащаются и углубляются и, достигнув максимума на пятый – седьмой вдох, вновь ослабляются и становятся реже, после наступает пауза. Затем цикл дыхания повторяется в той же последовательности и переходит в очередную дыхательную паузу.

60

Хроническое заболевание, приводящее к увеличению размера и деформации костей. Проявляется болями в костях, патологическими переломами и артритами близлежащих суставов, в редких случаях – развитием злокачественного процесса (саркома Педжета).

Content

Ричард Шеперд
Семь возрастов смерти: Путешествие судмедэксперта по жизни

Примечание автора

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Благодарности

Примечания