Византийские очерки. Труды российских ученых к XXIV Международному конгрессу византинистов

СЕРИЯ

НОВАЯ ВИЗАНТИЙСКАЯ БИБЛИОТЕКА

ИССЛЕДОВАНИЯ

В состав редколлегии серии «Византийская библиотека» в разные годы входили выдающиеся ученые

С. С. Аверинцев, Г. Л. Курбатов, В. В. Кучма, Г. Е. Лебедева, Г. Г. Литаврин, Я. Н. Любарский, Д. Д. Оболенский, Г.М. Прохоров, А. А. Чекалова, И. С. Чичуров, И. И. Шевченко

Редколлегия серии «Византийская библиотека»:

С.П. Карпов (председатель),

Н.Д. Барабанов, М.В. Бибиков, С. А. Иванов, митрополит Иларион (Алфеев), И.П. Медведев, Р.М. Шукуров, И. А. Савкин

Утверждено к печати Ученьем советом Исторического факультета М.ГУ имени М.В. Ломоносова

Редакционная коллегия:

академик РАН С.П. Карпов (ответственный редактор),

доктор исторических наук ALB. Бибиков,

кандидат исторических наук ALB. Грацианский (ответственный секретарь)

кандидат исторических наук А.М. Крюков

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор И. С. Филиппов

доктор исторических наук, профессор О. Ф. Кудрявцев

©biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Коллектив авторов, 2022

© Национальный комитет византинистов Российской Федерации, 2022

© Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, 2022

© Институт всеобщей истории РАН, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Византийская Палестина, Константинополь и Афон в русской паломнической традиции

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

М.В. Бибиков

Бибиков Михаил Вадимович, Доктор исторических наук, профессор, заведующий отделом истории Византии и восточно-христианской культуры Института всеобщей истории РАН (Москва), Институт всеобщей истории РАН; Ленинский пр., д. 32а; 117334 Москва; mbibikoWmail.ru

Аннотация: Древнейшие известные паломнические поездки из Руси в Палестину. Евфросиния Полоцкая в Византии и Святой Земле. Богородичный «Русский монастырь» в окрестностях Иерусалима отождествляется с обителью в составе Лавры св. Феодосия – места первоначального погребения преподобной. Артефакты русского присутствия в Палестине. «Русский Свято-Михайловский монастырь» при Лавре св. Саввы Освященного в Иудейской пустыне. Описание древнерусских паломничеств – от игумена Даниила до Василия Познякова и Трифона Коробейникова. Категории «святости» применительно к земле (стране), городу, горе и острову в русской книжности.

Ключевые слова: паломничества, Русь, Палестина, Афон, Константинополь, Русские монастыри в византийской Палестине и на Афоне.

Byzantine Palestine, Constantinople and Athos in Russian Pilgrim Tradition

M. Bibikov

Michael V. Bibikov, Prof. HabiL, Doctor of Sciences (History), Head of Department of Byzantine History and Eastern Christianity of Institute of World History of the Russian Academy of Sciences, Institute of World History, Russian Academy of Sciences; Leninskiy av., 32a; 117334, Moscow, Russia; mbibikoWmail.ru

Abstract: Most ancient pilgrimages from Russia to Palestine. Eu-phrosynia from Polotsk in Byzantium and the Holy Land. «Russian monastery» of Mother of God near Jerusalem is identified with the nunnery of St. Theodosius’ Laura, the first burial place of Euphrosynia. The artefacts of Russian presence in Palestine. «Russian St. Michael monastery» at the Laura of St. Sabbas in the Judean desert. The description of Russian pilgrimages started from Daniel and ended by Basil Poznyakov and Tryphon Korobeynikov. The categories of «holiness» applied to the land (country), city, mountain and island in Russian literature.

Keywords: pilgrimage, Russia, Palestine, Athos, Constantinople, Russian monasteries in Byzantine Palestine and on Athos.

Почти столь же давнюю тысячелетнюю историю, как и само христианство на Руси, имеет традиция паломничества русских поклонников во Святую Землю. В начале XII в. игумен Даниил посетил Святые Места, описав свой путь по византийским дорогам в «Хождении». В 1065 г. на пути из паломничества в Иерусалим и Константинополь скончался во Владимиро-Волынском Святогорском монастыре Успения Богородицы другой известный поклонник Варлаам Печерский – первый игумен Киево-Печерского монастыря[1].

В 1167 г. (или в 1173 г.) в Иерусалим прибывает паломница из дома Рюриковичей – святая княгиня Евфросиния Полоцкая – просветительница Белой Руси, «неокопанное корение Русьстей земли», как ее славили современники. Об этом повествует Житие св. Евфросинии Полоцкой, созданное вскоре после кончины княгини и погребения ее у Иерусалима в Лавре св. Феодосия Киновиарха. В паломничество княгиня отправилась уже будучи игуменьей основанного ею в Полоцке женского Спасского монастыря, за которым утвердилось имя Евфросиньевского. Внучка известного полоцкого князя Всеслава Врячиславича, дочь витебского князя Святослава, она в двенадцать лет ушла из дома, совершила монашеский постриг и несла послушание в полоцком соборном храме Святой Софии. В дальнейшем стала основательницей женской Спасо-Преображенской обители, а также мужского Мариина монастыря во имя Пресвятой Богородицы в Полоцке. В Софийском соборе Полоцка по заказу преподобной в 1161 г. был изготовлен и хранился напрестольный крест с вложенными частицами святых мощей и фрагмента Живоносного Древа Креста Господня. Другим благочестивым поступком Евфросинии Полоцкой стало ее прошение и способствование перенесению в ее обитель чудотворного образа Корсунской (Эфесской) Божией Матери, с которого было сделано на Руси множество списков. Сам образ (по сведениям Жития) был прислан византийским императором Мануилом I Комнином (1143–1180), с которым Евфросиния встретилась по пути в Палестину, была им принята и в Константинополе же получила благословение в путь к Святой Земле от известного Вселенского Патриарха Луки Хрисоверга (1156–1169). Ее сопровождали двоюродная сестра Евпраксия Борисовна и брат Давид Святославич.

Паломничество полоцкой преподобной явилось образцом чистоты помысла и благочестия. Она поклонилась Гробу Христову, поставила при гробе золотое кадило и принесла много даров Церкви Иерусалимской и патриарху. Блаж. Евфросиния обошла и прочие достославные места в окрестностях Иерусалима; поклонившись с великим умилением святыням, княгиня поселилась в монастыре, «называвшемся Русским» и находившемся при церкви, выстроенной в честь и во славу Богородицы[2].

Сама кончина достигшей преклонного возраста и занемогшей полоцкой паломницы, свершившаяся по ее собственной молитве во Святой Земле 23 мая 1173 г., и погребение ее тела в Феодосиевом монастыре на паперти храма, недалеко от могилы матери при. Саввы Освященного и матери при. Феодосия Великого, доказывает высокий смысл духовного подвига полоцкой просветительницы. Ее святые мощи, перенесенные в 1187 г. в Киево-Печерскую лавру, только в начале XX в., в 1910 г., нашли окончательное упокоение на родине святой, в Полоцке. Однако в монастыре Феодосия Великого под Иерусалимом до сих пор можно видеть чтимое место первоначального погребения преподобной.

Видимую же связь литературного отражения контактов Древней Руси и Палестины с реальными реликвиями из Святой Земли в современных храмовых и музейных коллекциях демонстрирует так называемый «Иерусалимский крест» XII в. из ризницы кафедрального собора в немецком городе Хильдесхайме. Этот крест-мощевик новгородского происхождения с частицами палестинских святынь содержит надпись: «Господи помози рабу своему Илии стяжавшему крест сей в сей век и в будущий…»[3]

Аналогом чуть более ранней доставки иерусалимских святынь в Новгород может рассматриваться привезенная по заказу новгородского посадника Мирослава Гюрятиновича (1135–1136) «доска оконченная» Гроба Господня, упомянутая Киевской летописью под 6642 г., фактически – под 1133/4 мартовским годом[4].

С именем архиепископа Иоанна, как и смоленского князя Ростислава Мстиславича, занимавшего с перерывами киевский стол в 1154–1167 гг., связано и паломничество 1163/4 г. из Новгорода «40 муж калици ко граду Иерусалиму ко Гробу Господню. И Гроб Господень целоваша и ради быша. И поидоша, вземше благословение у Патриарха и святые мощи»[5].

Что касается свидетельства о Русском монастыре в Иерусалиме в последней трети XII в., то текст «Жития» Евфросинии Полоцкой в этом отношении уникален. То, что княгиня останавливалась во Святом Граде «у святыя Богородици в русском монастыри», является единственным, но очень важным упоминанием русской Богородичной обители в Иерусалиме, существовавшей уже в XII в.

Поскольку автор «Хождения в Святую Землю» игумен Даниил, очень внимательный и тонкий наблюдатель, в начале XII в. ничего не говорит о русском монастыре во Святой Земле, хотя подробно сообщает о других обителях, резонно заключение о возникновении Русского Богородичного монастыря в Иерусалиме в период между примерно 10-ми и 60-ми гг. XII в. – скорее, ближе к концу этого периода[6]. Вряд ли русская обитель, возникшая в обстановке усиления византийского православного влияния в Палестине, в условиях сближения династической политики крестоносных латинских королевств во Святой Земле с Византийской империей, правящим там домом Комнинов (с соответствующими строительными и реставрационными акциями Византии в Иерусалиме, Вифлееме, Газе и т. и.)[7], смогла пережить захват Иерусалима султаном Салах-ад-дином (Саладином) в октябре 1187 г., положившим начало мусульманского господства в регионе. Больше об этом Русском монастыре в Иерусалиме ничего не сообщается.

Но это не единственное свидетельство о древнерусских обителях во Святой Земле. В «Житии» св. Саввы Сербского сообщается, что сербский архиепископ во время своего первого паломничества в Иерусалим (в 1229 г.) жил в лавре св. Саввы Освященного «у святого Михаила в русском монастыре, вблизи великой церкви», отождествляемой с лаврским собором[8].

Именно там, в лавре св. Саввы, хотела быть погребенной и прп. Евфросиния Полоцкая, но не получила такого разрешения, и в результате упокоилась в лавре св. Феодосия Киновиарха, также к востоку от Иерусалима. Такой отказ сановной паломнице, которая, безусловно, располагала денежными средствами, было бы нелегко понять, если бы обитель Преев. Богородицы, где обитала княжна-игуменья, находилась, как и Михайловская, в лавре св. Саввы. Остается предположить, что в отличие от Михайловского (вероятно, мужского) монастыря, Богородичный (скорее всего, женский) входил в состав лавры св. Феодосия.

Естественно думать, что оба русских монастыря в Иудейской пустыне возникли из потребностей паломнического движения русских людей. Поэтому – возвращаясь к вопросу о датировке их возникновения – надо принять во внимание, что как раз в 60-е гг. XII столетия должно было наступить количественное оживление паломничества в связи с тем, что наступательная политика византийского императора Мануила I Комнина привела к освобождению южного побережья Малой Азии от турок-сельджуков; в итоге стали возможны сухопутные маршруты от Константинополя до Киликийских ворот и далее – до Иерусалима.

Пребывание игумена Даниила во Святой Земле чаще всего относят к 1106–1107 гг., а описанное им участие в пасхальных торжествах приходится тогда на 14 апреля 1107 г. В этом случае объясняется и неупоминание внимательным и скрупулезным автором присутствия патриарха при описании схождения Святого Огня: действительно, в 1107 г. весной в Иерусалиме не было ни греческого, ни латинского патриархов[9].

Самого игумена-паломника отождествляют с будущим Юрьевским (на Роси, совр. Белая Церковь) епископом, поставленным в 1114 г. Предполагается, что Даниил был пострижен в Киево-Печерском монастыре, а затем стал игуменом на Черниговщине. Не случайно он сравнивает реку Иордан с черниговской рекой Сновь, упоминает и рыбу корой (карпа), помещенную затем на герб Черниговского города – Коропа.

Итогом более чем двухлетнего «хожденья» Даниила по Православному Востоку, шестнадцать месяцев из которого он посвятил Иерусалиму и другим Святым Местам Палестины, и стала книга «Житье и хожение Даниила, Русьскыя земли игумена». Она стала древнейшим и совершеннейшим памятником жанра хождений, получившего потом небывалое распространение в древнерусской литературе[10]. О популярности труда игумена Даниила свидетельствует то, что до нас дошло более 150 рукописных списков сочинения.

Даниил с самого начала позиционирует себя как общерусского молитвенника и паломника: «игумен земли Русской», как он именуется в заглавии, поминая в лавре св. Саввы Освященного, где он больше всего жил, русских князей «с женами и детьми», бояр и «всех христиан», выступает как заступник общерусского дела. А в Пасху игумен ставит в кувуклии храма Гроба Господня «кандило на гробе святитель от всея Русьскыя земли»[11].

Даниил был во Святой Земле не один: он упоминает новгородцев и киевлян, бывших с ним. Судя по именам – «Изяслав Иванович, Городислав Михайлович, двое Кашкичей» и многие другие были мирянами; считается, что это своего рода паломничество-посольство было организовано русскими князьями с целью выяснить военную и политическую обстановку на Ближнем Востоке, сложившуюся в результате I Крестового похода[12]. Во всяком случае, государственный характер миссии игумена Даниила и его спутников подтверждается и тем, что он был принят и обласкан самим «князем» – т. е. главой Иерусалимского королевства, возникшего в 1099 г., Балдуином I (1100–1118). К нему обращаются русские с просьбой о содействии в установлении на Гробе Господнем лампады «от всея Русскыя земли».

Итогом наблюдений Даниила стал вывод, что православные святыни сохраняются и почитаются, что отношение к русским паломникам и латинян, и палестинцев благоприятное, и что долгий и небезопасный во времена военных действий путь в Палестину оправдан высокой целью приобщения к святыням. Благожелательная атмосфера общения Даниила с Иерусалимским королем Балдуином I может объясняться, по мысли А.В. Назаренко, и династическими мотивами: не исключено, что поручение игумену дал Черниговский князь Давид Святославич относительно поиска его сестры или племянницы, которая могла тогда находиться в пределах Иерусалимского крестоносного королевства. Князь муромский, новгородский, смоленский и черниговский Давид (ум. в 1123 г.) был сыном великого князя киевского Святослава Ярославича и немецкой принцессы Оды; он активно отстаивал родовые интересы, участвовал в походах русских князей. На съезде в Любеке в 1097 г. Давид получил в удел Чернигов[13]. Династическая близость черниговского князя, от лица которого мог выступать Даниил, к королю предопределила то, что русский игумен многократно получает аудиенцию у Балдуина, шествует бок о бок с ним по его повелению в Великую Субботу к храму Воскресения Христова, получает охрану и провожатых для путешествия по Палестине.

Описание игуменом Даниилом Святой Земли – не просто путеводитель или историко-географический справочник (хотя следует отметить замечательную точность и пунктуальность приведенных свидетельств). Для автора его «хожение» – акт священнодействия, почти литургическое действо[14], в соответствии с принципами которого, постигнутыми паломниками в Иерусалиме, и следует описание святынь Палестины. Автор «Хожения» сосредоточен на библейских местах и христианских памятниках Святой Земли. Поэтому весь путь до Палестины описан общо: Константинополь («Царьград»), Галлиполи, Авидос, острова Хиос, Самос, Патмос, Родос и другие названы в порядке их следования; более подробно рассказано об Эфесе с гробницами св. Иоанна Богослова и св. Марии Магдалины, о Патмосе как месте почитаемом в связи с тем же св. Иоанном Богословом, о Родосе, где «был Олег князь русский 2 лете и 2 зимы», и о Кипре с горой, где св. царица Елена воздвигла кипарисовый крест с «честным гвоздем Христа» (сейчас – монастырь св. Креста Господня – Ставровуни, недалеко от Ларнаки). По ходу путешествия указываются расстояния до «Селуни» (Фессалоники), «Святой Горы» (Афон), Крита, Рима и других центров. Упоминание князя Олега Святославича, вернувшегося на Русь в 1083 г., неслучайно: это – князь Владимиро-Волынский, Тмутараканский, Черниговский, Новгород-Северский, сын великого князя Киевского Святослав Ярославича и принцессы Оды, т. е. брат Давида Святославича Черниговского, игравшего как уже сказано, важную роль в отправке миссии русских паломников.

Добравшись морем до Яффы, Даниил со спутниками уже пешком достигает Иерусалима. Поселился русский игумен, как он сообщает, недалеко от Святого Града – в Лавре преподобного Саввы Освященного, что в долине Кедрона в 25 км на юго-восток от Иерусалима. Обитель при. Саввы была основана в 484 г. выходцем из Каппадокии, из селения Муталаска, Саввой (439–532), который, отправившись еще в 456 г. в Палестину, стал учеником и сподвижником при. Евфимия Великого из прикаппадокийской Мелитины, затем бл. Феоктиста, а с 477 г. уединился в пещере, куда в дальнейшем стали прибывать благочестивые люди. Они образовали обитель, названную Великой Лаврой[15]. Богослужебный устав ее, оставленный при. Саввой, получил название «Иерусалимского».

Но начинает свое повествование Даниил все-таки с описания главных святилищ Иерусалима, встреча с которыми вызывает у игумена и всех паломников особые чувства: «И ту есть гора равна от пути близ града Иерусалима, яко версты вдале; на той горе сседают с конь все людие и поставляют крестьци ту и покланяются Святому Воскресению до дозоре граду. И бывает тогда радость велика всякому христианину, видевше святый град Иерусалим и ту слезам пролитье бывает от верных человек. Никто же бо может не прослезитися, узрев желанную ту землю и места святаа вида, идеже Христос Бог наш претерпе страсти нас ради грешных. И идут все пеши с радостию великою к граду Иерусалиму»[16].

Следующее затем в тексте памятника детальное повествование об иерусалимских святынях – Елеонской горе, храме Святая Святых, храме Воскресения Христова (Гроба Господня), церкви Стефана Первомученика, жертвеннике Авраама, башне Давида, Овчей купели, о Вифании, Гефсимании, а также о других палестинских Святых Местах – горе Ермон, Иордане, пещерах Ильи Пророка и Иоанна Крестителя, Сорокодневной пещере, наконец, подробное описание Лавры св. Саввы Освященного, где пребывал Даниил, о монастыре св. Евфимия, Вифлееме, Мамврийском дубе, горе Хеврон, об Эммаусе, Лид(д)е и Кесарии (Понтийской), Капернауме, Акре, о Галилее и Тивериадском море, о Самарии, о Горах Ливанских, о Фаворе с пещерой пророков, о Назарете и Кане Галилейской – составляет неоценимый фонд русского постижения Святой Земли[17].

Ордынское завоевание Руси в XIII в. наложило, несомненно, отпечаток на паломническую практику во Святую Землю. Хождения русских поклонников заметно сократились, однако никогда не прекращались совсем[18].

Показательным в этой связи выглядит бытование в древнерусских текстах устойчивых сочетаний «Святой Град (Город)», «Святая Гора», «Святой остров» и «Святая Земля» с вполне определенным и конкретным значением в каждом случае[19].

В древнерусских текстах «Святым Градом» в соответствии с греческой традицией библейских переводов неизменно назывался Иерусалим. В Остромировом Евангелии 1057 г., древнейшем дошедшем до нас письменном памятнике Древней Руси, слова «и ишедше из гроб по воскресновении Его, выидошя в Святыи град» (201) соответствует выражению оригинала (Матф. 27:52–53). Так и в непереводном, оригинальном тексте «Жития и хожения Даниила», датирующемся 1104–1107 или 1117 гг. (список 1496 г.), постоянно как формула употребляется словосочетание «Святыйград Иерусалим»: «… похотех видети святый град Иерусалим и землю обетованную. И благодатию Божиею доходих Святага града Иерусалима и видех святая места, обходих всю землю Галилейскую и около Святаго града Иерусалима по святым местом, кудаже Христос Бог наш походи своима ногама и велика чюдеса показа по местом тем святым» (27); «… еже писах о Святем граде Иерусалиме, и о земле той блазей, и о пути еже къ святым местом» (27); «Мнози бо ходивше святаго града Иерусалима, пой дуть опять» (28); «И бывает тогда радость велика всякому христианину, видевше святый град Иерусалим» (32); «… и доидохом по здраву Святаго града Иерусалима и похвалихом Бога…» (55).

Столь же определенны формульные выражения в «Книге Ксенос, или Странник» Зосимы, диакона Троице-Сергиева монастыря, совершившего поломничество в Константинополь и Палестину в 1419–1422 гг., бывавшего в византийской столице и ранее, в 1411 г., сопровождая брачный поезд дочери великого князя Василия Дмитриевича (сына Дмитрия Донского) Анны, выданной за младшего сына византийского императора Мануила II Палеолога – будущего императора Иоанна VII Палеолога. Все эти впечатления отразились в описании Зосимы, сохранившемся в семи списках, древнейший из которых датируется тем же XV в. После посещения Царьграда и Афона, пишет странник, «восхоте видети Святый град Иерусалим, еже Исус Христос подъя страсти…» (126); «… поидохом Понетским морем семьсот миль и пристахом в Палестинская места, едва с нуждею доидохом Святаго града Иерусалима…» (126). Игумен Варсонофий (из Полоцка?) побывал в Палестине дважды – в 1456 г. и в 1461–1462 гг. Описание второго хождения в единственном списке в составе рукописного сборника XVII в.: «Сотворих другое путешествие ко Святому Граду Иерусалиму по шести летех прихода моего на Русь» (162). Наконец, уже в конце XVI в. посланники Ивана Грозного московские купцы Трифон Коробейников и Юрий Греков отправились в 1582 г. с милостыней на помин души убиенного отцом царевича Иоанна в Константинополь и на Афон, а в 1593–1594 гг. тот же Трифон побывал и в Иерусалиме также «с милостыней» вместе с дьяком М. Огарковым: «В лето 7090, в марте, Царь и Великий Князь Иван Васильевич, всея Руси, послал с Москвы в Царьград, и во Антиохию, и во Александрию, и во святой град Иерусалим, и в Синайскую гору, и во Египет…» (50). Описание этих поездок получили широкое распространение (известно более четырехсот их списков) в обработке Василия Познякова во второй половине XVI в.: «О Святом граде Иерусалиме, и о местех того Святаго и Богонаследимаго града Иерусалима сказание» (52).

Другим устойчивым сочетанием в древнерусских, как заимствованных, так и оригинальных, памятниках было «Святая Гора» применительно к Афону, его монастырям и обителям. В начальной летописи «Повести временных лет» под 6559 (1050/ 1051) читается: «Он же устремися в Святую Гору и виде ту монастыри сущи». Игумен Даниил, описывая в начале XII в. свой путь по выходе в Средиземное море, говорит: «и ту есть на Великое море внити, на шюе в Иерусалим, а на десно к Святей горе, и к Селуню, и к Риму» (29), т. е. направо путь лежал к Афону, Фессалонике (Солуни) и к Риму. Игнатий Смольнянин, известный писатель конца XIV – начала XV вв., ходивший в 1389 г. в Константинополь и описавший его в 1389–1393 гг. (сохранилось 24 списка как краткой, так и полной летописной редакции) в сочинении «Хожение в Царьград», сообщает, что «от Царяграда до Лимноса-острова триста миль, а от Лимноса до Святая Горы 60 миль близь Святой Горы» (104), т. е. дает расчет расстояний от Константинополя до о. Лемноса и от Лемноса до Афона. Подобный итинерарий представляет и диакон Зосима, ходивший в 1419–1422 гг. в Константинополь, Афон и Палестину: «И минухомь остров Лимнос, и оттуда плыхом шестьдесят миль и пристахом под Святую гору и взидохом на Святую гору и поклонихся по всем церквамь…»(125–126). Записки Трифона Коробейникова 1582 г. почти повторяют текст Даниила: «от Галиполя до широкого моря Белого (т. е. Средиземного. – М.Б.) же день ходу. А оттуда ходят в два пути: един путь ко Иерусалиму, а другий путь во святую гору Афонскую и в Селунь» (50).

Зосима дает и первое в русской книжности описание афонских монастырей: «Всех же монастырь в Святей горе 22, се же имена монастыремь: первое Лавра, второе Ватопед, третие Хилондарь, 4 руски монастырь святыи Пантелеймон, пятый Пандакратор, шестыи Свимень (т. е. Эсфигмен. – М.Б.) седмые Иверски монастырь, осмыи Зуграф, девятый Дохиарь, десятый Сенохь (т. е. Ксенофонт, – М.Б.), 11 Алуп, 12 Калакал (Каракалл. – М.Б.) 13 Кутлумус (Кутлумуш. – М.Б.) 14 Протатии, 15 Ксеропотамь, 16 Филотеи, 17 Василефпирги, 18 Павлова пустыни, се же общая жития, 19 Деонисьев монастырь, 20 Григорьев монастырь, 21 Симона Петране, 22 Кастамонит» (126). Традиция описания Святой Горы сохранялась и в XVII в.: «В Македонии Афонская гора ныне ту гору святою называют, зело крута, вся исполнена греческими иноки» (Алф. 2, 84 об.). Прилагательное «святогорский» и нарицательное «святогорец» не требовали дополнительного пояснения: «И благословихся от святогорских отец и поидохь по суху в Селунь» (Зосима, 126). Во всех приведенных случаях очевидна калька с греческих выражений. Святым островом прослыл Патмос в память о пребывании на нем Иоанна Богослова (Даниил, 30).

Наиболее распространенными и, вместе с тем, наименее географически определенными, были устойчивые сочетания «Святые Места» и «Святая Земля». В принципе «святыми» называли места жизни и страдания Иисуса Христа, так, например, Нестор в начале XII в.: «Таче слыша пакы о святых местех, иде же Господь наш Иисус Христос плотию походи, и жаждаше тамо походити и поклонитися им» (Жит. Феод. 2). Игумен Даниил тогда же: «Не можно, по истине, яко видех, тако и написах о местех святых» (64); «… но все добро показа нам Бог видети очима вся святаа та места, куда Христос Бог наш походил деля спасения» (72).

Нестору вторит Зосима почти буквально, недвусмысленно указывая на источник своего вдохновения: «И пребы в Лавре, еже зовется Киевская пещера, у гроба преподобнаго игумена Антония и Феодосия поллета, возмыслихся и хотех святая места видети, идеже Христос своима стопама ходил и святии апостоли последоваху ему» (120). А в конце XVI в. Трифон Коробейников отчитывается: «И жихом мы грешны во святом граде Иерусалиме 7 недель, и обходихом вся святая места, и благословихомся у патриарха, и поклонихомся святым местам и святому граду…» (67).

В том же смысле употреблялась и категория «Святая Земля» применительно к Палестине. Даже в позднем тексте 1628 г. сохранилась эта традиция: «Арапленя, которых белых знамений употребляют, мало не всегда разбоем в своей земли во Египте и в Святой Земли упражняются» (X. Рад., 27). Но последний текст о Святой Земле показателен для ее географической идентификации. Судя из контекста, Египет оказывается вне этой категории. Об этом как будто бы свидетельствуют и другие определения рассматриваемых авторов. Так, Трифон Коробейников и Юрий Греков, завершив хождение по «Святым Местам», отправляются далее в Египет: «… и поклонихомся святым местам и святому граду, и поидохом с патриархом Иерусалимским Софронием во Египет» (67). Диакон Зосима в свое время также различал «Египет» и «Палестину», не отождествляя Египет со Святой Землей (135–136).

По крайней мере с начала XII в. «Святые Места» локализуются в Палестине: «… и походихом всю Палестинскую землю; та бо земля вся зовется около Иерусалима Палестина. Божиею помощию укрепляем, походих места та святаа…» (Даниил, 73). Игуменом Даниилом «Святые Места» и «Земля Обетованная» помещаются в окрестностях Иерусалима и в Галилее: «… похотех видети святый град Иерусалим и землю обетаванную. И благодатию Божиею доходах святаго града Иерусалима и видех святая места, обходих всю землю Галилейскую и около святаго града Иерусалима по святым местом…» (27); «туда же и нас грешных сподоби походити и видети святая та места и чюдную ту землю Галилейскую видехом очима своима, всю землю Палестину Бог сподоби мя обиходити» (72). В круг «святынь» включается Даниилом и Лавра св. Саввы Освященного в Иудейской пустыне: «И оттуда показа ему Бог столпом огненным над местом тем святым, идеже есть ныне лавра святого Савы» (46).

«Святым Городом» изредка называется Вифлеем, как, например, у игумена Даниила, правда, он всегда упоминается вместе со «Святым Градом Иерусалимом»: «Вифлеем же святый есть на юг… от Иерусалима святого, 6 верст в далее…» (49); «И доидохом по здраву до святого града Вифлеема и ту поклонихомся Рождеству Христову и ту, почивше, идохом с радостию в святый град Иерусалим» (56). Исключение, лишь прекрасно подтверждающее правило!

С другой стороны, к «Святым Местам» в Древней Руси относится несомненно и Синай. Будущий игумен, иеромонах Варсонофий, посетивший в 1456 г. Палестину и Иерусалим, а в 1461–1462 гг. Египет, Синай и повторно Палестину, описывает «святые места» Синая: «Приидох же иеромонах Варсанофие во святой монастырь Синайски в землю Аравитскую и Мадиямску…» (164). Помимо монастыря св. Екатерины, «святыми» называются и горы Синайские («… и повели мощи ея положите во святей церкви манастыре святая горы Синайския», 165), в частности Хорив («А лежит той святый камень на самом верее тоя святыя горы хоривскиа… И ту же и з Богом беседова усты ко устом на той святой горе Хориве святый пророк боговидець Моисии…», 164) и гора св. Екатерины («И та же святая высокая гора глаголется Екатеринина гора», 165).

«Египтом» древнерусские паломники именовали не столько страну, сколько город – современный Каир. Так, купец Василий в 1465–1466 гг. писал: «Египет град вельми велик…» (173), а Трифон Коробейников через сто с лишним лет свидетельствовал: «А старый Египет ныне пуст, не много в нем живут старых Египтян, а турки и христиане не живут…» (71).

«Святой», помимо Синая, в русской литературе более позднего времени, в XVI в. именуется гора Сион: «Сион есть святая гора, в ней же Господь показа всю благодать, и та гора Сион нарицашеся мати церквам…» (Сл. и поуч. против язычн., 87). Близкий к этому текст находится и в записках Трифона Коробейникова: «… стоит гора Сионская велика, на той же горе церковь велика святый Сион, мати церквам, Божие жилище… И та вся святая места на Сионе» (61).

Однако ни Синай, ни Сион не называются в текстах просто «Святой Горой»: это осталось афонской привилегией. Не упоминается в качестве «Святой Земли» и Арарат, точный перевод которого означает в ветхозаветной традиции как раз «святая почва» (Быт. 8:4). Имя «Израиль» тоже употребляется только в ветхозаветном контексте в рассматриваемых памятниках и не идентифицируются со «Святой Землей». Наконец, несмотря на обилие древнерусских сочинений, посвященных Константинополю и его реликвиям (летописное повествование о путешествиии княгини Ольги в Царьград XI в., Хождение Добрыни Ядрейковича ок. 1204 г., анонимное хожение в Царьград конца XIII – начала XIV в., описание странствия Стефана Новгородца в Константинополь 1348–1349 гг., Хожения Игнатия Смольнянина в 1379 г. и 1389–1390 гг., паломничество Пимена тогда же, путешествие диакона Зосимы в 1419–1422 гг., путешествие Трифона Коробейникова в 1582 г., а затем в 1593–1594 гг.), категории «Святой Град» и «Святая Земля» к этим местам не применялись.

Зато к XVII в. возникает вдруг и получает распространение новая традиция именования «святыми» городов и стран[20]. «Святой» называется православная Русь («Не бывать уж нам на святой Руси». Аз. пов., 113), а «святым градом» – Москва («А на Москве реке царствующий святый и великий град Москва». Кн. Бол. Чертежу. С. 121). Но это – уже совсем другая история.

Начало монастырского строительства на Руси самым непосредственным образом связано с Афоном. Преподобный Антоний Печерский, основатель Киево-Печерского монастыря, согласно версиям «Жития» преподобного и более позднего греческого Великого Синаксария, был на Афоне, где усвоил правила иноческой жизни. Там же был почерпнут и опыт межкультурного общения и полиэтнического культурного строительства, ибо Святая Гора была средоточием не только греческой, но и грузинской, сирийской, болгарской, сербской, русской и даже латинской монастырской культуры.

Итак, в возрасте около 20 лет юноша из черниговского Любека, согласно Летописцу Переяславско-Суздальскому XV в., добирается с высокими духовными помыслами в Константинополь, а затем на Афон, где эсфигменский старец игумен Феоктист постригает его с именем Антоний. Димитрий Ростовский, комментируя это решающее в жизни новопостриженного монаха событие, сравнивает при. Антония Печерского с отцом восточно-христианского монашества при. Антонием Великим (около 251 – около 356 гг.), сближая тем самым предначертания устроителей монашеской жизни в раннехристианское время с христианской эпохой на Руси.

После десятилетнего пребывания при. Антония на Афоне в пещере близ Эсфигмена[21] он благословляется в обратный путь в Русскую землю. По поздней Густынской летописи, около 1028/30 г., а по «Житию» при. Феодосия Печерского, после 1051 г.[22] при. Антоний возвращается на Русь, где вскоре основывает Киево-Печерский монастырь – первую обитель такого типа на Руси, ставшую затем Лаврой во имя Успения Божией Матери.

Возможно, по образу и подобию Антония до Афона добрался святитель Ефрем Печерский (ум. в 1098 г.), епископ Переяславский.

Посещение русскими Святой Горы Афон с начала распространения христианства на Руси до XII в. не было единичным[23]. В 70-е гг. XIV в. во время паломничества во Святую Землю на Афоне, возможно, некоторое время оказывается смоленский архимандрит Агрефений, составивший «Хождение в Иерусалим»[24]. Во всяком случае, он указывает расстояние «от Лимна» (о. Лемнос) «до Святыя» (Святая Гора?) в своем «итинерарии».

Не исключено, что посещал Афон в молодости и святитель Дионисий, рукоположенный в 1364 г. св. Алексием Московским, а в 1382 г. возведенный Константинопольским Патриархом в сан архиепископа Суздальского и Нижегородского, а затем митрополита Киевского и всея Руси. Во всяком случае, вернувшись из трехлетнего путешествия по христианскому Востоку, Дионисий вводит в своем Нижегородском Вознесенском Печерском монастыре общежительный устав[25], характерный для святогорских киновий. Позже общежительный устав на Руси получает широкое распространение благодаря Сергию Радонежскому. Сам свт. Дионисий в 1384–1385 гг. занимает кафедру митрополита Киевского и всея Руси.

В конце XIV – начале XV в. в Константинополь, Святую Землю, в Солунь и на Афон совершает хождения Игнатий Смольнянин – смоленский иеродиакон, член посольской свиты митрополита Пимена. В 1396 г. он оказывается на Афоне, где остается до самой смерти в 1405 г. Составленное паломником «Хождение Игнатия Смольнянина» включает и описание Солуни и Святой Горы, о которой он сообщает уже в перечне проходимых по паломническому пути пунктов: «а от Лимноса до Святыя Горы 60 миль близь Святые Горы»[26].

Инок Троице-Сергиева монастыря во второй половине XIV – начале XV в., Епифаний Премудрый, агиограф Сергия Радонежского, автор «Слова похвального» в честь при. Сергия, Слова о житии Стефана Пермского и других замечательных памятников, сам посетил Царьград, Иерусалим и Афон, о чем в литературной форме самоуничижения сообщает: «Не взыска <св. Сергий> царствующего града, ни Святыя Горы или Иерусалима, якоже аз окаянный и лишенный разума. Увы, люте мне! Ползая семо и овамо и преплавая суду и овуду, и от места на место преходя…»[27]

Инок того же Троице-Сергиева монастыря иеродиакон Зосима в 1419–1422 гг. совершил хожение в Иерусалим и на Афон, о чем поведал в «Книге Ксенос»[28]. В отличие от подробного описания Святой Земли и Константинополя, рассказ Зосимы об Афоне укладывается в простое перечисление святогорских обителей: «… минули остров Лимнос. Оттуда плыли шестьдесят миль и пристали к Афонской горе. Поднялись на Святую Гору и поклонились всем церквам и монастырям, которые находятся наверху. Всех же монастырей на Афонской горе двадцать два, се же их имена монастырем: первое Лавра, второе Ватопед, третие Хиландарь, 4 руски монастырь святый Пантелеимон, пятый Пандакратор, шестыи Свимень (Эсфигмен), седмыи Иверски монастырь, осмыи Зуграф, девятый Дохиарь, десятый Сенохь (Ксенофонт), 11 Алуп, 12 Калакал, 13 Кутлумус, 14 Протатии, 15 Ксеропотамь, 16 Филотеи, 17 Василефпирги, 18 Павлова пустыни, се же общая жития, 19 Деонисьев монастырь, 20 Григорьев монастырь, 21 Симона Петра, 22 Кастамонит»[29]. Путь на Афон иеродиакон проложил в начале 1420 г.

Посещение русскими паломниками Афона в первой половине XV в. становится более частым. Трижды ходил туда преподобный Арсений Коневский (ум. в 1444 г.), после чего в 1393 г. у себя на Коневецком острове на Ладоге положил начало подвигу безмолвия. После нового посещения Святой Горы через пять лет, по благословению Афона он основывает Рождество-Богородичный Коневский монастырь на острове[30].

Около 1411 г. при. Савва Вишерский (ок. 1380–1461), игумен Тверского Сретенского монастыря, три года подвизался в одном из святогорских монастырей, где изучил греческий язык, переводил богословские и служебные книги. С Саввой связывают привоз на Русь с Афона списка им самим переведенной и составленной Кормчей книги.

Османское завоевание Константинополя в 1453 г. не могло не сказаться на судьбах «Русского Афона», однако не прервало этих связей окончательно.

Попытка церковно-административной реорганизации Южной Галлии в понтификат папы Зосима (417–418): мотивы и последствия

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

М.В. Грацианский

Грацианский Михаил Вячеславович, Кандидат исторических наук, Ведущий научный сотрудник, Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, Ломоносовский проспект, д. 27, корн. 4, 119192 Москва, gratsianskiy@mail.ru

Аннотация: В статье на основе сохранившейся корреспонденции папы Зосима (417–418) анализируется политика последнего в отношении Церквей Галлии, относящихся к западно-римскому диоцезу Семи провинций (Septem provinciae). В статье представлен ход переписки папы Зосима с адресатами из Галлии, связанной с возвышением арльской кафедры. В статье показано, как государственно-политические интересы в Южной Галлии реализуются посредством вмешательства в галльские дела римского папы, который при этом старается усилить свой авторитет среди Церквей, находящихся вне пределов области его юрисдикции.

Ключевые слова: папа Зосим, император Гонорий, римские провинции, церковно-административное устройство, Южная Галлия, Арль, Вьенна, Нарбонн, Марсель.

An Attempt to Reorganize the Church-Administrative Structure of South Gaul in the Pontificate of Pope Zosimus (417–418): Motives and Consequences

M. Gratsianskiy

Mikhail V. Gratsianskiy, PhD, Leading Researcher, Lomonosov Moscow State University, Faculty of History, Lomonosovsky prospect, 27-4, 119192 Moscow, gratsianskiy@mail.ru

Abstract: Based on the surviving correspondence of Pope Zosimus (417–418), the article analyzes the latter’s policy towards the Churches of Gaul, belonging to the Western Roman diocese of the Seven Provinces (Septem provincial). The article presents the course of correspondence between Pope Zosimus and his addressees from Gaul, concerning the elevation of the See of Arles. The article shows how the state-political interests in Southern Gaul were realized through the intervention in the Gallic affairs of the Pope, who at the same time tried to strengthen his authority among the Churches outside the area of his jurisdiction.

Keywords: Pope Zosimus, Emperor Honorius, Roman provinces, church-administrative system, South Gaul, Arles, Vienne, Narbonne, Marseille.

Весьма краткий понтификат Зосима (с 18 марта 417 по 26 марта 418 г.) представляется чрезвычайно важным и показательным в целом ряде отношений[31]. Прежде всего, следует констатировать качественный и количественный рост папских притязаний на властное первенство: обоснование претензий римских понтификов на власть во «Вселенской Церкви» выходит на качественно новый уровень. Целый ряд тезисов, о которых можно лишь предположительно говорить применительно к предшествующим понтификатам, при Зосиме начинают озвучиваться открытым текстом и служить подкреплением конкретных политических шагов. Понтификат Зосима тем самым завершает краткий этап развития концепции папской власти[32], для которого было характерно позиционирование себя римским престолом как соборной структуры, отстаивающей незыблемость канонов Никейского собора и транслирующей их Церквам Запада. Период пребывания Зосима на римской кафедре характеризовался окончательной увязкой специфической римской петринологии с постановлениями Никейского собора, к которым отныне открыто причислялись и каноны собора Сардикийского, и перевод ее в плоскость политической практики[33].

Наиболее важные события понтификата Зосима были связаны с эпизодами церковно-политической борьбы, протекавшей в Галлии и Африке, и потому за небольшим исключением сохранившиеся послания Зосима делятся на два блока, связанные с делом Патрокла Арелатского (Арльского) и неожиданным разворотом дела Пелагия и Целестия в Африке[34]. В обоих эпизодах Зосим проявил себя как весьма решительный деятель, во многом готовый как пересмотреть сложившийся в церковно-политических делах статус-кво, так и пойти на разрыв с политикой собственных предшественников. Как следствие, послания Зосима сохранились в ряде документальных собраний, имеющих происхождение из Галлии и Африки[35].

Политика папы Зосима в отношении церквей Южной Галлии ознаменовала собой качественный переход от теоретического и отчасти завуалированного формулирования идеи превосходства римской кафедры при предшественниках Зосима к попыткам прямого директивного воздействия на церковно-политические процессы за пределами территории, на которую собственно распространялась юрисдикция римского епископа[36].

По-видимому, первым документом, лично от имени папы направленным за пределы римской церковной области и имеющим четкие признаки распорядительного, является первое послание Зосима, адресованное 22 марта 417 г., всего через четыре дня после вступления этого папы на кафедру, «всем епископам, поставленным в Галлиях и семи провинциях»[37].

Это послание было издано в пользу арелатского (арльского) епископа Патрокла[38]. Поскольку письмо было издано в дни, непосредственно следующие за интронизацией римского епископа, вполне резонным выглядит предположение, высказанное Л. Дюшеном, о том, что Патрокл находился в эти дни в Риме, приехав туда либо на церемонию избрания нового папы, либо ранее того[39]. Хорошо известно, что во время интронизации пап, проведения Римских соборов, заседаний римского клира, а также иных торжеств в Риме могли находиться епископы городов, не относящихся к римской церковной области. Эти епископы прибывали в Рим по самым разным причинам, чаще всего ради решения каких-либо своих дел. Естественно, личное присутствие было наилучшим способом решить в свою пользу важное дело, а потому нахождение Патрокла в Риме во время издания письма представляется вполне вероятным[40].

Письмо галльским епископам очевидным образом не имеет характера синодального послания, которым другие Церкви извещались о вступлении на кафедру нового предстоятеля[41]. Начинается оно с распорядительной части, что в целом не характерно не только для папских, но и для императорских распорядительных посланий, обыкновенно содержащих преамбулу: «Было угодно апостольскому престолу, что если кто-либо любого церковного чина из какой бы то ни было части Галлий соберется прийти к нам в Рим или вознамерится идти в другую землю, то да отправится он не иначе, как получив рекомендательные [письма] (formatas)[42] арелатского епископа, дабы засвидетельствовать свое священство и церковное место, которым обладает, приложением его писем»[43]. Данное предписание Зосим обозначает как «постановление» (statuimus) и «распоряжение» (auctoritas), которое «он разослал повсюду, дабы было известно всем областям, что то, что мы постановили, следует всемерно соблюдать»[44].

Данное требование аналогично тому, что было принято в Церквах Африки в 397 г. и затем неоднократно повторялось: любое духовное лицо, отправляясь за пределы провинции по какому-либо делу, должно было получить рекомендательное письмо своего «первенствующего» (primas)[45]. Судя по смыслу этого африканского правила, Зосим рассматривал арелатского епископа как «первенствующего» на определенной территории. Как и подобает распорядительным документам, предписание сопровождается указанием на меры взыскания, причитающиеся за его несоблюдение: тот, кто нарушит эти постановления (constituta), будет «отделен» от общения с римским епископом (a communione discretum)[46].

Подчеркнуто приказной тон послания Зосима является беспрецедентным для папских посланий вплоть до того времени. Он позволил большинству исследователей делать вывод о том, что действия и распоряжения папы основывались на авторитете правителей Западной Римской империи и были руководимы ими – прежде всего Флавием Констанцием – полководцем и будущим соправителя императора Гонория. Таким образом, действия Зосима преследовали политические цели укрепления римской власти в галльских провинциях, подвергнувшихся варварским вторжениями и страдавшим от последствий ряда узурпаций[47].

Беспрецедентным, тем самым, является и следующий шаг Зосима, отраженный в послании: он «повелевает» (jussimus) арелатскому митрополиту иметь «особую власть» (praecipuam auctoritatem) поставлять епископов[48]. В свою юрисдикцию тот должен «отозвать» (ad pontificium suum revocet) провинции Вьеннскую, Нарбоннскую Первую и Нарбоннскую Вторую[49]. «Всякий, кто после этого вопреки постановлениям апостольского престола и наставлениям предков (apostolicae sedis statuta et praecepta majorum) в обход епископа митрополии посягнет рукоположить кого-либо в вышеупомянутых провинциях или если позволит незаконно рукоположить себя, да узнает, что лишен священства (uterque sacerdotio se carere cognoscat). Ведь как может получить власть верховного священника (auctoritatem summi sacerdotis) тот, кто пренебрег соблюдением того, что подобает архиерею (quae erant pontificis)?»[50]

Поскольку под «наставлениями предков» в папских посланиях в первую очередь имеются в виду апостольские правила, а также правила Никейского собора, то очевидно, что Зосим в данном случае позиционирует себя как проводника и гаранта апостольских и соборных постановлений – роль, ставшая для пап к этому времени уже вполне привычной[51]. Новым здесь, впрочем, является то, что нарушивший это правило епископ оказывается лишенным своего сана автоматически, лишь на основании данного папского решения, а не в результате соборной процедуры, проведенной в Галлии. Приказной тон и угроза односторонних санкций в отношении нарушителей также являются безусловно новым аспектом папской риторики.

В заключении Зосим требует соблюдения никейского правила, запрещающего епископам совершать рукоположения в чужих «пределах и территориях» (finibus territoriisque), устраивая «варварский и нечестивый беспорядок» (barbara et impia ista confusio)[52]. Далее он утверждает, что Арелатская Церковь имела «древнюю привилегию» (vetus privilegium), поскольку от римской кафедры (ex hac sede) к ней якобы был отправлен «верховный предстоятель» (summus antistes) Трофим, «из источника которого все Галлии получили ручейки веры» (ех cujus fonte totae Galliae fidei rivulos acceperunt)[53].

Упоминание Зосимом фигуры первого арелатского епископа Трофима является первым подобным свидетельством. Впоследствии легенду об отправке из Рима в Галлию семи епископов, в том числе и Трофима, рассказывает только Григорий Турский[54]. Закономерен вопрос, является ли история о миссии Трофима местной арелатской легендой или же она была ad hoc сочинена в Риме. Оба предположения представляются одинаково правомерными. В пользу римского происхождения легенды косвенно может свидетельствовать то, что уже предшественник Зосима Иннокентий I (402–417) продвигал идею о том, что епископы во всех странах Запада ведут свое происхождение от апостола Петра и его преемников, сиречь римских епископов[55]. Как следствие можно полагать, что даже если память о Трофиме, первом епископе Арелата, и могла быть местной городской легендой, то идея о том, что он был послан в Арелат из Рима вполне могла быть выдвинута в Риме[56]. В силу этого Григорий Турский, по нашему мнению, излагал легенду о Трофиме и других посланных в Галлию из Рима епископах скорее уже в ее римской обработке[57].

Основываясь на этом аргументе, папа требует прекратить всякие споры о принадлежности приходов: всем, что принадлежит арелатскому митрополиту даже за пределами указанных провинций, последний должен «владеть с неоспоримой властью» (intemerata auctoritate possideat). Все дела должны доводиться до его сведения (notitiam), за исключением тех случаев, когда «величина дела потребует рассмотрения» римского престола[58]. Такое развитие получает у Зосима озвученный впервые его предшественником Иннокентием тезис о том, что Риму надлежит рассматривать «большие дела» (causae majores), т. е. такие, которые превосходят компетенцию митрополита[59].

Таким образом, можно видеть, что данное послание Зосима по своему содержанию действительно является уникальным примером папской эпистолографии своего времени в том виде, в каком последняя нам известна. Как таковое, оно продолжает обращать на себя пристальное внимание исследователей. Среди основных гипотез, касающихся мотивов и поводов к его составлению, упоминаются влияние на папу императорской власти в лице Флавия Констанция или же влияние Патрокла Арелатского, о чем уже отчасти говорилось выше. Вместе с тем следует признать, что эта гипотеза оказывается в значительной мере гадательной. Она основывается лишь на том, что в 411/412 г. Флавий Констанций по завершении мятежа Константина III некоторое находился в Арелате, а также на том, что, по сведениям Проспера Аквитанского, Патрокл был «другом и приближенным» Флавия Констанция[60]. Эти два обстоятельства дают исследователям возможность полагать, что действия Зосима по трансформации церковного управления Южной Галлией посредством укрепления церковно-административного положения Арелата были частью политики равеннского двора. Впрочем, другая версия предполагает, что они могли быть ответом на частную инициативу, исходившую от Патрокла Арелатского, опиравшегося на свое знакомство с Флавием Констанцием[61].

Как ни трактовать мотивы к его составлению, особенность первого послания Зосима с точки зрения развития властных притязаний папства заключается прежде всего в том, что, с одной стороны, оно имеет однозначно приказной характер, а с другой – не приводит каких-либо обоснований высокого статуса римского престола и особых прав римского епископа, хотя раздел с подобными обоснованиями так или иначе присутствовал во всех папских посланиях, адресованных за пределы Римской Церкви вплоть до того времени. В своем послании Зосим впервые в папской истории отдает директивные распоряжения касательно сферы, которая составляла суть собственно духовной власти (potestas) в каноническом смысле этого слова – права совершать рукоположения и вершить церковный суд на определенной территории[62].

В этой связи представляет интерес вопрос об аудитории данного послания. Дж. Данн задается вопросом, почему Зосим не ограничился отправкой распоряжения епископам южногалльского диоцеза, которые должны были его выполнять, а отправил его также епископам «Галлий», под которыми следует понимать северо-галльский диоцез[63]. Между тем, по нашему мнению, ничто не мешает считать, что под «Галлиями» Зосим имел в виду всю praefectura Galliarum, административным центром которой как раз был Арелат. В пользу этого, по нашему мнению, говорят и такие выражения этого послания, как «ех qualibet Galliarum parte», «quam auctoritatem ubique nos mississe manifestum est, ut cunctis regionibus innotescat»[64]. Если первое из них еще возможно связать с северо-галльским диоцезом «Galliae», то второе свидетельствует скорее о том, что имеется в виду вся префектура[65].

Впрочем, данное послание не было единственным посвященным регулированию Зосимом церковно-административных отношений в южно-галльских провинциях. К южно-галльским делам Зосим возвращается уже в конце сентября 417 г., когда в ряде посланий он вновь обращается к теме возвышения Арелатской кафедры. В первом из них, от 26 сентября, он обращается ко «всем епископам, поставленным в Африке, всем епископам, поставленным в Галлиях и Семи провинциях, всем епископам, поставленным в Испании», т. е. фактически ко всем епископам западно-римской префектуры Галлий[66].

Письмо посвящено рассмотрению дела о церковной юрисдикции Арелата в Южной Галлии, затрагивающего города Кифарист и Локус Гаргариус[67], упомянутые Зосимом в заключительной части первого послания[68]. Речь теперь шла о епископах Урсе и Туенции[69], которые, по мнению Зосима, были поставлены незаконно. Зосим сообщает, что Урс, который прежде был «исцелен усердным лечением сего престола, не смог достичь здравия [благодаря] исправлению ошибки»[70], в то время как Туенций, «будучи несколько лет назад удален (с кафедры – М.Г.) по представленному обвинению, как об этом свидетельствуют послания граждан и рассказывают акты, даже степень верховного священника получил от того, кем ранее был осужден»[71]. Незаконное рукоположение состоялось при участии Лазаря, епископа Акв Секситевых (Экз-ан-Прованс), которого, в свою очередь, якобы также незаконно рукоположил Прокул Массилийский. Этот Лазарь был осужден на Туринском соборе[72] за клевету на епископа Брикция, однако впоследствии был-таки рукоположен Прокулом несмотря на то, последний на Туринском соборе выступил одним из обвинителей Лазаря. Зосим также сообщает, что впоследствии Лазарь письменно отрекся от епископства, «устыдившись собственной жизни» (vitae suae conscientia)[73].

Вина Урса и Туенция, по версии римского понтифика, заключалась в следующем: «Что можно прибавить к стольким и таковым менее важным, нежели бесчестная узурпация, [проступкам], кроме того крайнего, который превосходит всякое заблуждение, [а именно], что были они недолжно поставлены в округах, с древности принадлежащих городу арелатцев? Будь в такого рода делах совершен хотя бы один проступок, авторитет апостольского престола разрушил бы и остальные. Но здесь сошлось многое: рукоположение [людей] бесчестных и осужденных, пренебрежение митрополитом и провинциальными священниками, бесстыднейшее присвоение чужих мест, наконец несоблюдение святости дня и Лазарь, призванный к участию в недозволенном рукоположении. Всё это было обсуждено у нас на основании деяний и свидетельств»[74]. Таким образом, помимо неназванных преступлений, якобы совершенных Урсом и Туенцием до их поставления, в вину последним ставилось нарушение прав арелатского митрополита, выразившееся в обращение за поставлением в Массилию, рукоположение в неположенный день и участие в нем неканонически рукоположенного Лазаря. Данное дело было обжаловано в Риме Патроклом Арелатским и рассмотрено Римским собором.

Указав, что Туенций, помимо этого, обвиняется в приверженности присциллианской ереси, Зосим объявляет обоих низложенными и анафематствованными, о чем письменно сообщает «по всему миру, где бы то ни было и по какой бы ни бы-до земле ни разошелся звук (sonus) кафолической религии»[75]. Затем он повторяет пассаж из первого послания, в котором утверждает привилегии арелатского митрополита в трех провинциях. Тем самым это утверждение также оказывается адресованным «всему кафолическому миру».

Данный круг тем присутствует и в пятом послании Зосима, направленном лично против Прокула Массилийского и адресованном епископам провинций Вьеннская и Нарбоннская Вторая[76]. В этом послании Прокул Массилийский огульно обвиняется в узурпации прав рукоположения. Вступительная часть послания звучит следующим образом: «Многое вопреки старому правилу, как обнаружено, присвоил Прокул в отношении недолжного совершения некоторых поставлений, каковые мы совсем недавно рассмотрели на многочисленном судилище. И хотя его (Прокула. – М.Г) долго ждали, он, надменно воспринимая данную ему отсрочку, явиться отказывается. Но более всего нас возмутило то [его] посягательство, что на Туринском соборе, при том, что речь шла совершенно о другом, он в оскорбление апостольского престола решил хитростью добиться [того], чтобы посредством вымогательства и коварства этот собор предоставил ему, как будто митрополиту, власть рукополагать священников в провинции Вторая Нарбоннская»[77].

Очевидно, что приведенный пассаж не вполне прозрачен. Отталкиваясь от него, некоторые исследователи приходили к заключению, что Прокул отказался явиться в Рим на суд в сентябре 417 г. и тот состоялся в его отсутствие[78]. Это предположение требует некоторого пояснения. Упомянутое Зосимом наречие «proximo», которое мы переводим как «совсем недавно», касается рассмотрения дела Прокула, которое произошло непосредственно перед или в недалеком прошлом относительно составления папой данного письма. Исходя из последующего текста, можно предположить, что дело Прокула было представлено на суд в Рим и он был на него вызван, однако получил долгую (din) «отсрочку» (inducias). Поскольку же далее Зосим неожиданно начинает говорить о Туринском соборе, то представляется возможным сделать вывод, что Прокул воспользовался этой отсрочкой для того, чтобы представить свое дело на этом соборе и добиться на нем решения в свою пользу[79]. Таким образом, приходится предполагать, что материалы на Прокула поступили в Рим уже достаточно давно, т. е., вероятно, еще в понтификат Иннокентия.

Завершается это послание следующим образом: «И, чтобы не казалось, что он один учинил поношение сему престолу, он призвал себе в сообщники Симплиция Вьеннского[80], который с подобным же бесстыдством потребовал, чтобы ему было позволено [на его] усмотрение поставлять священников во Вьеннской провинции. Неподобающее дерзновение, должное быть пресеченным в самом зародыше, – вымогать у епископов, затеявших собор по конкретным причинам, то, что вопреки постановлениям отцов и уважению к святому Трофиму, который был послан от сего престола в качестве первого митрополита Арелатского града, уступать или менять не может даже власть сего престола! Ведь у нас живет с неповрежденными корнями древность, уважение к которой закрепили декреты отцов. И поскольку, о любезные братья, мы велим привести нарушенное в порядок, епископ митрополии города арелатцев с неколебимой властью да владеет еще от Трофима закрепленной временем чередой поставлений в обеих Нарбоннских [провинциях] и во Вьеннской»[81].

Тогда же, 26 сентября, Зосим отвечает на несохранившееся «донесение» (relatio) Илария Нарбоннского[82], очевидным образом оспаривающее признание Римом за арелатским митрополитом права рукополагать епископов в провинции Первая Нарбоннская[83]. Иларий, по словам Зосима, «с честным видом» (sub honestatis specie) заявлял, что «в чужой провинции посторонний не должен ставить священников»[84]. Будучи епископом главного города провинции, Иларий Нарбоннский ввиду очевидных постановлений 34-го апостольского, 4-го и 6-го никейского канонов[85], неукоснительного соблюдения которых в своих многочисленных посланиях, в том числе направленных и в Галлию, требовали предшественники Зосима, отстаивал собственное право поставлять епископов в пределах своей провинции в качестве ее митрополита (de ordinandis in provincia Narbonensi prima sacerdotibus).

Ввиду того, что предшественники Зосима неоднократно направляли в Галлию послания, в которых отстаивали в том числе и принципы соответствующих никейских правил, Иларий в своем «донесении», по-видимому, указал Зосиму на то, что решение лишить нарбоннского митрополита его законных прав противоречит позиции предыдущих римских епископов[86]. Именно такое предположение соответствует смыслу следующего пассажа послания Зосима: «И потому, отменив то, что ты обманом получил от апостольского престола, – в чем тебя и уличают, поскольку достаточно хорошо было известно, что, согласно старому установлению, священнику Арелатской Церкви было уступлено ставить епископов не только во Вьеннской провинции, но и в двух Нарбоннских»[87]. Удивительным образом, Зосим объявляет здесь прерогативы нарбоннского митрополита по лученными от Рима и одновременно обвиняет Илария в их незаконном получении[88]. Тем самым он фактически дезавуирует позицию своих предшественников по вопросу о правах митрополитов и пределах провинциальных юрисдикций[89].

Зосим называл канонически обоснованные заявления Илария «домогательствами и вожделениями» (assertio et desideria) и утверждал, что Иларий выступает против «древнего обычая» и «старого установления» (antiqua consuetude, prisca institutio). Между тем права Арелата он обосновывал ссылкой на легенду о Трофиме, ставя последнюю явно выше четких канонических определений: «Священник Трофим, некогда направленный к арелатскому граду апостольским престолом, первым явил тем областям уважение такового звания, и весьма заслуженно излил [его] на другие посредством той власти, которую получил».

Далее Зосим делает следующее достойное внимание высказывание: «И этот обычай поставления, а также понтификат того места, который он получил первым и по праву, сохраненный вплоть до ближайшего времени, подтверждаются состоявшимися у нас деяниями и свидетельствами многих сосвященников»[90]. Эта фраза была призвана засвидетельствовать то, что легенда о Трофиме имеет галльское происхождение. В сущности, она красноречиво говорит о том, что легенда о Трофиме была подкреплена исключительно «деяниями» (актами) только что прошедшего Римского собора, на котором явно впервые были представлены «свидетельства» кого-то из его участников, имена и кафедры которых в послании не обозначены. Тем самым под «деяниями» имеется в виду процесс по делу Прокула Массилийского, на котором свидетелями, очевидным образом, выступали епископы-суффраганы Патрокла Арелатского из той части Вьеннской провинции, которая на основании определений Туринского собора уже находилась в юрисдикции арелатского митрополита[91].

Из этих слов становится также очевидной попытка римского понтифика перенести на Арелат ту же логику, которую отстаивали римские папы, обосновывая свое особое положение «прерогативами апостола Петра». Особая связь с апостолом должна была ставить его преемников вне контекста существующих церковно-административных границ и юрисдикиций. Позиция Арелата в Галлии должна была строиться на тех же принципах, но уровень «чести первенства» (primatus honor) оказывался у него естественно ниже, чем у Рима[92]. Права арелатского епископа папа считает основанными на почитании «апостольского престола» и «святого Трофима», на «старом обычае» рукоположения, а также на «нашем недавнем нагляднейшем определении» (nostra recenti evidentissima definitione)[93].

Обозначенные Зосимом «деяния и свидетельства» были, по его мнению, достаточными, чтобы удержать Илария от «поползновения… против старого обычая» (praesumptio… contra veterem consuetudinem). Тем не менее папа считает необходимым указать епископу Нарбона «меру справедливого предписания» (modum… justae praescriptionis) посредством нового указа (hac auctoritate). В случае рецидива со стороны Илария «незаконных поползновений» (illicitis praesumptionibus) вопреки папским «постановлениям» (statuta), Зосим грозит, что его кандидаты не смогут получить епископства, а сам он окажется «отделен от кафолического общения» (catholica commnmone discretus)[94]. Не будет лишним подчеркнуть и здесь, что столь радикальное вмешательство папства в церковно-административное устройство внешней области в сочетании с совершенно недвусмысленными и конкретными угрозами санкций являлись на тот момент также беспрецедентными для папской риторики.

29 сентября Зосим направляет письмо Патроклу Арелатскому[95], важное в ряде отношений. Прежде всего, в нем упоминается о проведенном в Риме расследовании в связи с действиями Прокула Массилийского, на котором присутствовал и сам Патрокл. Тем самым последнему был известен приговор (auctoritas) в отношении Прокула, включенный в «деяния» (gesta) или протоколы Собора, которые были разосланы «в различные земли» (per terrarum diver sa). Резюмируя, Зосим обращает к Патроклу следующую фразу: «Посему усматривай в себе достоинство и личность митрополита также в силу решения апостольского престола; в каковое место, присвоенное недолжным образом собором, воровски пробрался Прокул»[96].

В этом пассаже является показательным как утверждение Зосима о том, что Патрокл получил свое митрополичье достоинство благодаря римской кафедре, так и то, что понтифик не считает какой бы то ни было собор полномочным решать дело о территориальном распределении епископской власти, относя данный вопрос целиком к своей компетенции[97]. Он подчеркивает, что «достоинство и личность митрополита» арелатский епископ имеет благодаря позиции «апостольского престола».

Далее Зосим утверждает за Патроклом прерогативу давать рекомендательные письма к папе клирикам «любого звания и степени» (sub quovis ecclesiastico nomine vel gradu) изо всех областей Галлии (ex Gallicanis unde unde regionibus), которые направляются в Рим, причем, как уточняет Зосим, это касается всех – «от епископов до самого последнего церковного чина» (ab episcopis usque ad ultimum ecclesiasticum gradum)[98]. В завершении послания Зосим в приказных выражениях требует от Патрокла соблюдения правил поставления мирян, переходящих с государственной службы в духовную: «Наши писания доведи до всеобщего сведения, дабы и ты знал, что то самое, что запрещено всем, не позволено и тебе»[99].

В письме от 5 марта 418 г., написанного также ввиду дальнейших «нарушений» Прокулом Массилийским папских постановлений, Зосим вновь указывает, что Патрокл Арелатский получил «власть митрополита» (auctoritas metropolitan!) в силу «приговора апостольского престола» (apostolicae sedis pronuntiatione)[100]. Папа призывает Патрокла «со строгостью и суровостью» (rigore censuraque) выступать против незаконных действий Прокула Массилийского в силу того, что ему была делегирована папская «должность»[101].

Последнюю фразу следует отметить особо, поскольку в ней Зосим ясно говорит о делегировании неких папских прерогатив. Далее он поясняет свою мысль, имея в виду того же Прокула Массилийского: «Почему он не думает, откуда ты, дражайший брат, имеешь эту свою власть, [несмотря на то], что мы постановили и постановляем, кто бы ни приходил из тех в наши области, их не следует принимать без твоих рекомендательных писем, и не следует одобрять тех, кого ты, будучи поставлен в провинции, сам не одобришь?»[102] Таким образом Зосим открыто объявляет себя источником власти Патрокла Арелатского и выражает удивление, – невозможно оценить, насколько искреннее, – почему столь очевидное обстоятельство не принимается во внимание Прокулом Массилийским. Понятие власти (potestas, έξουσία) применительно к митрополиту обозначало полномочия последнего утверждать рукоположение епископов его провинции и как таковое зафиксировано в 4-м и 6-м правилах Никейского собора[103]. Указывая на то, что Патрокл имеет полномочия митрополита, полученные от Рима, Зосим представляет Римский собор инстанцией, способной наделять митрополичьей властью епископов за пределами римской церковной области[104]. Более того, как следует из предыдущей фразы, Зосим подчеркивает, что делегирует свою «должность» (officium) предстоятелю Церкви Арелата, что в рамках существующей римской юридической практики по сути означало передачу iurisdictio mandata[105]. Тем самым данное послание является первым папским посланием, в котором римское юридическое понятие «delegatio» применяется в церковно-административной сфере, несмотря на то, что первая попытка делегирования полномочий римским епископом фактически представлена в послании папы Иннокентия I Руфу Фессалоникскому в 412 г.[106]

В силу, с одной стороны, имевшего места делегирования (delegationem), а с другой, состоявшегося на Римском соборе в сентябре 417 г. запрещения Прокулу рукополагать, все последующие рукоположения со стороны последнего Зосим рассматривает как произошедшие «вопреки правилам» (contra regulas), что по сути дела подразумевает противоречие деяний Прокула канонам, а отнюдь не папским постановлениям[107]. Далее, в письме народу и клиру Массилии Зосим указывает на многочисленные нарушения Прокулом церковной дисциплины, а также на тот факт, что последний уже был сужден папским судом. Тем не менее, он призывает народ избрать нового епископа, «опираясь на совет» Патрокла – митрополита их провинции[108]. Тем самым очевидно, что ни папский суд, ни враждебная позиция митрополита не могли повлиять на епископа, находившегося в согласии со своей паствой.

На основе всего вышеизложенного можно сделать ряд наблюдений касательно церковно-политической ситуации в Галлии в рассматриваемый период, характера действий папы Зосима и их влияния на развитие концепции папской власти.

Общеполитическая ситуация начала V в., связанная с узурпациями и варварскими вторжениями, диктовала меры по усилению централизации. Укрепление церковно-политического положения Арля как новой столицы провинции и резиденции префекта взамен Трира встраивается таким образом в общую логику политической консолидации и соответствующего церковно-политического усиления новых административных центров в период поздней античности – к примеру, Медиолана, Равенны, Константинополя, Фессалоники, Первой Юстинианы. Если на Востоке процессы церковно-политического возвышения происходили путем либо императорской, либо смешанной императорской и соборной санкции, в Западной Римской империи начала V в. возможным посредником в таком деле был признан римский епископ. Таким образом, этот процесс на Западе следует рассматривать не в контексте усиления папства, а в контексте государственно-административного и, как следствие, церковно-политического развития Римской империи. То, что поддержание авторитета римского епископа не было при этом даже второстепенной задачей, показывают последующие за описанными события, относящиеся к понтификату Зосима, во время которых на первый план межцерковной коммуникации по решению императора выступает Аврелий Карфагенский[109].

Факт переноса резиденции префекта претория Галлий в Арль привел к усилению административной роли арелатского епископа и породил спор о юрисдикции с епископом Вьенны – главного города провинции. Несмотря на то, что по вопросу датировки перенесения резиденции префекта претория Галлий из Трира в Арль среди исследователей ведутся споры[110], очевидно, что точка в этом процессе была поставлена знаменитым эдиктом императора Гонория от 17 апреля 418 г., в котором тот утверждал за городом титул митрополии и делал его местом проведения традиционных съездов знати диоцеза Семи провинций (Concilium Septemprovinciarum)[111]. Таким образом, очевидно, что попытка Зосима обеспечить непосредственную власть Арелатского митрополита в ряде ближайших провинций лежит в русле этого процесса. Город, становящийся соборным центром в светском отношении, становится таковым же и в церковном со всеми вытекающими для местного епископа преимуществами[112].

Исходя из общих тенденций эпохи, Зосим следовал в русле того гражданско-административного представления, что столица префектуры должна была иметь особую, более крупную, область юрисдикции[113]. В этом отношении его политика очевидным образом мотивировалась государственными интересами[114]. Факт того, что Нарбонн на некоторое время оказался резиденцией вестготов, а провинция Первая Нарбоннская оказалась по соседству с их последующим местопребыванием, мог потребовать более тесной политической интеграции внутри диоцеза Семи провинций, которая влекла за собой и интеграцию церковную[115]. Этот примат политических интересов также поясняет и удивительное на первый взгляд пренебрежение Зосима интересами других южно-галльских митрополитов, права которых нарушались возвышением Патрокла – прежде всего, Массилийского, Нарбоннского и Вьеннского[116].

Эта политическая логика, безусловно определявшая действия Зосима, отрицалась последним на уровне деклараций. Так, в качестве единственного обоснования возвышения Арелата и связи последнего с Римом папа выставляет чисто мифологическое – связь с апостолом Трофимом. Вероятно, такой ход был необходим для того, чтобы и в данном пункте скрыть разрыв с позицией предшественника Зосима Иннокентия, недвусмысленно выступавшего против того, чтобы церковно-административные порядки следовали за порядками гражданско-административными. Так же, как и в пелагианском сюжете, подход Зосима не имел перспективы: по представлениям обиженных галльских митрополитов, права последних были восстановлены при преемнике Зосима Бонифации.

О некоторых аспектах сочетания мозаик и фресок в интерьерах византийских храмов

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

А.В. Захарова

Захарова Анна Владимировна, Кандидат искусствоведения, доцент, Московский Государственный Университет имени М.В. Ломоносова, Исторический факультет; Ломоносовский пр-т, д. 27, кори. 4, 119991 Москва ГСП-1; Старший научный сотрудник, зав. сектором византийского искусства, Государственный институт искусствознания, Козицкий пер., д. 5, 125009 Москва; zakharova^inbox.ru

Аннотация: В статье предпринята попытка пересмотреть традиционную интерпретацию комбинации мозаик и фресок в византийских храмах как признак некой местной традиции, провинциальности, нехватки средств или кадров. Автор дает обзор известных примеров такой комбинации в искусстве V–XIV вв. в различных регионах, в т. ч. в Фессалонике, на Афоне, в Константинополе. Этот обзор показывает, что комбинация мозаик и фресок в одном интерьере была достаточно распространенным явлением в византийском искусстве, в т. ч. в памятниках столичного круга. Кроме того, выясняется, что роспись по сырой штукатурке нередко делалась под мозаичной кладкой или рядом с границей мозаики в качестве вспомогательного, технического приема. Особое внимание уделяется двум крупнейшим ансамблям XI в. с сочетанием мозаик и фресок: собору Св. Софии в Киеве и кафоликону монастыря Осиос Лукас в Фокиде. В Св. Софии Киевской в ходе недавних исследований украинские реставраторы Ю.А. Коренюк, Р.Б. Гуцуляк и Н.А. Шевченко обнаружили, что в некоторых местах слой штукатурки с обрамлениями и орнаментальными мотивами, выполненными в технике фрески, лежит под мозаикой. Это дало основания для предположений о том, что мозаики были сделаны взамен выполненных ранее фресок. На основании разбора других аналогичных случаев в византийских храмах автор показывает, что это предположение вряд ли верно; более вероятно, что мозаики и фрески выполнялись одновременно одной большой группой мастеров. В качестве ближайшей параллели приводятся мозаики и фрески в кафоликоне монастыря Осиос Лукас. В ходе натурных исследований автором было выяснено, что в кафоликоне Осиос Лукас также в некоторых местах обрамления и орнаменты, выполненные в технике фрески, лежат под мозаичной кладкой. Это было обусловлено техническими и эстетическими аспектами сочетания двух живописных техник и мраморной облицовки. Автор приводит новые аргументы в пользу того, что в Осиос Лукас эти работы также велись практически одновременно одной большой артелью. Кроме того, высказываются два предположения, связанные с соотношением живописной и мраморной декорации кафоликона. Во-первых, фреска с изображением Иисуса Навина, написанная на стене, примыкающей к кафоликону церкви Богородицы, и закрытая плитой мраморной облицовки в процессе декорации кафоликона, очень близка по стилю остальным росписям кафоликона и должна датироваться не второй половиной X в., а первой половиной XI в. Во-вторых, необычное выделение в иконографической программе алтаря парных мозаических изображений св. Афанасия и св. Григория Богослова может объясняться тем, что это святые покровители монаха Григория, обеспечившего мраморный декор кафоликона, и игумена Афанасия. Последний изображен в росписях крипты вместе с другими предполагаемыми ктиторами, игуменом Филофеем и Феодосием Леовахом, чьи святые покровители также занимают важные места среди изображений святых в мозаиках и фресках кафоликона Осиос Лукас.

Ключевые слова: византийская живопись, византийские мозаики, византийские фрески, собор Св. Софии в Киеве, монастырь Осиос Лукас.

On some aspects of combining mosaic and fresco painting in Byzantine churches

A. Zakharova

Anna V. Zakharova, Candidate in Science (Art History), Ph/D., Associate professor; Lomonosov Moscow State University, Faculty of History; Lomonosovsky pr., 27/4, 119991 Moscow, GSP-1; Senior researcher, Head of Byzantine art department, State institute for Art Studies, Kozitsky per., 5, 125009 Moscow, za-kharova^inbox.ru

Abstract: The paper questions the traditional interpretation of combining mosaic and fresco painting in Byzantine churches as a mark of some local, provincial traditions, or an indication to the lack of resources and masters. The author surveys the existing examples of such combination in Byzantine art from the 5th to the 14th centnry in different regions, inclnding Thessaloniki, Monnt Athos and Constantinople. This survey shows that combining mosaics and frescoes in one interior was a rather widespread practice in Byzantine chnrch art, encountered also in the ensembles of the metropolitan circle. Besides this, it is clear that fresco painting was also made under or next to mosaic for some auxiliary, technical functions. Special attention is paid to the two largest 11th century ensembles combining mosaics and frescoes: St Sophia in Kiev and Hosios Loukas in Phocis. In St Sophia in Kiev the recent research has brought to light new data. The Ukranian restorers Yu. Ko-renuyk, R. Gutsulyak and N. Shevchenko have revealed some points where plaster painted al fresco with ornamental motifs or plain colour is found under the mosaic tesserae. They interpreted this fact as an indication that the frescoes were painted first and at some later phase were substituted with mosaics. Analyzing similar cases in Byzantine churches, the author shows that this hypothesis can hardly hold true. It is more likely that the mosaics and frescoes belong to the same phase of decoration made by a large team of masters. The closest parallel may be found in the mosaics and frescoes of Hosios Loukas. The author’s recent research at the katholikon of Hosios Loukas has shown that here too in many points the painted frames and ornaments made al fresco are underlying the mosaics. This was caused by technical and aesthetical aspects of combining the two techniques and the marble revetment. The author puts forward some new arguments proving that these decoration works were carried out by one large workshop in the same period of time. Besides this, the author makes two more hypotheses connected with the issue of relation between mosaics, wall paintings and marble decoration. First, the Joshua mural which had been painted on the wall of the Theotokos chnrch connected with the katholikon and subsequently covered with a marble panel in the process of its decoration, is very close in style to other wall paintings in the katholikon and should be dated not to the second half of the 10th but to the first half of the 11th century. Second, the unusual choice of the two mosaic images of St Athanasius and St Gregory the Theologian in the altar may be an indication that these were the patron saints of the monk Gregory, who was the donor of the marble decoration, and the abbot Athanasius. The latter is painted in the crypt together with two other assumed donors, the abbots Philotheus and Theodosius, whose patron saints were also put in prominent positions among the images of saints in mosaics and wall paintings of Hosios Loukas katholikon.

Keywords: Byzantine painting, Byzantine mosaics, Byzantine frescoes, church of St Sophia in Kiev, Hosios Loukas monastery.

В научной литературе о византийской монументальной живописи дополнение фресками мозаик, занимающих центральное и алтарное пространство храма, традиционно считалось признаком провинциальности, неким вынужденным решением, связанным с экономией средств и нехваткой кадров или же местной особенностью[117]. В частности, именно так интерпретировался самый крупный ансамбль с мозаиками и фресками – собор Св. Софии в Киеве (ок. 1037 г.)[118] (Рис. 1). Археологические и письменные свидетельства о существовании такой комбинации двух техник в других киевских храмах (Десятинной церкви, Успенском соборе Киево-Печерской лавры и др.)[119], как и частично сохранившийся ансамбль Михайловского Златоверхого монастыря (ок. 1112 г.)[120] подкрепляли мнение о том, что такая комбинация стала местной особенностью монументальной живописи Киевской Руси.

Недавние исследования в Св. Софии Киевской дают новую пищу для размышлений о традиции комбинирования двух техник в византийской монументальной живописи. В 2013–2014 гг. в Св. Софии в подкупольном пространстве были поставлены леса и проведены частичные технико-технологические исследования мозаик и фресок, результаты которых опубликованы в статье Ю.А. Коренюка, Р. Гуцуляка и Н. Шевченко[121]. В ходе этих работ были подтверждены некоторые предположения, сделанные ранее на материалах исследований прошлых лет[122]. Во-первых, состав штукатурки под фрески во всех частях собора одинаковый, что полностью лишает оснований высказывавшиеся ранее гипотезы о более позднем выполнении фресок в периферийной зоне храма. Во-вторых, цвета, формат и размер тессер, а также техника набора в мозаиках западных частей подкупольного пространства несколько отличаются от мозаик купола и восточной части. Это может свидетельствовать о том, что данные участки выполнялись в последнюю очередь, мастера торопились, материалов не хватало.

Кроме того, были выявлены и некоторые новые факты, на которые до сих пор не обращали внимание. Обнаружилось, что в нескольких местах мозаика лежит поверх слоя с фресковой живописью. Речь идет о полосах разгранки и орнаментальных композициях[123] (Рис. 2–4). На основании этих находок украинские исследователи сделали предположение о том, что сначала подкупольное пространство собора было расписано фресками полностью или частично, а затем фрески заменили мозаиками, которые не принадлежат к первоначальной декорации собора. Вероятно, вследствие дефицита смальты первоначальные фрески в западной части подкупольного пространства (медальоны с образами севастийских мучеников в западной подпружной арке) так и не были заменены мозаиками[124] (Рис. 5).

А.Ю. Виноградов поддержал эти предположения и выдвинул новую гипотезу о связи последовательности работ по украшению собора с событиями церковно-политической истории[125]. По его мнению, сначала весь собор был расписан фресками до 1037 г. Эта летописная дата вполне заслуживает доверия, к тому же на фресках есть датированные граффити 30-х гг. XI в. Затем, после значительного перерыва, в алтаре, куполе и подкупольном пространстве фрески были заменены мозаиками. А.Ю. Виноградов связывает это со смещением митрополита Илариона и поставлением на киевскую митрополию Ефрема, при котором произошло новое освящение собора 4 ноября 1052 г. Работы могли быть выполнены большой артелью мозаичистов за один сезон с весны до ноября 1052 г., чем и объясняется спешка и нехватка материалов.

В этих гипотезах есть несколько моментов, нуждающихся в дополнительном прояснении. Остается непонятным, какие материальные данные могут подтвердить именно замену полноценной фресковой росписи мозаиками в алтаре и центральной части собора[126]. Остатки фресок с фигуративными изображениями под мозаиками не обнаружены, как и следы повсеместного уничтожения или нанесения насечек на этот слой для закрепления нового слоя штукатурки под мозаики, что обычно делалось при наличии значительного временного промежутка между разными этапами монументальной декорации.

Напротив, есть некоторые данные, которые могут говорить скорее о том, что фрески и мозаики выполнялись почти одновременно. Так, украинскими реставраторами было выяснено, что в состав штукатурки под фрески и под мозаики входят одни и те же вещества (в частности, в штукатурке под фрески использованы те же отходы производства стекла, что и в штукатурке под мозаики), меняется только количество тех или иных компонентов, что связано с особенностями каждой из техник[127]. В некоторых местах полосы орнамента, выполненного в технике фрески, проходят между мозаиками, как в северной части вимы между остатками мозаичного Вознесения на северной стене и мозаичной фигурой первосвященника Аарона[128] (Рис. 4). Сочетание фресковых и мозаичных рам-обводок вокруг некоторых фигур и композиций[129], как мы покажем ниже, не свидетельствует о замене фресок на мозаики. Эти красные живописные обрамления выполнены по той же сырой штукатурке, что и мозаичный набор[130] (Рис. 2, 3). Раскрытые на северо-западном подкупольном столбе в уровне хор фрагменты панно с имитацией мраморной облицовки в технике фрески, на которые сверху заходит слой штукатурки с мозаичным орнаментом, не обязательно были написаны задолго до выполнения мозаичного набора[131]. Это пока единственный очевидный случай частичной замены фрески с простейшими декоративными мотивами на мозаичный орнамент. Нижняя часть подведенного к срубленной фреске слоя мозаичной штукатурки осталась без набора, по ней было выложено пунктиром лишь несколько кубиков смальты (Рис. 3)[132]. Скорее всего, в этих местах, плохо видимых снизу, мозаичный орнамент просто не завершили, а частичная замена фресковых декоративных панно на мозаику могла стать результатом изменения замысла или какой-то нестыковки в работе фрескистов и мозаичистов.

Все это, на наш взгляд, позволяет предполагать одновременное исполнение мозаик и фресок в Св. Софии Киевской одной артелью в течение нескольких лет. Для того, чтобы это предположение могло приобрести более твердые основания, необходимо продолжение технико-технологических исследований мозаик и фресок Св. Софии с лесов, что в настоящее время невозможно.

В данной работе мы попробуем подойти к проблеме комбинации мозаик и фресок в византийских храмах с другой стороны. Рассмотрим вопрос, насколько такая комбинация вообще типична для византийского искусства, какие ее варианты существовали и в каких обстоятельствах заказчики и художники к ней прибегали?

* * *

Сочетание мозаик и фресок известно с раннехристианского времени и остается достаточно частым в средне– и поздневизантийский периоды. Чаще всего это были разновременные дополнения к уже существующему ансамблю, причем обычно, сначала делались мозаики, а потом фрески. Однако нередко такая комбинация задумывалась изначально, и тогда в наиболее значимых частях храма обычно делались мозаики, в остальных – фрески.

Так, уже в первых памятниках раннехристианской монументальной живописи мы встречаем оба варианта. В базилике св. Петра в Риме, освященной в 333 г., сначала были сделаны мозаики апсиды и триумфальной арки, относимые к эпохе Константина Великого. Затем при папе Льве I Великом (440–461) появились фресковые циклы в нефе и мозаика на фасаде, а при последующих перестройках и обновлениях добавлялись новые циклы и отдельные композиции в обеих техниках[133]. В базилике св. Павла, оконченной ок. 395 г., основной объем монументальной декорации был осуществлен при том же Льве I. Здесь изначально сочетались две техники: мозаики украшали апсиду, триумфальную арку и внешний фасад, в нефах были фрески[134].

Целый ряд ансамблей с комбинацией обеих техник от V до XIV в. сохранился в Салониках. Помимо того, что в одном интерьере могли сочетаться одновременные или разновременные мозаики и фрески, обращают на себя внимание и некоторые особые технические приемы в использовании двух техник, очень близкие к тому, что было обнаружено в Софии Киевской. Недавние исследования памятников в Салониках показали, что в нижней части мозаических панно или вокруг них часто делались живописные обрамления, выполненные по той же штукатурке в технике фрески, в виде полос одного или нескольких цветов, иногда с орнаментальными мотивами[135]. Эти обрамления являются неотъемлемой частью мозаик и служат для обеспечения их целостного восприятия вместе с другими видами монументальной декорации, такими как резьба, мраморная облицовка, инкрустация, фреска. Такие обрамления представляют собой еще одно свидетельство того, что в сознании византийских мастеров обе техники монументальной живописи были тесно взаимосвязаны и с технологической, и с эстетической точки зрения.

В церкви монастыря Осиос Давид во второй половине V в. в апсиде была сделана мозаичная Теофания, а под ней и в своде вимы в технике фрески были исполнены орнаментальные композиции с имитацией мраморной облицовки и геометрическими мотивами[136] (Рис. 6). Во второй половине XII в. были добавлены фрески с изображениями праздников в сводах рукавов креста.

В базилике Ахиропиитос раннехристианские мозаики находятся в софитах арок в колоннадах, разделяющих нефы[137]. Во многих местах сохранились однотонные живописные обрамления этих мозаичных панно серого и голубоватого цветов, выполненные по той же штукатурке в технике фрески[138]. В боковых нефах были фрески, от которых сохранились некоторые остатки, в т. ч. подготовительный рисунок с изображением юного святого на западной стене северного нефа. В первой половине XIII в. (вероятно, в 1230–1237 гг.) в южном нефе ранние фрески были заменены изображениями Сорока мучеников С ев астийских[139].

Особый случай представляет собой главный храм города, базилика св. Димитрия. Построенная во втор. пол. V в. и существенно обновленная после пожара ок. 620 г., церковь изначально не имела целостной программы монументальной декорации, которая состояла из отдельных вотивных панно, делавшихся по заказам разных лиц[140]. От первой фазы сохранились некоторые фрагменты мозаик, в частности сцены на западной стене: «Св. Димитрий с детьми» в южном нефе и «Св. Димитрий и трубящий ангел» в северном нефе. Большинство сохранившихся мозаик относятся к VII в., на них изображены св. Димитрий и другие святые, с ктиторами или без[141]. Подобные по смыслу композиции делались и позднее. Некоторые мозаики, относимые исследователями к разным периодам между VII и IX вв., сохранились на алтарных столбах (панно с образами Богоматери и Феодора Тирона на южной грани северо-восточного столба) и в главном нефе (панно с изображением св. Димитрия и четырех ктиторов на западной стене)[142]. При этом с самого начала мозаики и фрески сосуществовали и дополняли друг друга. Доиконоборческие и более поздние фрески в разных частях храма, как фигуративные, так и орнаментальные, частично сохранились или известны по акварелям и фотографиям[143]. В ходе недавних исследований было выяснено, что мозаики на западной стене северного и южного нефа соприкасаются с остатками фресок на стенах над колоннадой: в северном нефе мозаика со св. Димитрием и трубящим ангелом лежит поверх фрески, а в южном нефе мозаика со св. Димитрием и детьми соприкасается с тремя слоями фресок, т. е. сделана после первой росписи нефа, затем закрыта во время второй росписи и вновь открыта во время третьей[144]. В базилике св. Димитрия сохранившиеся мозаичные панно также имеют фресковые обрамления. Например, упомянутое выше панно со св. Димитрием и четырьмя ктиторами на западной стене со всех сторон обведено нарисованной красной полосой, а также белой полосой шириной 5 см справа и 14 см сверху и снизу (Рис. 7). Белая полоса была добавлена для гармоничного соединения мозаики с уже имевшимися на стене панелями мраморной облицовки; слева она опущена потому, что здесь мозаика подходит вплотную к пилястре трибелона. На юго-восточном алтарном столбе мозаика VII в. с изображением св. Сергия, имевшая первоначальную красную раму в технике фрески, позднее подверглась средневековой реставрации: в ее нижней части в технике фрески была дописана утраченная часть позема, нижняя красная полоса обрамления заменена на белую с черным; вероятно, это было сделано тогда же, когда написали образы Христа и святых в нижней части столба[145].

В Ротонде раннехристианские мозаики сохранились в куполе и в софитах проемов первого и третьего яруса[146]. В софитах проемов третьего яруса нижние границы мозаик подняты примерно на 30 см от основания проемов; ниже идут широкие (до 22 см) полосы с орнаментальными мотивами, написанными по той же штукатурке в технике фрески, невидимые снизу[147]. В конце IX в. в апсиде Ротонды появилась сцена Вознесения, написанная в технике фрески[148]. Эта композиция исполнена теми же мастерами, которые примерно в то же время создали мозаичное Вознесение в куполе Св. Софии Солунской, т. е. могли работать в обеих техниках[149]. Тем не менее, в данном случае заказчики сочли вполне возможным дополнить имевшиеся мозаики фреской.

В Св. Софии мозаики конца IX в. не были первоначальными: в виме и апсиде были мозаики 80-х гг. VIII в., в куполе также могли быть более ранние мозаики[150]. К сожалению, неизвестно, были ли в конце IX в. сделаны какие-то еще изображения в наосе. По мнению X. Тсиуми, к этому же периоду относится фигура Богородицы в апсиде, заменившая крест[151]. Другие исследователи считают этот образ более поздним и относят его к одному из следующих обновлений храма ок. сер. XI в. (после землетрясения 1037 г.)[152]. В это время были написаны фрески с изображениями преподобных в откосах проемов западной стены нартекса[153]. Известно, что фрески были и во втором ярусе на галереях, в т. ч. сцена с изображением Евхаристии и отдельные образы святых[154].

Один из наиболее ярких и интересных примеров комбинации мозаик и фресок представляет собой солунский храм свв. Апостолов[155]. Мозаиками здесь украшены купол, своды рукавов креста (северного, западного и южного), верхние части западных угловых компартиментов; ниже карниза стены наоса покрывают фрески, которые размещаются также в нартексе и обходе. Известно, что ктитором храма был константинопольский патриарх Нифонт (1310–1314). Игумен Павел, изображенный на фреске над входом из нартекса в наос, назван в сопроводительной надписи учеником патриарха Нифонта и вторым ктитором. Исследователи предполагали, что мастера начали украшение наоса с мозаик в куполе и сводах, однако ко времени свержения Нифонта с патриаршего престола работа не была доведена до конца, и поэтому не были сделаны мозаики в своде вимы и конхе апсиды; вместо мраморной облицовки нижние части стен были украшены фресками, в том числе и в апсиде, где были изображены святители[156]. Видимо, второй ктитор и мастера надеялись все же завершить мозаичное убранство алтаря, но не смогли.

В церкви свв. Апостолов в нижней части барабана, а также в нижних частях мозаик над карнизом в угловых компартиментах наоса также встречаются фресковые обрамления композиций и фигур, аналогичные тем, что известны в ранневизантийских памятниках. Интересно, что в некоторых местах эти полосы сделаны трехцветными (белый, черный, красный), имитируя мозаичные обрамления (Рис. 8). В отдельных случаях некоторые участки с черными линиями в мозаичных обрамлениях выполнены в технике фрески, что могло быть связано с нехваткой тессер черного цвета[157].

Еще один ансамбль с интересной комбинацией мозаик и фресок находится между Салониками и Константинополем: кафоликон монастыря Ватопед на Афоне, построенный в 80-е гг. X в. мастерами столичного круга[158]. От древнейшей мозаичной декорации кафоликона, выполненной около середины XI в., здесь сохранились фигуры архангела Гавриила и Богородицы, помещенные в вертикальных простенках над восточной парой колонн по сторонам от алтаря[159]. Известно монастырское предание, согласно которому эти изображения чудесным образом сохранились во время одного из пожаров в храме; имеются также свидетельства паломников о том, что в нартексе были мозаичные изображения Христа над входом, ктиторов и императоров[160]. В экзонартексе над входом в нартекс находится еще одна мозаичная композиция с изображением Деисуса и пространной надписью[161]. Автор надписи – монах Софроний – говорит, что разрушенное со временем украшение храма было обновлено стараниями игумена Иоанникия, сделавшего великолепные мозаики. Однако когда именно и какие мозаики были сделаны игуменом Иоанникием (вероятно, уже покойным ко времени исполнения Деисуса), – неизвестно, сведения из надписи интерпретируются исследователями по-разному. Мозаичный Деисус датируется по стилю рубежом ΧΙ-ΧΙΙ вв.

Как бы то ни было, ясно, что Благовещение и Деисус не представляли собой части единовременной сплошной мозаичной декорации, а были отдельными панно. Неизвестно, были ли в остальных сводах наоса одновременные или более ранние фрески. Во всяком случае, до сих пор не было найдено других фрагментов слоя штукатурки под фрески или мозаики, который можно было бы отнести к фазе, предшествующей росписям второй половины XII в.[162] От этой второй фазы сохранилось несколько отдельных фигур святых в разных местах в наосе и внешнем нартексе. Если бы до этого времени храм был полностью украшен мозаикой, ее пришлось бы сбивать, чтобы положить новую штукатурку для фресок, что кажется маловероятным. С другой стороны, вполне логично, что в наосе в технике мозаики было сделано именно Благовещение: храм посвящен этому празднику. Таким образом, остаются два возможных варианта: либо в храме были фрески, предшествующие или современные этой мозаике; либо работы по мозаичной декорации предполагалось продолжить, но по неизвестным причинам это не было сделано сразу, и мозаики были дополнены фресками лишь сто с лишним лет спустя.

Вероятно, во время одного из следующих обновлений монументальной декорации храма в 1311/1312 г. по сторонам от прохода из внешнего нартекса во внутренний под мозаичным Деисусом было сделано второе мозаичное Благовещение, а всё остальное пространство обоих нартексов и наоса расписано фресками, позднее не раз поновлявшимися[163]. Из этого можно заключить, что выделение сцены Благовещения мозаичной техникой и комбинация с фресками уже в начале XIV в. воспринимались как важная особенность именно этого храма, которую решили повторить. Данный случай представляет собой близкую аналогию киевским ансамблям (Успенскому собору Киево-Печерского монастыря, 1083–1089 гг., и собору Михайловского Златоверхого монастыря, ок. 1112 г.), в которых повторялась комбинация мозаик и фресок, аналогичная собору Св. Софии[164].

Недостаточная сохранность памятников не позволяет нам судить о том, насколько комбинация мозаик и фресок в одном интерьере была распространена в ранний и средневизантийский периоды в Константинополе. Из сведений источников складывается впечатление, что украшение сводов мозаикой, а стен – мраморной облицовкой было нормой[165]. И все же, по некоторым косвенным данным можно догадаться, что подобная комбинация практиковалась и в столице.

Широко распространенным явлением она должна была стать после отвоевания Константинополя в 1261 г. в ситуации массового восстановления разрушенных храмов при отсутствии достаточных средств. В качестве примера можно привести церковь монастыря Кириотиссы, где в XII–XIII вв. сосуществовали мозаики и фрески, по крайней мере, в периферийной зоне[166]. В раннепалеологовский период стремление воссоздать былое величие Константинополя подталкивало знатных ктиторов к выбору именно мозаичной техники для украшения храмов и монастырей[167], которая при этом нередко сочеталась с фреской. Самые известные примеры – монастыри Паммакаристос (Фетхие джами) и Хора (Кахрие джами). В первом, обновленном на средства Михаила Главы Тарханиота, сначала были выполнены фрески в обходе кафоликона, относимые исследователями к концу XIII в. После смерти ктитора по воле его вдовы к южной части обхода был пристроен парекклесион, в котором ок. 1310 г. были выполнены великолепные мозаики[168]. Во втором монастыре, обновленном по инициативе великого логофета Феодора Метохита в 1315–1321 г., в наосе и двух нартексах были сделаны мозаики, а затем написаны фрески в погребальном парекклесионе[169]. Позднее в парекклесионе и внешнем нартексе добавлялись аркосолии, украшенные фресками, а во внутреннем нартексе – погребение, оформленное мозаикой.

Изучением техники мозаики константинопольских ансамблей занимались специалисты Американского института[170]. Их исследования показали, что в Св. Софии, Фетхие и Кахрие джами мозаики делались с использованием трех слоев штукатурки, накладывавшихся друг на друга во влажном состоянии. По наиболее тонкому третьему слою влажной штукатурки делался подготовительный рисунок вроде подмалевка, намечавший не только основные контуры изображения, но и цвета разных участков будущей мозаичной кладки, часто достаточно детально. Этот окрашенный слой штукатурки виден во многих местах между тессерами или на тех участках, где тессеры выпали. Например, в Св. Софии в панно с Иоанном II Комнином (1118–1122) были видны разные цвета в лике и короне[171].

Интересные варианты комбинации мозаики и фрески были отмечены в парекклесионе Фетхие джами[172]. Здесь в некоторых случаях обе техники сочетались в одной фигуре: участки детально проработанного цветного подмалевка были выложены тессерами лишь частично или не выложены совсем. Так, у Иоанна Предтечи в виме полностью выложены мозаикой голова и одежда, ноги выложены частично, а кисти рук, тщательно выписанные в технике фрески, вообще не выложены тессерами (Рис. 9, 10). В образах св. Кирилла и Афанасия Александрийских кисти рук, написанные в технике фрески, также не были выложены тессерами. В изображении св. Климента Римского в жертвеннике фон, одежды, ноги и руки полностью выложены мозаикой. Лик выложен лишь частично (волосы, борода, черты лица, белые движки), остальное оставлено в виде фрескового подмалевка. Находящаяся рядом фигура св. Митрофана в том же масштабе и стиле, с таким же мозаичным обрамлением, полностью написана в технике фрески, что, вероятно, было связано с нехваткой смальты.

Как и в Салониках, в Константинополе известно использование фресковых обрамлений мозаик с однотонной или декоративной живописью по той же штукатурке. Так, например, в Св. Софии Константинопольской такие участки однотонной фресковой живописи имеются в нижней части мозаики со Львом VI в нартексе[173], по бокам от панно с императором Александром, в лице и одеждах которого между тессерами во многих местах видны участки тонированной разными цветами штукатурки[174] (Рис. 11) и др. В куполе во время реставрационных работ 1346–1355 гг. орнаментальные мотивы на ребрах, выложенные мозаикой, были дополнены аналогичными мотивами в технике фрески в софитах окон; это, как и замена серебряных тессер на серые камешки, явно было связано с нехваткой средств[175].

О том, что комбинация мозаик и фресок в одном интерьере практиковалась в столичном монументальном искусстве до палеологовского периода, могут косвенно свидетельствовать ансамбли XII–XIIΙ вв. в других регионах, правители которых ориентировались на константинопольские образцы. В качестве примеров XII в. можно указать на собор Гелатского монастыря в Грузии[176] и базилику Рождества в Вифлееме, в которой также сохранилась надпись одного из мастеров, называющего себя художником и мозаичистом[177]. Мозаики и фрески были в постройках соперничавших с Ласкаридами и Палеологами трапезундских императоров (собор Богородицы Хрисокефалос в Трапезунде[178]), эпирских и фессалийских деспотов (Порта Панагия близ Трикала, 1283 г.[179]; возможно, Паригоритисса в Арте, до 1294/1296 г.[180]).

Особый случай представляют собой сербские ансамбли XIII в. В важнейших сербских храмах, таких как Студеница (ок. 1208–1209 гг.), Милешево (до 1228 г.), Сопочаны (ок. 1263–1268 гг.) и др., мозаики имитируются в технике фрески[181]. Для нашей темы интересен не только этот факт сам по себе. Важно то, что во всех этих ансамблях фоны имеют разный цвет, отражая традицию комбинирования мозаик с фресками. В одних частях храма фон покрывается позолотой или делается охристым с нарисованными на нем кубиками смальты, в других – темно-синим. Вполне возможно, что эти ансамбли опосредованно свидетельствуют о существовании подобной практики в византийской столице до 1204 г.

Из нашего краткого и далеко не полного обзора следуют два вывода. Во-первых, комбинация мозаик и фресок в одном интерьере была достаточно распространенным явлением в византийском искусстве, причем не всегда фрески делались после мозаик. Во-вторых, роспись по сырой штукатурке нередко делалась под мозаичной кладкой или рядом с границей мозаики в качестве вспомогательного, технического приема.

* * *

Теперь необходимо уделить особое внимание памятнику, который является наиболее близкой аналогией Св. Софии Киевской и по времени создания, и по стилю живописи, и по комбинации различных живописных техник в одном пространстве – кафоликону монастыря Осиос Лукас в Фокиде. В нем основное пространство наоса и нартекс украшены мозаиками. Фрески находятся в двух приделах в западной части наоса и в северо-восточном компартименте рядом с гробницей св. Луки. Возможно, они были также в юго-восточном компартименте, монументальная декорация которого не сохранилась. Кроме того, фресками расписаны крипта и обширные хоры.

Рис. 1. Св. София Киевская. Мозаики и фрески в подкупольном пространстве. 1030-40-е гг. Фото автора

Рис. 2. Св. София Киевская. Северо-западный подкупольный столб. На боковой грани – фреска с имитацией мраморной облицовки под мозаичным орнаментом. Воспроизводится по: Коренюк Ю., Гуцуляк Р., Шевченко Н. Новi данi до перiодизації художнього опорядження Софії Київської // Ruthenica. 2017. T. XIV. Рис. 29

Рис. 3. Св. София Киевская. Северо-западный подкупольный столб. Участок штукатурки под мозаику без сплошного мозаичного набора. Воспроизводится по: Коренюк Ю., Гуцуляк Р., Шевченко Н. Новi данi до перiодизації… Рис. 14

Рис. 4. Св. София Киевская. Северная стена вимы. Полоса орнамента в технике фрески между фрагментами мозаик на стене и на лопатке. Воспроизводится по: Коренюк Ю., Гуцуляк Р., Шевченко Н. Новi данi до перiодизації… Рис. 32

Рис. 5. Св. София Киевская. Западная подпружная арка. Фрагменты фресок с изображениями севастийских мучеников в медальонах. Воспроизводится по: Коренюк Ю., Гуцуляк Р., Шевченко Н. Новi данi до перiодизації… Рис. 25

Рис. 6. Церковь монастыря Осиос Давид в Салониках. Втор. пол. V в. Мозаики в апсиде и фрески в виме. Фото автора

Рис. 7. Базилика Св. Димитрия в Салониках. VII в. Мозаика со св. Димитрием и четырьмя ктиторами и ее обрамление в технике фрески. Фото автора

Рис. 8. Церковь Свв. Апостолов в Салониках. 1310–1314. Фресковое обрамление под мозаичным орнаментом в подкупольном пространстве, над капителью юго-западной колонны. Фото автора

Рис. 9. Парекклесион монастыря Паммакаристос в Константинополе. Ок. 1310 г. Св. Иоанн Предтеча. Деталь. Ступни написаны в технике фрески, отдельные элементы набраны мозаичными тессерами. Фото автора

Рис. 10. Парекклесион монастыря Паммакаристос в Константинополе. Ок. 1310 г. Св. Иоанн Предтеча. Руки написаны в технике фрески и оставлены без мозаичного набора. Фото автора

Рис. 11. Св. София в Константинополе. Мозаика с императором Александром. 912/913 г. Справа темно-серое обрамление в технике фрески. Глаза набраны смальтой частично, тонированная коричневым штукатурка видна вокруг зрачков. Фото автора

Рис. 12. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Софит арки в юго-западной части хор. Мозаичный орнамент лежит на тонированной штукатурке, встык к мозаике подходит второй слой росписи с полосой разгранки, переходящий в живописную имитацию мраморной облицовки. Фото автора

Рис. 13. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Орнамент в арке над мозаикой со св. Никоном Метаноите. Видно, что тессеры лежат поверх фрески с аналогичными орнаментальными мотивами. Фото автора

Рис. 14. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Мозаика со св. Лукой Гурникиотом. В правом нижнем углу софита арки мозаичный орнамент переходит в живописный. Фото автора

Рис. 15. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Орнаментальное обрамление фигуры св. Луки Гурникиота. Стыковка мозаичного и живописного орнамента. Фото автора

Рис. 16. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Жертвенник. Остатки подготовительного рисунка под мозаичный орнамент. Фото Д.О. Цыпкина

Рис. 17. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Арка западного рукава креста с мозаичными и живописными орнаментами. Фото автора

Рис. 18. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Фреска с изображением Иисуса Навина, ранее закрытая мраморной облицовкой. Фото автора

Рис. 19. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Иисус Навин. Фреска в северном компартименте наоса, деталь. Фото автора

Рис. 20. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Фарисеи из сцены «Вход в Иерусалим». Фреска в крипте, деталь. Фото автора.

Рис. 21. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Св. Василий Великий. Мозаика в конхе в северо-восточном углу подкупольного пространства. Угловые плиты мраморной облицовки обеспечивают переход к конхе для мозаики. Фото автора

Рис. 22. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Св. Афанасий Александрийский. Мозаика в конхе в виме. Фото Д.О. Цыпкина

Рис. 23. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Св. Григорий Богослов. Мозаика в конхе в виме. Фото Д.О. Цыпкина

Рис. 24. Кафоликон монастыря Осиос Лукас. Фрески крипты. Изображения игуменов Афанасия, Филофея, Луки и Феодосия. Фото автора

Строительство кафоликона Осиос Лукас одни исследователи (Е. Стикас, П. Милонас и др.)[182] связывают с императором Константином Мономахом (1042–1055), другие (М. Хадзидакис, Т. Хадзидакис, Н. Икономидис, X. Бурас и др.)[183] – с игуменом Филофеем. Императора Константина Мономаха называет ктитором храма св. Луки монастырское предание, а также итальянский путешественник Кириак из Анконы, посетивший монастырь в 1436 г. и почерпнувший эту информацию из некой древней рукописи, не дошедшей до наших дней[184]. Игумен Филофей назван строителем нового храма в честь св. Луки и инициатором перенесения туда мощей святого в текстах последования, сочиненного вскоре после этого события. Имеются сведения, что перенесение мощей 3 мая совпало с праздником Вознесения, из чего исследователи выводят дату 1011 или 1022 г.[185] Имя игумена Филофея фигурирует и в надписи на одной из фресок XI в. в крипте. Игумен с аналогичной внешностью изображен в росписях Осиос Лукас еще два раза, в том числе, в ктиторской композиции в северо-восточной части кафоликона, где он подносит модель храма преподобному Луке. Мнение о том, что инициатором строительства храма в честь св. Луки был игумен Филофей, не исключает возможности того, что император Константин Мономах мог пожертвовать средства на работы по украшению кафоликона.

Известно имя еще одного ктитора: по сторонам портала, соединяющего нартекс и наос, сохранились мраморные плиты с надписями, из которых следует, что монах Григорий украсил храм мраморной облицовкой и резьбой (вероятно, пожертвовал средства)[186]. Наконец, создание живописного ансамбля Осиос Лукас большинство исследователей приписывает инициативе представителя местной аристократии Феодора Леоваха, ставшего игуменом монастыря с именем Феодосий. О нем известно из метрической надписи на надгробной плите и из типикона монастыря Богородицы Навпактиотиссы в Фивах, составленного в 1048 г.[187] Косвенными свидетельствами связи Феодора Леоваха с мозаиками и фресками Осиос Лукас Т. Хадзидакис и другие исследователи считают изображения св. Феодора Тирона и св. Феодора Стратилата, которые повторяются несколько раз и занимают видные места в программе наоса и северо-западного придела, а также фрески крипты, где в двух крестовых сводах по сторонам вимы изображены в медальонах четыре игумена монастыря Осиос Лукас: Лука, Филофей, Афанасий и Феодосий и их святые покровители – Лука Стирит, пресвитер Филофей, Афанасий Александрийский и Феодосий Киновиарх[188].

По поводу времени создания мозаик и фресок и их хронологического соотношения исследователи высказывали различные мнения. Фрескам кафоликона Осиос Лукас был посвящен ряд специальных работ, в т. ч. монографии Т. Хадзидакис о росписях приделов и К. Коннор о росписях крипты[189]. Мнение Коннор о том, что фрески и мозаики кафоликона Осиос Лукас относятся ко второй половине X в., было подвергнуто справедливой критике, и в последней работе исследовательница сдвигает создание ансамбля уже к рубежу Χ-ΧΙ вв.[190] Т. Хадзидакис в своих более ранних работах относила росписи угловых компартиментов наоса к различным периодам после создания мозаик, в пределах XI в.[191], а позднее пришла к выводу, что мозаики и фрески были созданы примерно в одно время, во всяком случае, промежуток между ними не превышает тридцати лет[192]. Поскольку во фресках воспроизводятся основные параметры стиля мозаик, а также мотивы мраморной облицовки в наосе, Н. Хадзидакис считает, что фрески крипты и приделов были созданы двумя группами мастеров после мозаик, которые она связывает с инициативой Феодора Леоваха и относит к 30-40-м гг. XI в.[193]

Наблюдения над техникой исполнения и соединения мозаик и фресок, на наш взгляд, подтверждают предположение о том, что и то, и другое сделано практически одновременно одной и той же группой мастеров[194]. Однако пока у нас не было возможности провести систематическое исследование мозаик и фресок Осиос Лукас с лесов, поэтому следующие ниже замечания носят предварительный характер.

В кафоликоне Осиос Лукас во многих местах имеются живописные обрамления вдоль границ мозаик, которые позволяют сделать незаметным переход к участкам, расписанным в технике фрески, или к плитам мраморной облицовки. Однако почти везде поверх этих тонированных обрамлений накладывается другой слой штукатурки с росписью, который подводится встык к мозаике. Оба слоя хорошо видны, например, в юго-западном углу подкупольного квадрата во втором ярусе в проеме под мозаичным изображением св. Адриана (Рис. 12). Здесь обрывается бордюр мраморной облицовки, отмечающий пяту арки, над ним виден тонированный серым цветом слой штукатурки. На этом слое лежит мозаичный орнамент софита арки с линией нижней границы, выложенной красными тессерами. Со стороны помещения на хорах в архивольте арки на этом слое штукатурки серая полоса переходит в бледную красно-коричневую. Поверх лежит другой слой штукатурки с яркой красно-коричневой полосой разгранки, переходящей затем в роспись, имитирующую мраморную облицовку. Аналогичные стыки мозаичных и фресковых полос разгранки видны во многих других местах в верхнем и нижнем ярусе.

В некоторых местах с помощью завершающих слоев штукатурки, расписанных под мраморную облицовку или с орнаментом, закрывались стыки между плитами мраморной облицовки и стеной или соседним мозаичным панно. Например, в арке под мозаичным изображением св. Трифона со стороны юго-западного компартимента на хорах хорошо видна не только стыковка мозаичного и фрескового орнамента с помощью красно-коричневой полосы разгранки, положенной на аналогичную тонированную штукатурку под мозаикой, но и заполнение этой штукатуркой с росписью выщерблин и швов в плитах мраморной облицовки. В нижнем ярусе в северо-западном компартименте нарисованная колонка с капителью заполняет угол, оставшийся незакрытым соседней плитой мраморной облицовки, причем штукатурка и краска частично заходят на мраморную плиту.

В нескольких местах видно, что части мозаичных обрамлений могли подкрашивать другой краской в случаях нехватки тессер определенного цвета или для обеспечения визуального единства с находящимися рядом фресковыми орнаментами. Также торцы плит мраморной облицовки, граничащие с мозаичными панно или росписью, кое-где покрывались штукатуркой и тонировались, что видно, например, в архивольтах арок под тромпами с «Крещением» и «Сретением».

В некоторых местах хорошо видно, что слой штукатурки под мозаикой был не просто тонирован, а имел практически полноценную роспись по сырой штукатурке, на которую были положены тессеры. Так, архивольт арки, обрамляющей мозаичное изображение св. Никона Метаноите в юго-западном компартименте, сначала был украшен орнаментом в технике фрески (Рис. 13), по которому выложили мозаики с аналогичными орнаментальными мотивами. Мозаика частично осыпалась, так что первоначальная фреска обнажилась. Другой пример находим в северо-западном компартименте в софите арки, обрамляющей полуфигуру св. Луки Гурникиота (Рис. 14, 15). В правой нижней части арки по сырой штукатурке был написан орнамент, который слева стыкуется с горизонтальной мраморной плитой под мозаикой, а справа опускается ниже, обходя уступ вертикально поставленной плиты мраморной облицовки. Верхняя граница этого участка фрески соответствует границе мозаики со св. Лукой Гурникиотом: с этого уровня в софите арки начинается мозаичный орнамент с теми же мотивами, что и во фреске, выложенный по этой же штукатурке и отделенный от фрески горизонтальной линией красных тессер. Правее этот слой штукатурки накладывается на другой, с аналогичными орнаментальными мотивами в софите соседней арки тройного проема, ведущего в расписанный фресками северо-западный придел.

Во время реставрационных работ многие мозаики с отдельными сценами и фигурами снимали со стен для очистки и укрепления и затем помещали обратно[195]. В процессе этих работ во многих местах под мозаиками была найдена разметка красками и подготовительные рисунки, в т. ч. довольно подробно прорисованный лик св. Луки Гурникиота[196]. Об орнаментах, написанных по сырой штукатурке под мозаиками в этой арке и аналогичной арке юго-западного компартимента, Е. Стикас не упоминает. Если бы полноценная роспись в технике фрески была сделана на предшествующем этапе украшения кафоликона, а затем закрыта новым слоем штукатурки с мозаиками, это было бы обнаружено при снятии мозаик со стен. Поэтому фресковые орнаменты в арках над фигурой св. Никона и рядом со св. Лукой Гурникиотом следует признать либо более тщательно сделанным подготовительным этапом перед выполнением мозаичного набора, либо результатом изменения замысла в процессе работы. В некоторых других местах, например, в жертвеннике, есть остатки подготовительного рисунка под мозаичный орнамент, сделанного более схематично (Рис. 16). Во всяком случае, ясно, что в артели, украшавшей кафоликон Осиос Лукас, были и мозаичисты, и фрескисты, работавшие в тесном сотрудничестве и в целом очень слаженно[197].

Западный рукав креста в уровне хор замыкает арка с сегментным проемом и трибелоном. Свод западного рукава креста был украшен мозаичными орнаментами, трибелон – живописными. В софите сегментного проема в нижней части сделаны мозаичные орнаменты, выше – живописные (Рис. 17), что явно свидетельствует о нехватке смальты на завершающем этапе работ в этой части храма.

Особого внимания заслуживает фреска с изображением Иисуса Навина рядом с гробницей преподобного Луки в северной части кафоликона (Рис. 18). С момента обнаружения в 1964 г. большинство исследователей датировали феску второй половиной X в. – предполагаемым временем возведения храма Богородицы, на внешней стене которого она находится. При строительстве кафоликона эта часть стены была включена в его северный компартимент и закрыта мраморной облицовкой[198]. Мы не видим в изображении Иисуса Навина никаких признаков стиля второй половины X в., но, напротив, все характерные черты живописи первой половины XI в.: плоскостная трактовка фигуры, графическая стилизация деталей одежды и вооружения, характерный тип лика с укрупненными и застывшими чертами, обведенными жестким темным контуром. Все это находит ближайшие аналогии в других фресках кафоликона Осиос Лукас (Рис. 19, 20). Вопрос о датировке этой фрески неизбежно оказывается связанным с вопросом о времени строительства двух храмов и мраморной облицовки кафоликона и требует дальнейшего прояснения.

Во всем пространстве кафоликона соединения мраморной облицовки, стуковой и живописной декорации тщательно подогнаны друг под друга[199]. В некоторых местах очевидно, что конфигурация плит облицовки специально была рассчитана под заполнение соседних поверхностей мозаикой. Так, например, четыре ниши в углах наоса сделаны прямоугольными в плане, их углы заполняют плиты-полочки, являющиеся частью облицовки и создающие переходы к конхам[200] (Рис. 21). В конхах размещены крупные мозаичные изображения четырех святителей: Василия Великого, Иоанна Златоуста, Николая Мирликийского и Григория Чудотворца.

Размещение этих изображений в наосе выглядит необычно. Возможно, оно стало своего рода корректировкой к оригинальной иконографической программе алтаря. В конхах ниш по бокам вимы представлены еще два святителя, Афанасий Александрийский и Григорий Богослов (Рис. 22, 23). Мраморная облицовка в алтаре поднимается до уровня сводов, не оставляя места для традиционного святительского чина в нижней части апсиды[201]. Помещение в качестве парных образов в алтаре не создателей литургии Иоанна Златоуста и Василия Великого, а других святителей – совершенно нестандартное решение для иконографии XI в., за которым должны были стоять особые причины[202]. Полагаем, что они были аналогичны тем мотивам, которыми исследователи объясняют появление в диаконнике изображений пресвитера Филофея и великомученика Феодора Тирона, – в них видят святых покровителей строителя кафоликона игумена Филофея и заказчика живописной декорации Феодора (Феодосия) Леоваха[203]. С нашей точки зрения, Афанасий Великий и Григорий Богослов могли быть выделены среди других святителей и помещены на видных местах в алтаре потому, что они были святыми покровителями других ктиторов: игумена Афанасия, изображенного в крипте вместе с игуменами Лукой, Филофеем и Феодосием, и монаха Григория, осуществившего украшение кафоликона мрамором[204] (Рис. 24). Создание дорогостоящей мраморной облицовки и великолепных мозаик было бы невозможно без очень солидных средств и связей со столичной аристократией и императорским двором. Как справедливо указывали исследователи, этими средствами и связями, несомненно, располагал Феодор (Феодосий) Леовах и, вероятно, другие ктиторы кафоликона Осиос Лукас.

* * *

Собранные здесь наблюдения над техническими и эстетическими аспектами соединения мозаик и фресок могут многое прояснить в вопросе о последовательности работ в Св. Софии Киевской.

Во всех случаях, где однотонные обрамления или орнаментальные композиции в технике фрески находятся рядом с границами мозаик, очевидно, мы имеем дело с разными этапами одного технологического процесса. Простые рамы-обводки делались рядом с мозаичным панно по тому же слою сырой штукатурки. Второй слой штукатурки с росписью мог подводиться вплотную к мозаике, в т. ч. в местах примыкания плит облицовки или карнизов. Как показали исследования мозаик и фресок других византийских ансамблей, не только верхний тонкий слой штукатурки под мозаику мог тонироваться; в некоторых случаях краска или подготовительный рисунок могли наноситься и на предыдущий слой. В Софии Киевской и Осиос Лукас имеются случаи частичной замены уже выполненных фресковых орнаментов мозаичными, что может объясняться недоразумениями между разными группами мастеров или изменениями замысла по ходу работы. Западные арки и в Софии Киевской, и в Осиос Лукас явно заканчивались на последнем этапе работ в этой зоне храма. Нехватка смальты или времени, вероятно, обусловила решение сделать здесь фрески, а не мозаики. При этом в обоих ансамблях была изначально задумана комбинация мозаик и фресок, логично распределенных в пространстве каждого храма. В целом этот принцип комбинирования двух живописных техник применялся достаточно широко на протяжении всей тысячелетней истории византийского искусства.

Итальянские фактории Причерноморья: методы колонизации[205]

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

С.П Карпов

Карпов Сергей Павлович, Академик РАН, профессор, Заведующий кафедрой истории Средних веков, Исторический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова, Ломоносовский проспект, д. 27, кори. 4, 119991 Москва; karpoWhist.msu.ru

Аннотация: В статье рассматриваются этапы, методы и способы западноевропейской колонизации и основания факторий Генуи и Венеции на территории Причерноморья в XIII–XV вв. Особое внимание уделено специфике политики и торгово-экономической деятельности итальянских морских республик в регионе.

Ключевые слова: Венеция, Византия, Генуя, Причерноморье, Романия, Золотая Орда, ильханы, Каффа, Тана, Трапезунд, колонизация, навигация, торговля.

Italian Trading Stations in Black Sea Region: the Methods of Colonization*

S. Karpov

Sergey P. Karpov, Dr. habil., Professor, Member of the Russian Academy of Sciences, Head of the Chair of Medieval History, Faculty of History, Lomonosov Moscow State University, Lomonosovsky Prospect, 27-4, 119991 Moscow; kar-poWhist.msu.ru

Abstract: The article examines the steps, methods and techniques of Western European colonization and establishment of trading stations of Genoa and Venice on the Black Sea coast in the 13th–15th centuries. Particular attention is paid to the specifics of the policy and economic activity of the Italian maritime republics in the region.

Keywords: Venice, Byzantium, Genoa, Black Sea coast, Romania, Golden Horde, Ilkhans, Caffa, Tana, Trebizond, colonization, navigation, trade.

С конца XI в. Византии было суждено столкнуться с мощным потоком итальянской колонизации. Эволюционируя от торгово-экономических интересов к политическим амбициям и территориальным захватам, Венеция и Генуя стали играть важнейшую роль в судьбах империи. Постепенно менялось даже содержание термина Романия. Если первоначально так неофициально обозначали империю ромеев в целом, то постепенно коннотация изменилась, и в понятие Романия на Западе стали включаться как собственно Византия, которую как государство все чаще стали называть «империей греков» или «Константинопольской империей», так и завоеванные или отторгнутые у нее «латинянами» земли и территории. В современной историографии были приняты и закрепились условные собирательные термины: «Латинская Романия», «Генуэзская Романия», «Венецианская Романия» и т. д., тогда как в средневековых источниках чаще все эти территории продолжали именовать просто «империей Романии» или «Романией»[206].

Итальянские морские республики стремились к доминированию в этом ареале. Талассократия итальянских морских республик внушала справедливые опасения византийским интеллектуалам, отражавшим настроения общества[207]. Но приемы и механизмы колонизации у двух морских республик имели как сходные, так и существенно различающиеся черты. Выявлению некоторых из этих черт и особенностей и посвящена эта статья.

Итальянские морские республики осуществляли свою торговую экспансию в Причерноморье в разное время и при разных обстоятельствах. Это следует учитывать при любом сравнении значения и влияния колонизации. В 1204 г. венецианцы, активные участники IV Крестового похода, овладели торговыми кварталами Константинополя и значительной частью византийских островов и земель в Эгеиде. Путь к черноморским берегам был для них открыт. Они, однако, не стремились туда, ибо все их людские и экономические ресурсы были направлены на колонизацию Крита и других завоеванных территорий, в то время как основные торговые пути к источникам пряностей и иных привлекательных для них товаров Востока пролегали через Сирию и Палестину к Багдаду. Ситуация изменилась к 60-м гг. XIII в., когда после разрушительных походов татаро-монголов на Севере и на Юге Причерноморья возникли мощные анклавы Монгольской империи – Золотая Орда (Улус Джучи) и держава Ильханов. Установленный и там, и там Pax Mongolica поддерживал в порядке магистральные пути торговли, протянувшиеся от Китая, Индии и Средней Азии до Средиземноморья[208]. Их терминалами, вместо разрушенных Багдада и других торговых центров Сирии и Палестины, стали города Причерноморья: на Юге – Трапезунд, на Севере – Сугдея (Солдайя/Судак) и Тана (Азак/Азов)[209].

Генуэзцы первыми поняли преимущества новой ситуации и поспешили сначала укрепиться на Босфоре, благодаря договору с никейским, а затем и византийским императором Михаилом VIII Палеологом (1261–1282), а вслед за тем вступить в неформальные, а потом и формальные договорные отношения с ханами и эмирами Улуса Джучи – вероятно, в начале 70-х гг. XIII в.[210] Итогом стало предоставление им для поселения территории вокруг прекрасной феодосийской бухты в местечке, именовавшимся тогда Каффой. Именно Каффу они и делают опорным пунктом своей колонизации, оттесняя маленькую венецианскую факторию в Солдайе на второй план, а затем и вовсе подавляя ее и политически, и экономически, в том числе благодаря прямой и более удобной трассе от побережья к центру ордынских владений в Крыму – Солхату. Венецианцам пришлось догонять. Первая их попытка оттеснить соперников вылилась в знаменитую Курцольскую войну, когда венецианский флот под командованием адмирала и будущего дожа Джованни Соранцо в 1296 г. захватил и разрушил Каффу, но не вынес тяжелых условий зимовки и оставил поселение на произвол судьбы.

Генуэзцы вернулись туда через пару лет, но конфликт с татарами и нападение хана Новая в 1307 г. помешали им: после длительной осады и стойкого сопротивления Каффа в 1308 г. была оставлена и сожжена колонистами и перерыв в их деятельности там продолжался с 1308 по 1312 г.[211] С 1313 г., благодаря договору с новым ханом Узбеком, фактория в Каффе возобновляет свою деятельность и получает затем для нее от метрополии прочное юридическое основание в виде статутов Оффицин Газарии 1316 г.

Чтобы поддержать быстрое восстановление Каффы, Оффиция Газарии запрещает генуэзцам зимовать в Тане, соседней фактории на Азовском море, приобретать там дома, а также торговать в Солдайе и разгружать товары в гаванях побережья от Солдайи до самой Каффы. Все генуэзские суда, направлявшиеся в Азовское море, должны были делать обязательную стоянку в Каффе минимум на один день (чтобы уплатить за это соответствующую пошлину). Штрафы, налагаемые за эти нарушения подеста Перы и консулом Каффы, должны были идти на строительные работы в Каффе[212]. Столкновения венецианцев с генуэзцами продолжались: в 1320 и 1325 гг. эскадра венецианских галей под командованием Джустиниани Джустиниана посылалась в Черное море для оказания давления на генуэзцев. И если в первом случае дело закончилось мирными переговорами с каффинцами, то во втором близ Босфора уже велись военные действия и венецианцами захватывались генуэзские суда[213].

Тем самым, генуэзское доминирование на Черном море оспаривалось венецианцами. И все же основное препятствие для развития генуэзской навигации в Черном море в то время представляли не они, а тюркские пираты. Шла борьба генуэзцев с Синопом, правитель которого Тадж ад-Дин Гази Челеби, превратил его в центр черноморского пиратства. В 1313 и 1314 гг. его флот дважды атаковал саму Каффу[214]. Гази Челеби вел настоящую пиратскую войну против итальянских торговых судов. Статутом Каффы (Ordo de Caffa) 1316 г. запрещался любой заход генуэзских судов в Синоп[215]. Внутренние смуты, борьба группировок в Генуе мешали соблюдать этот запрет в строгости. И вот результат: в 1323 или 1324 г. Гази Челеби предательским образом захватил и истребил экипажи галей генуэзских гвельфов, с которыми перед тем заключил договор о совместных действиях против гибеллинов Перы. В 1340 г. генуэзский торговый флот под командой Симоне ди Кварто напал на синопскую корсарскую эскадру и разгромил ее. В 1346 г. военные действия против Синопа вел уже генуэзский военный флот, опустошая территорию эмирата. В 1361 г. флот Синопа, в свою очередь, совершает неожиданное нападение на Каффу и причиняет генуэзцам ущерб. Только вооружив галеи в Каффе и Пере, генуэзцы смогли, наконец, нанести синопскому флоту поражение[216].

Известным водоразделом в истории итальянской колонизации Причерноморья был кризис середины XIV в. После столкновения татар с венецианцами в Тане в 1343 г. и двух последующих осад Каффы ханом Джанибеком в 1343 и 1346 гг., а затем наступления «Великой замятии» в Золотой Орде с 1359 г., распада державы Ильханов в 50-х гг. и падения династии Юань в Китае в 1368 г.[217], произошла перестройка всех приоритетов торговли, изменились номенклатура товаров, характер торговых связей и сами формы коммерции. Все это ликвидировало ранее налаженные трансконтинентальные пути международной торговли и усугубило конкуренцию Венеции и Генуи.

Результатом кризиса были две жестокие войны морских республик за преобладание в Азово-Черноморской торговле: 1351–1355 и 1377–1381 гг. Но после них мало что изменилось в соотношении сил соперников, и в последующем длительном противостоянии борьба и конфликты переплетались с взаимным деловым сотрудничеством купцов и конъюнктурными временными союзами обеих республик против татар или османов. Вовлеченность в эти конфликты, османская экспансия и внутренние смуты сломали хребет Византии, облегчив процессы колонизации для итальянских морских республик. Для них глобальной (и недостижимой) целью соперничества стало «закрытие» моря для конкурентов, в идеале всего бассейна «Великого моря», но как минимум – моря Азовского, источника многих местных продовольственных товаров (рыбы, соли, зерна и др.), а также рабов. Наилучшие пути транзита ценимых восточных пряностей и шелка также шли от Хаджитархана (Астрахани) и Сарая к Азову. Тогда и формулируется генуэзцами принцип «Quod non iretur ad Тапаш» (чтобы не допускать плавания в Тану), включенный даже (как временное, трехлетнее ограничение) в мирные договоры сторон[218]. Острая полемика между сторонами, обвинения соперников в «гордыне» отражены как в итальянских, так и византийских источниках[219].

Уже в столь раннее время мы встречаем формулирование политико-юридических принципов: «свободы морей», с одной стороны, и создания привилегированных зон морской торговли с закрытием их для конкурентов – с другой. Все это, а также особенности строя самих республик, наложили отпечаток на характер колонизации Причерноморья.

Фактологическая сторона процессов генуэзской и венецианской колонизации Причерноморья в основных чертах уже хорошо известна[220]. Появляются работы и о культурологической составляющей этого процесса[221]. Поэтому постараемся лишь выделить главные особенности, сходство и отличие двух вариантов колонизации.

Первое различие производно от самих форм организации власти в метрополиях. Если консолидированный венецианский патрициат опирался на государственные формы поддержки колонизации, и, в частности, на мощный флот талей «линии»[222], руководствуясь нормативным регулированием всех политических инициатив и переговоров Сенатом и другими высшими ассамблеями, то Генуэзская Республика, где политическая власть была слаба и раздираема фракционными противоречиями, опиралась на инициативу семейных кланов, alberghi, на юридические и финансовые механизмы[223]. Генуя создавала автономные фактории, управление которыми осуществлялось на основе статутов, согласованных с законодательством метрополии. Кроме того, финансовые институты, а с XV в. – знаменитый Банк св. Георгия играли первостепенную консолидирующую роль. Отсюда и проистекает стремление Венеции укрепиться в немногих, но стабильных центрах, терминалах торговли. Связь с последними осуществлялась при помощи караванов судов, регулярная навигация которых регламентировалось республикой св. Марка. Сами поселения, будь то Тана, или Трапезунд, или даже константинопольские кварталы, выполняли функции торговых представительств, контор, не требовавших присутствия значительного числа самих венецианских граждан. Но для стабильного функционирования этой торговой сети была нужна своеобразная цепь – catena veneziana, протянутая от Адриатики до устья Дона, с опорой на владения в Эгеиде. В случае конфликтов Республика действовала централизованно, но медленно и осмотрительно, собирая в кулак свои силы, оснащая и финансируя эскадры кораблей. Венеция проявляла большее безразличие к территориальному освоению полученных в концессию кварталов, и допускала формальное подчинение местным властям (при сохранении внутренней автономности), как это было в случае с Таной[224] или Трапезундом[225].

Генуэзцы действовали несколько иначе. Изначально, опираясь на частную инициативу, они устраивали небольшие поселения на подконтрольных Орде территориях, заключали сначала частные, а потом и межгосударственные договоры с местными правителями и с самими ханами, а укоренившись и получив привилегии (включая, конечно же, налоговые), они постепенно переходили к колонизации территориальной, как это было в Причерноморье, прежде всего – в Крыму. Они создавали основной форпост (сначала таковым являлась Пера/Галата, а затем – Каффа) и, опираясь на него – тонкой полосой постепенно распространяли сеть своих опорных пунктов, якорных стоянок вдоль всего побережья Черного моря. И это был не только Крым, с опорными пунктами от Воспоро (Керчи) до Чембало (Балаклавы), но и Севастополь (Сухуми), Трапезунд, Килия и Ликостомо, Монкастро (Белгород Днестровский) и т. д. От внедрения в городских центрах Крыма генуэзцы перешли со второй половины XIV в. к овладению сельской периферией, так называемыми казалиями. Не Генуя, но Каффа была регулятором этого процесса, однако она согласовывала и координировала свои действия с волей и устремлениями всего патрициата лигурийской метрополии, вовлекая в процессы колонизации все большее число людей из Лигурии, Ломбардии и других окрестных областей Италии и принимая волны переселенцев из Анатолии и Ближнего Востока (армян, греков, сирийцев и др.)[226].

Разумеется, процессы колонизации не были бесконфликтными. Не раз и не два фактории подвергались опасности разрушения и даже полностью уничтожались (как Тана в 1343, 1395, 1412, 1418 гг.), но вновь и вновь предпринимательская инициатива и политическая необходимость возрождали их к новой жизни, и лишь османское завоевание 1475 г. поставило окончательную точку в их истории.

Отношения колонистов с местным населением были непростыми. В любом из вариантов местное торговое население не вытеснялось, но превращалось в младших партнеров, не имевших сравнимых с купеческой верхушкой капиталов и не участвовавших в торговых ассоциациях типа комменды, но часто выполнявшей посреднические функции в операциях с восточными купцами[227]. Городские низы, как и везде, оказывались эксплуатируемой категорией и на их долю оставалось быть грузчиками-камалами, слугами, портовыми работниками, плотниками и т. д. Ни о каком равноправии в факториях местных жителей и имевших римское гражданство западноевропейцев, речи не было. Однако местные жители-христиане могли пользоваться защитой и покровительством властей фактории и обладать равными с итальянцами налоговыми привилегиями при уплате коммеркиев местным правителям, если они получали статус «белых» венецианцев или равный им.

У генуэзцев степень интегрированности местного населения была выше: из греков, армян, татар и иных этносов рекрутировались иррегулярные воинские отряды для охраны факторий и поддержания внутреннего порядка (оргузии, так называемые казаки и др.)

Венецианцы предпочитали рекрутировать профессиональных воинов (лучников-баллистариев и иных) из «латинян». Предоставление венецианского гражданства местным обитателям факторий было явлением исключительным: в лучшем случае они становились «подданными», «белыми» венецианцами. Правовое поле для таких же категорий у генуэзцев было шире: статус burgensis’a Каффы, например, открывал допуск к низшим органам местного самоуправления[228]. В венецианской Тане статус burgensis обнаружен нами лишь единожды, при этом его носитель уже являлся гражданином Венеции[229], у генуэзцев же он встречается постоянно, расширяя социальную опору колонистов. Часто встречающийся в источниках термин habitator не означает юридический статус лица и указывает только на длительность проживания в фактории как колонистов, так и местного населения. Итак, у генуэзцев были статусные градации и происходило инкорпорирование местных жителей-христиан (не только католиков) в органы самоуправления, у венецианцев это было скорее исключением[230].

Итальянские фактории Причерноморья являлись источником приобретения рабов. Их покупали у татар, у обедневших родителей, за ними шла настоящая охота: колонисты, как это описывал очевидец Иосафат Барбаро, устраивали подлинную охоту за подъезжавшими (в свою очередь для грабежа) степняками[231], патроны кораблей захватывали местных жителей на побережье и продавали их в рабство[232] и т. д. Число вывозимых из портов Причерноморья рабов измерялось тысячами в год, но не десятками тысяч, как в османский период[233]. Рабы составляли заметную часть населения самих факторий. Разумеется, они были лишены юридической правоспособности, но, в отличие от классического римского рабства, зачастую отпускались на волю хозяевами по достижении определенного возраста (женщины даже с приданым). Случаи сожительства хозяев со служанками или рабынями были обыденным явлением, и дети (особенно мальчики) могли включаться в семью хозяина и получать права полноправного римского гражданства[234]. Их матери также получали свободу через акты манумиссии. Раб в венецианской Тане мог быть собственником, иметь других рабов, и даже торговать ими. Разумеется, это скорее исключение, чем правило, но сам факт допустимости и нотариальной фиксации такой сделки примечателен[235].

Механизмы управления факториями у венецианцев и генуэзцев были разными. Венеция управляла ими непосредственно из метрополии, Генуя – через свой главный форпост Каффу, а в 1453 г. передала и административное, и финансовое управление факториями Банку св. Георгия. Однако все высшие магистраты факторий были выборными и назначались на короткий срок с возможностью продления мандата только в особых случаях и на основании специальных решений. Консулы во время несения службы обладали широкими судебными и административными полномочиями, вплоть до применения высоких штрафов и суровых телесных наказаний, пыток, даже казни. В судопроизводстве им помогали специальные юристы – викарии. Но по истечении срока полномочий консулы сами подлежали специальному суду – синдикаменту. В венецианском варианте следствие начинали прибывшие в факторию новые высшие магистраты (б ай л о или консулы) или капитаны конвоя галей, собиравшие все доказательства правовых и административных нарушений от полноправных жителей, а заканчивалось дело судом в метрополии, где основным наказанием при доказанности нарушений был денежный штраф, взыскиваемый из оставляемого консулом перед отправкой в факторию залога. При обнаружении серьезных преступлений магистрату запрещали впредь на определенный срок или навсегда занимать эту выборную должность.

В генуэзском варианте синдикацию производила специальная юридическая комиссия, на решение которой можно было апеллировать. Но рассмотрение апелляций зачастую длилось годами, и лишь потомкам оффициалов иногда удавалось добиваться оправдания своих невинно осужденных или оклеветанных (увы, это случалось нередко) пращуров по суду. Немногие сохранившиеся «сипдикаменты» в деталях рассказывают нам о подобных казусах[236].

Ведение делопроизводства в факториях осуществлялось нотариями. И здесь венецианская и генуэзская практика различалась. Венецианские нотации были исключительно клириками, священниками венецианских храмов, генуэзские, напротив, светскими лицами, входившими в нотариальную коллегию. И там, и там требовалась инвеститура и избрание, но в генуэзской практике нотариев-канцлеров фактории подбирал себе консул (затем они утверждались), а в венецианской – канцлер фактории избирался столичными магистратурами. Кроме того, как правило, в небольших венецианских факториях, как Тана или Трапезунд, одновременно работал один нотарий-канцлер фактории (не считая корабельных нотариев и писцов), а в генуэзском варианте таких нотариев могло быть несколько, включая и частных нотариев, и писцов книг финансовой отчетности – массарий. Еще одно отличие заключалось в языке нотариальных актов. В генуэзской практике все акты (от первоначальных набросков, имбревиатур, до чистовых итоговых записей актов-»инструментов») составлялись на латыни, а в венецианской – латынь перемежалась с венецианским диалетто, особенно когда речь шла о записи показаний свидетелей, не владевших латынью, но далеко не только в этих случаях.

Хотя в факториях действовали католические храмы и монастыри, не связанные напрямую с метрополиями, власти факторий предпочитали обращаться к «своим» священникам, а там, где фактории соседствовали (как, например, в Тане) и приходилось при необходимости обращаться к клирику другой «нации», это вызывало у властей подозрение и даже обвинения в измене[237].

Нотации, разумеется, составляли акты разного юридического содержания. Но значительная и наиболее оберегаемая их часть – завещания и исполнительные распоряжения по ним. Изучение этих источников открывает богатую палитру сведений об имуществе и занятиях, о быте и досуге, о хозяйственной и административной деятельности завещателей. На их основании можно судить и о предпочтениях итальянцев, живших больший или меньший срок в факториях. Исследование корпуса завещаний венецианского канцлера в Тане 60-х гг. XIV в. Бенедетто Бьянко показало, например, что завещатели предпочитали оставлять большие вклады венецианским храмам и богоугодным заведениям, чем храмам и церквам самой Таны, даже если они там проживали длительный срок. Это был сравнительно небольшой процент от завещанного капитала[238].

У нас нет возможности сколько-нибудь подробно рассматривать здесь историю культуры факторий Причерноморья. Упомяну только, что в них складывался своеобразный синкретический стиль, объединявший вкусы и художественные предпочтения и причудливо переплетавший стили и приемы ремесел Запада и Востока в общий букет, причем греческие, итальянские, армянские, иранские, золотоордынские мастера обменивались опытом мастерства и создавали нечто столь разнообразное, что определить, в каком именно месте и в какой мастерской изготавливалось изделие зачастую невозможно: там плавно осуществляется переход от одного стиля к другому, изделие одних мастеров получает надпись на ином языке, выполненную другими. Мастера приспосабливались к вкусам своих потребителей, особенно когда речь шла о церемониальных дарах, типа кубков или серебряных поясов с инкрустациями[239]. И в языке (за пределами официального делопроизводства, специальных школ грамматиков и скрипториев) происходило столь же примечательное смешение слов, фраз, образов, понятных вступавшим в общение людям разных этносов и формировавшее особый язык – лингва франка, изредка оставлявший свой след в письменных источниках[240].

Международный товарообмен, в который в XIII–XV вв. было вовлечено Причерноморье, способствовал унификации цен, созданию международных рынков с общими регуляторами цен на пространстве от Азовского моря до берегов Атлантики, обмену как товарами, производственным опытом, так и политической информацией, а в известной мере и достижениями культуры. Разве не удивительно, что генуэзский купец в Каффе заказывает себе надгробие со стрельчатыми арками готической архитектуры?[241] Разумеется, вся эта интеграция осуществлялась при доминировании и в интересах итальянского купечества, сопровождалась эксплуатацией местного населения, расцветом работорговли. Изучая ее проявления, мы должны видеть ее разные стороны и результаты, не затушевывая негативных сторон и не замалчивая достижений.

Конец и венецианскому, и генуэзскому предпринимательству в Причерноморье положила османская экспансия второй половины XV в., поглотившая бывшие фактории венецианцев и генуэзцев, поработившая, переселившая или изгнавшая значительную часть прежнего населения факторий, постепенно вводившая жесткий контроль торговли на проливах[242] и превратившая черноморский бассейн во внутреннее озеро Порты в XVI – первой половине XVIII в. Но это уже другая история.

Причины военных побед в представлении византийцев

Ч. 1. Ранневизантийские авторы (IV–VII вв.)

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

П.В. Кузенков

Кузенков Павел Владимирович, Кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник, доцент, Институт общественных наук и международных отношений, Кафедра «Теология и религиоведение», Севастопольский государственный университет, ул. Университетская, 33, 299053 Севастополь; pklOT^mail.ru

Аннотация: Отношение к причинам побед в военных конфликтах является важным маркером, характеризующим господствующее в том или ином обществе мировоззрение. В частности, в Библии любые победы и поражения рассматриваются с точки зрения высшего промысла Бога-Творца в отношении избранного народа. Языческая традиция трактовала военные удачи и неудачи как прихоть богов. Философские учения призывали относиться к военным событиям как к непредсказуемой игре слепой судьбы. Наконец, прагматизм, характерный для политиков и полководцев, заставлял искать рациональные причины побед и поражений. Византийское общество, представлявшее собой сложный сплав греческих, римских и восточных религиозных и культурных традиций, сочетало в себе все эти типы мировоззрений. С целью определить характер и динамику их взаимодействия мы ставим задачу проследить – на примере сочинений историков – типы объяснений военных побед (и, отчасти, поражений) с точки зрения того или иного автора, чтобы выявить господствующую в данную эпоху систему ценностей. Первая статья посвящена ранневизантийскому периоду (IV–VII вв.), в течение которого происходила интенсивная христианизация позднеантичного греко-римского общества и его трансформация в средневековую цивилизацию. Результаты демонстрируют широкое разнообразие ценностно-мировоззренческих установок разных авторов. Методологическую проблему представляет зависимость исторических сочинений от источников, суждения которых бывает трудно отделить от авторской позиции.

Ключевые слова: ранняя Византия, поздняя Античность, мировоззрение, история религии, византийская историческая литература, военное дело.

Causes of Military Victories in the View of the Byzantines

Part I: Early Byzantine Authors, 4th-7th Centuries

P. Kuzenkov

Pavel V. Kuzenkov, Candidate of Sciences (History), Leading Researcher, Associate Professor, Institute of Social Sciences and International Affairs, Chair for Theology and Religious Studies, Sevastopol State University, Universitetskaia Str. 33, 299053 Sevastopol, Russia; pklOT^mail.ru

Abstract: The attitude to the reasons for victories in military conflicts is an important marker characterizing the worldview prevailing in a society. In particular, the Bible considers any victories and defeats from the point of view of the supreme providence of God the Creator in relation to the Peculiar People. The Pagan tradition interpreted military successes and failures as a whim of gods. Philosophical teachings called for treating military events as an unpredictable game of blind fate. Finally, the pragmatism of politicians and military leaders made them look for rational reasons for victories and defeats. The Byzantine society, which was a complex fusion of Greek, Roman and Eastern religious and cultural traditions, combined all these types of worldviews. In order to determine the nature and dynamics of their interaction and dynamics, we set the task of tracing – using the examples of the works of historians – the types of explanations of military victories (and, in part, defeats) from the point of view of one or another author, in order to reveal the system of values prevailing in a given historical epoch. The first article is devoted to the early Byzantine period

(4th-7th centuries), during which there was an intensive Christianization of the late Antique Greco-Roman society and its transformation into a medieval civilization. The results demonstrate a wide variety of values and worldview attitudes of different authors. The methodological problem is the dependence of historical works on sources, the judgments of which is not easy to separate from the author’s position. Keywords: early Byzantium, late Antiquity, worldview, history of religion,

Byzantine historical literature, military affairs.

Общеизвестно античное представление об удачах и неудачах, победах и поражениях как об игре рока и «колесе фортуны». Благая судьба (αγαθή τύχη), удача (fortuna) – вот чего в первую очередь желали друг другу греки и римляне в языческую эпоху. Разумеется, нужно было благочестиво просить богов о даровании всяческих благ, в том числе и военных побед. Однако даже щедрые жертвоприношения и обеты ничего не гарантировали. «Fortuna caeca est» – «судьба слепа»: эта латинская поговорка красноречиво свидетельствует об общем настроении античной культуры.

Стремление высвободиться из-под гнетущего ощущения беспомощности перед лицом рока диктовало общее направление античной философской морали: человек может быть по-настоящему счастлив и совершенен только тогда, когда воспитает в себе способность бесстрастно и стойко переносить горе и быть умеренным в счастье. «Ничто человеческое не считай надёжным: и так не будешь ни в удачах чрезмерно радоваться, ни в несчастьях чрезмерно горевать», – рекомендует знаменитый ритор Исократ[243]. Через века ему вторит «последний язычник на престоле», Юлиан Отступник: «Что желает рок (τό φέρον), чтобы ты перенёс (σέ φέρειν) – вынеси (φέρου); если ж отчаешься – и себе навредишь, и рок унесёт тебя (σέ φέρει)»[244]. Эти представления проникли даже в еврейскую традицию: несмотря на то, что через весь Ветхий Завет красной нитью проходит идея о Промысле Бога как главной направляющей силе истории, библейская Книга Иисуса сына Сирахова наставляет: «Во время сытости вспоминай о времени голода, и во дни богатства – о бедности и нужде. От утра до вечера изменяется время» (18:25). Эту же идею находим у Иосифа Флавия: «Как неприлично слишком превозноситься в успехах, так и не мужественно падать духом в неудачах: ибо стремительна перемена от одного к другому»[245].

Но было бы ошибкой приписывать античной культуре фатализм. Судьба считалась важной, но далеко не единственной направляющей силой событий, в особенности когда речь шла об успехах и неудачах не отдельных лиц, но целых государств, и прежде всего – о военных победах и поражениях. В качестве хрестоматийного примера такого рода суждения приведём отрывок из Плутарха о Саламинском сражении 480 г. до н. э. – эпохальном событии в истории античного мира:

В этот момент сражения, говорят, великий свет воссиял из Элевсина, а шум и голоса наполнили Фриасийскую равнину до моря, словно множество людей вместе вышли провожать таинственного Иакха; и от этой толпы кричавших понемногу начало подниматься с земли облако, которое потом, как казалось, стало опускаться и легло на триеры. Другим же казалось, что они видят призраки и образы вооруженных мужей, простирающих руки от Эгины перед эллинскими триерами: предполагали, что это Эакиды[246], призванные на помощь молитвами перед битвой… Одержанная победа – прекрасная и славная, блистательней которой на море не добивались ни греки, ни варвары – благодаря как общему мужеству и рвению сражавшихся, так и замыслу и искусности Фемистокла[247].

Как видим, Плутарх обозначает в качестве причин победы греков над персами сразу три момента: чудесное заступничество свыше, героизм воинов и военный гений военачальника. Не слепая фортуна, но сами люди решили судьбу, и даже боги пришли им на помощь лишь в ответ на молитвенные призывы.

Торжество христианства еще более утвердило представление о решающей роли человека в определении хода событий его жизни. Преблагой Бог не может быть источником горя и страданий, но попускает их для наставления и исправления грешников и для испытания и прославления праведников. Как следствие, победы и поражения стали восприниматься в контексте божественного Промысла: первые следует приписывать Богу, а вторые осмыслять как вразумления. Впрочем, античные представления о переменчивой судьбе также сохранялись на периферии культурной традиции, которую византийцы называли «внешней» (έξω) – в отличие от «своей» (καθ’ ή μάς), христианской.

В византийской антологии, озаглавленной «Избранные места из различных писаний тех, кто согласны с нашим христианским учением, и тех, кто предваряли его» и приписываемой знаменитому богослову VII в. св. Максиму Исповеднику, целая глава (18-я) посвящена теме удачи и неудачи («Περί ευτυχίας και δυστυχίας»)[248]. Здесь собраны около 60 высказываний из Библии, святых отцов и античных писателей – Плутарха, Исократа, Демокрита, Сократа, Еврипида, Фалеса, Бианта; два высказывания приписаны древним царям – Александру и Ромулу. Основные идеи главы в целом полностью вписываются в рамки античной традиции: судьба переменчива, но человек должен уметь стойко выдерживать ее повороты и удары.

Вполне ожидаемо, что и в исторических трудах мы встретим схожую картину сосуществования «активного» и «пассивного» подхода к причинно-следственным связям. Но как они взаимодействуют? Что, по мнению того или иного автора, является причиной побед и поражений? Военное искусство? Боевой дух воинов? Высший Промысл, пути коего неисповедимы? Божье воздаяние за благочестие или грехи? Или же слепая судьба, выбрасывающая то тот, то другой жребий?

Попробуем проследить отношение к военным победам и поражениям византийских писателей разных периодов византийской истории, чтобы попытаться выявить какие-либо закономерности в этом отношении. Ниже рассмотрены сочинения ранневизантийского периода – с IV по VII вв.

Евсевий Кесарийский, «Церковная история» и «Жизнь Константина» (ок. 337 г.)

О победе Константина над Максенцием (312 г.):

Вознеся эти и подобные этому [гимны] Всевластителю (τφ πανηγεμόνι) и воспев собственными делами первопричину (αιτίφ) победы – Бога, [Константин] въехал в Рим с победной процессией[249].

О победе Лициния над Максимином (313 г.):

Но, вступив в схватку, [Максимин] оказался лишен призирания Божия (τής έκ θεού επισκοπής), и по распоряжению (πρυτανευθείσης) Самого единого и единственного Бога всяческих победа была отдана тогдашнему правителю [Лицинию][250].

О Константине Великом:

И [Бог], дав образ Своей единоначальной власти (τής αυτού μοναρχικής εξουσίας τήν εικόνα δοΰς), явил (απέδειξε) его победителем над всем тираническим родом богоборцев и истребителем гигантов, которые в безумии души подняли на Него, всеобщего Всецаря, оружие нечестия… И [Константин], как верный и добрый слуга, так делал и возвещал, прямо называя себя рабом и исповедуя себя служителем (θεράποντα) Всецаря; а Бог, немедленно воздавая (άμειβόμενος) ему, поставил его господином и владыкой, единственным победителем среди бывших от века императоров, непобедимым и необоримым, всегда победоносным и всякий раз блистающим триумфами над врагами, таким василевсом, о каком никто не припомнит слуха, чтобы бывал в древности столь боголюбезный (θεοφιλής) и триблаженный, столь благочестивый и благополучный (πανευδαίμων), так что он со всей легкостью овладел большим, нежели его предшественники, числом народов, и сохранил державу (τήν αρχήν) безмятежной до самой кончины[251].

Евнапий Сардский, «Всемирная история» (405 г.)

О победе полководца Фравиты над мятежником Тайной:

Фравита во всем блеске, пренебрегая [завистливой] молвой и подползавшей тьмой, торжественно прибыл в Константинополь, блистающий и радостный, так что за его необычайное счастье (τό παράλογον τής τύχης) в нем видели скорее бога, чем человека – до такой степени они не знали, что значит побеждать и уметь пользоваться руками (χειρας έχειν)![252]

Олимпиодор, «История» (42δ г.)

О готском вожде Саре, союзнике римлян (409 г.):

Сар был также готом, командиром небольшого отряда (ибо число его людей не превышало двухсот или трехсот), но он был настоящий герой и в сражениях непобедим (ήρωϊκόν τινα καί έν μάχαις άκαταγών ιστόν)[253].

Сократ Схоластик, «Церковная история» (439 г.)

Из речи Константина Великого о победе над Лицинием (324 г.):

«Свобода возвращена, и тот дракон удален от управления государством промыслом величайшего Бога и нашим служением (θεού τού μεγίστου προνοία, ήμετέρα δε υπηρεσία)»[254].

О победе над персами при Феодосии II:

Думая, что перс (царь Бараран. – П.К.) вооружился со всею силою, василевс выслал дополнительно огромное войско, всю надежду войны возложив на Бога. А что, уверовав (πιστεύσας), василевс сразу обрел от Него благодеяние (ευεργεσία), стало ясно из следующего. Пока в Константинополе пребывали в смятении и сомнении относительно военной удачи (τής έκ τού πολέμου τύχης), ангелы Божии, явившись близ Вифинии тем, кто направлялся в Константинополь по своим делам, велели возвестить, чтобы там бодрились (θαρρείν), молились и верили (εύχεσθαι καί πιστεύσειν) Богу, что римляне победят: ибо они, по их словам, посланы от Бога как распорядители войны (βραβευταί τού πολέμου). Слух об этом не только приободрил город, но и воинам придал смелости[255].

Об императоре Феодосии II (408–450):

Воспламенялась ли когда война, он, по примеру Давида, прибегал (προσέφευγεν) к Богу, зная, что в войнах Он – распорядитель (των πολέμων είναι ταμίαν), и молитвой (ευχή) добивался в них успеха (κατώρθου)[256]. (…)

Как говорит Книга Чисел: И человек Моисей кроток зело паче всех человек, сущих на земли (Числ. 12:3), так можно и ныне сказать, что василевс Феодосий кроток зело паче всех человек, сущих на земли. Ведь за такую его кротость (πραότης) и Бог покорял ему врагов без военных трудов, что доказал триумф над тираном Иоанном и последовавшая затем гибель варваров. Ибо что получали (υπήρχε) от Бога древние праведники, то же в эти времена Бог всяческих даровал (παρειχεν) и боголюбезнейшему василевсу[257].

Прокопий Кесарийский, «Войны» (ок. δδδ г.)

О взятии персами Амиды (503 г.):

Персы, намного превосходя численностью противников, одержали победу в бою, и город был взят штурмом на восьмидесятый день осады. Началось страшное избиение жителей Амиды, продолжавшееся до тех пор, пока к въезжавшему в город Каваду не подошел один из амидян, старец-священник, и не сказал, что не царское это дело – избивать захваченных в плен. Кавад, все еще охваченный гневом, ответил ему: «А почему вы решили воевать со мной?» Тот, подхватив его слова, сказал: «Бог пожелал (ήθελε) передать тебе Амиду не по нашему решению, а за твою доблесть (αρετή)». Каваду очень понравились эти слова, и он запретил впредь кого-либо убивать, но велел персам грабить богатства, а оставшихся в живых обращать в рабство, приказав отобрать лично для него всех знатных[258].

Из речи к воинам Велисария и Ермогена:

«Что персы отнюдь не непобедимы, что они не бессмертны, в этом вы уже убедились на основании только что случившегося сражения. Никто не станет возражать, что вы, превосходя их храбростью и телесной силой, уступаете им только в том, что не так, как они, послушны своим военачальникам. Но исправиться в этом никому из вас не составит труда. Никакими стараниями невозможно отвратить препятствия судьбы (τής τύχης έναντιώματα), но рассудок (γνώμη) легко может стать для человека врачевателем его собственных пороков. Итак, если вы охотно будете слушаться приказаний (ώστε ήν των παραγγελλομένων κατακούειν ή βουλομένοις ύμιν), сразу же получите перевес в войне… Проявив мужество (άνδρες αγαθοί γενόμενοι) в этой битве (κινδύνφ), вы не только победите персов, но накажете их за безумие, чтобы они уже никогда больше не пошли войной на римскую землю»[259].

О подвиге римского офицера в битве с варварами:

В это время фракиец Флорентий, начальник набранной по призыву конницы (καταλόγου ιππικού), устремился в середину врагов, схватил полководческое знамя, пригнул его как можно ниже к земле и стал отъезжать назад. Он был настигнут и пал, изрубленный на куски, но оказался главным виновником (αίτιώτατος) победы римлян[260].

Из речи Велисария к армии:

«В данном случае победу даровали нам судьба (τύχη) и страх, наведенный нами на неприятелей (τό κατά των εναντίων δέος). Но разве не лучше пользоваться имеющимися благами, чем искать их, когда они пройдут?»[261]

Из речи шаханшаха Хосрова I к антиохийцам:

«Бог внезапным решением дал нам эту победу (τού θεού αύτοσχεδιάσαντος ήμιν τήν νίκην)»[262].

Обращение Велисария к войску после наказания за самоуправство нескольких союзных массагетов:

«Только те, кому неизвестны превратности судьбы (τύχας) в таких боях, могут думать, что исход войны находится в их руках (εν ταις χερσί). Вы же, которые не раз одерживали победы над врагами, нисколько не уступавшими вам в силе и по природе весьма храбрыми, вы, которые часто подвергались испытаниям в столкновениях с противниками, вы, думаю, прекрасно знаете, что сражаются всегда с обеих сторон люди, а судит (βραβεύει) Бог, как Ему заблагорассудится, и дает перевес в войне. А если так, то крепость тела, упражнение в обращении с оружием и другие меры военной подготовки надо считать значительно менее важными, чем справедливость и совершение угодного Богу (τού δικαίου καί των εις θεόν έκόντων ποιεισθαι)… Мужество не побеждает, если не стоит в одном строю с правдой (τό γάρ άνδρειον ούκ αν νικώη μή μετά τού δικαίου ταττόμενον)»[263].

Из речей Велисария к армии во время Вандальской войны:

«Если мы проявим мужество (εί μεν άνδρες αγαθοί γενοίμεθα), мы по всей вероятности одолеем в войне противников; если же где-то смалодушничаем (τι μαλακιζοίμεθα), то нам останется лишь позорно погибнуть, побежденным вандилами. Однако у нас есть многое, что способствует победе: правое дело (τό δίκαιον), из-за которого мы пошли на врагов (ведь мы здесь, чтобы забрать у них наше), и ненависть вандилов к их собственному тирану. Ведь к отстаивающим правое дело приходит обычно помощь Божья (τού θεού ξυμμαχία), а воин, враждебный к правителю, не может проявлять мужество (άνδραγαθίζεσθαι). Кроме того, мы все это время воевали с персами и скифами, вандилы же с тех пор, как завладели Ливией, не видали ни одного врага, не считая нагих маврусиев. А кто не знает, что во всяком деле упражнение ведет к опытности, а бездействие – к неумелости?»[264]

«И этот Карфаген, и вся Ливия – приобретение вашей доблести (αρετής)»[265].

Речь к армии стратига Соломона:

«Вы сами видите, какая огромная разница в вооружении (δπλισις) между вами и противниками. Кроме того, у вас есть сила духа (ψυχών αρετή), крепость тела (σωμάτων αλκή), опытность в военном деле (πολέμων έμπειρία) и храбрость (τό θαρσείν): ведь вы победили всех врагов; маврусии же лишены всего этого; они полагаются только на многочисленность своей толпы. Однако малые числом, но прекрасно снаряженные (άριστα παρασκευασμένοι) чаще побеждают толпу плохо подготовленных в военном деле (ούκ άγαθών τά πολέμια) людей, чем терпят от нее поражение. У хорошего воина храбрость (τό θαρσείν) заключена в нем самом, для труса же огромная масса его соратников, на которую он полагается, оборачивается по большей части опасной давкой… Да и та самая безрассудная отвага (τό προπετές), которую соперники обрели благодаря прежнему успеху (εύημερήσαι), послужит нам на пользу и будет нашим союзником. Смелость (τόλμα), соразмерная с силами, пожалуй, может принести пользу тем, которые ею обладают, но если она превосходит (ύπεραίρουσα) силы, она приводит к опасности. Осознавая это и презирая соперников, сохраняйте молчание и порядок строя (σιγήν τε καί κόσμον άσκείτε): позаботившись об этом, мы легче и с меньшим трудом одержим верх над беспорядочностью (άκοσμίας) варваров»[266].

Агафий Миринейский, «История» (ок. 558)

О разгроме франков полководцем Нарсесом:

Никто из германцев не возвратился в отечество, за исключением пяти человек, каким-то образом ускользнувших. Осталось неизвестным, понесли ли и они наказание за неправду и покарало ли и их верховное правосудие… Все воздавали хвалы Нарсесу и поражались тому, как благодаря его предусмотрительности (προμήθεια) добились такой славы… Если же где-либо прежде и другие претерпели подобное бедствие, то найдешь, что и они погибли из-за своей неправды (αδικίας). Ибо Датис, сатрап Дария, когда явился к Марафону с персидским войском, думал ниспровергнуть Аттику и всю Грецию. Причину похода нельзя было признать ни подобающей (όσιον), ни справедливой (δίκαιον), так как царь Дарий, как видно, не довольствовался огромностью Азии, но негодовал, пока не поработит и Европу. Потому-то мидяне и потерпели сокрушительное поражение… Триумфы спартанца Гилиппа, разгром Никия и Демосфена и все бедствия в Сиракузах – разве кто-то найдет случившимися иначе, чем из-за неразумия (άνοίας) и неправды (αδικίας)?[267].

Из речи полководца Нарсеса к армии:

«Какая из двух побед, которыми вы теперь наслаждаетесь, прежде не привычна для вас (είωθότες)? Ведь вы те, кто уничтожили и Тотилу, и Тейю и весь готский народ. Но у вас есть опыт счастливой судьбы (τής τύχης), куда большей, чем ваша собственная. Да и какое великое счастье (ευδαιμονίας) могло бы сравниться со славой (δόξη) римлян? Ведь у вас в роду и от отцов (συγγενές καί πάτριον) – всегда одолевать (κρατείν) соперников. И вот, вы одолеваете – и стали достойными не меньшего того, в силу чего вы побеждаете (καθ’ όσον νικάτε), и получаете опыт не хуже подобающего тому. Достигли же вы этого не праздностью и сладострастием (έκ ραστώνης τε καί ήδυπαθείας), но постоянным трудами (έκ πόνων συχνών), потом (ιδρώτων) и усердием в опасностях (τής των κινδύνων μελέτης). И теперь подобает оставаться при этом и не только радоваться настоящему, но смотреть в будущее, чтобы было оно подобно настоящему. У тех, кто не мыслит так, успех (τα τής ευπραγίας) непрочен, но судьбы их (αί τύχαι) большей частью переменчивы»[268].

О персидском военачальнике Мермерое:

Будучи уже престарелым, он сильно хромал на обе ноги и не мог ездить верхом, однако лишения переносил, как самый крепкий юноша, и не отказывался ни от каких трудов (πόνους), но часто появлялся на носилках в боевом построении: и этим поражал противников и поднимал дух (παραινών) своих. И, распоряжаясь всеми необходимыми делами правильно (τά πρακτέα όρθώς διατάττων), одержал он много побед. В самом деле, искусство полководца (τό στρατηγειν) нужно относить не к силе тела, а к благоразумию (φρονήσει)[269].

О поражении в Иверии:

Хотя разве не стало совершенно ясно, что некий божественный гнев за нечестивое кровопролитие погубил войско римлян, которые избрали наихудший план действий и, насчитывая не менее пятидесяти тысяч опытных воинов, так постыдно бежали перед тремя тысячами персов, понеся огромные потери?[270]

Из речи старейшины колхов Айэта:

«Победа утверждается не столько оружием (τοις όπλοις), сколько благочестием (τω εύσεβει), и я полагаю, что никогда преступные и нечистые люди не получат божественной помощи»[271].

Переговоры перса Нахогарана и полководца Мартина:

[Нахогаран] сказал: «(…) Я совершенно уверен в победе (βεβαιότατα έχω) и держу ее в руках не слабее, чем эту вещь» (говоря это, он показал на перстень, который носил). – Мартин в ответ сказал: «(…) Пусть ты и вправе говорить о победе кичливо и самонадеянно, считать ее продажной и приобретаемой по желанию вещью. Я же говорю, что это определяется мнением Всемогущего (τη τού κρείττονος ταλαντεύεσθαι γνώμη) и дается не тем, кто много о себе возомнил, но тем, к кому склонится Предводительствующий всем (ό πάντων προαγωγός έπινεύσοι)»[272].

Из наставлений к армии пожилого Велисария:

«Я бы казался забывшим известный мне прежний опыт, если бы перед римскими воинами, испытанными в постоянных схватках, которые разрушали государства, можно сказать, величайших народов, стал бы ныне выступать с увещаниями, призывая не страшиться бродячих варваров, разных гуннов и котригуров. Но так как вижу в вас много высокомерия (τό ύπερφρονούν) и дерзости (θρασυνόμενον) больше, чем подобает, счел я небезосновательным, что нужно напомнить вам о древнем благоустроении (τής άρχαίας εύκοσμίας). Ведь разумным людям следует остерегаться любой чрезмерности (έκμετρον), даже если она направлена к чему-то похвальному; и настолько превозноситься (τό μεγαλαυχείν) прежними подвигами, чтобы увериться и в дальнейшем всегда в таких же успехах, – значит отбросить из рассуждений предусмотрительность (προμήθειαν) и удариться в бахвальство (αλαζονείαν). А дошедшим до такого безумства (παρανοίας), чтобы ничего умеренного не держать на уме, непременно будет противодействовать и Само Божество (αυτό τό κρείττον άντιτάττεσθαι προαχθείη). Нужно, однако, обратить внимание и на то, что хотя варвары намного уступают нам в мужестве (ανδρείας), они превосходят нас числом (τω πλήθει). И если взвесим преимущества каждой стороны, то разница уравняется. Поэтому разве не позорно для нас, сражающихся в равных условиях, проявлять такое безрассудство и несдержанность и не считаться ни с удобным временем, ни с порядком, ни с внезапными капризами судьбы? Никто, как полагаю, не победит врагов силой рук (δυνάμει χειρών), если нет налицо правильного рассуждения и обдумывания (τό κρίνον όρθώς καί λογιζόμενον)… Пусть же каждый из вас знает: всё, что предпринято без благоразумия (τάς άνευ φρονήσεως εγχειρήσεις), следует рассматривать не как порывы мужества (άνδρείας όρμαΐς), но как дерзость (θρασύτητι), безрассудство (προπέτεια) и нарушение должного поведения (παρατροπή τού καθήκοντος τρόπου). Так что пусть душевное рвение (πρόθυμον τής ψυχής) остается при вас и еще больше возрастает, но чрезмерная смелость (τόλμης), ведущая к самонадеянности (αυθάδειαν), пусть будет пресечена мудрым и подчиненным долгу рассуждением (λογισμω σώφρονι καί των προσηκόντων έχομένω)»[273].

Иоанн Малала, «Хронография» (ок. 670 г.)

О разгроме Анастасией мятежника Виталиана при помощи горючего состава, изобретенного философом Проклом (516 г.):

…Марин же раздал на все суда из числа дромонов горючую серу (θειον άπυρον)[274], которую дал ему философ, сказав морякам и воинам: «Не нужно оружия, но просто сыпьте это горстями на идущие навстречу вам корабли, и они загорятся. Если же мы переберемся на ту сторону к домам, где сейчас враги василевса, сыпьте и там»… И произошла там морская битва в третьем часу дня; и внезапно все корабли тирана Виталиана занялись огнем и пошли на дно пролива вместе с воинами из готов, гуннов и скифов, которые последовали за ним. А Виталиан и плывшие на других кораблях, увидев, что корабли внезапно загорелись, бежали… Победил Спаситель Христос и удача василевса (ή τού βασιλέως τύχη). Василеве Анастасий устроил процессию в Сосфений к Михаилу Архангелу, много дней вознося благодарения. Философ же Прокл Афинский, отпросившись у василевса, был отпущен, отказавшись принять что-либо от самого василевса: ведь тот приказал выдать ему четыре кентинария; вернувшись в Афины, свой родной город, этот философ вскоре скончался. Некоторые же в Константинополе говорили, что горючая сера, распыленная в воздухе, воспламеняется от солнечного тепла, так как она очень мелкая, и что это – природное явление[275].

Менандр Протиктор, «История» (582 г.)

Из речи византийских послов к персам (562 г.):

«Не обманывайтесь рассуждением, будто вы победили римлян, гордясь тем, что вами взята Антиохия и несколько римских местечек: ведь это Бог окоротил этим чрезмерность римского счастья (έκόλασεν τό ύπερβάλλον τής 'Ρωμαϊκής ευτυχίας), дабы не думал человек, что от другого человека он сильно отличается»[276].

Из речи посла Петра к персам (562 г.):

«В древние отдаленные времена был в Египте царь по имени Сесострис. Ветер счастья дул попутный; он покорил великие народы и поработил царей их… [Один из пленников, впряженных в колесницу, сказал: ] «Государь, я смотрю на вращающееся колесо, которое никогда не остается в одном положении, но, поднимаясь и опускаясь, подвигает колесницу вперед». Услышав эти слова, египтянин понял, что он намекает на непостоянство и превратность судьбы и что человеческие дела подобны вращающемуся колесу (τό άστάθμητόν τε καί παλίμβολον τής τύχης καί ως τροχω κυλιομένω έοικε τα ανθρώπινα)»[277].

Об окончании Готской войны (562 г.):

Готы были совершенно побеждены римлянами. И лично я этому вовсе не удивляюсь: человеческие дела обычно имеют во времени схожие формы, и ты найдешь почти всю историю наполненной подобными бедствиями: величайшие племена и города то чрезмерно благоденствуют, то приходят в совершенный упадок. Итак, всё обновляющий круговорот времени (ή περιφορά νεοχμούσα τού χρόνου) и прежде являл такое, и снова явит, и не перестанет являть их, пока существуют люди и битвы[278].

О разгроме персов Маврикием (581 г.):

Танхосдро был убит кем-то в одной из кровопролитных битв. И то, что это произошло, лично мне видится вполне закономерным (ούκ άπότροπον): ведь судьба на такое мастерица (έργάτις γάρ των τοιούτων ή τύχη)[279].

Евагрий Схоластик, «Церковная история» (594 г.)

Из послания Кирилла Александрийского (433 г.):

«Христос постановил мир Своим Церквям, и благочестивейшие и боголюбивейшие цари призвали к этому нас; они, достойнейшие, соревнуются с предками в благочестии, в своих душах храня непоколебимой и нерушимой истинную веру, проявляют исключительную заботу о святых Церквах, чтобы всегда иметь доброе имя и прославить свое правление; и Сам Господь сил распределяет (διανέμει) им блага щедрою рукой, дает (δίδωσι) одолеть супостатов и дарует (χαρίζεται) победу»[280].

Из «Энотикона» императора Винона (482 г.):

«Начало и утверждение, сила и необоримое оружие нашего царствования есть единая, правая и истинная вера (ορθήν καί άληθινήν πίστιν)… Ибо когда великий Бог и Спаситель наш Иисус Христос, воплотившийся и родившийся от Святой Девы и Богородицы Марии, одобрит и милостиво примет единодушное наше славословие и служение Ему – тогда и враги наши будут сокрушены и попраны, и все народы преклонят свои выи под нашу по Боге державу, и люди будут удостоены (φιλοτιμηθήσηται) мира и проистекающих из него благ, благорастворения воздухов, изобилия плодов и иных польз»[281].

О победе Маврикия над персами при Константине (581 г.):

Тамхосрой гибнет в боевом строю – не по причине мужества римского войска, но только благодаря богобоязненности (εύλαβεία) стратига и его веры в Бога (τή εις θεόν πίστει). А Адармаан бежит, наголову разгромленный в битве и потерявший многих своих; и это несмотря на предательство Аламундара, вождя живущих в шатрах варваров, который не решился переправиться через реку Евфрат и сразиться вместе с Маврикием против живущих в шатрах арабов, воевавших на той стороне: ведь они, совершенно непобедимые (ακαταγώνιστοι) благодаря стремительности своих коней, при окружении неуловимы, а при отступлении всегда опережают противников[282].

Из речи патриарха Григория Антиохийского к мятежной армии (589 г.):

«Царь, приняв вашу преданность государству (ές τήν πολιτείαν εύνοιαν) и мужество на войне как символ мольбы и масличные ветви, призывает вас, обещая простить всё случившееся и дав вам как вернейший залог прощения следующее. Он говорит так: «Раз уж Бог даровал успех (τό πλέον δέδωκε) за преданность (εύνοια), а мужество (ανδρεία), изгладив прегрешения, проявилось и стало ясным доказательством вашей уступчивости, разве могу я не подчиниться божественному суду, если сердце царя в руке Бога, и куда захочет, Он склоняет его (Притч. 21:1)? Итак, покоритесь мне, о римляне, как можно быстрее, и не упустим настоящего удобного момента (καιρόν), не позволив ему ускользнуть безрезультатно: ибо он, убегая, не терпит задержки и, словно раздражаясь за пренебрежение, не допускает ухватить себя дважды. Будьте же наследниками отцов в послушании (εύηκοΐας), как вы уже унаследовали их мужество, дабы во всём показать себя римлянами и чтобы никакая хула не коснулась вас или не выставила вас как незаконнорожденных детей. Ваши пращуры, подчинявшиеся (ταττόμενοι) консулам и царям, повиновением (πειθοί) и мужеством приобрели всю вселенную. Маллий Туркват, увенчав сына венком, убил его, так как тот, хотя и проявил доблесть, не выказал послушания (απειθήσαντα). Ибо благоразумие (εύβουλία) ведущих и повиновение (εύπείθεια) ведомых способны добиваться великих благ. Когда же эта прекрасная парная упряжка (ξυνωρίδος) развязывается, одно, оставшись без другого, хромает, спотыкается и совсем валится с ног»[283].

«Пасхальная хроника» (629 г.)

О победе нисибинцев над персами:

Нисибинцы же побеждали врагов молитвами (εύχαίς), пользуясь благорасположением Бога (ευμενή τον θεόν έχοντες)[284].

Феофилакт Симокатта, «История» (ок. 630 г.)

Из речи полководца Коментиола к аварскому хагану:

«Какой народ на земле когда-либо сражался более славно, чем римляне, за свободу, славу, отечество и детей? Ведь если самые обычные птицы, чтобы не быть побежденными и не уступить друг другу, ведут ожесточенный бой и бешено кидаются друг на друга – что, полагаешь ты, сделают люди, и притом римляне, народ самый воинственный и царство самое знаменитое? Которое презирать непросто, разве только в самом начале…. Велики у тебя недавние подвиги невежества. Но и у римлян – огромная сила (δύναμις), попечение кесаря (επιμέλεια Καίσαρος), помощь (τό επίκουρον) платящих дань (υποφορών) племен, перевес в деньгах, а также религиозное благочестие, величайшее по сравнению со всеми народами вселенной, а потому и наиболее могущественное (τό τής θρησκείας εύσεβέστατον καί διά τούτο καί δυνατώτατον)»[285].

Ответ полководца Стефана на обвинение в упущении окруженных врагов:

«Я умею и чтить меру в победе, и опасаться избытка счастливой судьбы (τύχης): ведь баланс ее весов ненавидит дурное (μισοπόνηρον έχει τήν πλάστιγγα), и она не выносит успеха, который важничает сверх должного (ευπραγίαν βρενθυομένην πέρα τού δέοντος)»[286].

Из речи ветерана перед битвой:

«Есть, воины, один непобедимый помощник – всё превышающее величие духа (μεγαλοψυχία), которое делает возможным то, что для всех невозможно, и дерзновеннее (θαρσαλεώτερον) идет на то, что для большинства кажется страшным. Пусть же сегодня каждый идет в бой воодушевленным (ένθους), и добавим к делам славы величие характера (μέγαν τοις έργοις ευδοξίας χαρακτήρα προσβάλωμεν): ведь лично я не оскорблю вещи [чужими] именами и не дам назвать храбрость дерзостью, а доблесть – безрассудной отвагой»[287].

О победе над аварами:

Ипостратиг Дроктон перехитрил (κατεστρατήγει) врагов… Стратиг [Иоанн] не преследовал противника: ведь он философски отнесся к мере счастья (έφιλοσόφει τής ευδαιμονίας τό μέτρον), остерегаясь, как это и положено, крайности в благополучии. Ибо судьба переменчива и ненадежна (φιλαπόστροφον ή τύχη καί άπιστον), «победа ж меж смертных превратна» (вставлю я в свое повествование кое-что из стихов Гомера)[288].

О битве при Мартирополе:

Выпадает (κληροδοτείται) ромейскому войску великолепная и славная победа[289].

Речь епископа Дометиана после взятия Мартирополя:

«Следует и военными инструментами воспевать Бога: ибо Он почитается (πρεσβεύεται) как архистратиг в боевых рядах, крепкий и могучий в войнах. А откуда бывает благоволение (εύδόκησις), туда всегда должно идти и восхваление (αίνεσιν)… Триумфален крест (ό θρίαμβος ό σταυρός), коим варварское войско изгоняется вон, а ромейское – водворяется»[290].

Об астрологических предсказаниях шаханшаха Хосрова II стратигу Иоанну:

Не обойду вниманием и того, что, как говорят, Хоеров, обученный досужей суетной науке халдеев о звездах, предсказал о разгаре войны… «Так как ты весьма гордишься настоящим положением дел, выслушай, что богам угодно устроить (τοίς θεοίς μεμελέτηται) в будущем. Знай хорошо, что на вас, на ромеев, опять нахлынут ужасные беды. Вавилонское племя будет держать во власти государство ромеев в третью циклическую седмицу (τρίτην κυκλοφορικήν εβδομάδα) лет. После этого в пятую (πεμπταίαν) седмицу вы, ромеи, поработите персов. По истечении этого времени придет для человечества невечерний день и наступит долгожданное устранение власти (τού κράτους), когда всё порочное будет предано уничтожению, а всё лучшее вступает в свои права (τά τής κρείττονος διαγωγής πολιτεύεται)»[291].

Хоеров II об обетовании Богородицы:

Немного времени спустя Пров был облечен архиерейским попечением града Халкидонского и услыхал от Хосрова необычайные вещи. Когда василевс Маврикий послал его в Ктесифон к Хосрову, персидский царь однажды ровно в полдень сделал ему приглашение во дворец и, обливаясь ручьями пота, стал просить иерея показать ему образ Богоматери. И вот иерей, принеся ее изображение на доске, дал рассмотреть царю персов. Тот же, поклонившись иконе (τον πίνακα), стал рассказывать, что перед ним предстал ее первообраз и сказал ему, что дарует (χαρίσασθαι) ему победы Александра Македонского. И к тому времени это уже исполнилось, поскольку Хоеров осуществил возвращение на царство и одолел тиранов с помощью силы и могущества императора[292].

Иоанн Никнуский, «Хроника» (ок. 680 г.)

О победе Анастасия над Виталиином (516 г.):

Марин укрепил дух императора, говоря: «Я одержу победу над этим мятежником с помощью Божьей силы; лишь прикажи, чтобы со мной отправились воины и философ Прокл. Доставь мне также неочищенную серу наподобие толченой сурьмы». И император дал ему серу. Марин растолок ее в порошок и объявил всему войску: «Если вы бросите это на дом или на корабль, он воспламенит их, когда взойдет солнце, и растопит, словно воск»… Благодаря могущественной помощи Бога победу над недругом одержал Марин со своими соратниками; Биталиану не удалось осуществить свой замысел, и этот бесстыжий мятежник, виновник войны, обратился в бегство… А император Анастасий раздал большую милостыню бедным и нуждающимся в районе Сосфения и выехал из дворца; и остановился в церкви св. Михаила, молясь и благодаря Бога за все благодеяния, которыми Он наградил его, и за победу, которую Он даровал ему над врагами. Тем самым он выказал свою безупречную православную веру[293].

Об императоре Тиверии (578–582):

Он прославлял Бога в Его церкви среди всего собравшегося народа, который благодарил императора за оказанные ему благие деяния. И Христос был с ним, и победил [Тиверий] персов и [другие] племена силой оружия и установил мир со всеми подвластными ему народами[294].

Из речи патриарха Иоанна IV Постника к императору Маврикию (590 г.):

«Христос, наш истинный Бог, будет воевать за нас во все времена против всех народов, нападающих на нас»[295].

Рассмотренные случаи толкования историками (или цитируемыми ими источниками) причин побед и поражений можно свести в следующую таблицу:

* О других народах.

Достаточно неожиданным результатом проведенного анализа является то, что у ранневизантийских авторов наблюдается удивительное лексическое разнообразие: одинаковых слов или хотя бы однокоренных выражений для обозначения причины побед или поражений не встречается даже в одном и том же сочинении, не говоря уже о разных авторах. Это показывает, что в эту эпоху историческая литература практически лишена лексических штампов и показывает богатую палитру стилей и яркую индивидуальность вокабуляров.

Сгруппировав причины по синонимам в семантические гнезда, можно выделить следующие основные причины побед (и, соответственно, поражений), которые по преимуществу выделяются авторами IV–VII вв.

1. Немотивированное божественное вмешательство (вызванное не заслугами и даже не молитвами, но произвольным решением Божества) – 18 примеров. Любопытно, что среди источников побед в это время практически отсутствует заступничество святых. Единственный пример обетования Богородицы парадоксальным образом относится к персидскому шаханшаху Хосрову II, который вообще не был христианином.

2. Мудрость и профессионализм полководцев – 12 примеров.

3. Выучка и выдержка воинов – 10 примеров.

4. Мотивированное молитвами вмешательство свыше – 9 примеров.

5. Доблесть воинов – 8 примеров. При этом чрезмерная храбрость и бездумная отвага причисляются к безусловно отрицательным качествам бойца. Характерно, что доблесть и мужество прежде всего ценятся у простых солдат, тогда как среди качеств полководцев на первое место выходит военное искусство.

6. Воинская дисциплина – 8 примеров. Важнейшими качествами признаются умение воинов соблюдать устав, подчиняться командирам и воздерживаться от необдуманной отваги.

В целом действию Высших сил победы и поражения приписаны 27 раз, личным качествам императоров и полководцев – 21 раз, поведению простых воинов – 33 раза (здесь особенно много отрицательных примеров).

Из обезличенных средств достижения победы нет какого-то лидерства: авторы показывают широкий разброс мнений. Обращает на себя внимание выделение в качестве важного «победного ресурса» государства христианской религии как таковой (у Феофилакта[296]). Также важным фактором побед или поражений считается моральная оправданность военных действий или, напротив, их «неправда» (у Агафия)[297].

Наконец, столь популярный в Античности фактор, как судьба (фортуна, счастье) присутствует среди причин побед и поражений в весьма ограниченном масштабе[298]. В первую очередь это характерно для авторов VI века – Прокопия и Менандра, – труды которых отличаются ярко выраженной архаизацией[299].

Подводя итог, можно заключить, что для ранневизантийского периода характерно повышенное внимание к христианству как к религии, обеспечивающей божественное благоволение и, соответственно, успех во всех начинаниях. Индивидуальное и коллективное благочестие и мотивированная им помощь свыше оказывается безусловным лидером в качестве фактора военных побед.

Наряду с этим важнейшим условием успешности военных действий признается высокий уровень профессионализма военачальников и выучки воинов. И, напротив, неопытность военного руководства и отсутствие дисциплины и выдержки у рядового состава считается основной причиной поражений.

Библиография

Агафий. – Агафий. О царствовании Юстиниана ⁄ Пер. М.В. Левченко. М., 1953.

Евагрий. – Евагрий Схоластик. Церковная история. Кн. I–VI ⁄ Пер. и. комм. И.В. Кривушина. СПб., 2006 (2 изд.).

Прокопий. Войны, I–IV. – Прокопий Кесарийский. Война с персами; Война с вандалами; Тайная история ⁄ Пер. и комм. А.А. Чекаловой. СПб., 1998 (2 изд.).

Феофилакт. – Феофилакт Симокатта. История ⁄ Пер. С.П. Кондратьева. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

Agath. – Agathiae Myrinaei Historiarum libri quinque I Ed. R. Keydell. Berlin: De Gruyter, 1967. (Corpus fontium historiae Byzantinae, 2).

Chr. pasch. – Chronicon paschale I Ed. L. Dindorf. T. I. Bonn: Weber, 1832. (Corpus scriptorum historiae Byzantinae).

Dexippi e.a. historiarum quae supersunt / Ed. I. Bekker et

B.G. Niebuhr. Bonn: Weber, 1828. (Corpus scriptorum historiae Byzantinae).

Euagr. Hist. eccl. – The Ecclesiastical History of Evagrius, with the Scholia I Ed. by J. Bidez and L. Parmentier. Amsterdam: Hakkert, 1964 (repr.).

Florilege sacro-profane du Pseudo-Maxime I Texte etabli avec une introduction et des notes par Ё. Sargologos. Hermoupolis (Syros), 2001.

Euseb. Hist. eccl. – Eusebius Werke. Bd. 2/1: Die Kirchen-geschichte / Hrsg. E. Schwartz und Th. Mommsen. 2. Anil, von F. Winkelmann. Berlin: Akademie-Verlag, 1999. (Die griechischen christlichen Schriftsteller).

Euseb. Vita Const. – Eusebius Werke I Hrsg. F. Winkelmann. Bd. 1.1: Uber das Leben des Kaisers Konstantin. Berlin: Akademie-Verlag, 1975. (Die griechischen christlichen Schriftsteller).

Florilege sacro-profane du Pseudo-Maxime I Texte etabli avec une introduction et des notes par Ё. Sargologos. Hermoupolis (Syros), 2001. 748 p.

Malal. – loannis Malalae Chronographia I Rec. J. Thurn. Berlin & New York: De Gruyter, 2000. (Corpus fontium historiae Byzantinae, 35).

Procop. Bella. – Procopii Caesariensis opera omnia I Ed. J. Haury, corr. G. Wirth. Vol. I. Leipzig: Teubner, 2001.

Socrat. Hist. eccl. – Sokrates Kirchengeschichte I Hrsg. G.Ch. Hansen. Berlin: Akademie-Verlag, 1995. (Die griechischen christlichen Schriftsteller).

The History of Theophylact. – The History of Theophylact Simocatta I An English Translation with Introduction and Notes by Michael & Mary Whitby. Oxford: Oxford University Press, 1986.

Theophyl. Sim. – Theophylactus Simocatta I Ed. I. Bekker. Bonn: Weber, 1834. (Corpus scriptorum historiae Byzantinae).

Theophylaktos. – Theophylaktos Simokates. Geschichte I Uber-setzt und erlautert von P. Schreiner. Stuttgart: Hiersemann, 1985.

Три примера провинциально-византийских археологических культур Восточной Таврики

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

В.В. Майко

Майко Вадим Владиславович, Доктор исторических наук, директор ФГ-БУН «Институт археологии Крыма РАН», Проспект академика Вернадского, 2, 295007 Симферополь, vadimmaikolTOe^niaiLru

Аннотация: В статье проанализированы три примера провинциальной византийской материальной культуры, зафиксированной на одной и той же территории восточного Крыма. Первый – местная археологическая культура VIII – первой половины X в., получившая условное название салтово-маяцкая, сформировавшаяся на самобытной основе, но постоянно испытывавшая византийское влияние в области идеологии и быта. Второй пример – местная археологическая культура второй половины X – первой половины XIII в., относящаяся к кругу синхронных культур неромейского населения Причерноморских византийский провинций. Если в первом случае, политическая зависимость территории окончательно не ясна, то во втором полное вхождение в состав Империи несомненно. Третий пример – местная культура второй половины XIII – первой четверти XIV в. золотоордынского Крыма, которая зафиксировала не только следы постоянного влияния византийского импорта, но и местные элементы, подражавшие существовавшим в центральных провинциях и сохранившиеся после 1453 г.

Ключевые слова: Восточный Крым, VIII–XV вв., провинциальновизантийские археологические культуры.

Three Examples of Provincial-Byzantine Archaeological Cultures of Southeast Taurica

E Maiko

Vadim V. Maiko, Doctor of Sciences (History), Institute of Archeology of Crimea of RAS, Director, Academician Vernadsky Prospect, 2, 295007 Simferopol, Russian Federation, vadimmaikol966^mail.ru

Abstract: The article analyzes three examples of the provincial Byzantine material culture recorded in the same territory of southeastern Crimea. The first is the local archaeological culture of the 8th – the first half of the 10th century, which received the conditional name Saltovo-Mayaki, formed on an original basis, but constantly experienced Byzantine influence in the field of ideology and life. The second example is the local archaeological culture of the second half of the 10th – the first half of the 13th century, belonging to the circle of synchronous cultures of the non-Greek population of the Black Sea Byzantine provinces. If in the first case, the political dependence of the territory is not completely clear, then in the second the full integration into the Empire is beyond doubt. The third example, the local culture of the second half of the 13th – the first quarter of 14th century of Golden Horde Crimea, which recorded not only traces of the constant influence of Byzantine imports, but also local elements which imitated those that existed in the central provinces and survived after 1453.

Keywords: Southeast Crimea, the 8ih l 5th centuries, Byzantine provincial archaeological cultures.

Учитывая этническую пестроту и часто меняющиеся границы Византии, даже в период ее наивысшего расцвета, применение термина провинциально-византийская археологическая культура для всей материальной культуры государства оправдано и логично. Крымский полуостров, несмотря на выгодное географическое положение, в течение всего периода существования Империи оставался северной окраиной. Его торгово-экономическое значение было довольно высоко, а стратегическое – невелико. Исходя из этого, материальная культура Таврики, конечно же, являлась провинциальновизантийской. Причиной этому была, однако, не только удаленность от Константинополя, но и сложная местная этническая и географическая специфика, а также разновременность вхождения разных частей полуострова в состав Византийской империи.

Нет сомнений, что юго-западный Крым со столицей в Херсонесе, так же, как и крымское южнобережье, являлись оплотом Империи на полуострове и постоянно находились в сфере ее интересов. До третьей четверти X в. в восточной Таврике ситуация была иной.

Многолетние археологические исследования, проводимые в Крыму, позволяют в настоящий момент выдвинуть предположение о существовании в восточной части полуострова, по крайней мере, в VIII – первой половине XV в. трех вариантов провинциально-византийской археологической культуры. Попытаемся обосновать это утверждение конкретными археологическими источниками, большая часть которых опубликована. Сделаем это путем рассмотрения основных составляющих каждой из выделенных материальных культур в направлении степени присутствия черт, фиксируемых в Константинополе и центральных провинциях Византийской империи. Для первых двух вариантов, попытки подобного рода – правда, не столь обобщающие, – уже предпринимались, что избавляет от повторений[300].

Хронологически наиболее ранним является т. и. крымский вариант салтово-маяцкой археологической культуры. Хронологические рамки его существования, причины появления и гибели не являются предметом этой работы. Наша задача состоит в анализе степени византинизации оставившего его населения. При этом необходимо учитывать сельские поселения и портовые города, где влияние Византии было, конечно же, выше.

Жилая и хозяйственная застройка салтово-маяцкой культуры полуострова изучена достаточно полно[301], что избавляет от повторений. Представлена она в основном каменными сооружениями, где техникой кладки «в елку» на сельских поселениях возводились фундаменты и цоколи стен. В качестве влияния византийского домостроительства можно рассматривать случаи возведения стены из камня на всю высоту, зафиксированные в крупных портовых городах. Несмотря на эволюционный и разновременной характер появления каменных домов, сама организация жилого пространства, наличие жилого и хозяйственного помещения, устройство отопительных приборов также были заимствованы из ранневизантийских усадеб, существовавших до третьей четверти VII в. и на Боспоре, а также на некоторых расположенных поблизости сельских поселениях. Как показывают масштабные охранные раскопки в Керчи последних лет, многие из них достраивались, перестраивались и успешно использовались салтовцами.

Несмотря на такие очевидные заимствования в византийском домостроительстве сама организация жилых кварталов в городах отсутствовала. Широкомасштабные раскопки Сугдеи и Боспора говорят пока о том, что вновь возведенные каменные постройки располагались внутри городских стен достаточно хаотично, а на территории посадов образовывали отдельные усадьбы. Так же планировались они и на сельских поселениях. Таким образом, жилая и хозяйственная застройка имеет несомненные византийские черты, связанные с использованием передовых технологий, творчески переработанных с учетом существовавших традиций. В качестве таковых можно рассматривать только технику кладки «в елку».

Особого внимания заслуживают фортификационные сооружения Сугдеи, в настоящий момент опубликованные максимально полно[302]. Исходя из ранневизантийских и даже позднеантичных приемов возведения крепостных стен, проектировали их и руководили строительством византийские инженеры. Причем могли они это делать и в качестве государственных служащих, и в качестве приглашенных специалистов. Возводились же и ремонтировались стены местным населением, о чем красноречиво свидетельствуют разнообразные тамгообразные знаки, обнаруженные с внутренней стороны на каменных крепостных блоках[303]. Они находят прямые параллели с экземплярами Маяцкого городища и городов Болгарии, о чем уже неоднократно упоминалось в литературе.

Погребальный обряд салтово-маяцкой культуры Крыма также изучен относительно неплохо[304]. На сегодняшний день ясно, что некрополи, датирующиеся до середины IX в. состоят в основном из грунтовых могил с перекрытием из поперечных можжевеловых плах, либо погребальными сооружениями, представлявшими собой деревянный ящик без дна, также перекрытый деревянными плахами. Одноярусные, парные и двухъярусные могилы – уникальны, костяки расположены в вытянутом положении на спине. Такой обряд погребения находит полные аналогии в традиции захоронений тюркоязычного населения Подонья, Приазовья, Поволжья, Добруджи и не имеет ничего общего с христианским греческим. Решающее значение на принципиальное изменение обряда оказало постепенное проникновение в местную среду в течение второй половины VIII – первой половины IX в. христианской идеологии. Изначально плитовые христианские погребения городских могильников располагались вперемешку с грунтовыми и составляли не более 10 %. На сельских поселениях некрополи до середины IX в. могли вообще не содержать каких-либо христианских погребений, прихрамовые некрополи этого же времени уже полностью состояли их христианских погребений. Тем не менее, к середине IX в. большая часть населения восточного Крыма принимает христианство. Унифицированный обряд погребения в плитовых могилах теперь ничем не отличается от существовавшего на территории других византийских не греческих провинций.

Пожалуй, самой яркой византийской чертой салтово-маяцкой культуры Крыма является строительство христианских храмов и присутствие среди находок литургических предметов, количество которых благодаря раскопкам последних лет увеличивается. Тем не менее, стены некоторых из церквей, возводились также техникой кладки «в елку». Не будем забывать и тот факт, что уникальный религиозный синкретизм, подтверждения которому благодаря раскопкам последних лет только увеличиваются, также придает своеобразие мировоззрению крымских салтовцев.

Византийские черты, корни и причины их появления также интересно проследить и среди разнообразных категорий археологических предметов, обнаруживаемых при раскопках салтово-маяцкой культуры Крыма.

Практически 100 % амфорной тары – сосуды местного производства, о чем свидетельствуют десятки крупных и средних гончарных центров обнаруженных на полуострове[305]. Тем не менее, все варианты амфор в большей или меньшей степени повторяют византийские прототипы второй половины VII в.[306] в качестве которых чаще всего называются амфоры с рифлением «набегающая волна» (Late Roman Amphorae 1), производившиеся в основном на Кипре и в Киликии, почти шаровидные амфоры с мелким волнистым или линейным орнаментом на корпусе (Late Roman Amphorae 2), изготовлявшиеся в мастерских Эгейского бассейна и шаровидные амфоры Byzantine Globular Amphorae[307]. Этническую принадлежность гончаров установить сложно, но на некоторых изделиях помимо греческих букв и христианских символов встречаются прочерченные по сырой глине граффити в виде тамгообразных знаков.

Материальная культура единственного открытого археологическими разведками поселения гончаров, изготавливавших данные амфоры, ничем не отличается от крымского варианта салтово-маяцкой[308]. Сказанное справедливо и по отношению к столовой керамике, обжигавшейся в тех же печах, что и тарная. Кухонная керамика – та составляющая керамического комплекса, которая принципиально отличает салтово-маяцкую культуру Крыма от остальных провинциальновизантийских культур, в том числе юго-западной, южной Таврики и Херсонеса. Византинизация проявилась здесь только в более высокой, по сравнению с другими регионами распространения салтово-маяцкой культуры, технике производства, стандартизации продукции и орнаментальных мотивов. Византийские черты керамическому комплексу придает минимальное количество лощеной посуды и поливная белоглиняная керамика константинопольского производства. Процент последней, правда, по сравнению с Херсонесом, крайне невелик. Набор предметов этнографического костюма и украшений имеет некоторые специфические особенности, связанные с хорошо развитым местным ювелирным производством. По своей же сути, он, естественно, интернационален и ориентирован на влияния моды, законодателем и «удовлетворителем» потребностей которой был Константинополь.

Таким образом, салтово-маяцкая культура Крыма VIII – первой половины X в. полностью соответствует современным критериям самостоятельной археологической культуры. Основываясь на указанных выше несомненных византийских чертах, ярко появляющихся в области быта и идеологии, ее можно считать одним из вариантов провинциально-византийской археологической культуры. Это тот вариант, который был характерен для территории, заселенной негреческим населением, не входившей непосредственно в состав Империи, но расположенной на границе с ней. При таком подходе материальную культуру гото-аланских памятников юго-западного и южного Крыма и, тем более, Херсонеса логично рассматривать, как другие, более «византинизированные» варианты провинциально-византийской культуры.

В восточном Крыму в третьей четверти X в., в отличие от юго-западной и южной Таврики, происходит резкая смена материальной культуры. Связано это было с окончательным закреплением в этой части полуострова власти Византийской империи. Постоянная опасность печенежских набегов, особенно ощутимая в степи Керченского полуострова и юго-восточной предгорной равнине, способствовала тому, что огромное количество сельских поселений предшествующего «хазарского» времени прекращает свое существование и жизнь продолжается, вероятно, только в двух городах – Сугдее и Боспоре. Таким образом, новая материальная культура носит ярко выраженный городской характер. В настоящий момент она изучена и опубликована достаточно полно, что избавляет от необходимости говорить о ней здесь[309].

Эту материальную культуру, существовавшую в восточной Таврике до монгольского захвата Сугдеи и Боспора в 1237 г., логично разделить на два этапа, границей между которыми является, вероятнее всего, 1204 г. – время захвата Константинополя крестоносцами и вероятного последующего вхождения восточной Таврики в состав Трапезундской империи[310].

Суммируя коротко полученные данные, необходимо отметить следующее. Материалы раскопок позволяют говорить о существенном расширении городской территории. И это не удивительно. Исходя из практически полного сокращения сельских поселений, значительная масса жителей переселяется в города. Для возможности их обустройства небывалыми темпами происходят урбанистические процессы. Прежде всего, последние проявились в перестройке предшествующих домов, которая меняла их первоначальный облик. Любыми путями расширялись полезные площади. Надстраивались вторые этажи, для жилья использовались все возможные помещения, для хозяйственных целей сооружались разнообразные подвалы и полуподвалы. Вместе с этим, во избежание хаотичности застройки и экономии свободного места, застройка на участках, где это позволял рельеф местности, впервые приобретает четко выверенную квартальную планировку. Например, для ее соблюдения в портовой части Сугдеи специально вручную нивелировались террасы южного склона Крепостной горы, спускающейся к морю.

Важно отметить и тот факт, что при строительстве использовались только элементы кладки «в елку» и то, довольно редко. Нельзя не отметить и то, что в планировке новых кварталов застройка Сугдеи и Боспора практически тождественна планировке городских кварталов Херсонеса средневизантийского времени и крупных городов в центральных провинциях Империи. Материалы раскопок Сугдеи позволяют говорить о незначительных дополнительных ремонтных работах, проводившихся в первой половине XIII в. Связаны они были, вероятно, с необходимостью подновления обветшавших зданий и существенно их облик не меняли.

Характерным отличием материальной культуры этого периода является и попытка приведения фортификационных сооружений предшествующего времени в соответствие с новыми требованиями византийского крепостного строительства. Главной причиной здесь являлась сложная и нестабильная политическая обстановка и необходимость постоянной готовности к обороне. Повсеместно, подчас быстро и не совсем качественно, однако капитально ремонтируются стены, сооружаются новые воротные проемы, впервые возводятся крепостные башни, в том числе и привратные. Аналогичные процессы происходят в Херсонесе и на крымском южнобережье. Не исключено, что в связи с половецкой опасностью, усовершенствованные во второй половине X в. и отремонтированные в начале XIII в. стены, а также построенные в это же время башни заново ремонтируются. Помимо этого на наиболее уязвимых участках наспех возводятся новые оборонительные сооружения.

Несомненным новшеством в городской инфраструктуре, также сближавшим ее с общевизантийской, является возникновение крупных общегородских зольников, расположенных с внешней стороны крепостных стен. Какие они выполняли функции, сказать сложно. Стратиграфически наиболее исследованный зольник в Сугдее не однороден. Такие же объекты, также расположенные с внешних сторон крепостных стен возникают в это время в Херсонесе и Алустоне.

Христианские храмы восточного Крыма рассматриваемого хронологического периода – наименее изученный элемент средневековой городской инфраструктуры. За исключением храма Иоанна Предтечи на Боспоре, все они представляют собой небольшие однонефные базиликального типа церкви, являвшиеся квартальными. Именно они стали отличительной особенностью планировки городских кварталов средневизантийского времени, когда жизнь горожан «замыкалась» в нем. Наиболее яркий пример этого – многочисленные материалы синхронной планировки Херсонеса. Аналогии им известны и среди памятников крымского южно-бережья, а также Балканского полуострова. Причем небольшие размеры храма не предполагали принадлежность его бедной общине. Как следует из аналогий, внутреннее убранство церквей отличалось богатством и разнообразием. В пользу этого свидетельствуют и разнообразные литургические предметы.

Безусловной доминантой городов средневизантийского периода, в том числе и Таврики, являлись крупные культовые базиликальные и крестовокупольные сооружения. Для южного и юго-западного Крыма это Партенитская, Мангупская и Эски-Керменская базилики, для восточного Крыма – пока только храм Иоанна Предтечи. В Сугдее подобное сооружение пока не обнаружено.

Отдельного анализа заслуживает погребальный обряд. Почти все изученные захоронения представляют собой христианские плитовые погребальные сооружения. Главное отличие от предшествующего периода заключается в том, что на городских и прихрамовых некрополях появляется средневековая греческая традиция повторного проникновения в могилу. При этом происходило частичное или полное нарушение анатомического порядка предшествующих захороненных. Вариантов данных основных типов нового христианского погребального обряда насчитывается не менее десяти[311]. Несмотря на целый комплекс факторов, главной причиной произошедших изменений всё же являлся, на наш взгляд, уже упоминавшийся факт увеличения численности жителей городов. А идеологическое обоснование в виде существовавших афонских монашеских традиций было чрезвычайно кстати.

Как и для предшествующего периода, интересно проанализировать византийское влияние в разнообразных категориях археологических предметов, обнаруживаемых при раскопках материальной культуры Крыма этого времени.

Ввиду прекращения собственного товарного производства вина, амфорная тара этого периода исключительно импортная. Сосуды представлены четырьмя основными типами: ранними Константинопольскими амфорами с клиновидным и валикообразным венчиком, амфорами с венчиком в виде отложного воротничка, крупными светлоглиняными рифлеными амфорами с массивными уплощенными ручками, отходящими непосредственно от края венчика, имеющего ярко выраженный паз для крышки. Все они, за исключением фрагментов светлоглиняных амфор, в салтово-маяцких комплексах неизвестны. К первой половине XIII в. они трансформируются в два стабильных типа с несколькими столь же стабильными вариантами, которые на протяжении этого и последующего столетия уже не меняются. Таманским элементом набора тарной посуды этого времени являются т. и. высокогорлые кувшины с плоскими ручками, в которых, в большинстве случаев, поставлялась в Крым и в Византию нефть. Потребность в ней резко увеличивается.

После вхождения восточного Крыма в состав Византийской империи кухонная керамика, конечно же, производившаяся на месте, за исключением одного типа горшков, унифицируется и ничем не отличается от той, которая известна в византийских провинциях и в Константинополе. Это свидетельствует о быстром проникновении передовой гончарной технологии и в Восточную Таврику. Таким образом, кухонная керамика не является в керамическом комплексе этой новой культуры этническим маркером. Напротив, столовая лощеная посуда является той составляющей посуды, которая помогает пролить свет на этническую характеристику населения. Ее технологическое и, самое главное, орнаментальное своеобразие свидетельствует о невизантийских корнях происхождения. Возможно, эти корни следует искать на территории Северного Кавказа и, прежде всего, Таманского полуострова. Для поливной византийской белоглиняной керамики, отличающейся своеобразием, характерны те же самые тенденции, что и в предшествующий период. По-прежнему ее количество не превышает 3 % керамических комплексов. Единственное отличие заключается в том, что появляются розово-глиняные сосуды, часть из которых, возможно, производится на месте.

С рубежа ΧΙΙ-XIIΙ вв. в несколько большем количестве начинается и постепенное поступление красноглиняной столовой импортной керамики группы Middle Byzantine Production (МБР), включающей несколько хорошо известных типов. Она является не только ярким свидетельством византийского характера культуры, но и хорошим, а часто и единственным хронологическим индикатором археологических комплексов первой половины XIII в.[312] Новые археологические открытия, а также результаты недавних археометрических исследований, позволили определить порт Халкис в греческих Фивах как крупнейший центр длительного производства и экспорта различных серий МБР, который функционировал как до, так и после латинского завоевания 1204 г.[313] Именно его продукция получила наибольшее распространение и поступала, в том числе, в Крым. Отличие провинциально-византийской культуры Восточного Крыма и этого периода заключается в меньшем количестве подобной керамики не только по сравнению с центральными регионами Византии, но и с Херсонесом. Не исключено, что поступала эта керамика на полуостров посредством венецианских негоциантов, получивших полную свободу действий в Черном море после успешных завоеваний Четвертого крестового похода.

Находки подправленной на круге керамики – единичны. В Крыму они свидетельствуют о проживании небольшой части кочевников в городах, а на Тамани – о таком же незначительном переселении в города местных адыгских племен.

Как и в предшествующий период, набор предметов костюма и украшений, за исключением некоторых типов серег, бляшек и костяных пуговиц, является импортным и отражает тенденции византийской моды этого времени. Сказанное справедливо и по отношению к предметам быта, вооружения и конского снаряжения. Общевизантийскими предметами, свидетельствующими о небывалой активизации городских портов, являются разнообразные торговые изделия из свинца, в том числе весы, разновесы, грузила, печати, печати-пломбы и т. д.

В отличие от предшествующего салтово-маяцкого периода, со второй половины X в. в восточном Крыму христианство прочно и окончательно входит во все сферы повседневной жизни населения. Набор предметов мелкой византийской пластики становится единообразным для всех регионов государства. В бытовом плане формируется общеевропейская культура византийского мира в широком понимании этого слова.

Своеобразие материальной культуре восточного Крыма рассматриваемого периода придают предметы древнерусского происхождения. Набор их, как и пути проникновения в эту часть полуострова, разнообразны. Не исключено, что большинство вещей попадало в города восточного Крыма через Тмутараканское княжество. Наличие их – свидетельство активизации экономических связей с Тмутараканью. Подтверждением этому является наибольшая на сегодняшний день коллекция свинцовых моливдовулов Тмутараканских князей Олега-Михаила и Давида, происходящая из Сугдеи и Боспора. Для первой половины XIII в. есть возможность говорить об увеличении импорта христианских раритетов непосредственно из Киева и других крупных экономических центров.

Подводя итоги анализу материальной культуры Крыма второй половины X – первой половины XIII в., отметим, что она, в отличие от предшествующей, демонстрирует совсем другой характер и степень византинизации. С середины X в. она становится единой для всей Таврики и Тамани и практически ничем не отличается от других синхронных урбанизированных культур византийских Причерноморских городов. Крайне незначительную специфику ей придает географическое положение региона на хазаро-русско-византийском пограничье.

С третьей четверти XIII в. Восточная Таврика окончательно входит в состав Золотоордынского улуса. Материальная культура торговых приморских городов Сугдеи и Воспора, тем не менее, по крайней мере, во второй половине XIII – первой четверти XIV в. до официального признания в Крымском улусе мусульманства не претерпевает структурных изменений. Совершенно очевидно, что в это время коренной смены населения здесь не происходило. Ситуация с сельскими поселениями и такими городами, как Солхат, была иной. Датировка некоторых храмов Сугдеи и всего Восточного Крыма показывает, что некоторые из них, включая и такие крупные, как церковь у подножия горы Килиса-Кая, возводятся не ранее третьей четверти XIII в. Христианизации городской культуры и ее сближению с византийской способствовала и большая армянская община, окончательно переселившаяся в восточную часть полуострова именно в это время. Вероятно, большая часть храмов ремесленниками этой общины и строилась.

Высокую степень христианизации подтверждают и сведения Судакского Синаксаря, хорошо известного специалистам. Его данные, относящиеся ко второй половине XIII – первой половине XIV в. признаются исследователями надежным историческим источником[314]. Напомним коротко, что из приписок 1214, 1253 и 1339 гг. ясно, что в Сугдее существовали храмы преподобного Афанасия, свт. Николая и св. Димитрия. В приписках от 1318, 1312 и 1327 гг. говорится о поминовении в городе свт. Саввы, архиепископа «Кавкасиев», священномученицы Анастасии, свт. Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.

Очень важно и то, что погребальный обряд не претерпевает практически никаких отличий по сравнению с предыдущим периодом. Повторное проникновение в могилу практикуется на всех некрополях и становится обязательным элементов, вытесняя все остальные.

В отличие от двух предшествующих периодов, принципиально важно проанализировать византийское влияние в разнообразных категориях археологических предметов.

Состав амфорной тары – исключительно импортный византийский, представленный двумя основными типами с т. и. дуговидными или высокоподнятыми ручками и несколькими стабильными их вариантами константинопольского и трапезундского производства. Наиболее ярким византийским элементом керамического комплекса продолжает оставаться состав столовой поливной керамики.

В настоящий момент она проанализирована достаточно полно, что избавляет от возвращаться к этой теме здесь. Чаще других встречены красноглиняные тарелки группы Novy Svet Ware (NSW)[315]. Технологические исследования доказывают, что центр производства посуды окончательно не определен. Специалисты справедливо рассматривают ее как самостоятельную группу византийской керамики в составе керамики типа «Зевксипп» класса I. Можно уверенно утверждать, что время ее массового появления в восточной части полуострова приходится на 60-70-е гг. XIII в.

Второй по численности группой византийской поливной керамики является белоглиняная керамика с зеленокоричневой бесконтурной росписью Glazed White Ware IV или Green and Brown Painted Ware[316], иногда называемой «импрессионистической»[317]. В комплексах Сугдеи она чаще всего встречается в стратиграфических горизонтах середины – второй половины XIII в. По мнению некоторых специалистов, возможным местом ее производства может быть Центральная Греция – Коринф или Спарта[318], но предпочтительнее, пока, выглядит версия константинопольского изготовления[319].

В середине – второй половине XIII в. в Сугдее появляется ранняя красноглиняная керамика с росписью белым ангобом, в том числе в виде кругов, иногда заполненных точками. Наиболее ранние примеры подобной орнаментации зафиксированы на керамике типа Зевксипп класс II в сочетании с характерной для нее орнаментацией[320].

Значительное повышение торгового статуса Сугдеи в ранний золотоордынский период второй половины XIII в. способствовало тому, что состав городской импортной керамики включает производство всего тогдашнего средиземноморско-причерноморского мира. Благодаря подводным раскопкам в бухте поселка Новый Свет известно, что в это время сюда, помимо сельджукской, венецианской и савонской итальянской, поступает и византинизированная кипрская керамика.

Таким образом, перед нами еще один вариант провинциально-византийской культуры приморских городов восточного Крыма, распространенный на территории, которая уже не входила в состав Византийской империи, а полностью подчинялась золотоордынской администрации. Тем не менее, элементов монгольской кочевой культуры в ней не прослеживается, восточный импорт минимален, керамический комплекс, за исключением местной кухонной посуды, ничем не отличается от других регионов империи, византийскими остаются предметы быта и украшения, прочные позиции занимает христианство. Это даже не провинциально-византийская, а классическая интернациональная византийская культура, вобравшая в себя и восточные и западноевропейские элементы. Огромную роль в ее формировании в Средиземноморье и Причерноморье играли венецианские и генуэзские купцы.

Рассмотрение византийских материальных культур Восточного Крыма будет не полным, если мы коротко не проанализируем культуру населения приморских городов Сугдеи и Боспора середины XIV – первой половины XV в. – того времени, когда эта территория контролировалась генуэзской администрацией, – и до падения Константинополя в 1453 г.

Совершенно очевидно, что среди населения кардинальных этнических перемен не произошло. Пожалуй, только увеличилась и получила значительные привилегии армянская община, что не сказалось ни на приемах жилищного строительства, ни на погребальном обряде. Импорт вина и масла из Византии на территорию Восточного Крыма прекратился и византийские амфоры исчезают. Местная тарная, кухонная и столовая посуда, получившая в литературе название «группа Юго-восточный Крым» и сформировавшаяся еще в предшествующий период, наследует византийские гончарные традиции, но достаточно сильно отличается от них морфологически и орнаментально. Главное отличие керамического комплекса заключается в появлении столовой поливной посуды местного производства, в большей степени наследовавшей византийские традиции. Импорт византийской поливной керамики становится единичным. Совершенно очевидно, что в города Восточной Таврики, так же, как и в остальные портовые города Причерноморья и Средиземноморья, она в небольших количествах попадала стараниями генуэзских купцов.

Прежде всего, это хорошо известная специалистам керамика группы Elaborate Incised Ware[321]. Сосуды открытой формы включают три вида изделий: колоколовидные кубки с плоским дном, тарелки с закругленным бортом на низком кольцевом поддоне и полусферические чашки на достаточно высоких кольцевых поддонах усеченной конической формы небольшого диаметра. Орнаментация изделий разнообразна. Их изготовление традиционно связывают со столицей Византийской империи и ее ближайшими окрестностями. Однако, результаты археометрических изысканий свидетельствуют о существовании нескольких центров производства EIW, местонахождение которых пока не установлено[322].

Отличительной особенностью именно этой византийской керамики является наличие на внутренней поверхности дна изделия достаточно большого количества подглазурных монограмм. Их типология давно разработана и в последнее время дополняется только некоторыми новыми вариантами[323]. Надо добавить, что в Крыму, в отличие от Балкан, известны монограммы четырех основных типов, а остальные встречаются очень редко.

Крымские монограммы достаточно полно проанализированы. Известны они почти во всех крупных городах и крепостях полуострова. Для юго-западной его части более характерны монограммы Палео логов «ПАЛ» и «Димитрий или Продромос»[324], в то время, как для восточной – монограммы имени Михаил «MIX»[325].

Сосуды закрытой формы керамики группы Elaborate Incised Ware представлены кувшинами т. и. «палеологовского стиля». Это также одна из наиболее изученных составляющих керамических комплексов XIV в. Причерноморья и в меньшей степени Средиземноморья. В настоящий момент четко установлены основные морфологические формы, скрупулезно проанализирован набор и устойчивые сочетания орнаментальных мотивов, детально рассмотрена единичность находок и широкая территория их распространения[326]. В Восточном Крыму большая часть фрагментов относится к небольшим кувшинам с широким горлом и шаровидным туловом на высоком коническом дне. Сосуды крупных размеров, имеющих шарообразное тулово, широкое невысокое коническое дно и высокое, чрезвычайно узкое горло, встречены намного реже. Единичными фрагментами представлены изделия со скульптурными налепами в виде фигурки птицы[327]. Среди орнаментов, отмеченных на горле и плечах кувшинов, подавляющее большинство составляют сочетания полукруглых спиралей. Почти всегда составной частью орнаментации являются пояса т. и. «сельджукской цепи». Только в одном случае встречен шахматный орнамент, помещенный на горле сосуда.

Отметим и группу византийской керамики, декорированную «брызгами марганца», выделенную в категорию Manganese Painted Plane. Византийское ее происхождение совершенно четко доказывается находками полуфабрикатов и готовых изделий в гончарных центрах Пергама и Константинополя[328].

Время производства и бытования всех указанных групп керамики, определяется учеными не однозначно. Первой половиной XIV в. датируются изделия, поступавшие в Азак, города Поволжья, Таврики и Балкан[329]. Тем не менее, будучи редкой и парадной посудой, они могли использоваться длительный промежуток времени. Не случайно некоторые экземпляры, известные на древнерусских памятниках, точно так же, как и крымские образцы из Чембало, встречаются и во второй половине XIV в. Такая же ситуация характерна и для Восточного Крыма. Все находки Сугдеи датируются временем с первой половины XIV в. и до генуэзского захвата города в 1365 г.

Таковы в общих чертах византийские элементы материальной культуры портовых городов Восточной Таврики второй и третьей четверти XIV в. Это, безусловно, местная культура, которую с трудом можно считать провинциально-византийской. Византийская ее подоснова не вызывает сомнений, но сам византийский импорт минимален и представлен только определенными группами сосудов. Эти же категории керамики, распространявшиеся генуэзскими купцами, составляют византийский импорт в культурах портовых городов Причерноморья и Средиземноморья.

После захвата Константинополя османами в 1453 г. византийская керамика более не изготавливается. Но в материальной культуре Восточного Крыма элементы, которые являются византийским наследием, присутствуют. Оговоримся, что речь идет только о портовых городах, находившихся под контролем генуэзцев. Во-первых, продолжают функционировать некоторые христианские храмы, а православное в своей основе население использует характерный для предшествующих столетий погребальный обряд.

Еще во второй половине XIV в. здесь возникает целая серия подражаний керамике Elaborate Incised Ware, выполненных, вероятно, из местной глины переселившимися по полуостров византийскими гончарами[330]. Помимо этого в это же время получает развитие и производство т. и. «дериватов» группы Novy Svet Ware и с «брызгами» марганца[331], часть из которых являлась импортными, но часть изготавливалась на месте. Некоторые наиболее архаичные дериваты успешно доживают и до первой половины XV в.

Интересно отметить, что подражания византийской керамике изготавливались не только в портовых христианских городах, но и в столице Крымского ханства Солхате. Здесь раскопками были зафиксированы не только единичные византийские монограммы на керамике типа Elaborate Incised Ware[332], но и подражания византийским кувшинам «палеологовского стиля»[333]. Последние обнаружены и в средневековой Сугдее.

Наиболее ярким примером долговременного существования византийских традиций является появление во второй половине XIV в. на местной крымской керамике монограмм, подражающих византийским[334]. Судя по находкам полуфабрикатов и массовости изделий, нанесение монограмм происходило в мастерских Каффы, Сугдеи, Чембало. Практически все они датируются серединой XIV в. – 1475 г. и полностью совпадают с генуэзским периодом в истории полуострова. В качестве постановки проблемы можно говорить о специфическом характере монограмм на территориях, подконтрольных генуэзской администрации, и на территории княжества Феодоро.

В современной литературе присутствует та точка зрения, что сосуды с монограммами использовались в основном в литургических целях. Однако ни в одном культовом комплексе городов Таврики они не найдены. Можно только констатировать, что очень быстро практика нанесения монограмм на поверхность местной столовой посуды распространилась на широких территориях поствизантийского Причерноморья, а также и на Балканах.

Таким образом, мы рассмотрели три варианта провинциально-византийских культур восточного Крыма на протяжении начала VIII – конца XIII вв. Первая из них связана с теми территориями, которые граничили с Империей, находились на более низком уровне развития и испытывали постоянное воздействие Византии во всех областях быта и идеологии. Вторая – хорошо узнаваемая культура пограничного Причерноморского византийского региона периода, когда единственным мировым законодателем моды выступал Константинополь. Третья – культура территории, находящейся под властью другого государства, заинтересованного в торговле с Византией и сопредельным миром и не стремящегося вносить какие-либо кардинальные перемены. Благодаря тому, что механизм функционирования международной торговли сосредотачивался в руках генуэзских и венецианских купцов, формировалась транснациональная культура, включающая товары от Испании, и до Кавказа. Христианский византийский характер культуры Восточного Крыма сохраняется и после принятия Золотой Ордой мусульманства, но только в портовых городах. Многочисленные, в том числе и византийские импорты, также являются следствием торговой активности генуэзцев. Под властью Республики святого Георгия некоторые византийские православные традиции сохраняются вплоть до 1475 г.

Договоры Руси с Византией X в.: проблемы датировки, языка и традиции текста[335]

ВИЗАНТИЙСКИЕ ОЧЕРКИ:

Труды российских ученых к XXIV Международному Конгрессу византинистов

BYZANTINE STUDIES:

Essays Presented by Russian Scholars to the 24th International Congress of Byzantine Studies

К. А. Максимович

Максимович Кирилл Александрович, Доктор филологических наук, Ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, ул. Дмитрия Ульянова, д. 19, 117292 Москва; kirmaksimovic^gmaiLcom

Аннотация: В статье подводятся итоги изучения русско-византийских договоров X в. в российской и мировой науке. В центре внимания автора находятся два аспекта относящейся к договорам проблематики – источниковедческий и лингвистический. В первой части статьи на основе существующей научной литературы предлагается реконструкция обстоятельств заключения договоров, их перевода с греческого на древнерусский язык, самое позднее, в конце XI в. с последующим включением древнерусского текста в «Повесть временных лет». Во второй части предпринята (предварительная) лингвистическая характеристика древнерусского перевода с выводами о качестве перевода, типе книжного языка, на который переводился греческий текст, и примерном времени возникновения древнерусской версии договоров.

Ключевые слова: русско-византийские договоры X в., древнерусские переводы с греческого, русские летописи, «Повесть временных лет», византийская дипломатия, древнерусская дипломатия.

The Rus’-Byzantine Treaties of the 10th century: Problems of Date, Language and Textual Tradition*

K. Maksimovich

Kirill A. Maksimovich, Doctor in Sciences (Philology), Leading Researcher, Institute of Russian History of the Russian Academy of Sciences, Dmitriy Ulyanov Str., 19,117292 Moscow; kirmaksimovic^gmail.com

Abstract: The article summarizes the results of previous study of the three Rus’-Byzantine treaties of the 10th century by Russian and foreign scholars. The author focuses upon only two aspects of the issue – namely, source critics and linguistic study. The first part of the article, on the basis of the extant secondary literature, gives a reconstruction of the diplomatic procedure by which the Greek text of the treaties was created and shared by both counterparts. The reasons are provided in favour of the later time of translation which is to be dated at the end of the 11th century at the earliest. The second part contains observations on grammar and vocabulary of the Old Russian translation and characterizes the relevant translation technics as well as the type of the literary language on which the translation was based.

Keywords: the Rus’-Byzantine treaties of the 10th century, Old Russian translations from Greek, Russian chronicles, the Kievan Primary Chronicle, Byzantine diplomacy, Old Russian diplomacy.

К числу наиболее ранних письменных памятников Древней Руси принадлежат три мирных договора, которые были заключены русскими князьями с Византией в X в. К ним относятся: 1) договор Олега с императорами Львом VI, Александром и Константином VII (сентябрь 911 г.); 2) договор Игоря с императорами Романом IV Лакапином, Константином VII и Стефаном (944 г.) и 3) договор Святослава с императором Иоанном I Цимисхием (в ст. 1 упомянуты также «богодухновенные цесари» Василий и Константин[336] (971 г.). Эти договоры представляют собой также древнейшие сохранившиеся до наших дней памятники византийской дипломатии (о более ранних византийских договорах мы знаем лишь из упоминаний в источниках и некоторых фрагментов, сами тексты до нашего времени не дошли). Греческие версии договоров Руси с Византией не сохранились, однако в распоряжении исследователей имеется их древнерусский перевод, внесенный в древнерусскую (киевскую) «Повесть временных лет» (далее: ПВЛ). Все имеющиеся издания и современные переводы текста договоров базируются именно на версиях ПВЛ[337].

Гипотеза о существовании отдельного мирного договора 907 г.[338] выдвинута и обоснована в работах А.К. Димитриу, Н.А. Лавровского, А.В. Лонгинова[339] и др. Академик И.И. Срезневский, вероятно, также разделял этот взгляд, поскольку в ссылках на договор 911 г. он говорит о «втором договоре Олега»[340]. Во второй половине XX в. этот взгляд защищали М.В. Левченко[341], В.Т. Пашуто[342], Б.А. Ларин[343], А.Н. Сахаров[344], Г.Г. Литаврин[345], М.В. Бибиков[346], П.П. Толочко[347] и др.[348]Однако в настоящее время гипотеза об отдельном договоре 907 г. не находит поддержки у ряда историков[349]. Основания в пользу именно такого взгляда находятся в самом тексте ПВЛ, где в статье 907 г. говорится только об устных переговорах и клятвах: «глаголя», «заповѣда», «р(е)коша/рѣста», «ротѣ заходивъше»[350]. Для сравнения – в сообщении о договоре 911 г. летопись прямо говорит: «Посла Олегъ мужи свои построити мира и положити ряд/ряды (т. е. заключить письменный договор – К.М.) межю/межи Грeкы и Русью»[351]. Кроме того, во введении к договору 911 г. говорится: «не [по вар.] точию просто словесемъ (или словесно, в списках испорченное чтение *словеснъ (Р), *словесенъ (А) – К.М.), <но> и писанием и клятвою твердою… такую любовь известити и утвердити по вере и по закону нашему»[352]. Слова «не точию просто словесемъ» прямо указывают на то, что в 907 г. было заключено устное соглашение, а не полноценный письменный договор[353]. Впоследствии в самом существовании официального (письменного) «договора» 907 г. выражал сомнение такой авторитетный историк русского права как В.И. Сергеевич[354]. Наконец, академик А.А. Шахматов показал, что статьи так называемого «договора» 907 г. в действительности заимствованы из текста договора 911 г.[355]Иначе, чем Шахматов, объясняли появление в ПВЛ «договора» 907 г. М.Д. Приселков и А.А. Горский[356]. Однако при некоторых частных расхождениях все названные исследователи датируют появление этого «договора» временем составления ПВЛ, т. е. началом XII в.

I.

Первоначальный язык договоров, проблема датировки и локализации перевода. Как уже упоминалось, по прихоти исторической судьбы первые полностью сохранившиеся византийские международные договоры дошли до нас не в оригинале, а в переводе на древнерусский язык. Вопрос о том, когда и где был сделан этот перевод, очень важен для изучения начального русского летописания и ранней истории русского литературного языка.

Долгое время в отечественной историографии перевод датировали непосредственно временем составления договоров. Согласно мнению ряда историков, упоминания о двух экземплярах договоров 911 и 944 гг. следует понимать в том смысле, что ромеи получали свой экземпляр на греческом языке, а Русь – на славянском[357]. В самом деле, во всех трех договорах упоминается запись текста «на двух харатьях», ср.: «написанием на двою харотью», «написахом на двою харатью»; «написахомъ на харотью сию» («харотью» – форма двойственного числа!)[358], «повеле писцю писати вся речи Святославлѣ на харатью/харoтью»[359] (форма местного падежа двойственного числа «на харатью/харотью», к сожалению, не была передана ни в одном переводе договора 971 г. на современный русский язык, включая итальянский перевод в новейшем издании)[360].

Мнение о двуязычной редакции текста договоров уже в момент их заключения, на наш взгляд, не является убедительным, поскольку, во-первых, в 944 г. церковнославянская грамота была известна на Руси едва ли лучше, чем греческая, и значит, в переводе не было никакого смысла, а во-вторых, ни в тексте документов, ни в сопровождающем комментарии летописца ничего не говорится о переводе на какой бы то ни было иной язык. Уже на этом основании можно полагать, что русские князья получили в свое распоряжение документы, написанные на главном дипломатическом языке той эпохи – греческом.

В качестве параллели можно привести процедуру заключения в 927 г. мирного договора между Византией и Болгарией. Согласно византийскому жизнеописанию императора Романа I Лакапина (920–944), договор был заключен между болгарским князем Петром и императором Романом после личной беседы во Влахернах (беседа, очевидно, проходила на греческом языке), причем посредником во всех делах с болгарами служил имперский протовестиарий Феофан. Участие болгар в составлении договора ограничилось лишь предварительным этапом, окончательный текст был сформулирован уже без болгарского участия и, очевидно, на греческом языке. О переводе мирного договора на старославянский (древнеболгарский) язык автор жизнеописания также ничего не сообщает[361].

Тезис о единственном – греческом – оригинале русско-византийских договоров, высказанный еще в 1835 г. И.Ф.Г. Эверсом[362] и затем поддержанный С.А. Гедеоновым[363], был незаслуженно забыт в последующей научной традиции. Ведь если бы языков было два, то документов должно было быть как минимум четыре: как это описано, например, в процедуре заключения договора 562 г. с персами. Тогда каждая сторона предоставляла другой два документа – договор на своем языке и его аутентичный, специально упомянутый в источнике перевод на язык другой стороны[364]. Согласно исследованию К. Нойманна, аналогично – т. е. в четырех, а до 1187 г. даже в шести документах издавались договоры Византии с Венецией[365]. Если в договорах Руси «хартий» было только две – значит, они были на одном и том же языке. Одну «хартию» получала русская сторона, другую – греческая. В договоре 971 г. (точнее, в его канцелярской копии) упомянута лишь одна «хартия», поскольку речь здесь идет от лица Руси – соответственно, упоминается лишь один экземпляр, который предназначался для византийцев и был составлен, разумеется, на греческом языке[366].

О греческом оригинале свидетельствует и содержание договоров: в дошедшем до нас виде все они являются «византиноцентричными», то есть описывают отношения Руси с Византией на византийской территории, и прежде всего в Константинополе[367]. Поэтому когда в договоре 944 г. (ст. 2) упоминаются посольские и купеческие «грамоты», предъявляемые имперским чиновникам в Константинополе[368], то можно уверенно полагать, что эти документы были написаны по-гречески, а не по-церковнославянски. В противном случае пришлось бы признать, во-первых, что чиновники в Константинополе владели церковнославянской грамотой, и во-вторых, что христианская славянская грамота использовалась языческой Русью для нужд дипломатии[369] – предположение хоть и заманчивое, но совершенно спекулятивное[370].

Присутствие среди русов христиан («крестъяная/хрестъяная Роусь»), отразившееся в договоре 944 г.[371], позволяет думать, что некоторые из них могли знать греческий язык. В работах Н.П. Некрасова и А.П. Толочко, на наш взгляд, вполне убедительно доказывается, что под «христианами» в договоре 944 г. понимается не христианская община Киева (которой в то время, вероятнее всего, не было), а русская община Константинополя – попросту говоря, крещеные варяги на службе императора[372]. Знание греческого языка русскими наемниками в Константинополе не просто вероятно, а практически бесспорно, поскольку военная служба в иноязычном окружении едва ли возможна без знания местного языка. Именно эти крещеные русы, скорее всего, и служили штатными княжескими устными переводчиками — толмачами. Предполагать знание ими, в дополнение к греческой грамоте, еще и грамоты церковнославянской, выглядит чересчур смелым допущением, поскольку условия для усвоения церковнославянского языка возникнут на Руси лишь в XI в.[373]

Окончательное решение вопроса о происхождении древнерусского текста договоров, на наш взгляд, дано в работах греческой исследовательницы Я. Малингуди, которая блестяще реконструировала обстоятельства и процедуру составления греческого текста договоров[374]. Согласно ее выводам, славянский перевод договоров был сделан не с оригинальных документов («хартий»), а с греческих копий, внесенных в особую копийную книгу имперской канцелярии (аргументацию см. ниже, в главе «Документальная основа перевода»). Этот вывод полностью дезавуирует гипотезу о переводе договоров, одновременном их составлению, поскольку в этом случае перевод делался бы именно с оригинальных «хартий».

Наиболее вероятная, на наш взгляд, реконструкция обстоятельств и времени перевода договоров была предложена В.М. Истриным в небольшой, но очень содержательной статье 1925 г. По Истрину, «две харатьи», на которых были написаны оригинальные экземпляры договоров, могли быть написаны только на греческом языке, поскольку вторая сторона (т. е. Русь) в то время не имела своей письменности[375]. Некоторые неясности и ошибки в древнерусском тексте договоров Петрин склонен объяснять тем обстоятельством, что перевод был сделан уже в XI в., когда договоры утратили свою политическую актуальность, и тщательный перевод с греческого не был востребован. Соответственно, ученый датирует перевод временем Ярослава Мудрого и связывает его с переводческой школой, упомянутой под 1037 г. в ПВЛ. К этому же времени Истрин (вопреки Шахматову) возводит составление «Русского хронографа», в который были включены русские погодные записи и фрагменты «Хроники» Георгия Амартола. Тем самым русская история, в том числе история дипломатии, помещалась в мировой (читай, византийский) контекст[376].

Впоследствии на эту тему высказалась и Я. Малингуди, знавшая работу Петрина, вероятно, только по названию[377]. Поскольку в ПВЛ не приводится текст договора князя Владимира Ярославича с Византией 1046 г.[378], греческая исследовательница приходит к выводу о том, что перевод договоров X в. был сделан до этого времени – иными словами, между 971 и 1046 гг.[379] Однако, на наш взгляд, terminus post quern перевода следует сместить по меньшей мере к началу XI в. (а возможно, и к его середине), поскольку до 988 г. Русь просто не имела ни письменного языка, на который можно было бы перевести договоры, ни грамотных людей, которые могли бы это сделать, ни особой нужды в таком переводе. Следовательно, по историко-культурным соображениям, перевод договоров следует вслед за Истриным связать с деятельностью киевской школы переводчиков середины – второй половины XI в.

Данная датировка наталкивается, однако, на существенную текстологическую трудность: дело в том, что договоры X в. не отражены в так называемом Начальном летописном своде, составленном, согласно А.А. Шахматову, в 1093–1096 гг. и дошедшем до нас в начальной части Новгородской I летописи[380]. Из этого факта в принципе можно заключить, что в конце XI в. договоры еще не были переведены с греческого и впервые такой перевод появляется лишь в период работы Нестора над ПВЛ (то есть около 1113 г.)[381]. Впрочем, по мнению академика Н.П. Толочко, отсутствие договоров в новгородском начальном летописании можно объяснять незаинтересованностью новгородских летописцев событиями истории Киева: в этом случае они вполне могли опустить тексты договоров, которые уже находились в составленном при Владимире Святом гипотетическом Киевском летописном своде 996 г.[382] Логика уважаемого академика не лишена сильных сторон, однако, к сожалению, его рассуждения никак не подкрепляются (а скорее наоборот, опровергаются – ср. ниже) анализом языка договоров. Между тем любому историку-источниковеду очевидно, что для датировки древнего документа, дошедшего в поздних списках, анализ языка является безусловным conditio sine qua.

Что касается локализации перевода договоров, то даже самые последовательные противники древнерусских переводов не настаивают на его южнославянском происхождении. И дело не только в том, что перевод демонстрирует большое количество языковых русизмов: ведь известно, что язык церковнославянских текстов на Руси нередко подвергался русификации. Главное соображение в пользу русского происхождения перевода состоит в том, что перевод создавался специально для русской летописи (и одновременно, вероятно, для великокняжеской канцелярии). Перевод на русско-церковнославянский язык важных дипломатических документов требовал высшей государственной санкции со стороны князя. Уже по одной этой причине он de hire не мог возникнуть в другой стране. Однако перевод не мог быть сделан за рубежами Киевской Руси и de facto, поскольку единственной славянской страной, где это было возможно осуществить в XI в., была Болгария, однако она с 1018, а фактически уже с 1014 г. была лишена государственной независимости и находилась под византийской оккупацией. Следовательно, перевод с греческого на славянский язык русско-византийских договоров X в. с наибольшей вероятностью мог быть сделан только на Руси – более того, только в Киеве и только под контролем великого князя.

Авторство перевода. Проблема авторства древнерусского перевода договоров относится к числу дискуссионных. Я. Малингуди по неясным причинам не стала его рассматривать в своем исследовании. Однако решается эта проблема довольно просто, если принять во внимание церковную ситуацию в Киевской Руси в первой половине XI в. Как известно, первые русские митрополиты присылались в Киев из Византии и были греками. Приезжая на Русь, они должны были иметь в своей свите переводчиков-толмачей, без помощи которых контакт с местной паствой был бы попросту невозможен. Именно эти люди, кем бы они ни были по происхождению – русскоязычными греками или грекоязычными славянами – стали первыми переводчиками византийских текстов на древнерусский книжный язык. По причинам ведомственного характера деятельность этих первых переводчиков должна была ограничиваться границами Киева.

Документальная основа перевода. Вопрос о том, с какого именно византийского документа был сделан древнерусский перевод, весьма убедительно, на наш взгляд, разрешен Я. Малингуди. Согласно ее выводам, повторяющаяся во всех трех договорах формула «Равно дроугаго съвѣщания, бывшаго при (тѣхъ же) (следуют имена императоров)» представляет собой так называемое «заглавие» (die Etikette), которым писец византийской имперской канцелярии отмечал сделанные им копии важных дипломатических документов, вносимые в так называемую «копийную книгу» (Kopialbuch) в хронологическом порядке (т. е. в порядке правления императоров). На русский язык формула заглавия корректно переводится как «Копия другого договора (соглашения), бывшего при (таких-то императорах или императоре)». У многих исследователей XIX–XX вв., не опиравшихся на данные византийской дипломатики, слово «дроугаго» вызывало непонимание, ведь фраза с этим словом открывает текст всех трех договоров и заставляет предполагать наличие неких предшествующих договоров, о которых молчат наши источники[383]. Остроумное допущение Я. Малингуди, что в русском тексте отразилась византийская процедура внесения копий договоров в канцелярскую копийную книгу, снимает все вопросы и делает русский текст предельно ясным. Поскольку обычно в копийной книге имелось несколько копий договоров, заключенных в правление данного императора (и его соправителей), то каждая последующая копия начиналась этикетной формулой – «Копия другого договора, бывшего при (тех же) императорах». Это обстоятельство прямо указывает нам на греческие документы, с которых был сделан русский перевод – этими документами были византийские копии договоров, внесенные в копийную книгу имперской канцелярии[384]. Из этого простого и остроумного объяснения с необходимостью следует вывод о том, что оригиналы договоров X в., хранившиеся в киевском княжеском архиве, к началу XII в. (а может быть, уже к середине XI в.) были утрачены. Только в этом случае могла возникнуть необходимость доставки из Константинополя греческих копий этих договоров. Таким образом, отмеченное выше отсутствие перевода договоров в Начальном своде 90-х годов XI в. находит прямое объяснение – древнерусского перевода не было, поскольку к тому времени были утрачены греческие оригиналы X в.[385]

В свете работ Я. Малингуди можно окончательно оставить весьма спорное мнение И.И. Срезневского, поддержанное А.А. Шахматовым и Д.С. Лихачёвым, согласно которому загадочное слово «дроугыи» должно означать ‘дружественный’ (в результате путаницы паронимичных греческих форм έταίρου ‘друга, товарища’ и έτέρου ‘другого’), а вся фраза интерпретируется как «копия договора о дружбе»[386]. Ошибочность данного объяснения очевидна из того, что в византийских договорах понятие «дружба» регулярно передается не термином έταιρεία, а словом αγάπη ‘любовь’ – ср. греч. ειρηνική αγάπη ‘мирная любовь’ у хрониста Феофана[387], в русском тексте договоров – «бывъшюю любъвь», «имѣти любъвь», «хранити любъвь» и др.[388]Не выдерживает критики и тезис С.М. Каштанова (не знавшего работ Малингуди), что «равно дроугаго свещания» должно означать ‘экземпляр, равносильный другому экземпляру договора’[389].

Доставка византийских копий в Киев. Какими путями византийские копии договоров могли попасть в Киев? На наш взгляд, официальный характер переводимых документов не оставляет возможности для других объяснений, кроме предположения о доставке копий с каким-либо из официальных представителей Византии в Киеве: например, византийских посланников или всё тех же митрополитов-греков. Конкретные обстоятельства этой доставки реконструировать невозможно. Можно лишь полагать, что греки доставили в Киев копии договоров официальным путем – возможно, по прямому запросу киевского князя (Ярослава Мудрого?) с целью их перевода на древнерусский книжный язык и последующего использования в летописании.

В научной литературе была высказана и иная точка зрения на то, каким путем византийские копии договоров могли попасть в Киев. Так, согласно В.М. Петрину, копии были привезены в Киев византийскими клириками во время образования византийской Киевской митрополии в 1037 г. Возможно, сами византийцы сочли необходимым взять с собой на Русь эти документы, чтобы показать киевским властям, что их предки уже не раз брали на себя договорные обязательства перед Византией. Тем самым греки предполагали «утвердить свое господство на Руси»[390].

II.

Язык договоров. В отношении языка договоры X в. изучены весьма недостаточно. К сожалению, при подготовке изданий историки Древней Руси практически не прибегали к помощи лингвистов – по этой причине лингвистические комментарии к изданным текстам договоров изобилуют неточностями и прямыми ошибками. Здесь необходимо отметить, что изучение языка договоров сильно осложняется множеством испорченных при переписке чтений, смысл которых можно реконструировать лишь с большим трудом. Относительно исправный текст содержит Радзивиловский список ПВЛ (ок. 1487 г.) – поэтому в необходимых случаях мы будем использовать его в качестве наиболее надежного источника.

Впервые стиль и технику перевода договоров исследовал в отдельной монографии Н.А. Лавровский[391]. По его мнению, договоры были составлены по образцу византийских дипломатических документов того времени и переведены с греческого «на русский язык» одновременно с их составлением[392]. При этом греческое влияние, по Лавровскому, особенно сильно затронуло синтаксис договоров. Наблюдения автора над стилем договоров носят довольно стихийный и во многом субъективный характер, что во многом объясняется причинами историко-научного свойства – в частности, неразвитостью в то время методик грамматического анализа переводного текста и весьма приблизительными сведениями о древнерусском литературном и разговорном синтаксисе.

Тем не менее, некоторые наблюдения автора являются актуальными и по сей день. Так, автор правильно отмечает калькированный характер выражения «равно дроугаго cъвѣщания», причем для слова «равно» корректно реконcтруирует греч. τὸ ἴσον ‘список копия адляслова «ъвѣщание» – греч. συμβόλαιον ‘договор’ При этом Лавровский проницательно усмотрел в слове «съвѣщание» влияние почти омонимичного термину συμβόλαιον другого греческого слова – συμβούλιου ‘совет, совещание’[393]. Однако другие толкования Лавровского едва ли могут быть приняты. Так, невозможно признать, что слово «бывшаго (съвѣщания)» означает ‘сущего, настоящего’[394]. Не выдерживает критики и объяснение Лавровским слова «дроугаго» в выражении «равно дроугаго съвѣщания» в том смысле, что речь идет о копии другого (т. е. царского) экземпляра того же самого договора[395]. Дело в том, что у слова «съвѣщание», если оно передает греч. συμβόλαιον, не может быть значения ‘экземпляр’, но только ‘договор, соглашение’. Об этом свидетельствует и фраза Святославова договора «да охраним правая съвѣщания». Лавровский, однако, толкует это место как указание на несколько экземпляров договора, о чем говорит, якобы, форма множественного числа «съвѣщания»[396]. Вероятно, Лавровский понимал эту фразу так: «сохраним настоящие (подлинные) экземпляры договора». В принципе такое толкование допустимо, однако оно не объясняет, почему Святослав и «Русь вся» клянутся всего лишь сохранить в целости экземпляры, а не соблюдать договоры.

Наоборот, если понимать «съвѣщания» как Договоры’ или ‘статьи договоров’, тогда понятен и смысл, и форма множественного числа[397]. Подытоживая свое исследование, Н.А. Лавровский омечает, что византийское влияние более затронуло вводные и заключительные части договоров, чем собственно статьи – поэтому статьи написаны более понятным русским языком. Из этого наблюдения автор делает вывод, что некоторые статьи не переводились с греческого, а были написаны сразу по-русски[398]. Правда, вопроса об алфавите и техническом исполнении этой записи автор не поднимает.

В дальнейшем И.И. Срезневский исследовал лексику и формульный стиль договоров. В своей работе 1852 г. он указал на ряд фонетических русизмов в тексте договоров и подробно проанализировал ряд лексем, обозначавших древнерусские бытовые и военные реалии, а также правовые понятия[399]. В результате своего исследования ученый пришел к выводу о том, что договоры первоначально были составлены на греческом языке и лишь впоследствии переведены на древнерусский – при этом язык договоров не является чисто древнерусским, а содержит церковнославянские элементы и заимствования из греческого языка. Срезневский с полным основанием полагал, что в договорах присутствует скандинавское культурноязыковое влияние, а собственно древнерусскими (т. е. не происходящими из византийской торговой, военной и дипломатической практики) предлагал считать лишь такие термины договоров, которые встречаются в других русских памятниках и других славянских языках[400].

Специальную работу посвятил языку договоров академик С.П. Обнорский[401]. Эта статья представляет собой довольно бессистемный и не свободный от ошибок набор грамматических и лексических наблюдений, основанный на рассмотренной выше работе Н.А. Лавровского. Обнорский осознает тот факт, что договоры дошли до нас только в составе летописи, списки которой отстоят от времени перевода на сотни лет, однако полагает («теоретически можно ожидать»), что дошедший до нас текст договоров содержит «известные черты из области лексики и синтаксиса», отражающие их первоначальный вид[402]. Иногда Обнорский, вслед за Лавровским, пытается вывести языковые особенности древнерусского перевода из реконструируемого греческого оригинала – однако эти попытки чаще всего неудачны[403]. Впрочем, некоторые наблюдения автора не лишены ценности и приводятся нами в дальнейшем изложении. По мнению Обнорского, «в договоре 912 г. силен элемент болгарский при незначительном русском слое», «в договоре 945 г. (читай: 944 г.) болгарский элемент ощутим, но в заметно разреженном виде»[404]. К «болгарскому элементу» исследователь относил прежде всего отвлеченные имена на – ие («боронение», «бьенье», «изволение», «искушенье» и т. д.), – ство («оубииство», «болярьство») и образования с суффиксом – зн-(«съблазнъ», «казнь»)[405].

Качество перевода договоров 911 и 944 гг. Обнорский (вслед за Н.А. Лавровским) также считает неодинаковым. По его мнению, более ранний договор переведен хуже, чем позднейший, его язык темен, правила русского синтаксиса искажены (например, отмеченное еще Лавровским[406] несогласованное употребление местоимения «иже»), лексика перегружена кальками с греческого («грецизмами»). На этом основании в работе оспаривается мнение В.М. Истрина о переводе договоров в одно время и в рамках одной переводческой школы (см. выше) и делается вывод о том, что договоры 911 и 944 гг. восходят к разным переводчикам и сделаны в разное время. Первый из них, изобилующий «болгаризмами» (мы бы сейчас сказали «церковнославянизмами»), сделан, по Обнорскому, болгарином на древнеболгарский язык и затем исправлен в соответствии с древнерусской нормой русским редактором. Договор 944 г., напротив, переводился древнерусским книжником, поэтому в его языке наблюдается смешение древнерусских и церковнославянских элементов[407]. В конце статьи сделан вывод: время перевода договоров «приблизительно должно было совпадать со временем фактического заключения соответствующих дипломатических актов»[408]. Возникающие при этом (и затронутые нами выше) вопросы о цели такого перевода в языческой Руси X в., об азбуке, которой они были переписаны, о княжеском архиве, где они должны были храниться, автор не счел нужным ни поставить, ни тем более разрешить.

Обнорский первым отметил, что ни в одном договоре нет церковнославянских форм с – жд– на месте праслав. *dj, но только русские формы с – ж-: «ноужа», «оутвержение», «чюжь», «прежереченыи», «межи» ‘между’ и др. Из этого наблюдения автор делает вывод о том, что договоры были переведены в самый ранний период истории русского литературного языка с использованием его древнейшей нормы, в которую еще не успели проникнуть болгарские формы с – жд-[409]. Впрочем, согласно классическим исследованиям, отсутствие форм с – жд-характеризовало русскую норму и в XI в.[410] Соответственно, нет никаких лингвистических оснований датировать перевод договоров более ранним временем.

После работ Обнорского языком договоров занималась М.И. Корнеева-Петрулан[411], однако ее работа не внесла в историю вопроса ничего принципиально нового.

Несколько страниц своей монографии о древнерусском языке посвятил языку договоров X в. Л.П. Якубинский[412]. Характерно название соответствующих разделов книги: «Церковнославянский язык в княжеских канцеляриях Киевской Руси X (sic!) – XI вв.» (с. 89–91), «Церковнославянский язык в литературе Киевской Руси X–XI вв.» (с. 92–94). Уже из этих заголовков с очевидностью следует, что автор, вслед за Н.А. Лавровским и С.П. Обнорским, был склонен датировать перевод договоров на (церковно)славянский язык временем их составления, т. е. X в. Ниже автор прямо говорит, что «эти документы являются документами киевских княжеских канцелярий X в.; исследуя их, мы выясняем, каков был государственный язык Киевской Руси в X в.»[413]. Со ссылкой на работу Обнорского Якубинский утверждает, что «языком княжеской канцелярии Киевской Руси, её государственным языком в X в. был церковнославянский язык»[414]. Как и следовало ожидать, никаких доказательств этому тезису (как и положению о существовании в X в. некоей «княжеской канцелярии») не приводится. Тем не менее утверждается, что «тексты договоров первоначально писались на греческом языке, а затем тут же, при заключении договора, переводились на церковнославянский язык». Именно разновременностью перевода договоров, по мнению Якубинского, следует объяснять неоднородность их языка[415]. Однако самостоятельного исследования языка договоров автор не делает, полностью полагаясь на результаты, полученные С.П. Обнорским (и восходящие, как мы видели, в основном еще к работе 1853 г. Н.А. Лавровского). Вывод, к которому приходит автор, вполне традиционен для советской русистики середины XX в.: Киевская Русь имела уже в начале X в. высокую культуру, киевские князья располагали канцелярией, среди русских были знатоки греческого языка – при этом возможность составления договоров только по-гречески или перевода договоров кем-либо другим (например, болгарскими переводчиками) решительно отвергается[416]. В доказательство активного использования на Руси в X в. церковнославянского языка (в том числе в княжеской канцелярии) приводится надпись на монете Владимира с неполногласной формой имени «Владимиръ на столЪ» и фраза с ц. – слав. союзом «аще» из грамоты кн. Владимира Десятинной церкви в ПВЛ: «аще кто сего посоудить, да боудетъ проклятъ». Подобная аргументация находится, по нашему мнению, за пределами научной методологии и не требует специального опровержения. Ограничимся цитатой из современного (и вполне объективного) исследования: «у нас нет никаких оснований предполагать, что на Руси в X в. существовала своя собственная „канцелярия^»[417].

В дальнейшем точка зрения Обнорского на договор 911 г. как на перевод, сделанный болгарином, была принята А.С. Львовым. Последний усмотрел в слове «писание» этого договора лексическую кальку болгаро-преславского типа для передачи предполагаемого греч. γράμμα, тогда как в договоре 944 г. вместо ц. – слав. «писание» употребляется русизм «грамота»[418]. Соглашаясь с Обнорским в толковании договора 911 г., Львов, однако, противоречит своему предшественнику, когда пишет о договоре Игоря. Вопреки Обнорскому, он показывает, что переводчик договора 944 г. хорошо владел церковнославянским языком и, вероятно, даже был начитан в славянских евангелиях[419]. Что касается мелких частных наблюдений Львова над текстом договора 944 г., то с позиций современной науки они уже не выдерживают критики.

В 70-е годы XX в. подробно исследовал язык договоров академик Б.А. Ларин. В своих университетских «Лекциях по истории русского литературного языка» он излагает (и нередко строго критикует) результаты изучения договоров, достигнутые предшествующей лингвистической наукой. Так, плодотворную гипотезу «нелингвиста» (?) Петрина об относительно позднем переводе договоров автор решительно отвергает, как «ложную». По мнению Ларина, если византийцы обычно составляли договоры на двух языках, то и договоры X в. должны были быть двуязычными[420]. При этом автор почему-то упускает из виду то обстоятельство, что в источниках описаны договорные процедуры с народами, имевшими, как и сами византийцы, высокоразвитые литературные языки (Персия, Венеция, Болгария в начале X в.), тогда как в лице Руси Византия, наоборот, получила весьма неравноценного контрагента.

Ларин полагал, что в силу интенсивных связей Византии с Болгарией при дворе византийских императоров было много переводчиков на древнеболгарский язык[421]. Хоть это осталось им нигде не доказанным, в принципе этого нельзя исключать. Однако очевидно, что устный переводчик – толмач – не может заменить квалифицированного книжника, способного не только перевести, но и грамотно записать по-славянски сложный дипломатический документ. Из работы Ларина так и осталось неясным: 1) были ли при византийском дворе письменные переводчики на славянский (древнеболгарский) язык (и если были, то с какой целью их там держали?); 2) для чего русским князьям, владевшим (в лучшем случае) лишь архаичной рунической письменностью, были нужны договоры с Византией, записанные чуждым для них кириллическим письмом, в котором они понимали не больше, чем в греческом?

Далее, полемизируя с Обнорским, Ларин отмечает, что неоднородность языка договоров 911 г., с одной стороны, и 944 и 971 г., с другой, объясняется не вмешательством русского редактора, а отражает «соединение записей речей русских послов» и «перевода записей речей греческих дипломатов»[422]. Понять из этих фраз, что именно автор хотел сказать, мы затрудняемся: если имелись в виду протокольные записи, то их следы можно видеть лишь во вводных статьях, тогда как основной корпус договоров состоит не из «речей», а из «глав» (статей).

Местами весьма спорным представляется проведенный Б.А. Лариным языковой анализ договоров. Встретившееся в договоре 907 г. слово «пакость» автор объявляет русским и западнославянским, однако ни в коем случае «не болгарским»: между тем оно хорошо представлено не только в русской, но и в кирилло-мефодиевской книжности, и особенно в болгарских памятниках – древнейших евангелиях, Апостоле, Супрасльской рукописи[423]. Конструкцию «приходяще Роусь да витають»[424], передающую, видимо, греческое participium conjunctum в сочетании έρχόμενοι οι Ρώς (δια)μενούσι, Ларин, допуская насилие над грамматикой, толкует как «деепричастие в качестве второго сказуемого»[425].

Наоборот, можно согласиться с Лариным в том, как он объясняет выражение того же договора (по версии Радзивиловской летописи) «поидоучи же Роусь (домови) за ся»[426]. Сочетание «за ся», согласно Ларину, означало по-древнерусски ‘домой’, однако уже довольно рано вышло из употребления – отсюда возникло вторичное пояснение (глосса) «домови»[427]. Видимо, это дополнение некоторое время соседствовало в тексте договора с синонимичным ему «за ся». Это последнее было в XV в. за ненадобностью исключено из текста. Сделать такой вывод нас побуждает отсутствие этого архаичного сочетания в летописях XV–XVI вв.: Ипатьевской, Софийской I, Новгородской IV и Львовской (Эттеров список)[428].

Прав Ларин и в том, что решительно отвергает гипотезу Обнорского о болгарском переводчике договора 911 г., поскольку в этом договоре обнаружилось много русских слов и оборотов, явно заимствованных из древнерусского делового языка: например, «положити рядъ», в отличие от «византийско-болгарской» формулы «построити мира», «оурядитися», «поздоровоу», «роухло», причастия «приходячи», «хотячи», «поидоучи», наличие полногласных форм[429]. Совершенно оправданно Ларин отвергает мнение Обнорского о якобы болгарском происхождении наречия «паки»[430].

Вместе с тем бесперспективно отрицать, как это делает Ларин[431], важные различия в языке договоров 911 и 944 гг., которые демонстрируют развитую церковнославянскую лексику и фразеологию в договоре 944 г. (см. ниже). Невозможно принять и тезис Ларина о переводе договора 911 г. не с византийского документа, а с устной диктовки (об этом свидетельствуют, якобы, пометы «о семь» ⁄ «о томь» в разных статьях договора)[432].

Итак, исследование языка договоров Б.А. Лариным в целом не принесло достоверных научных результатов. Главная идея автора о датировке русского перевода договоров (и тем самым зарождения русского литературного языка) временем заключения этих договоров (т. е. X в.) хотя и опирается на авторитет И.И. Срезневского, однако осталась недоказанной.

Последней из лингвистов о языке (фонетике и морфологии) договоров в составе ПВЛ писала в 1983 г. австрийская исследовательница Г. Хютль-Фольтер. На основе тщательного, в методическом отношении до сих пор непревзойденного исследования фонетических и морфологических русизмов в ПВЛ она убедительно показала, что употребление этих диалектных форм является не случайным, а всякий раз мотивированным. Употребление русизмов в литературном тексте ПВЛ было обусловлено четким различием в сознании автора (редактора) ПВЛ между, условно говоря, «своим», Русью (варягами, славянами, территорией Русского государства) и «чужим», не-Русью (византийцами, болгарами и т. и.)[433]. Согласно выводам Г. Хютль-Фольтер, мотивированное использование восточнославянского полногласия в рассказе о русских реалиях отсутствовало в церковнославянском по характеру языка Начальном своде и представляет собой новшество автора ПВЛ[434]. Исследовательница пришла к выводу что текст всех трех договоров написан главным образом на церковнославянском языке с небольшим включением русизмов: так, в договоре 911 г. соотношение фонетических, морфологических и лексических русизмов и славянизмов составляет соответственно 22 к 170 (ок. 12,9 %), в договоре 944 г. – 29 к 244 (11,8 %), в договоре 971 г. – 4 к 28 (14,2 %)[435]. Вместе с тем, некоторые пассажи в договорах 911 и 944 г. (а именно, те, в которых речь идет о византийских реалиях) почти лишены русизмов и написаны на довольно чистом церковнославянском языке. Следует отметить, что исследование Г. Хютль-Фольтер выполнено на материале лишь одного списка – Лаврентьевской летописи. Уже в летописи Ипатьевской распределение русизмов и церковнославянизмов будет существенно другим, однако тенденция к мотивированной русификации языка прослеживается и здесь.

Для лингвиста-исследователя языка договоров выводы Г. Хютль-Фольтер имеют неоценимое значение. Ведь если договоры были переведены в начале XII в. при Несторе, они должны последовательно отражать свойственную ПВЛ тенденцию к русификации тех пассажей, где говорится о Руси и русах. Если же договоры были переведены еще до Нестора в середине XI в., то тенденция к русификации должна отражаться непоследовательно, т. е. какие-то церковнославянские формы и обороты могут попадаться и в рассказе о русских реалиях.

Отметим здесь одну методическую трудность, которая не получила удовлетворительного разрешения в работе Г. Хютль-Фольтер. Дело в том, что подсчитывать соотношение русизмов и церковнославянизмов в тексте договоров можно только на основе критического издания договоров с максимально корректной реконструкцией их первоначального текста. Подсчет такого соотношения по отдельным спискам не даст нам четкой картины, поскольку разные списки летописей демонстрируют не первоначальную орфографию договоров, а всего лишь орфографические навыки той или иной писцовой школы. Соответственно, методика австрийской исследовательницы будет применима лишь после критического издания договоров с реконструированным первоначальным текстом[436].

После публикации работы Г. Хютль-Фольтер лингвистическое исследование договоров практически прекратилось. В российской русистике с тех пор появилась лишь одна небольшая статья, имеющая отношение к лингвистической проблематике[437].

Что касается зарубежных работ, то интересные наблюдения над граммматикой и лексикой договоров (к сожалению, практически без научного аппарата) содержатся в обзоре А. Альберти, помещенном в приложении к итальянскому изданию 2010 г.[438] Данное издание, однако, не является в строгом смысле критическим и не имело целью реконструировать первоначальнй текст договоров: по этой причине многие наблюдения и тезисы А. Альберти либо ошибочны, либо требуют тщательной проверки с привлечением древнерусских словарей и грамматик.

В рамках нашего исследования языка и переводческой техники договоров мы помещаем ниже два списка лексем: 1) список грецизмов (которые, само собой разумеется, представляют исконную лексику договоров) и 2) список ярких церковнославянизмов, также относящихся к реконструируемому по текстологическим основаниям исконному тексту и демонстрирующих хорошее знакомство переводчика (переводчиков) со славянской (древнеболгарской) книжной традицией. Второй список прямо указывает на зрелый (а значит, относительно поздний) характер использованной в переводе древнерусской книжно-языковой нормы – со всеми необходимыми выводами о предполагаемом времени перевода.

Феномены перевода – лексические грецизмы и кальки с греческого (всего 53):

богодохновеныи, чит. богоданыи (цѣсарь) 971, ст. 1 – из греч. θεόδοτος[439];

<великии (о князе) 944, ст. 1, 15, 16; 971, ст. 1 – передача греч. μέγαςἄρχων>[440];

волость (власть имѣти) в знач. ‘юридическая способность, право’[441]944, ст. 8, 10 – калька с греч. ἐξουσία ‘власть’ и ‘право’ (cp. ἔχω ἐξουσίαν;

вражьдолюбьць (о дьяволе) 944, ст. 1 – из греч. φίλεχθρος[442]; вьседержитель (о Боге) 944, ст. 1 – калька с греч. παντοκράτωρ; вѣкъ нынешьнии, боудоущии (въ сии вѣкъ и въ боудоущии, въ

нынешния веки и въ будущая) 944, закл. (дважды) – кальки

с греч. εἰς τὸν νῦναἰῶνα εἰςτὸν μέλλοντα αἰῶνα

до коньца вѣка 971, ст. 1 – ἕως συντελείας τοῦ αἰῶνος

вѣрьное 911, ст. 3 – вероятно, калька с греческого субстантивированного прил. τὸπιστόν илиτὸβέβαιον ‘удостоверение доказательство’[443];

глава 911, ст. 2, 3 – калька с греч. κεφάλαιον ‘статья глава(договора’[444];

грамота ‘юридический документ’ 944, ст. 2 (трижды) – ср. греч. γράμματα[445];

дияволъ 944, ст. 1 – ср. греч. διάβολος[446];

единосоущьныи[447]911, закл. – ср. греч. ὁμοούσιος;

епитимия (опитимия) ‘наказание’ 911, ст. 8 – ср. греч. ἐπιτιμία, ἐπιτίμιον[448];

зълодѣи 911, ст. 15 – κακοῦργος[449];

индиктъ 971, преамб. – ср. греч. ἴνδικτον, ἰνδικτίωνизлат indictum ‘индикт 15-летний период налогообложения и летоисчисления’[450];

искоусъ ‘разбой’ 911, ст. 7 – калька с греч. πείρασις‘ искушение испытание’ здесь в знач ‘пиратство разбой’[451];

иoyлии 971, преамб. – ср. греч. Ἰούλιος из лат. Iulius[452];

киноварьныи* 911, закл. – «Иваново написание» толкуется как искаженное сочетание киноварьное написание, греч. διὰ κινναβάρεως γράμματα[453];

коубара (коувара) 944, ст. 11 – ср. греч. κουμβάριον ‘небольшое судно’[454];

Леонъ 907[455], 911 (заключительное сообщение летописи) – ср. греч. Λέων (слав. Львъ). В тексте договора 911 г. стоит славянская форма άΖβα[456];

литра 911, ст. 5; 944, ст. 16 – ср. греч. λίτρα ‘фунт = 72 или 74 солида («златьника»)’[457];

лице в юридическом значении ‘лицо, персона’ 911, ст. 9 – ср. греч. πρόσωπον[458];

любы в знач. ‘мир, скрепленный договором’ 911, ст. 1 (трижды); 944, ст. 1, 15; мир<> и любовь (имѣти — 944, закл.; 971, введ. (дважды), ст. 1 – ср. греч. ειρηνική αγάπη ‘мирная любовь’ (в частности, у хрониста Феофана)[459];

мѣсячина/мѣсячьное ‘пищевое довольствие, выдаваемое ежемесячно’ 907, ст. 1, 2; 944, ст. 3 – ср. греч. μηναίον[460];

написание/писание 911, 2, закл. (дважды) – ср. греч. γραφή[461]; невъзискаемыи ‘простительный, не влекущий наказания’ 911, ст. 5 – ср. греч. άνέγκλητος[462];

непостижимый (вторичный вар. непостижимый/ ‘безупречный (о дружбе)’[463]911, ст. 2 – калька с греч. άνεπίληπτος ‘безупречный, букв, неуловимый’[464];

непрѣвратьный ‘неизменный (о дружбе)’[465]911, ст. 2 – калька с греч. ἀμετάβλητος; непрѣложьный

‘неизменный (о дружбе)’[466]911, ст. 2 – калька с греч. ἀμετάθετος;

несъблазньный ‘верный, надежный (о дружбе)’[467]911, ст. 2 – ср. греч. ἀσκανδάλιστος;

пинехроса 971, ст. 4 (только в Соф. I и Новг. IV летописях: «якоже пинехросoу сотворихомъ нынѣ къ вамъ») – Πίναξ Ῥῶς(?). сих пор однозначно не объясненное место во всех руссковизантийскох договорах[468]. По остроумному (и до сих пор наиболее правдоподобному) предположению И. Дуйчева, «пинехроса» представляет собой маргинальную глоссу в греческом тексте договора Святослава Πίναξ Ῥῶς ‘экземпляр (принадлежащий Руси’ механически внесенную переводчиком в славянский текст договора[469].

по пьрвомoу (oубо) словoу 911, ст. 2 – калька с греческой дипломатической формулы κατὰοὖντὸν πρῶτονλόγον ‘согласно прежне йдоговоренности’[470];

подъ роукою (быти) 911, ст. 2 – калька с греч. ὑπὸ χεῖρα εἶναι ‘быть под властью’[471];

прѣждереченыи 971, ст. 4 ‘вышеупомянтуый’[472] – ср. греч. προρρηθείς

прѣстоупити 944, ст. 16 (4 раза) – ср. греч. παραβαίνω;

работати 911, ст. 9; 944, ст. 7 – ср. греч. δουλεύω[473];

равьно колофоны 911, 944, 971 – калька с греч. ἴσον ‘копия букв равное’[474];

самодьржьць 911, ст. 1 – калька с греч. αὐτοκράτωρ ‘император, самодержец’[475];

свѣтьлость (наша – в составе титула) 911, ст. 1 – передача греч. ἡ ἡμετέρα λαμπρότης[476];

свѣтьлый (о князьях) 911, ст. 1, 2 (трижды) – передача греч. λαμπρότατος[477];

синкелъ 971, преамб. – ср. греч. σύγκελλος[478];

съпасение ‘охранение, конвой’ 944, ст. 3 – ср. греч. διάσωσιςвэтомзначении[479];

Троица[480]911, закл. – ср. греч. ἡ Τριάς оувѣдѣти в знач. ‘постановить, решить’ 944, ст. 2 (дважды),

17 – ср. греч. (δια)γιγνώσκω[481]; оутвьрдити (миръ, роту) 944, закл.; 971, ст. 1 – ср. εἰρήνην βεβαιοῦν;

оущититися щиты (своими) 944, ст. 1 – вероятно, калька с греч. ἀσπίζεσθαι ταῖς ἀσπίσι αὐτῶν; харътия (харатья) 911, закл.; 944, закл. (7 раз); 971, закл. – ср. греч. χαρτίον[482];

хранити (истиноу) 944, закл., хранити (любъвь) 944, закл. (дважды), хранити (правая съвѣщания) 971, закл. – τηρέω τὴν ἀλήθειαν τὴν ἀγάπην τὰ ὀρθὰ συμβόλαια;

христолюбивый (об императоре) 944, колофон – калька с греч. φιλόχριστος[483];

хрьстиянъ (крьстиянъ), хрьстиянинъ, християныи 911, ст. 1 (дважды), 4, 6, 7 (дважды), 11, закл.; 944, ст. 8 – ср. греч. χριστιανός[484];

цѣсарьство (наше/ваше) в знач. ‘царcкое величество’ 907, ст. 2; 911, закл.; 944, ст. 2, 3 (дважды), 4, 5, 6, 14 (дважды), закл. (дважды)

– ср. греч. ἡ βασιλεία ἡμῶν[485]; часть¹ в знач. ‘доля имущества, передаваемая в уплату виры’

911, ст. 4 – ср. греч. μέρος[486]; часть² в знач. ‘сторона на суде’ 911, ст. 3 – ср. греч. μέρος

Влияние греческого языка на синтаксис договоров.

С.П. Обнорский, вслед за Н.A. Лавровским, обратил внимание на следы греческого синтаксиса в древнерусском тексте договоров. Так, в заглавиях (Etiketten – ср. выше) договоров 911 и 944 гг. наблюдается синтаксическая несогласованность (анаколуф): «Равно другаго съвѣщания бывшаго при тѣхъ же ц(ѣ)с(а)рьхъ Льва и Александра; равно другаго съвѣщанья бывшаго при ц(ѣса)ри Раманѣ и Костянтинѣ и Стефанѣ х(ри)с(то)олюбивыхъ вл(а)д(ы)къ»[487]. Очевидно, неоправданный переход с местного падежа при предлоге «при» на родительный может объясняться только влиянием греческого оригинала, в котором предлог ἐπί в знач. ‘при, во время (когол.)’ требует именно родительного падежа.

Другой пример анаколуфа находим во фразе из договора 911 г.: «на οудержание и на извѣщение от многихъ лѣтъ межи христианы и Русью бывшюю любовь». Винительный падеж «бывшюю любовь» вместо ожидаемого здесь родительного можно объяснить лишь влиянием греческого субстантивированного инфинитива с прямым объектом в вин.п.: εις τό κρατήσαι και τό βεβαιώσαι τήν… αγάπην. При этом греческий субстантивированный инфинитив был корректно переведен на древнерусский язык отглагольным именем, а прямой объект при греческом инфинитиве механически сохранен в той же грамматической форме[488].

Еще один синтаксический грецизм, 911, ст. 5 – «… да ротѣ ходить своею вѣрою, яко никакоже иномоу помощи емоу» ‘да присягнеть согласно своей вере, что никто другой ему не помогал (в избиении)’ – передача греч. accusativus cum infinitivo при изъяснительном союзе ώς славянским dativus cum infinitivo.

Лексические церковнославянизмы (книжные лексемы, в дополнение к грецизмам) (всего 45)[489]:

аще ‘если’ (passim);

биение 911, ст. 5;

брашьно 907, ст. 1; 944, ст. 3;

вельми ‘очень’ 944, ст. 6[490];

власть 944, ст. 3, 8, 10, 12, 14 (дважды); 971, 2 (дважды);

<воиноу ‘всегда’ 944, закл. (в Лавр. лет., в Ипат. и Радз. лет. вьсегда>[491];

вражьдa – cp. вражьдолюбьць (о дьяволе) 944, ст. 1 – из греч. φίλεχθρος (ср выше);

възвратити ‘вернуть, возвратить’ 911, ст. 9, 13, 15; 944, ст. 5, 7;

възвратитися 911, ст. 9, 15;

възвращaтися 944, ст. 3;

въспятити ‘вернуть’ 911, ст. 7; 944, ст. 5 (в Лавр. лет.)[492];

вьсь миръ 944, закл. – в соответствии с греч. κόσμος слово вьсь добавлено при переводе для различения омонимичных в славянском понятий мира как покоя и мира как вселенной[493];

глава ‘статья договора’ 911, ст. 3 – ср. выше, «Феномены перевода»;

градъ ‘город’ 907, ст. 2 (Радз. лет.); 944, ст. 3[494];

грѣхъ в знач. ‘проступок’[495]944, ст. 16 – ср. греч. ἁμαρτία;

единосоущьный, Троица – ср. выше, «Феномены перевода»;

златый 944, ст. 2;

изволение 911, ст. 2 (дважды);

извѣщение ‘официальное утверждение’ 911, ст. 1, закл. – передача греческого юридического термина βεβαίωσις[496];

изискатися ‘стать предметом расследовния’ 944, ст. 2[497];

искоупати ‘выкупáть’ 944, ст. 9[498];

искoупьный (искoупьное/ искоупленое лице) 911, ст. 9;

исходити ‘выходить’ 944, ст. 3[499];

казнити 944, ст. 14;

казнь ‘наказание’ 911, ст. 3; 944, ст. 6[500];

мъногажды ‘много раз’ 911, ст. 1, 11 (дважды)[501];

мыто ‘торговая пошлина’ 907, ст. 2[502];

написание, писание ‘грамота’ 911, ст. 2, закл. (дважды)[503];

непрѣложьный – ср. выше, «Феномены перевода»;

показание 911, ст. 3;

понеже 944, ст. 4;

прѣждереченыи – ср. выше, «Феномены перевода»;

прѣобидѣти 944, ст. 9;

прѣстоупити ‘нарушить’ 944, закл. – рус. пере-;

рабъ, работати 911, ст. 13; 944, ст. 1, 9, закл. – рус. робъ;

раздроушити(ся) 944, ст. 1, закл. – рус. роз-;

сирѣчь ‘то есть’ 911, ст. 4[504];

страна (passim);

съблазнъ 911, ст. 2[505];

cъвѣщание ‘договор’ преамбулы всех договоров; 944, закл.;

971, ст. 1, закл. – ср. греч. συμβόλαιον σύμβολον[506];

съвѣщати 944, закл.;

съгрѣшение 911, ст. 3[507];

тяжа 911, ст. 4, 5;

оубииство 911, ст. 4 (дважды); 944, ст. 15 (дважды)[508] – рус.

oубои (там же);

оударение 911, ст. 5;

хранити (истину, любовь) 944, закл. (дважды)[509].

Приведенный языковой материал убедительно демонстрирует, что:

1) древнерусский текст договоров является результатом перевода с греческого языка и сохранил большое количество лексических и грамматических грецизмов;

2) перевод с греческого демонстрирует хорошее качество, поскольку грубые ошибки перевода в древнерусском тексте не фиксируются, а немногие неясные и испорченные места объясняются небрежностью переписчиков;

3) язык перевода представляет собой смесь древнерусских (восточнославянских) и церковнославянских (южнославянских) форм, которая соответствует древнерусской книжной норме конца ΧΙ-XII вв. Иными словами, язык переводов практически ничем не отличается от языка основного текста ПВЛ.

Вывод: переводы сделаны на тот же самый древнерусский книжный язык, который использован в ПВЛ. О позднем времени перевода свидетельствует прежде всего хорошее знакомство русского переводчика с церковнославянским языком, соответствующее именно литературно-книжной ситуации конца XI вв. Ни в начале XI, ни тем более в X в. столь хорошее знание церковнославянского языка на Руси нигде не зафиксировано.

Requiescant in pace: памяти коллег

Эпоха пандемии, в которой все мы живем уже почти два года, самым непосредственным образом сказалась на жизни корпуса византинистов нашей страны. Потерями отмечен не только количественный состав коллег, но, главное, это отразилось на качественной характеристике ушедших от нас ученых, большинство которых составляли цвет отечественной и мировой науки. Со времени выхода в свет предыдущего выпуска «Византийских очерков» в 2016 г. мы простились с десятком ведущих специалистов.

Еще до начала пандемии скорбные вести пришли из северной столицы: в Санкт-Петербурге скончались Валентина Самойловна Шандровская (1922–2017) и Гелиан Михайлович Прохоров (1936–2017).

Ученица Н.В. Пигулевской и П.Е. Ернштедта, В.С. Шандровская в последние годы ее жизни была старейшиной российских византинистов Петербурга. Многолетняя сотрудница Государственного Эрмитажа кандидат филологических наук, известный специалист в области сфрагистики и сигиллографии, автор многих научных трудов (например, раздела «Византийские печати в собрании Эрмитажа в каталоге «Искусство Византии» (1975) или капитального каталога Н.П. Лихачева «Моливдовулы греческого Востока» (1991) и др.), она создала школу в Эрмитаже по своей редкой специальности, и ее ученики стали признанными исследователями византийских печатей. В.С. Шандровская руководила организацией многих специальных выставок и конференций, публиковала описания коллекций печатей. Совместно с А.И. Романчук издала «Введение в византийскую археологию и сфрагистику» (1995).

Ученик Г.Л. Курбатова, доктор филологических наук Г.М. Прохоров был предан русско-византийской тематике, литературным, культурным и церковным связям Руси и Византии. Его книги «Повесть о Митяе» (1978), «Иоанн Кантакузин. Беседа с папским легатом» (1997), «Русь и Византия в эпоху Куликовской битвы» (2000), «„Так воссияют праведники“. Византийская литература XIV в. в Древней Руси» (2009), «Древнерусское летописание» (2014), многочисленные статьи, в т. ч. богословского содержания, а также переводы (Максима Исповедника, Иоанна Кантакузина, патриарха Филофея, «Диоптры» Филиппа Пустынника и др.), обнаружение автографов Нила Сорского, Кирилла Белозерского и др. поставили Г.М. Прохорова на заслуженную высоту в отечественной и мировой науке.

В том же году ушла из жизни доктор исторических наук Александра Алексеевна Чекалова (1943–2017). Ученица З.В. Удальцовой, она осталась в истории науки как автор монографий «Константинополь в VI в. Восстание Ника» (1986; 1997), «Сенат и сенаторская аристократия Константинополя, IV – перв. пол. VII вв.» (2010), соавтор книг «Византия: быт и нравы» (1989, с М.А. Поляковской) и «Культура Византии IV–XII вв.» (2010 и 2012, с В.П. Даркевичем), а также создатель новых переводов трудов Прокопия Кесарийского (1993–2013). А.А. Чекалова была участницей нескольких международных конгрессов византинистов, всероссийских конференций, стажировалась в США, выступала с докладами в США и Канаде, посещала другие страны.

Незадолго до прихода в мир ковида печальная весть пришла из цеха археологов: скончался кандидат исторических наук Сергей Алексеевич Беляев (1936–2019) – потомок известного рода деятелей Церкви, педагогов, археолог, историк византийского и древнерусского христианства, руководитель многих полевых работ, в т. ч. экспедиции РАН в Херсонесе, а также участник раскопок по обретению мощей более тридцати святых подвижников Русской Православной Церкви. Его работы касались истории Северного Причерноморья, Таврики, византийской Северной Африки (тема его кандидатской диссертации), Крещения Руси, а также истории русской эмиграции первой волны. По последней теме под редакцией С.А. Беляева опубликованы сборники статей в Институте всеобщей истории РАН.

С историей христианства, древностями Святой Земли, историей русского пребывания в Палестине связано творчество доктора исторических наук Николая Николаевича Лисового (1946–2019) – заместителя председателя Императорского Православного Палестинского общества, автора книг «Россия в Святой Земле. Документы и материалы», т. 1–3 (2000–2019), «Русское духовное и политическое присутствие в Святой Земле и на Ближнем Востоке в XIX – нач. XX в.» (2006), «Святая Земля: История и наследие» (2015), соавтор коллективного труда «История русского православного зарубежья», т. 1 (2015) и мн. др. Участник многочисленных научных экспедиций в Святую Землю, знаток отечественных и зарубежных архивов, он был подвижником в изучении истории связей России со святынями Ближнего Востока, возглавлял исследовательские и издательские проекты публикаций трудов о. Антонина (Капустина), А.А. Дмитриевского, В.Н. Хитрово и др.

А через год все мы простились с замечательным искусствоведом, специалистом по истории византийской рукописной книжной миниатюры, любимым профессором нескольких поколений студентов МГУ имени М.В. Ломоносова, доктором искусствоведения Ольгой Сигизмундовной Поповой (1938–2020). Ведущий отечественный искусствовед, ученица В.Н. Лазарева, автор многочисленных работ по истории византийского и древнерусского искусства, она сублимировала свои наблюдения в докторской диссертации, изданной монографически, «Византийские и древнерусские миниатюры» (2003), в фундаментальных трудах «Пути византийского искусства», «Искусство Новгорода и Москвы перв. пол. XIV в.» (1980), «Фрески Старой Ладоги», «Les miniatures russes du XIе anXVе siecles» (1975), «Russischeilluminierte Handschriften» (в co-авт., 1984), «Russian Illuminated Manuscripts» (1984), «Die Fulle des Lichtes» (1994), «Armonie del Paradiso» (в соавт., 1994), a также «Проблемы византийского искусства» (2006) и «Мозаики и фрески Софии Киевской» (в соавт., 2017) и др. Она создала школу учеников, которые ныне успешно развивают традиции отечественного искусствознания.

Вскоре пришло время провожать в последний путь доктора исторических наук, профессора Маргариту Адольфовну Поляковскую (1933–2021), много лет возглавлявшую Уральскую школу византиноведения. Ученица и верный хранитель традиций М.Я. Сюзюмова, она более четверти века возглавляла кафедру в УрГУ, а ее монографии «Общественно-политическая мысль Византии (40-60-е гг. XIV в.)», «Византия: быт и нравы» (в соавт. с А.А. Чекаловой, 1989), «Портреты византийских интеллектуалов» (1992),

«Византия, византийцы, византинисты» (2003), «Византийский дворцовый церемониал XIV в.: „театр власти“» (2011), переводы некоторых из них на литовский, сербский, итальянский языки, многочисленные статьи стали примером глубокого и оригинального осмысления исторического материала. Ученики М.А. Поляковской достойно продолжают и развивают ее дело.

Непосредственной жертвой эпидемии стала замечательная исследовательница, сочетавшая в своих трудах методику исторического анализа с математическим и философским аспектами подхода к источникам, доктор исторических наук Ксения Владимировна Хвостова (1934–2021). Дочь крупнейшего историка Вл. М. Хвостова, внучка знаменитого античника М.М. Хвостова, внучатная племянница известного социолога Вен. М. Хвостова, она унаследовала от них лучшие традиции гуманитарной науки. Уже первая ее монография «Особенности аграрноправовых отношений в поздней Византии» (1968) выделялась как привлечением для анализа значительного числа поздневизантийских актов, так и обращением к количественным методам исследования в византинистикею Последние стали предметом ее специальной книги «Количественный подход в средневековой социально-экономической истории» (1980), а затем были дополнены как бы взглядом изнутри процесса развития современниками-византийцами и воплотились в книге «Социально-экономические процессы в Византии и их понимание византийцами-современниками» (1992). В последние десятилетия К.В. Хвостова проводила широкомасштабные исследования эволюции византийской цивилизации, что нашло отражение в монографиях «Особенности византийской цивилизации» (2005), «Византийская цивилизация как историческая парадигма» (2009), а также в книгах «Гносеологические и логические проблемы исторической науки» (2005) и «Проблемы исторического познания в свете современных междисциплинарных исследований» (2007) (обе в соавт. с В.К. Финном). За свои научные достижения она была удостоена премии имени Н.П. Кареева.

Горько, когда уходят из жизни ученые, прожившие долгую плодотворную жизнь. Совсем несправедливой представляется смерть исследователей, едва вступивших в пору научной зрелости и заслуженных успехов. Таким стала недавняя кончина доктора филологических наук Дмитрия Евгеньевича Афиногенова (1965–2021). Филолог-классик по образованию, выпускник МГУ имени М.В. Ломоносова, затем, как сиролог, аспирант Института востоковедения РАН, он основную часть своей научно-педагогической жизни связал с византинистикой в Институте всеобщей истории РАН и на кафедре византийской и новогреческой филологии МГУ, одним из создателей которой он был. Его широкие научные интересы нашли яркое отражение в написанных им монографиях «Константинопольский патриархат и иконоборческий кризис в Византии (784–847)» (1997), о Повесть о прощении императора Феофила» и Торжество православия» (2003), «Житие преподобного Феодора, архимандрита Сикеонского, написанное Георгием, учеником его и игуменом той же обители» (2005), «Mnogosloznyj Svitok…» (Париж, 2014), «Святитель Фотий патриарх Константинопольский. Антилатинские сочинения» (2015, в соавт. с П.В. Кузенковым). Он – автор многочисленных реконструкций агиографических текстов, исследователь места, времени и обстоятельств создания многих византийских памятников, автор этимологических студий и проч. Он был создателем уникальных учебных курсов по истории византийской литературы, руководителем многочисленных курсовых, дипломных и диссертационных исследований в МГУ, Сретенской Духовной семинарии, др. местах. Его приглашали в университеты и научные центры США, Франции, Швеции, Греции, Германии для чтения лекций и проведения научных занятий.

На следующий же день после прощания с Д.Е. Афиногеновым пришло известие о кончине после тяжелой болезни, усугубившейся после перенесенного ковида, выдающегося палеографа, кодиколога, дипломатиста, всемирно признанного ученого, доктора исторических наук Бориса Львовича Фонкича (1938–2021). Выпускник исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, ученик Е.Б. Веселаго, К.К. Зельина, Е.Э. Гранстрем, под руководством которой он подготовил и защитил кандидатскую диссертацию «Греческая кодикология», Б.Л. Фонкич всю свою жизнь оставался пионером исследований, совершавшим открытия практически в каждой работе. На основе анализа рукописного материала, оригиналов греческих и русских грамот он приходил к важнейшим выводам, касающимся истории греческо-русских связей, как средневековых, так и поствизантийских, изучал историю греческих рукописных коллекций, библиотек, всего, что связано с историей рукописной книги. Его методики отождествления писцов по почерку, датировки и локализации рукописей по внешним характерным признакам, реконструкции событий на основании сравнений рукописных кодексов с актами, заметками писцов, редакторов, ученых, путешественников позволяли пересмотреть или уточнить важные обстоятельства исторических и культурных связей Греции, России, Европы, Христианского Востока.

Несколько сот его статей опубликованы во всех основных странах мира. Им создано и множество монографий: от первой, «Греческо-русские культурные связи в XV–XVII вв. Греческие рукописи в России» (1977), и последующих – «Греческо-русские связи середины XVI – начала XVIII вв. Греческие документы московских хранилищ» (1991), «Греческие рукописи Московской Синодальной библиотеки. Палеографические, кодикологические и библиографические дополнения к каталогу арх. Владимира (Филантропова)» (1993, в соавт. с Ф.Б. Поляковым), вплоть до многочисленных книг, опубликованных в последние десятилетия: «Греческие рукописи европейских собраний. Палеографические и кодикологические исследования 1988–1998 гг.» (1999), «Н.П. Бантыш-Каменскй: Реестры греческим делам Московского архива Коллегии иностранных дел» (2001), «Греческие рукописи и документы в России в XIV – начале XVIII вв.» (2003), «Материалы и техника византийской рукописной книги» (2003, редактор и соавт. коллективного труда), «Древности монастырей Афона X–XVII веков в России» (2004, в соавт.), «Чудотворные иконы и священные реликвии Христианского Востока в Москве в сер. XVII в. Икона Иверской Богоматери» (2004), «Греческие рукописи Научной библиотеки МГУ имени М.В. Ломоносова. Каталог» (2006), «О современных методах исследования греческих и русских документов XVII в.» (2012), «Исследования по греческой палеографии и ко дико логин: IV–XIX вв.» (2014), «Греко-славянские школы в Москве в XVII в.» (2016), «Византийский маюскул VIII–IX вв.», «Греческие рукописи Одессы. Каталог» (2021) и др.

Б.Л. Фонкич передавал свой опыт многочисленным ученикам, руководил диссертационными и выпускными работами студентов и аспирантов, был первым заведующим кафедрой византийской и новогреческой филологии МГУ имени М.В. Ломоносова, руководителем Центра «Палеография, кодикология, дипломатика» в Институте всеобщей истории РАН, в котором он трудился основную часть своей жизни. Он был избран членом-корреспондентом Афинской Академии, почетным доктором Салоникского университета имени Аристотеля, был лауреатом Фонда А. Онассиса, кавалером греческого ордена Феникса. Его приглашали с докладами и лекциями в университеты и научные центры Греции и Италии, Австрии и Германии, Англии и Франции, Грузии и Армении и др. стран.

Осенью 2021 г. в возрасте 86 лет ушла из жизни профессор Санкт-Петербургского университета, многолетняя заведующая (1990–2015) Кафедрой истории средних веков, известный византинист Галина Евгеньевна Лебедева. Вся ее жизнь, начиная со студенческих и аспирантских лет, все должности в университете – от лаборанта до заведующей – связаны с ее родной кафедрой. Ученица крупнейшего ленинградского специалиста по ранневизантийской истории Г.Л. Курбатов (1929–2003), она профессионально и тематически не изменяла на всю жизнь выбранной любимой проблематике – социально-экономической и правовой истории ранней Византии. Кандидатская диссертация (1972) была посвящена теме «Рабы и проблемы рабства в кодексах Феодосия и Юстиниана», докторская (1989) – проблеме «Динамики социальной структуры ранневизантийского общества (по данным кодексов Феодосия и Юстиниана)». Г.Е. Лебедева всегда была признанным авторитетом в области ранневизантийского права, эволюции социальной структуры позднеантичного и ранневизантийского общества. К сфере ее интересов относились историографические и источниковедческие исследования по истории отечественного византиноведения, когда в результате архивных поисков выявлялись новые сведения об ученых-византинистах давнего и недавнего прошлого. Галина Евгеньевна всегда по-матерински заботилась о своих многочисленных учениках – докторах и кандидатах наук, творчески мыслящих молодых студентах и аспирантах. Ее книги «Социальная структура ранневизантийского общества (по данным кодексов Феодосия и Юстиниана)» (1980), «Византия: проблема перехода от античности к феодализму» (1984) и «Становление и развитие раннеклассовых обществ» (1986; последние две в соавторстве с Г.Л. Курбатовым), «Cathedra medii aevi: материалы к истории ленинградской медиевистики 1930-х – 1950-х гг.» (2008; в соавторстве с В.А. Якубским), многочисленные статьи навсегда останутся в золотом фонде нашей науки.

Вечная память всем им, дела их останутся в наших сердцах навсегда.

Список сокращений

АДСВ – Античная древность и средние века.

ВВ – Византийский временник.

ЖМНП – Журнал министерства народного просвещения.

ИОРЯС – Известия Отделения русского языка и словесности.

МАИЭТ – Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии.

ППС – Православный Палестинский сборник.

ПСРЛ – Полное собрание русских летописей.

ПЭ – Православная энциклопедия.

РА – Российская археология.

СГ – Средневековый город.

СИППО – Сообщения Императорского Православного Палестинского общества.

ТГЭ – Труды Государственного Эрмитажа.

ТОДЛ – Труды Отдела древнерусской литературы.

УЗ ЛГУ – Ученые записки Ленинградского Государственного Университета.

ASG – Archivio di Stato di Genova.

ASV – Archivio di Stato di Venezia.

BP – Byzantinische Forschungen.

BNJ – Byzantinische-Neugriechisches Jahrbnch.

BS – Byzantinoslavica.

BZ – Byzantinische Zeitschrift.

CA – Cahiers archeologiques.

CI–Cancelleria Inferior.

DChAS – Deltion of Christian Archaeological Society.

DOP – Dumbarton Oaks Papers.

GRBS – Greek, Roman and Byzantine Studies.

JEH – Journal of Ecclesiastical History.

JOB – Jahrbnch der Osterreichischen Byzantinistik.

JTS – Journal of Theological Studies.

MGH – Monumenta Germaniae historica.

МНР – Momimenta Historiae Patriae.

PL – Patrologia Latina.

RE SEE – Revue des etudes sud-est europeennes.

RH – Revue historique.

RHE – Revue d’histoire ecclesiastique.

TM – Travaux et memoires.

ΑΔ – Αρχαιολογικόν Δελτίον.

АП – Αρχείο v Πόντου.

ΔΧΑΕ – Δελτίον τής Χριστιανικής Αρχαιολογικής Εταιρείας.

Примечания

1

ПСРЛ. 2001. Т. 1. Стб. 158–159.

2

Сапунов А. Житие Преподобной Евфросиньи княжны Полоцкия. Витебск, 1888. С. 11–12; Жития святых, на русском языке изложенные по руководству Четьих-Миней св. Димитрия Ростовского. Козельск, 1993. С. 673.

3

Шллпкин И.А. Русский крест XII века в г. Гильдесгейме // Вестник археологии и истории. 1914. Т. 22. С. 36–45.

4

Янин В.Л. Новгородские посадники. М., 1962. С. 65–71; Назаренко А.В. Древняя Русь на международных путях. М., 2001. С. 635; ПСРЛ. Т. 2. Стб. 295.

5

Айналов Д.В. Некоторые данные русских летописей о Палестине // СИП-ПО. 1906. Т. 17. Вып. 3. С. 333–352 (здесь С. 346, 348); Платонов А.И. Древнерусские паломники из среды духовенства и мирян // СИППО. 1906. Т. 17. Вып. 4. С. 521–547 (здесь С. 524).

6

Назаренко А.В. Древняя Русь… С. 634.

7

Lille B.-J Byzanz und die Kreuzfahrerstaaten. Studien zur Politik des byzantinischen Reiches gegeniiber den Staaten der Kreuzfahrer in Syrien und Palastina bis zum vierten Kreuzzug (1096–1204). München, 1981. S. 173–174; Heyer F. Kirchengeschichte des heiligen Landes. Stuttgart, 1984. S. 122, 276.

8

Доментиjан. Житиjе светог Саве. Београд, 2001. С. 297; Назаренко А.В. От Дамиетты до Калки (Восточнохристианские исповедания глазами Запада между II и VI Крестовыми походами) // ППС. 2005. Вып. 102. С. 112–121 (здесь С. 114–115).

9

Веневитинов М.А. Житие и хождение Даниила, Русской земли игумена (1106–1107 гг.) // ППС. Т. 1. Вып. 3. СПб., 1885.

10

Словарь книжников и книжности Древней Руси. XI – первая половина XIV в. Л., 1987. С. 109–112.

11

Малето Н. И. Антология хожений русских путешественников, XII–XV вв. М., 2005. С. 201.

12

Назаренко А.В. Древняя Русь… С. 628–629.

13

Там же. С. 640–641.

14

Левшун Л.В. История восточнославянского книжного слова XI–XVI в. Минск, 2001. С. 193–194.

15

Святая Земля. Исторический путеводитель ⁄ Под ред. М.В. Бибикова. Москва, 2000. С. 107.

16

Малето В.И. Антология хожений… С. 168.

17

«И то всё видел своими очами…». К 900-летию Хождения игумена Даниила в Святую Землю. М., 2007. Все тексты в дальнейшем, за исключением описаний Трифона Коробейникова, приводятся по изд.: Книга хожений. Записки русских путешественников XI–XV вв. М., 1984.

18

Айналов Д.В. Некоторые данные… С. 16; История русского православного зарубежья ⁄ Под ред. М.В. Бибикова, прот. Николая Балашова. Т. 1. Кн. 1. М., 2016. С. 336–356.

19

Святая Земля. Юбилейное издание ⁄ Автор текста М.В. Бибиков и др. М.; Иерусалим, 1999; Святая Земля. Исторический путеводитель. С. 6–7.

20

Кэмпфер Ф. Представление о русском христианстве и концепция «Святой Руси» // Тысячелетие введения христианства на Руси. 988-1988. Юнеско, 1993. С. 154–163; Синицина Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998. С. 250.

21

По так называемой «Эсфигменской легенде», дезавуированной, впрочем, Ф. Томпсоном, как и вообще пребывание прп. Антония на Афоне.

22

Назаренко А.В., Турилов А.А. Антоний // ПЭ. Т. 2. М., 2001. С. 602–003. Иначе: Thomson F.J. Saint Anthony of Kiev – the Facts and the Fiction: The Legend of the Blessing of Athos upon Early Russian Monasticism II BS. 1995. Vol. 56. Fasc. 3. P. 637–668 (здесь P. 662–668).

23

Соловьев A.B. История русского монашества на Афоне // Записки Русского Научного института. 1932. Вып. 7. С. 137–156; Мотин В.А. Русские на Афоне и русско-византийские отношения в XI–XII вв. И Из истории русской культуры. Т. 2. Кн. 1. М., 2002. С. 314; Житенев С.Ю. История русского православного паломничества в X–XVII вв. М., 2007. С. 130–131.

24

Хождение архимандрита Грефения обители пресвятым Богородицы // ППС. Т. 16. Вып. 3 (Вып. 48). СПб., 1896.

25

Житенев С.Ю. История русского православного паломничества… С. 189

26

Малето Е.И. Антология хожений… С. 282.

27

Жизнь и Житие Сергия Радонежского / Сост. В.В. Колесов. М., 1991. С. 101.

28

Странник Зосимы // Книга Хожений. С. 298. См.: Ченцова В.Г. О причинах путешествия русского паломника XV в. Зосимы на Христианский Восток // Иностранцы в Византии. Византийцы за рубежами своего отечества. М., 1997. С. 52–54; Житенев С.Ю. История русского православного паломничества… С. 205–206.

29

Книга Хожений. С. 126.

30

Житенев С.Ю. История русского православного паломничества… С. 215.

31

См. о нем: Caspar E. Geschichte des Papsttums von den Anfängen bis zur Höhe der Weltherrschaft. Bd. 1. Tübingen, 1930. S. 344–360; Haller J. Das Papsttum. Idee und Wirklichkeit. Bd. 1. Urach; Stuttgart, 1950. S. 107–130; Pietri Ch. Roma Christiana. Recherches sur l’Eglise de Rome, son organisation, sa politique, son idéologie de Miltiade à Sixte III (311–440). Vol. II. Roma, 1975. P. 1000–1021; Wermelinger O. Rom und Pelagius. Die theologische Position der römischen Bischöfe im pelagianischen Streit in den Jahren 411–432. [Päpste und Papsttum, 7]. Stuttgart, 1975. S. 134–137; Ullmann W. Gelasius I. (492–496). Das Papsttum an der Wende der Spätantike zum Mittelalter. [Päpste und Papsttum 18]. Stuttgart, 1981. S. 44–48; Wojtowytsch M. Papsttum und Konzile von den Anfängen bis zu Leo I. (440–461). Studien zur Entstehung der Überordnung des Papstes über Konzile. Stuttgart, 1981. S. 226–267; Kelly J.N.D. The Oxford Dictionary of Popes. Oxford; New York, 1986. P. 38–39; Fraisse-Coué Ch. Zosime // Dictionnaire historique de la papauté / Sous la direction de Ph. Levillain. Paris, 1994. P. 1743–1745.

32

Которую в терминах второго тысячелетия папской истории именуют «папским приматом».

33

Начинающийся с конца понтификата Дамаса и вполне оформившийся при Сириции (384–399). См.: Грацианский М.В. Папа Сириций (384–399) и римская экклезиология в эпоху после окончания арианских споров // Вестник ПСТГУ. Серия 1: Богословие. Философия. Религиоведение. 2020. Вып. 88. С. 11–29; Он же. Кризис авторитета Римской Церкви в понтификаты Зосима (417–418) и Бонифация (418–422) // ВБ. 2021. Т. 105. С. 40–59 (здесь: С. 50–52).

34

Грацианский М.В. Кризис авторитета Римской Церкви… С. 42–49.

35

Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters in the Early Middle Ages. Washington DC, 2001. P. 6, 15, 22–28, 39–41 (авторы отмечают «малую важность» (minor importance) посланий Зосима и его преемника Бонифация для канонической традиции).

36

Dunn G.D. Epistolary Sleight of Hand: Diplomatic Manipulation in Zosimus’ Letter to Patroclus of Arles (Quid de Proculi) // Vigiliae Christianae. 2019. Vol. 73. P. 254–270 (здесь: P. 254–255).

37

Дж. Данном подчеркивается факт необычайно быстрого оформления папского решения по Галлии: Dunn G.D. Placuit apostolicae (Ep. 1) of Zosimus of Rome and the Ecclesiastical Reorganization of Gaul // Journal of Early Christian Studies. 2015. Vol. 23. № 4. P. 559–581 (здесь: P. 560–561).

38

Prosopographie chrétienne du Bas-Empire / Ed. L. Pietri, M. Heijmans. T. 4 (La Gaule chrétienne (314–614)). Vol. 1. Paris, 2013. Р. 1437–1440 (Patroclus 2). См. также: Duchesne L. Fastes épiscopaux de l’ancienne Gaule. T. 1. Paris, 1907. P. 95–112; Langgärtner G. Die Gallienpolitik der Päpste im 5. und 6. Jahrhundert. Eine Studie über den apostolischen Vikariat von Arles. Bonn, 1964. P. 26–52; Griffe É. La Gaule chrétienne à l’époque romaine. T. 2. Paris, 1966. P. 146–152; Fuhrmann H. Studien zur Geschichte mittelalterlicher Patriarchate // Zeitschrift der Savigny-Stiftung. Kanonische Abteilung. 1953. Bd. 39. S. 112–176 (здесь: S. 149–152); Heinzelmann M. Bischofsherrschaft in Gallien. Zur Kontinuität römischer Führungsschichten vom 4. bis zum 7. Jahrhundert. Soziale, prosopographische und bildungsgeschichtliche Aspekte. München, 1976. S. 74–75; Villegas Marin R. La primacía de Arlés en las iglesias galas durante el episcopado de Patroclo (411/413–426) // Costellazioni geo-ecclesiali da Costantino a Giustiniano: dalle chiese ‘principali’ alle chiese patriarcali: XLIII Incontro di Studiosi dell’Antichità Cristiana (Roma, 7–9 maggio 2015). Roma, 2017. P. 307–318.

39

См.: Duchesne L. Le concile de Turin // RH. 1905. T. 87. P. 278–302 (здесь: P. 281). С этим предположение согласились многие исследователи: Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 344–345; Wurm H. Studien und Texte zur Dekretalensammlung des Dionysius Exiguus. [Kanonistische Studien und Texte 16]. Bonn, 1939. S. 127; Demougeot É. A propos des interventions du pape Innocent Ier dans la politique séculière // RH. 1954. T. 212. P. 23–38 (здесь: P. 37–38); Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1006; Heinzelmann M. Bischofsherrschaft in Gallien. S. 75. Anm. 83; Jasper D., Fuhrmann H. Papal Letters… P. 28.

40

Решительно эту возможность отвергал М.Е. Куликовски: Kulikowski M.E. Two Councils of Turin // JTS. 1996. Vol. 47. P. 159–168 (здесь: P. 165–166). Необоснованным предположение Дюшена считает Дж. Данн: Dunn G.D. Placuit apostolicae … P. 562, 565–566. По его мнению, именно потому, что Патрокл не принадлежал к числу епископов Римского собора и не мог голосовать в ходе выборов папы, его пребывание в Риме не имело смысла. Следует, впрочем, учесть, что между смертью Иннокентия I 12-го и интронизацией Зосима 18-го марта прошло всего шесть дней. Если предполагать, что Патрокл присутствовал на интронизации Зосима, то выехать из прелата он должен был еще до смерти Иннокентия. Как следствие, причина его приезда не могла быть связана с поставлением нового папы. Ср.: Wermelinger O. Rom und Pelagius. S. 134.

41

Дж. Данн полагает, что это послание можно считать синодикой, и сравнивает его с посланиями папы Сириция к Гимерию Тарраконскому и Иннокентия I к Анисию Фессалоникскому: Dunn G.D. Placuit apostolicae… P. 566–568. Однако соборное послание, как это явствует из самого названия, есть послание от лица собора, избравшего нового предстоятеля. С этой точки зрения письмо Сириция имеет все формальные признаки послания Римского собора и потому является синодикой. Ср.: Грацианский М.В. Папа Сириций… С. 13–15. Послание Иннокентия к Анисию извещает о поставлении и потому является синодикой, однако в силу неполной его сохранности в нем отсутствуют формальные признаки составления от имени Римского собора. См.: Epistularum Romanorum Pontificum ad vicarios per Illyricum aliosque episcopos Collectio Thessalonicensis / Ad fidem codicis Vat. Lat. 5751 recensuit C. Silva-Tarouca S.I. (Textus et documenta in usum exercitationum et praelectionum academicarum, 22). Romae: Pontificia Universitas Gregoriana, 1937. P. 20–21. (Далее: Coll.Thess.).

42

Fabricius C. Die Litterae Formatae im Frühmittelalter // Archiv für Urkundenforschung. 1926. Bd. 9. S. 39–86, 168–194; Langgärtner G. Die Gallienpolitik… S. 29–31; Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1009. N. 2.

43

Zosimi ep. 1 // PL. T. 20. Col. 642–643. Здесь и в дальнейшем мы приводим собственные переводы пассажей из источников и исследовательской литературы, если это не оговаривается иначе.

44

Zosimi ep. 1 // PL. T. 20. Col. 643: Quam auctoritatem ubique nos misisse manifestum est, ut cunctis regionibus innotescat, id quod statuimus omnimodis esse servandum.

45

Concilia Africae. A. 345 – A. 525 / Ed. C. Munier. [Corpus Christianorum. Series Latina, 259]. Turnhout, 1974. P. 41, 108, 125, 141, 193.

46

Аналогично те, кто отправлялся к императорскому двору (ad comitatum), должны были получить у своего примаса в Африке рекомендательное письмо к римскому епископу, а от последнего уже таковое для подачи в «комитат»: Ibid. P. 218–219 (Quod si accipiens ad Romam tantummodo formatam, et tacens necessitatem, qua ad comitatum illi pergendum est, uoluerit etiam ad comitatum pergere, a communione remoueatur). Таким образом можно видеть, что и африканские правила предусматривали отлучение за нарушение порядка получения рекомендательных писем.

47

Frye D. Bishops as Pawns in Early Fifth-Century Gaul // JEH. 1991. Vol. 42. P. 349–361. Ср.: Dunn G.D. … Quid habuerit antiqua consuetudo: Zosimus of Rome and Hilary of Narbonne // RHE. 2015. Vol. 110. P. 31–55 (здесь: P. 44. N. 48). С такой позицией оказывается не согласен Дж. Данн, который не усматривает наличия у Флавия Констанция какого-то конкретного плана по Галлии, проводниками которого были бы Зосим и Патрокл: Dunn G.D. lavius Constantius and Affairs in Gaul between 411 and 417 // Journal of the Australian Early Medieval Association. 2014. Vol. 10. P. 1–21; Idem. Quid habuerit… P. 43–45; Idem. Placuit apostolicae… P. 562–573. Последняя статья в наибольшей степени посвящена обоснованию этого тезиса. В ней Дж. Данн приходит к выводу, что предоставление Зосимом Патроклу привилегий, повлекших за собой серьезный церковно-административный кризис в Галлии, состоялось по инициативе последнего, в то время как Зосим в суматохе первых дней своего понтификата не разобрался в ситуации и просто завизировал решение, принятое уже его предшественником: Dunn G.D. Placuit apostolicae… P. 573. Это мнение высказывалось и в более старой литературе: Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 345–346. Мы в целом соглашаемся с позицией Д. Фрая: Грацианский М.В., Норкин К.В. На службе империи: папа Зосим и Римский собор 417 года // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2020. Т. 25. № 6. С. 6–23.

48

Беспрецедентным этот шаг следует считать с точки зрения применения императорской «повелительной» фразеологии, которая, к примеру, отсутствует в схожей ситуации в послании папы Иннокентия I, наделившего судебными полномочиями Руфа Фессалоникского в 412 г. Ср.: Coll.Thess. V. P. 21–22. Единственное на тот момент использование глагола jubere в папской корреспонденции фиксируется в знаменитом послании Сириция к Гимерию Тарраконскому, однако этот глагол применяется совершенно в другом контексте. См.: Грацианский М.В. Папа Сириций… С. 18.

49

Состав городов с епископскими кафедрами в этих провинциях: Langgärtner G. Die Gallienpolitik… P. 28–29.

50

Zosimi ep. 1 // PL. T. 20. Col. 644.

51

Ср.: Грацианский М.В. Папа Сириций… С. 22–25; Он же. Роль и место Римской Церкви в межцерковных отношениях в понтификат Иннокентия I (402–417) // ВВ. 2020. Т. 104. С. 64–89 (здесь: С. 66–68).

52

Запрет рукополагать кому-либо в зоне юрисдикции арелатского митрополита основывается на 4-м и 6-м правилах Никейского собора: Conciliorum oecumenicorum generaliumque decreta / Curantibus G. Alberigo et al. Vol. I. Turnhout, 2006. P. 21–23. (Далее: COGD I). Впрочем, данное требование Зосим не сопровождает ссылкой на канон, а подает его в ряду собственных распоряжений, не разделяя, как показано выше, «постановления апостольского престола и наставления предков».

53

См.: Duchesne M. Fastes épiscopaux… T. I. Р. 253; Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 347–349; Griffe E. La Gaule chrétienne à l’époque romaine. T. 1: Des origines à la fin de Ie siècle. Paris, 1947. P. 104; Pietri Ch. Roma christiana… P. 1006–1019; Dunn G.D. … Quid habuerit… P. 42–53; Норкин К.В. Становление церковного первенства Арля в Галлии и римские папы (398–432 гг.) // ВВ. 2019. Т. 103. С. 53–69 (здесь: С. 58–61); Грацианский М.В., Норкин К.В. На службе империи… С. 10.

54

Gregorius Turonensis. Libri historiarum X / Ed. B. Krusch, W. Levison // MGH. Scriptorum rerum Merovingicarum. T. I. P. I. Hannover: Hahn, 1951. I.30. P. 23 (русский перевод: Григорий Турский. История франков / Изд. В.Д. Савукова. М.: Наука, 1987. С. 17). По нашему мнению, нет никакой возможности утверждать, что Григорий рассказывает более полный и/или более ранний вариант той легенды, которую излагает Зосим. Ср.: Dunn G.D. Quid habuerit… P. 52–53; Idem. Epistolary Sleight of Hand… P. 263–264.

55

Innocentii ep. 25 // PL. T. 20. Col. 551. См.: Monachino V. La lettera decretale di Innocenzo I a Decenzio vescovo di Gubbio // Ricerche sull’Umbria Tardo-antica e Preromanica. Atti del II convegno di studi umbri (Gubbio, 24–28 maggio 1964), Facoltà di Lettere e Filosofia dell’Università degli Studi di Perugia. Perugia, 1965. P. 211–234; Burini De Lorenzi C. Innocenzo I: Lettera Decretale a Decenzio vescovo di Gubbio // La decretale di papa Innocenzo I al vescovo di Gubbio Decenzio. Atti del Convegno internazionale (Roma, 18 marzo 2016) / A cura di M. Monfrinotti. Roma, 2017. P. 5–24; Dunn G.D. Innocent I and the Authority of the Roman Church: The Letter to Decentius of Gubbio // Ibid. P. 43–68; Грацианский М.В. Роль и место… С. 68–69.

56

Э. Каспар приписывает ее авторство безраздельно Патроклу Арелатскому и даже полагает, что тот, изобретая эту легенду, учитывал взгляд папы Иннокентия на то, что все первые епископы на Западе были рукоположены в Риме: Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 347–348.

57

Дж. Данн полагает, что в том, что касается легенды о Трофиме во всех ее частях, Зосим, вероятно, «повелся на обман Патрокла» («was … inveigled by deceit by Patroclus»): Dunn G.D. Epistolary Sleight of Hand… P. 264. Ср. Ibid. P. 270: «Подложное прошлое, в которое верил Патрокл – если только он сам не выдумал его, получив поддержку Зосима – стало оружием для подчинения оппонентов и переформатирования церковного ландшафта Южной Галлии в раннем V в.» («The fake past, believed if not created by Patroclus (and supported by Zosimus), became a weapon with which to subdue opponents and recreate the ecclesiastical shape of southern Gaul in the early fifth century»).

58

Zosimi ер. 1 // PL. Т. 20. Col. 644–645: magnitudo causae nostrum requirat examen.

59

См. послание Иннокентия к Виктрицию Ротомагскому: Innocentii ер. 2 И PL. Т. 20. Col. 472–473. То же предписание содержится и в послании к Руфу Фессалоникскому, хотя последнего Иннокентий наделял большей властью, чем провинциальных митрополитов: Coll.Thess. V. Р. 21–22. См.: Caspar Е. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 347; Грацианский M.B. Роль и место… С. 77–78.

60

Prosperi Tironis Epitoma de Chronicon // MGH. T. 9. Vol. 1. Berlin, 1892. P. 466: Eodem tempore Heros vir sanctus et beati Martini discipulus cum Arelatensi oppido episcopus praesideret, a populo eiusdem civitatis insons et nulli insimulationi obnoxius pulsus est inque eius locum Patroclus ordinatus amicus et familiaris Constantii magistri militum, cuius per ipsum gratia quaerebatur, eaque res inter episcopos regionis illius magnarum discordiarum materia fuit.

61

Dunn G.D. Placuit apostolicae… P. 562–573. Впрочем, несмотря на достаточно пространное рассуждение Данна в пользу того, что 1-е послание Зосима написано в ответ на ходатайство Патрокла, которое якобы было направлено еще Иннокентию, очевидно, что однозначных аргументов в пользу этого у автора нет. Приведенное выше свидетельство Проспера, которое Данн интерпретирует в том смысле, что Констанций «оказался втянут в местную склоку» (drawn into a local squabble – Ibid. P. 565) и тем самым поставление Патрокла не было его инициативой, оказывается по сути единственным, на котором Данн строит свою версию. О политической подоплеке решения Зосима в пользу Патрокла говорит и Ш. Пьетри: Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1007 (Patrocle, au contraire, vient en solliciteur: c’est l’évêque que le patrice Constance victorieux a installé sur le siège artésien; avec lui, Rome aurait de solides appuis pour aider au rétablissement de l’ordre et maintenir des liens sûrs avec la Gaule).

62

Dunn G.D. Quid habuerit… P. 44: «The position Zosimus endorsed was unprecedented in the late antique ecclesiastical world…»

63

Dunn G.D. Placuit apostolicae… P. 568.

64

Zosimi ер. 1 // PL. T. 20. Col. 642–643.

65

Впрочем, в этой связи следует учесть и 4-е послание Зосима (PL. Т. 20. Col. 661–665), которое адресовано «всем епископам, поставленным в Африке, всем епископам, поставленным в Галлиях и семи провинциях, всем епископам, поставленным в Галлии», причем в этом послании речь идет исключительно о деле, затрагивающем Патрокла Арелатского.

66

Zosimi ер. 4 И PL. Т. 20. Col. 661–665. См.: Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1014–1015. Пьетри не без иронии подчеркивает несоразмерность малой значимости дела и размах оглашения его результата.

67

См.: Duchesne L. Pastes episcopanx… Т. 1. Р. 98–102; Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1005. N. 4.

68

Zosimi ep. 1 // PL. T. 20. Col. 644: Dedit enim exemplum Arelatensis ecclesiae, quae sibi Citharistam et Gargarium paroecias in territorio suo sitas incorporari jure desiderat: ne de caetero ullus sacerdos in alterius sacerdotis praesumat injuriam.

69

Prosopographie chrétienne du Bas-Empire / Ed. L. Pietri, M. Heijmans. T. 4 (La Gaule chrétienne (314–614)). Vol. 2. Paris, 2013. Р. 1808 (Tuentius); Р. 2014 (Ursus 3). См.: Babut E.-Ch. Le concile de Turin: Essai sur l’histoire des églises provençales au Ve siècle et sur les origines de la monarchie ecclésiastique romaine, 417–450. Paris, 1904. P. 89–95; Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1011–1012.

70

Zosimi ep. 4 // PL. T. 20. Col. 662: assidua sedis hujus medicina curatus, ad emendati erroris pervenire non potuit sanitatem.

71

Zosimi ep. 4 // PL. T. 20. Col. 662: alter vero ante aliquot annos objecta criminatione submotus, sicut civium scripta testantur vel ingesta docuerunt, etiam ab eo ipso gradum summi sacerdotis accepit, a quo fuerat ante damnatus.

72

О Туринском соборе, включая различные подходы к его датировке см.: Mommsen Th. Die Synode von Turin // Gesammelte Schriften. Bd. 3. 1965. S. 582–584; Babut E.-Ch. Le concile de Turin… P. 7–12; Duchesne L. Le concile de Turin. P. 278–302; Palanque J.-R. Les dissensions des églises des Gaules à la fin du IVe siècle et la date du concile de Turin // Revue d’histoire de l’église de France. 1935. Vol. 21. P. 481–501; Griffe E. La date du concile de Turin (398 ou 417) // Bulletin de littérature ecclésiastique. 1973. Vol. 74. P. 289–295; Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 973–978; Chastagnol A. «In ipso vestibulo resecandus»: à propos de la date du concile de Turin // De Tertullien aux Mozarabes: Mélanges offerts à Jacques Fontaine. Vol. I: Antiquité tardive et christianisme ancien: (IIIe – VIe siècles). Paris, 1992. P. 305–314; Kulikowski M.E. Two Councils of Turin. P. 159–168; Bleckmann B. Arelate metropolis: Überlegungen zur Datierung des Konzils von Turin und zur Geschichte Galliens im 5. Jahrhundert // Römische Quartalschrift für christliche Altertumskunde und Kirchengeschichte. 2003. Bd. 98. S. 162–173; Mathisen R.W. The Council of Turin (398/399) and the Reorganization of Gaul ca. 395/406 // Journal of Late Antiquity. 2013. Vol. 6. № 2. P. 264–307; Норкин К.В. Становление… С. 54–57.

73

Zosimi ep. 4 // PL. T. 20. Col. 663.

74

Zosimi ep. 4 // PL. T. 20. Col. 663: Quid his tot tantisque improba usurpatione posthabitis addi potest, nisi illud extremum, quod totum transcendit errorem, ut territoriis indebitis, ad Arelatensium civitatem antiquitus pertinentibus, locarentur? Unum vitium si in causis talibus evenisset, apostolicae sedis auctoritas etiam caetera distruxisset. Hic multa concurrunt, improborum et damnatorum ordinatio, praetermissio metropolitani, necnon et provincialium sacerdotum, locorumque alienorum impudentissima usurpatio, nec saltem diei custodita solemnitas, et Lazarus in consortio illicitae ordinationis adscitus. Haec omnia apud nos gestis testimoniisque discussa sunt.

75

Zosimi ep. 4 // PL. T. 20. Col. 664: Qua de re ad sanctitatem vestram et per totum orbem, ubicumque et in quacumque terrarum sonus catholicae religionis exit…

76

См.: Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1015–1018.

77

Zosimi ep. 5 // PL. T. 20. Col. 665: Multa contra veterem formam Proculus usurpasse detectus est in ordinationibus nonnulorum indebite celebrandis, quas proxime numerosa cognitione discussimus: licet ipse diu expectatus, fastidiose ferens sibi inducias attributas, convenire dissimulet. Attamen illa praesumptio nos admodum movit, quod in synodo Taurinensi, cum longe aliud ageretur, in apostolicae sedis injuriam subripiendum putavit, ut sibi concilii illius emendicata praestaret obreptio ordinandorum sacerdotum veluti metropolitano in Narbonensi secunda provincia potestatem.

78

См., к примеру: Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1006 и N. 2.

79

Тем самым, с одной стороны, следует признать большую вероятность позднейшей датировки Туринского собора, а с другой – признать правоту выводов Дж. Данна о том, что Зосим тем самым завершил в пользу Патрокла Арелатского дело, начатое еще до начала понтификата Зосима.

80

Э. Каспар утверждает, что Симплиций Вьеннский также был вызван в Рим, однако, как и Прокул, отказался явиться: Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 349. По нашему мнению, факт вызова Симплиция в Рим ничем не подтверждается. О Симплиции см.: Prosopographie chrétienne du Bas-Empire / Ed. L. Pietri, M. Heijmans. T. 4 (La Gaule chrétienne (314–614)). Vol. 2. Paris, 2013. P. 1815–1816 (Simplicius 3).

81

Zosimi ep. 5 // PL. T. 20. Col. 665–666: Et ne solus impudenter indebita postulando, huic sedi videretur intulisse convicium, socium sibi Simplicium Viennensis civitatis ascivit, qui in non dissimili impudentia postularet, ut sibi quoque in Viennensium provincia creandorum sacerdotum permitteretur arbitrium. Indecens ausus et in ipso vestibulo resecandus, hoc ab episcopis ob certas causas concilium agitantibus extorquere, quod contra statuta patrum et sancti Trophimi reverentiam, qui primus metropolitanus Arelatensis civitatis ex hac sede directus est, concedere vel mutare ne hujus quidem sedis possit auctoritas. Apud nos enim inconvulsis radicibus vivit antiquitas, cui decreta patrum sanxere reverentiam. Et quia redire in ordinem suum intermissa praecipimus, fratres charissimi, metropolitanus Arelatensis civitatis episcopus jam inde a Trophimo ordinationis seriem temporibus roboratam inviolabili in utraque Narbonensi et Viennensi auctoritate possideat.

82

Prosopographie chrétienne du Bas-Empire / Ed. L. Pietri, M. Heijmans. T. 4 (La Gaule chrétienne (314–614)). Vol. 1. Paris, 2013. P. 1008 (Hilarius 4). См.: Mathisen R.W. Ecclesiastical Factionalism and Religious Controversy in Fifth-Century Gaul. Washington, 1989. P. 57–60; Dunn G.D. Quid habuerit… P. 31–55.

83

Frye D. Bishops as Pawns… P. 354–358. Вопреки Д. Фраю Дж. Данн не усматривает политической подоплеки в протесте Илария против действий Зосима: Dunn G.D. Quid habuerit… P. 36–42. Он далее предполагает, что послание Илария было либо реакцией на первое послание Зосима, либо ответом на не дошедшее до нас приглашение Иларию прибыть на собор в Рим: Dunn G.D. Quid habuerit… P. 47. По нашему мнению, правильным является первое предположение, поскольку первое послание Зосима было адресовано и, соответственно, получено епископами тех областей, в которые входила и провинция Первая Нарбоннская, столицей которой был Нарбонн. Временной промежуток между мартом и сентябрем был как раз достаточным для того, чтобы письмо Зосима было доставлено в Нарбонн, Иларий с ним ознакомился и направил свое ответное послание в Рим. Второе предположение Данна представляется априори невозможным. Зосим не имел права созывать собор епископов, не относящихся к его области: созыв такого собора был в исключительной компетенции императора. Теоретически Иларий мог быть вызван в Рим, если бы против него был подан иск, однако очевидно, что иска против него не было.

84

Zosimi ер. 6 // PL. Т. 20. Col. 667:… asserens in aliena provincia ab alio non debere fieri sacerdotes.

85

COGD I. P. 22, 23. Cm.: Caspar E. Geschichte des Papsttnms. Bd. 1. S. 348.

86

Ср. послания: Siricii ep. 1. // PL. T. 13. Col. 1141, 1145; Siricii ep. 5 // Ibid. Col. 1156; Siricii ep. 10 // Ibid. Col. 1193–1194 (наиболее красноречивый пример); Innocentii ер. 2 // PL. T. 20. Col. 471. Дж. Данн ссылается на возможные послания римских епископов, предшественников Зосима, к Иларию, в котором те могли признавать митрополичий статус последнего: Dunn GD. Quid habuerit… Р. 49. По нашему мнению, не является необходимым предполагать наличие несохранившихся писем при том, что позиция предшественников Зосима вполне четко вытекает из сохранившихся посланий, в которых признание прав митрополитов и их соборов являются одной из сквозных тем.

87

Zosimi ер. 6 // PL. Т. 20. Col. 667: Ideoque vacnato ео qnod obtimiisse a sede apostolica snbreptitie comprobaris, qnia satis constitit Arelatensis ecclesiae sacerdoti prisca id institntione concessnm, nt non solum in provincia Viennensi, sed etiam per duas Narbonnenses spiscopos faciat. Данное предложение синтактически построено неправильно: в нем отсутствует аподосис.

88

Хотя получения митрополичьих прав Нарбонном от Рима очевидно быть не могло: права митрополитов вытекали из общего принципа организации церковно-административной структуры, которые были лишь зафиксированы Никейским собором. Впрочем, начиная с 382 г. Рим настолько активно выставлял себя на Западе проводником Никейский канонов, что там их, пожалуй, могли уже воспринимать как собственно римские.

89

Дж. Данн не отмечает связи позиции Зосима с позицией его предшественников, однако отмечает, что Зосимом выдвигается претензия (или скорее ряд претензий) на право определять церковные границы: Dunn G.D. Quid habuerit… P. 48: «Whether or not Rome had set up the earlier or more recent ecclesiastical boundaries is not thereby proved; what we have from Zosimus is an assertion (or series of assertions) that might or might not have been grounded in fact». Наше заключение о том, что позиция Зосима шла вразрез с позицией Сириция и Иннокентия по поводу митрополичьих прав вообще и в Галлии в частности, позволяет нам утверждать, что позиция Зосима не была основана на «фактах». Тем не менее, желание римских епископов влиять на решение споров о церковных границах очевидно. Ср.: Грацианский М.В. Римские епископы и развитие церковно-административных структур «сверхпровинциального» уровня в начале V в. // Вестник ПСТГУ. Серия II: История. История Русской Православной Церкви. 2021. Вып. 101. С. 9–33.

90

Zosimi ер. 6 // PL. Т. 20. Col. 667:… Trophimus sacerdos, quodam ad Arelatensem urbem ab apostolica sede transmissus, ad illas regiones et tanti nominis reverentiam primus exhibuit, et in alias non immerito ea quam acceperat auctoritate transfundit; atque hanc ordinandi consuetudinem, et pontificatum loci illius quem obtinuerat primus et justus, custoditum usque in proximum tempus, gestis apud nos habitis, multorum consacerdotum testimoniis approbatur. Э. Каспар под «gestis apud nos habitis» понимает документы о Трофиме, которые якобы предоставил Зосиму Патрокл: Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 348 («das Unterlagenmaterial, welches Patroclus für die Trophimusfabel beigebracht hatte»). По нашему мнению, здесь имеется в виду процесс по делу Прокула, во время которого тема Трофима очевидным образом занимала ключевое место в аргументации истца.

91

Впрочем, несмотря на то, что Зосим старается дать понять, что легенда о Трофиме имеет галльское происхождение, это не исключает того, что Зосим мог внести в нее существенные «римские» элементы. Так, следуя позиции папы Иннокентия I, именно он мог «домыслить», что первый епископ Арелата, о котором могло сохраниться местное предание, был послан туда римской кафедрой.

92

Ср. постановления Туринского собора: Concilia Galliae a. 314 – a. 506 / Ed. C. Munier. [CCL 148]. Turnhout, 1963. P. 55.21. Ср.: Dunn G.D. Quid habuerit…P. 48.

93

По нашему мнению, Зосим ссылается здесь на собственное послание от 22 марта 417 г. Едва ли необходимо предполагать, как это делает Дж. Данн, что под «recens evidentissima definitio» имеется в виду решение Римского собора, принятое в сентябре 417 г. Ср.: Dunn G.I). Quid habuerit… Р. 50. Во всяком случае, употребление Зосимом местоимения nostra не может сколько-нибудь убедительно свидетельствовать о том, что данное послание подразумевает в качестве авторов этого «определения» не только Зосима, но и членов Римского собора (ср. Ibid.: «… nostra recens euidentissima definitio (where nostra refers to the synod of bishops that had met in Rome not just to Zosimus referring to himself in the plural)»).

94

Zosimi ep. 6 // PL. T. 20. Col. 668. Здесь мы в первый раз имеем дело с заявкой римского епископа на то, что неподчинение его постановлениям автоматически приводит не к разрыву виновника с папой лично, а к отделению от «кафолического общения». Тем самым в понтификат Зосима, по-видимому, впервые начинает давать о себе знать концепция римского епископа как «центра общения».

95

Dunn G.I). Epistolary Sleight of Hand… P. 265–269.

96

Zosimi ер. 7 // PL. T. 20. Col. 668: Unde metropolitan! in te dignitatem atque personam etiam apostolicae sedis anctoritate considera: in qnem furtive locum per indebita a synodo Proculus usurpatum irrepserat. В данном пассаже Зосим оспаривает полномочия Туринского собора решать этот вопрос, говоря, что собор «присвоил» себе таковое право. Соответственно представляется неточным толкование Дж. Данном этого места: «То reinforce his own importance, Zosimus stated that Proculus of Marseille’s seeking {irrepserat) of the position as a personal metropolitan was invalid (furtiue… usurpatum) because it had been given him by a synod that had not the authority to do so {per indebita synodo)» {Dunn G.D. Epistolary Sleight of Hand… P. 266). Ho непонятной причине Данн оставляет без внимания предлог «а» перед словом «synodo». Пьетри и вовсе связывает оба слова в indebita synodus, не обращая внимания на то, что в цитируемом им месте в издании стоит очевидно неприемлемое per indebita synodo: Pietri Ch. Roma Christiana. Vol. II. P. 1017–1018. N. 3. Cp.: MGH. Epistulae. T. 3.1. P. 10.

97

В данном случае речь идет о Туринском соборе 398 г., на котором председательствовал Симплициан Медиоланский: Conciles gaulois du IVе siecle. Texte latin de I’edition C. Munier / Introduction, traduction et notes par J. Gaudemet. [Sources Chretiennes, 241]. Paris, 1977. P. 136–145. В этом можно видеть рецидив церковно-политического соперничества между Римом и Медиоланом, восходящего ко второй половине IV в.

98

Zosimi ер. 7 // PL. Т. 20. Col. 668.

99

Ibid. Col. 669: Scripta nostra in omnium facies notitiam pervenire; nt ne hoc quidem ipsum tibi, quod omnibus interdictum est, licere cognoscas.

100

Zosimi ep. 10 // PL. T. 20. Col. 673. Cm.: Caspar B. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 349.

101

Zosimi ep. 10 H PL. T. 20. Col. 674: quippe cum et tibi nostrum delegatum nosses oflicium, et ilium scires esse damnatum.

102

Ibid.: Cur non putat unde istam habeas potestatem tuam, frater charissime, nt censuerimus censeamusque, quicumqne ex illis ad nostras regiones veniunt, sine tua non suscipiendos esse formata, nec probandum quern non in provincia positus ipse probaveris.

103

COGD I. Р. 22–23.

104

На примере казуса Илария Нарбоннского может сложиться впечатление, что Рим также считал себя вправе и отнимать митрополичьи права. Между тем, в отношении Илария Зосим поставил дело так, что Иларий якобы изначально не имел законных митрополичьих прав, а Рим лишь восстановил в своих правах законного митрополита.

105

Dig. 1.21.1.1: Qui mandatam iurisdictionem suscepit, proprium nihil habet, sed eius, qui mandauit, iurisdictione utitur. Verius est enim more maiorum iurisdictionem quidem transferri, sed merum imperium quod lege datur non posse transire: quare nemo dicit animaduersionem legatum proconsulis habere mandata iurisdictione. См.: Steinwenter A. Iurisdictio mandata // Paulys Real-Encyclopädie der classischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung / Hrsg. von G. Wissowa, W. Kroll. Hlbd. 19. Stuttgart, 1918. Sp. 1157–1158; Berger A. Encyclopedic Dictionary of Roman Law. New York, 1953. P. 524; Бартошек М. Римское право. Понятие, термины, определения. Москва, 1989. С. 403; Kaser M., Hackl K. Das römische Zivilprozessrecht. 2. Auflage. München, 1996. S. 188–189. Тем самым данное явление имеет более широкую юридическую основу, чем создание «викариата»: вручение iurisdictio mandata не ограничивается случаями передами полномочий от начальника к заместителю (vicarius). В силу этого также невозможно применительно к данному периоду говорить об арелатском митрополите как «викарии» папы. Ср.: Dunn G.D. Epistolary Sleight of Hand… P. 266–267 («…the more Patroclus accepted this pattern of communication the more the bishop of Arles would become a vicar or delegate or subordinate of Rome rather than a colleague»).

106

Ср.: Bunn G.D. Innocent I and Rufus of Thessalonica // JOB. 2009. Bd. 59. P. 51–64 (особ. P. 61–63); Грацианский M.B. Римские епископы и развитие церковно-административных структур «сверхпровинциального» уровня… С. 19–23; Он же. Вопрос делегирования полномочий в послании папы Иннокентия I к Руфу Фессалоникскому // Вестник ПСТГУ. Серия I: Богословие. Философия. Религиоведение. 2021. Вып. 97. С. 11–32 (особ. С. 21–25).

107

Zosimi ер. 10 // PL. Т. 20. Col. 674: Post istam esse delegationem…

108

Zosimi ep. 11 // PL. T. 20. Col. 674–675.

109

См.: Грацианский М.В Кризис авторитета Римской Церкви в понтификаты Зосима (417–418) и Бонифация (418–422) // ВВ. 2021. Т. 105. С. 40–59.

110

Kulikowski М.Н. Two Councils of Turin. P. 167; Dunn G.D. Zosimus and the Gallic Churches // Religious Conflict from Early Christianity to the Rise of Islam I Ed. By W. Mayer, B. Neil. [Arbeiten zur Kirchengeschichte, 121]. Berlin; Boston, 2013. P. 169–185 (здесь: P. 174); Mathisen B.W. The Council of Turin… P. 282–291; Dunn G.D. Placuit apostolicae… P. 576. Норкин KB. Становление… С. 55–57.

111

MGH. Epistulae T. III. Epistulae Merowingici et Karolini aevi. T. I. Berolini: Apud Weidemannos, 1892. Epistulae Arelatenses 8. P. 13–15.

112

Тем самым папское решение mutatis mutandis вполне вписывается в логику одного из постановлений того же Туринского собора: «Для сохранения уз мира этот собор выносит более полезное решение, что если угодно упомянутым епископам городов, то каждый из них да имеет попечение о более близких городах внутри провинции, да посещает те церкви, которые к его городу окажутся ближе» (Concilia Galliae а. 314 – а. 506 ⁄ Ed. С. Mnnier. [CCL, 148]. Turnhout, 1963. П.42–46. Р. 56). Перевод взят нами из: Норкин К.В. Становление… С. 56. Тем самым едва ли имеет основание предположение Э. Каспара о том, что Зосим стремился установить власть Арелата в пределах провинции додиоклетианова времени: «Was Patroclus anstrebte und sich von Zosimus verbriefen lieB, war eine kirchliche Wiedervereinigung der gesamten vordiokletianischen Provinz Narbonensis und ihre Unterstellung unter Arles» (Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 346). Ср. также: Dunn G.D. Quid habuerit…B. №-%\r,Dunn G.D. Epistolary Sleight of Hand… P. 264.

113

Это также подтверждается действиями Иннокентия и Бонифация в отношении Антиохии и Фессалоники.

114

Данн в целом признает этот факт. Ср.: Dunn G.D. Quid habuerit… P. 53: «In all we may conclude that Mirati admodum, from Zosimus reflects the impact of the instability of the last years of imperial influence in Gaul, as the empire sought to respond to ever-changing political realities brought about by the movement of foreigners across the landscape».

115

Влияние этого обстоятельства на разногласия между папой и Иларием Нарбоннским Дж. Данн не признает: Dunn G.D. Quid habuerit… P. 36–40.

116

Едва ли возможно представить, что, издавая свое первое послание, Зосим мог игнорировать их позицию по доброй воле. Такой подход следовало бы считать в высшей степени безответственным. Тем самым мы можем вполне согласиться с Дж. Данном, который считал, что послание Зосима не было воплощением его собственных планов в отношении Галлии: Dunn G.D. Placuit apostolicae… P. 581 («Placuit apostolicae cannot be taken as an indication that at the start of his episcopate Zosimus had a reform agenda he was eager to implement immediately»). Наоборот, невозможно согласиться с тем, что Зосим всего лишь бездумно удовлетворял притязания Патрокла, как это утверждал, к примеру, Э. Каспар: «Es macht vielmehr den Eindruck, als habe Zosimus unbesehen und bedenkenlos gewährt, was Patroclus von ihm verlangte» (Caspar E. Geschichte des Papsttums. Bd. 1. S. 346).

117

Demus O. Byzantine Mosaic Decoration. Aspects of Monumental Art in Byzantium. London, 1947. P. 61 (см. в переводе: Демус О. Мозаики византийских храмов. Принципы монументального искусства Византии / пер. Э.С. Смирновой. Ред. – сост. А.С. Преображенский. М., 2001. С. 101, 103); Hatfield-Young S. Relations between Byzantine Mosaic and Fresco Technique. A Stylistic Analysis // JÖB. 1976. Bd. 25. S. 269–272; Лазарев В.Н. Мозаики Софии Киевской. М., 1960. С. 61–63, 72–75; Он же. Михайловские мозаики. М., 1966. С. 37; Он же. Фрески Софии Киевской // Лазарев В.Н. Византийское и древнерусское искусство. Статьи и материалы. М., 1978. С. 65, 89; Он же. История византийской живописи. Т. 1. М., 1986. С. 78; Попова О.С., Сарабьянов В.Д. Живопись конца X – середины XI века // История русского искусства. Т. 1 (Искусство Киевской Руси. IX – первая четверть XII века). М., 2007. С. 183; Они же. Мозаики и фрески Святой Софии Киевской. М., 2017. С. 29–30; Нiкiтенко Н. Мозаїки та фрески Софії Київської. Київ, 2018. С. 39.

118

Приведем здесь лишь важнейшие общие работы о мозаиках и фресках Св. Софии: Лазарев В.Н. Мозаики Софии Киевской…; Он же. Фрески Софии Киевской… С. 65–115; Он же. История византийской живописи… С. 77–79; Попова О.С., Сарабьянов В.Д. Живопись конца X – середины XI века… С. 194–323; Они же. Мозаики и фрески Святой Софии Киевской… (с библиографией); Нiкiтенко Н. Мозаїки та фрески… (датировка ансамбля 1011–1018 гг. и многие другие позиции автора не поддерживаются большинством исследователей).

119

Сарабьянов В.Д. Росписи Успенского собора Киево-Печерской Лавры в традициях древнерусской храмовой декорации // Искусствознание. 2004. Т. 2. № 4. С. 188–236; Он же. Десятинная церковь, Спасский собор Чернигова и София Киевская: принципы декорации древнейших храмов Киевской Руси // Σοφία: сборник статей по искусству Византии и Древней Руси в честь 70-летия А.И. Комеча. М., 2006. С. 380–396; Попова О.С., Сарабьянов В.Д. Живопись конца X – середины XI века… С. 183–187; Они же. Живопись второй половины XI – первой четверти XII века… С. 470–478. Фрагменты фресок и кубики мозаической смальты были найдены в Киеве во время археологических исследований Золотых ворот (от надвратной церкви Благовещения), церквей св. Георгия, св. Ирины, собора Дмитриевского монастыря, а также в Переяславле в постройках митрополита Ефрема. См.: Раппопорт П.А. Русская архитектура X–XIII вв. Каталог памятников. Л., 1982. С. 14–16, 32–34.

120

Лазарев В.Н. Михайловские мозаики…; Он же. История византийской живописи. Т. 1. С. 93–94; Попова О.С., Сарабьянов В.Д. Живопись второй половины XI – первой четверти XII века // История русского искусства. Т. 1. С. 520–535; Коренюк Ю. Мозаїки Михайлiвського Золотоверхого собору. Каталог. Київ, 2013; Он же. Фрески Михайловского Златоверхого собора в Киеве // В созвездии Льва. Сборник статей по древнерусскому искусству в честь Л.И. Лифшица. Москва, 2014. С. 234–257.

121

Коренюк Ю., Гуцуляк Р., Шевченко Н. Новi данi до перiодизації художнього опорядження Софії Київської // Ruthenica. 2017. T. 14. C. 48–104.

122

Там же. С. 49–52, 56–64, 69–76, 92–96.

123

Там же. С. 52, 64–68, 79–80, 91–92, 98-103. Рис. 13, 14, 17, 29 и др.

124

Там же. С. 101–103.

125

Виноградов А.Ю. О дате строительства, украшения и освящения Св. Софии Киевской // Лазаревские чтения. Искусство Византии, Древней Руси, Западной Европы. Материалы научной конференции. Вып. 7. М., 2022 (в печати).

126

Суммируя выводы своего исследования, украинские коллеги также выражают осторожность, говоря о частичной замене фресок мозаиками и о вероятной принадлежности медальонов в западной подпружной арке не завершающему, а первоначальному этапу декорации собора. См.: Корешок К)., Гуцуляк Р, Шевченко Η. Hobi даш… С. 101.

127

Там же. С. 96.

128

Там же. Рис. 32.

129

Там же. Рис. 12, 13, 16–18, 27, 29, 32.

130

Там же. Рис. 13, 14, 27, 29. С. 97–98.

131

Там же. С. 64–68.

132

Там же. С. 66. Рис. 14.

133

Andaloro M. L’orizzonte tardoantico e le nuove immagini. 312–468. Corpus. Vol. I. Roma, 2006. P. 87–91, 411–418 (с библиографией).

134

Ibid. P. 87–91, 366–410 (с библиографией).

135

Mastora P, Baplis К. T. The Re-Discovery of Painted Mortar Frames of Wall-Mosaics: Presentation, Examination and Evaluation as Integral Parts of the Mosaic Decoration // The 10th Conference of the International Committee for the Conservation of Mosaic. Palermo, 20–26 October 2008 / Ed. by D. Michaelides. Palermo, 2014. P. 490–495.

136

Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki. 4th–14th century. Athens, 2012. P. 180–195 (с библиографией). О фресках: Ξυγγόπουλος Α. Τὸ καθολικὸν τῆς Μονῆς Λατόμου ἐν Θεσσαλονίκῃ καὶ τὸ ἐν αὐτῷ ψηφιδωτόν // ΑΔ. 1929. Τ. 12. Σ. 142–180 (здесь Σ. 156); Τσιγαρίδας Ε.Ν. Οι τοιχογραφίες της μονής Λατόμου Θεσσαλονίκης και η βυζαντινή ζωγραφική του 12ου αιώνα. Θεσσαλονίκη, 1986. Σ. 25, υπ. 3, 54–55.

137

Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… P. 196–237 (с библиографией); Raptis K.T. The Mural Decoration of Acheiropoietos Basilica Revisited // Niš and Byzantium. 2014. T. 12. P. 101–107; Ράπτης Κ.Θ. Αχειροποίητος Θεσσαλονίκης. Αρχιτεκτονική και γλυπτός διάκοσμος. Διδακτορική διατριβή. Θεσσαλονίκη, 2016. Σ. 695–735.

138

Mastora P., Raptis K.T. The Re-discovery of Painted Mortar Frames… P. 490–491.

139

Raptis K.T. The Mural Decoration… P. 107–109; Ράπτης Κ.Θ. Αχειροποίητος Θεσσαλονίκης… Σ. 736–739 (ранневизатийские фрески), Σ. 741–748 (фрески XIII в.).

140

Σωτηρίου Γ., Σωτηρίου Μ. Ἡ βασιλικὴ τοῦ Ἁγίου Δημητρίου Θεσσαλονίκης. Θεσσαλονίκη, 1952. Σ. 187–199; Μπακιρτζής Χ. Η βασιλική του Αγίου Δημητρίου. Θεσσαλονίκη, 1986; Μέντζος Α. Tα ψηφιδωτά της ανοικοδόμησης του ναού του Αγίου Δημητρίου στον 7ο αιώνα μ.Χ. Θεσσαλονίκη, 2010; Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… Р. 130–171 (с библиографией).

141

О ктиторских портретах в базилике св. Димитрия см.: Образцова К.Б. Ктиторские композиции в базилике Св. Димитрия в Фессалониках. Судьба портрета в ранневизантийском искусстве // Актуальные проблемы теории и истории искусства: Cб. науч. статей. Вып. 10 / Под ред. А.В. Захаровой, С.В. Мальцевой, Е.Ю. Станюкович-Денисовой. Москва: МГУ имени М.В. Ломоносова; СПб.: НП-Принт, 2020. С. 755–771.

142

Σωτηρίου Γ., Σωτηρίου Μ. Ἡ βασιλική… Σ. 195–197; Φουντούλης Ι. Το ψηφιδωτό του ναού του Αγίου Δημητρίου Θεσσαλονίκης με την παράσταση της Παναγίας και του Αγίου Θεοδώρου // Χριστιανικὴ Θεσσαλονίκη. Ἀπὸ τῆς ἰουστινιανείου ἐποχῆς ἕως καὶ τῆς Μακεδονικῆς δυναστείας. Θεσσαλονίκη, 1991. Σ. 175–184; Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… Р. 162–163, 166, 175–176; Μέντζος Α. Tα ψηφιδωτά… Σ. 87–108.

143

Σωτηρίου Γ., Σωτηρίου Μ. Ἡ βασιλική… Σ. 200–220; Μπακιρτζής Χ. Η βασιλική του Αγίου Δημητρίου… Σ. 64–69; Mavropoulou-Tsioumi Ch. Byzantine Thessaloniki. Thessaloniki, 1993. P. 79–80; Kourkoutidou-Nikolaidou E., Tourta A. Wandering in Byzantine Thessaloniki. Athens, 1997. P. 168–170; Τσιγαρίδας Ε.Ν. Θεσσαλονίκη. Η ζωγραφική στους ναούς της πολεως (9ος–15ος αιώνας). Θεσσαλονίκη, 2021. Σ. 23–24.

144

Bakirtzis Ch., Mastora P., Pitsalides N. Conservation, Maintenance, and Presentation of the Wall Mosaics in the Basilica of St Demetrios, Thessaloniki: Principles, Methods, and Results // Proceedings of the 8th Conference of the International Committee for the Conservation of Mosaics (ICCM). Wall and Floor Mosaics: Conservation, Maintenance, Presentation. Thessaloniki, 29 October – 3 November 2002. Thessaloniki, 2005. P. 501–508; Mastora P., Raptis K.T. The Re-Discovery of Painted Mortar Frames… P. 491–492.

145

Mastora P., Raptis K.T. The Re-Discovery of Painted Mortar Frames… Р. 492.

146

Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… Р. 48–127.

147

Bakirtzis Ch., Mastora P., Pitsalides N. The Conservation of the Mosaics of the Rotunda in Thessaloniki: An Act of Discovery // The 10th Conference of the International Committee for the Conservation of Mosaic. Palermo, 20–26 October 2008 / Ed. by D. Michaelides. Palermo, 2014. P. 235–246; Mastora P., Raptis K.T. The Re-Discovery of Painted Mortar Frames… Р. 490–491. Fig. 3.

148

Ξυγγόπουλος Α. Ἡ τοιχογραφία τῆς Ἀναλήψεως ἐν τῇ ἀψῖδι τοῦ Ἁγίου Γεωργίου Θεσσαλονίκης // Ἀρχαιολογικὴ Ἐφημερίς. 1938. Ἀθῆναι, 1940. Σ. 32–53; Μαυροπούλου-Τσιούμη Χ. Η ζωγραφική στη Θεσσαλονίκη τον 9ο αιώνα // Πρακτικά συνεδρίου – εορταστικές εκδηλώσεις προς τιμήν και μνήμην των αγίων αυταδελφών Κυρίλλου και Μεθοδίου των Θεσσαλονικέων, φωτιστών των Σλάβων. Θεσσαλονίκη, 1986. Σ. 399–403; Kourkoutidou-Nikolaidou E., Tourta A. Wandering in Byzantine Thessaloniki. Thessaloniki, 1997. P. 64, 69. Fig. 72–75; Τσιγαρίδας Ε. Η μνημειακή ζωγραφική στη Θεσσαλονίκη κατά τη μέση και ύστερη βυζαντινή περίοδο // Το ημετέρον κάλλος. Βυζαντινές εικόνες από τη Θεσσαλονίκη / Επιστ. επιμ. Φ. Καραγίαννη. Θεσσαλονίκη, 2018. Σ. 78–79; Idem. Θεσσαλονίκη… Σ. 69–77.

149

Cormack R. Ninth Century Monumental Painting and Mosaic in Thessaloniki. Ph.D. Diss. London, 1968. P. 198–199; Μαυροπούλου-Τσιούμη Χ. Η ζωγραφική στη Θεσσαλονίκη… Σ. 409; Τσιγαρίδας Ε. Η μνημειακή ζωγραφική… Σ. 78–79; Idem. Θεσσαλονίκη… Σ. 73–76; Захарова А.В. Фрески IX–X в. в Македонии: проблемы развития стиля и датировки // ВВ. 2021. Т. 105. С. 223–241.

150

Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… P. 238–295 (с предшествующей библиографией); Mavropoulou-Tsioumi Chr. Hagia Sophia. The Great Church of Thessaloniki. Athens, 2014; Cormack R. After Iconoclasm – Forwards or Backwards? // The Mosaics of Thessaloniki Revisited. Papers from the 2014 Symposium at the Courtauld Institute of Art / Ed. by A. Eastmond, M. Hatzaki. Athens: Kapon editions, 2017. P. 105–111; Попова О.С. Мозаики в куполе церкви св. Софии в Фессалониках // ВВ. 2020. Т. 104. С. 261–272.

151

Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… P. 290–292; Mavropoulou-Tsioumi Chr. Hagia Sophia. Р. 16–17.

152

Cormack R. The Apse Mosaics of S. Sophia of Thessaloniki // ΔΧΑΕ. 1980–1981. T. 10. P. 111–135; Τσιγαρίδας Ε. Η μνημειακή ζωγραφική… Σ. 79; Idem. Θεσσαλονίκη… Σ. 58–60. Другое мнение высказала О.С. Попова, которая относит эту мозаику к раннему XII в.: Попова О.С. Два мозаических образа Богоматери конца XI и первой половины XII в. // Искусствознание. 2020. № 4. С. 266–279.

153

Πελεκανίδης Σ. Νέαι ἔρευναι εἰς Ἁγίαν Σοφίαν Θεσσαλονίκης καὶ ἡ ἀποκατάστασις τῆς ἀρχαίας αὐτῆς μορφῆς // Πεπραγμένα τοῦ Θ΄ Διεθνοῦς Βυζαντινολιγικοῦ συνεδρίου. Τ. 1. Ἀθῆναι, 1955. Σ. 404–407. Εἰκ. 81–83; Cormack R. The Apse Mosaic… P. 133–134; Djurić V. Un courant stylistique dans la peinture byzantine vers le milieu du XIe siècle // Zograf. 1984. T. 15. P. 15–23; Mavropoulou-Tsioumi Ch. Byzantine Thessaloniki… P. 99; Kourkoutidou-Nikolaidou E., Tourta A. Wandering… P. 209, 212; Τσιγαρίδας Ε.Ν. Η μνημειακή ζωγραφική… P. 79–81; Idem. Θεσσαλονίκη… Σ. 63–66.

154

Diehl Ch., Le Tourneau M., Saladin H. Les Monuments chrétiens de Salonique. [Monuments de l’art byzantin publiés sous les auspices du ministère de l’Instruction publique, IV]. Paris, 1918. P. 136. Pl. 56. В настоящее время от фресок на галереях остались только незначительные фрагменты декоративных мотивов.

155

Ξυγγόπουλος Α. Ἡ ψηφιδωτὴ διακόσμησις τοῦ ναοῦ τῶν Ἁγίων Ἀποστόλων Θεσσαλονίκης. Θεσσαλονίκη, 1953; Stephan C. Ein byzantinisches Bildensemble. Die Mosaiken und Fresken der Apostelkirchen zu Thessaloniki. Worms, 1986; Nikonanos N. The Church of the Holy Apostles in Thessaloniki. Thessaloniki: Institute for Balkan Studies, 1998; Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… P. 296–353; ЛовердуЦигарида К. Изображение Богоматери в северо-восточном куполе церкви свв. Апостолов в Фессалониках // Образ Византии. Сборник статей в честь О.С. Поповой. М., 2008. С. 273–286; Τσιγαρίδας Ε.Ν. Η μνημειακή ζωγραφική… P. 88–91; Idem. Θεσσαλονίκη… Σ. 252–337; Τσιγαρίδας Ε.Ν., Λοβέρδου-Τσιγαρίδα K. Ο ναός των Αγίων Αποστόλων στη Θεσσαλονίκη (в печати); Яковлева М.И. Мозаики церкви свв. Апостолов в Фессалонике: проблемы иконографии, стиля и происхождения мастеров // Вестник РГГУ. Серия «Философия. Социология. Искусствоведение». 2016. № 1 (3). С. 127–139; Она же. Миниатюрные мозаичные иконы в контексте искусства раннепалеологовского периода. Дисс. канд. иск. М., 2020. С. 96–98, 119–133.

156

Ξυγγόπουλος Α. Ἡ ψηφιδωτὴ διακόσμησις… Σ. 3–5; Stephan C. Ein byzantinisches Bildensemble… S. 12; Nikonanos N. The Church of the Holy Apostles… P. 10–11; Яковлева М.И. Мозаики церкви свв. Апостолов в Фессалонике… С. 128; Она же. Миниатюрные мозаичные иконы… С. 120. Согласно другому мнению, мозаики в алтаре были, но не сохранились. См.: Bakirtzis Ch., Kourkoutidou-Nikolaidou E., Mavropoulou-Tsioumi Chr. Mosaics of Thessaloniki… P. 309.

157

Bakirtzis Ch., Mastora P., Vassiliadou St., Pitsalides N. Lessons Learned in Theory and Practice of Mosaic Treatments: the Case of the Wall Mosaics in the Church of the Holy Apostles, Thessaloniki, Greece // Proceedings of the 9th Conference of the International Committee for the Conservation of Mosaics (ICCM). Lessons Learned: Reflecting on the Theory and Practice of Mosaic Conservation, Hammamet, 29 November – 3 December 2005 / Ed. by A. Ben-Abed, M. Demas, T. Roby. Los Angeles, 2008. P. 57–63; Mastora P., Raptis K.T. The Re-Discovery of Painted Mortar Frames… Р. 492. Fig. 1, 8.

158

Μαμαλούκος Σ. Το καθολικό της μονής Βατοπαιδίου, Ιστορία και Αρχιτεκτονική. Αθήνα, 2001; Τουτός Ν., Φουστέρης Γ. Ευρετήριον της μνημειακής ζωγραφικής του Αγίου Όρους. 10ος – 17ος αιώνας. Αθήνα, 2010. Σ. 113–134.

159

Steppan Th. Die Mosaiken des Athosklosters Vatopaidi. Stilkritische und ikonographische Überlegungen // CA. 1994. Τ. 42. S. 88–94; Τσιγαρίδας Ε.Ν. Εντοίχιο ψηφιδωτό του καθολικού της μονής Βατοπεδίου // Θυμίαμα στη μνήμη της Λασκαρίνας Μπούρα. Τ. Ι. Αθήνα, 1994. Σ. 317–324; Idem. Τα ψηφιδωτά και οι βυζαντινές τοιχογραφίες // Ιερά Μεγίστη Μονή Βατοπαιδίου. Παράδοση – Ιστορία – Τέχνη. Τ. 1. Άγιον Όρος, 1996. Σ. 220–224. Εἰκ. 182–183; Vafeiadis K. A Reassessment of Middle Byzantine monumental painting on Mount Athos: Patronage, dating and style // Zograf (in print).

160

Ἰωάννου Κομνηνοῦ Προσκυνητάριον τοῦ Ἁγίου Ὄρους τοῦ Ἄθωνος / Ἐπιμ. Κ. Δουκάκης. Ἐν Ἀθήναις, 1890. Σ. 29–30; Григорович-Барский В. Второе посещение Святой Афонской Горы Василия Григоровича-Барского им самим описанное. Москва, 2004. С. 192–193, 197, 206; Περιηγητῶν ἀναμνήσεις (15ος–19ος αἰῶνας). Ἱερὰ Μεγίστη Μονὴ Βατοπαιδίου, Ἅγιον Ὄρος, 2003. Σ. 138–140.

161

Steppan Th. Die Mosaiken… S. 94–101, 108–118; Τσιγαρίδας Ε.Ν. Τα ψηφιδωτά… Σ. 224–230. Εἰκ. 184–187; Vafeiadis K. A Reassessment…

162

Τσιγαρίδας Ε.Ν. Τα ψηφιδωτά… Σ. 237. Εἰκ. 196, 197, 217; Τουτός Ν., Φουστέρης Γ. Ευρετήριον… Σ. 113, 126; Vafeiadis K. A Reassessment…

163

Steppan Th. Die Mosaiken… S. 101–104; Chatzidakis Th. Byzantine Mosaics. Athens, 1994. P. 27; Τσιγαρίδας Ε.Ν. Τα ψηφιδωτά… Σ. 230–232. Εἰκ. 188–189; Tsigaridas E.N. The Annuncuation of the Exonerthex: http://pemptousia.com/2011/10/the-annunciation-of-the-exonarthex-mural-mosaics-of-the-katholikon/ (дата обращения: 24.09.2021); Τουτός Ν., Φουστέρης Γ. Ευρετήριον… Σ. 128–135. Над входом в придел св. Николая также имеется его мозаичное изображение в тимпане, плохо сохранившееся и по-разному датируемое исследователями.

164

См. Примем. 3, 4.

165

Mango С. The Art of the Byzantine Empire, 312-1453. Englewood Cliffs, New Jersey, 1972. P. 185–186, 202–205.

166

Kalenderhane in Istanbul. The Buildings, Their History, Architecture, and Decoration. Final Reports on the Archeological Exploration and Restoration at Kalenderhane Camii 1966–1978 I Ed. by C.L. Striker, D. Kuban. Mainz, 1997. P. 121–150.

167

Обзор мозаик палеологовского периода в Константинополе см.: Яковлева М.И. Миниатюрные мозаичные иконы… С. 88–95.

168

Belting H., Mango C., Mouriki D. The Mosaics and Frescoes of St Mary Pammakaristos (Fethiye Camii) in Istanbul. Washington, 1978. Р. 43–111.

169

Underwood P. The Kariye Djami. Vol. 1. New York, 1966. P. 25–299; Hatfield-Young S. Relations between Byzantine Mosaic and Fresco Technique. A Stylistic Analysis // JÖB. 1976. Bd. 25. P. 272–278.

170

Whittemore T. The Mosaics of St. Sophia at Istanbul, Preliminary Report on the First Year’s Work 1931–1932: The Mosaics of the Narthex. Oxford, 1933; Idem. The Mosaics of St. Sophia at Istanbul, Second Preliminary Report on the Work Done in 1933–1934: The Mosaics of the Southern Vestibule. Oxford, 1936; Idem. The Mosaics of Haghia Sophia at Istanbul, Third Preliminary Report on Work Done in 1935–1938: The Imperial Portraits of the South Gallery. Oxford, 1942; Whittemore T. The Mosaics of Haghia Sophia at Istanbul, Fourth Preliminary Report on Work Done in 1934–1938: The Deesis Panel of the South Gallery. Oxford, 1952; Underwood P.A., Hawkins E.J.W. The Mosaics of Hagia Sophia at Istanbul: the Portrait of the Emperor Alexander, A Report on Work Done by the Byzantine Institute in 1959 and 1960 // DOP. 1961. Vol. 15. P. 187–217; Mango C., Hawkins E.J.W. The Apse Mosaics of St. Sophia at Istanbul: Report on Work carried out in 1964 // DOP. 1965. Vol. 19. P. 115–151; Hawkins E.J.W. Further Observations on the Narthex Mosaic in St. Sophia at Istanbul // DOP. 1968. Vol. 22. P. 153–166; Mango C., Hawkins E.J.W. The Mosaics of Saint Sophia at Istanbul: The Church Fathers in the North Tympanum // DOP. 1972. Vol. 26. P. 1–41. Обобщения результатов исследований см.: Underwood P. The Kariye Djami… Vol. 1. P. 172–183; Teteriatnikov N. Mosaics of Hagia Sophia, Istanbul: The Fossati Restoration and the Work of the Byzantine Institute. Washington, 1998. P. 49–64.

171

Whittemore Т. The Mosaics of Haghia Sophia at Istanbul, Third Preliminary Report… P. 70; Teteriatnikor N. Mosaics… P. 56.

172

Underwood P. The Kariye Djami… Vol. 1. P. 179–180; Betting H., Mango C., Mouriki D. The Mosaics and Frescoes… P. 89, 92. Pls. Ill, VIII. Figs 22, 23, 24a, 64–71.

173

^Hawkins E.J.W. Fuller Observations on the Narthex Mosaic in St. Sophia, Istanbul // DOP. 1968. Vol. 22. P. 153–166 (здесь: P. 155–156).

174

Underwood P.A., Hawkins E.J.W. The Mosaics of Hagia Sophia… P. 194–198.

175

Teteriatnikov N. The Last Palaiologan Mosaic Program of Hagia Sophia: The Dome and Pendentives // DOP. 2015. Vol. 69. P. 273–296 (здесь: P. 280–281, 283–285).

176

Дерлеменко Е., Гигилашвили Э. Гелати. Архитектура, мозаики, фрески Тбилиси, 1982; Лазарев В.Н. История… C. 106; Khuskivadze L. The mosaic of Gelati. Tbilisi, 2005.

177

Cutler A. Ephraim, Mosaicist of Bethlehem: The Evidence from Jerusalem // Jewish Art. 1986–1987. Vol. 12/13. P. 179–183; Kühnel B., Kühnel G. Die Geburtskirche in Bethlehem. Die kreuzfahrerzeitliche Auskleidung einer frühchristlichen Basilika. Regensburg, 2019.

178

Яковлева М.И. Миниатюрные мозаичные иконы… С. 85–86.

179

Tsitouridou Α. Les fresques du XIIIe siècle dans l’église de la Porta-Panaghia en Thessalie // Actes du XVe Congrès international d’Études Byzantines (Athènes, 1976). T. 2. Athènes, 1981. P. 863–878; Vassilaki M. The Absence of Glass. Talking about the Mosaics at Porta Panagia in Thessaly, Greece // New Light on Old Glass: Recent Research on Byzantine Mosaics and Glass. London, 2013. P. 229–233.

180

Мозаиками в Паригоритиссе был украшен только купол и паруса. Хотя в алтарной части не было найдено фрагментов монументальной декорации того же периода, вполне вероятно, что здесь были фрески. См.: Παπαδοπούλου Β. Η βυζαντινή Άρτα και τα μνημεία της. Αθήνα, 2002. Σ. 150–154

181

Джурич В. Византийские фрески. Средневековая Сербия, Далмация, Македония. М., 2000. С. 87, 97, 119; Drpić I., Jelikić A. On Large-Scale Gilding and Mosaic Simulation in Medieval Serbian Wall Painting // Archaeometry. 2021. Vol. 63/4. P. 779–793.

182

Στίκας Ε. Οἰκοδομικὸν χρονικὸν τῆςΜονῆςὉσίουΛουκᾶΦωκῖδος Ἀθῆναι 1970; Idem. Ο κτίτωρ τοῦ καθολικοῦ τῆς Μονῆς Ὁσίου Λουκᾶ. Ἀθῆναι, 1974; Μυλονάς Π. Μονή Οσίου Λουκά του Στειριώτη. Αθήνα, 2005.

183

Chatzidakis M. A propos de la date et du fondateur de Saint-Luc // CA. 1969. T. 19. P. 127–150; Id. Précisions sur le fondateur de Saint-Luc // CA. 1972. T. 22. P. 87–88; Oikonomides N. The first century of the Monastery of Hosios Loukas // DOP. 1992. Vol. 46. P. 245–255; Chatzidakis-Bacharas Th. Les peintures murales de Hosios Loukas. Les chapelles occidentales. Athènes, 1982; Chatzidakis Th. Hosios Loukas [Byzantine art in Greece. Mosaics – wall paintings]. Athens: Melissa, 1997; Eadem. La presence de l’higoumène Philothéos dans le catholicon de Saint-Luc en Phocide (Hosios Loukas). Nouvelle remarques // CA. 2011–2012. T. 54. P. 17–32; Eadem. The Abbot Philotheos, Founder of the Katholikon of Hosios Loukas. Old and New Observations // New Light on Old Glass: Recent Research on Byzantine Mosaics and Glass / Ed. by C. Entwistle, L. James. London, 2013. P. 254–259; Μπούρας Χ. Η αρχιτεκτονική της μονής Οσίου Λουκά. Αθήνα, 2015 (с библиографией).

184

Βέης Ν. Μονὴ τοῦ Ὁσίου Λουκᾶ τοῦ Στειριώτου καὶ ἡ ἐκκκλησιαστικὴ κοινώτης τῆς Παναγίας τῆς Ναυπακτιωτίσσης, ὁ Ἰωάννης Ἀπόκαυκος καὶ ὁ Κυριάκος ὁ ἐξ Ἀγκῶνος // BNJ. 1934. Bd. 11. S. 179–192; Στίκας Ε. Ὁ κτίτωρ… Σ. 23–39.

185

Chatzidakis M. A propos… P. 127–130; Idem. Précisions…

186

Chatzidakis Th. La presence… P. 28–29; Badem. The Abbot Philotheos… P. 257–258; Vanderheyde C. Les inscriptions du moine Gregoire et le decor en marbre du katholikon du monastere d’Hosios Loukas // TM. 2016. T. 20/2. P. 647–666 (с библиографией).

187

Nesbitt J., Witta J. A Confraternity of the Comnenian Era // BZ. 1975. Bd. 68. S. 360–384; Oikonomides N. The First Century…

188

Chatzidakis-Bacharas Th. Les peintures murales… P. 69; Chatzidakis Th. Hosios Loukas… P. 50–51, 63; Badem. La presence… P. 17, 23; Badem. The Abbot Philotheos… P. 254.

189

Chatzidakis-Bacharas Th. Les peintures murales…; Connor C. Art and Miracles in Medieval Byzantium: the Crypt at Hosios Loukas and its frescoes. Princeton, 1991.

190

Connor C.L. Saints and Spectacle: Byzantine Mosaics in Their Cultural Settings. New York, 2016. P. 11.

191

Chatzidakis Th. Particularites iconographiques du decor peint des chapelles occidentals de Saint Luc en Phocide // CA. 1972. T. 22. P. 89–113; Chatzidakis-Bacharas Th. Questions de la chronologie des peintures murals de Hosios Loukas: les chapelles occidentales // Actes du XVе Congres International d’etudes byzantines (Athenes, 1976). T. 2. Athenes, 1981. P. 143–162; Chatzidakis-Bacharas Th. Les peintures murales… P. 183–188.

192

Chatzidakis Th. Hosios Loukas… P. 93.

193

Chatzidakis Th. Hosios Loukas… P. 92–93. К. Коннор тоже считает мозаики и фрески примерно одновременными, хотя и относит их к более раннему времени: Connor C.L. Saints and Spectacle… P. 29.

194

Сердечно благодарю коллег Г. Фустериса, Е. Костич, К. Вафиадиса и Д.О. Цыпкина за помощь в обследовании мозаик и фресок кафоликона Осиос Лукас и многие ценные замечания.

195

Στίκας В. Οικοδομικόν χρονικόν… Σ. 124–148.

196

Ibid. Σ. 128. Εικ. 55.

197

См. замечания И. Андрееску-Тредголд по результатам обследования мозаик с лесов в 1976 г.: Andreescu-Treadgold I. Some Considerations on the Eleventh Century Byzantine Wall Mosaics of Hosios Loukas and S. Nicolo di Lido // Musiva and sectilia. 2008. Vol. 5. P. 129–150.

198

Στίχχς В. Οικοδομικόν χρονικόν… Σ. 174–178; Idem. Ό κτίτωρ… Σ. 103–127; Ξυγγόπουλος Α. Ή τοιχογραφία τού Ιησού τού Ναυή εις την μονήν τού Όσιου Αουκά // ΔΧΑΕ. 1974. Τ. 7. Σ. 127–137; Connor C. Hosios Loukas as a Victory Church // GRBS. 1992. Vol. 33. P. 293–308.

199

Ф. Ванни, исследовавшая стуковый декор византийских храмов, также приходит к выводу, что украшение кафоликона Осиос Лукас осуществлено в тесном сотрудничестве мастерами различного профиля. См.: Yanni Г. Byzantine stucco decoration (ca. 850-1453). Cultural and economic implications across the Mediterranean. Ph.D. Diss., University of Birmingham, 2020. P. 162–165.

200

Благодарю за это наблюдение К. Вафиадиса.

201

Кроме того, изображения святителей в меньшем масштабе были помещены в жертвеннике и диаконнике, а также в верхней зоне вимы, по сторонам окон над нишами. См.: Герасименко Н.В. Декорация алтарной части кафоликона монастыря Осиос Лукас // ВВ. 2005. Т. 64 (89). С. 245–255; Andreescu-Treadgotd I. Some Considerations… Р. 126; Chatzidakis Th. La presence… P. 18–24.

202

Н.В. Герасименко упоминает о возможной связи изображения св. Афанасия в алтаре и игумена Афанасия во фреске крипты, однако останавливается на другом объяснении, согласно которому свв. Афанасий и Григорий Богослов выделены в связи с выдающимся значением их богословских трудов: Герасименко Н.В. Декорация алтарной части… С. 254. Т. Хадзидакис говорит лишь об их особом почитании вообще: Chatzidakis Th. La presence… P. 20. Эти версии представляются нам неубедительными.

203

См. Примеч. 67, 72.

204

Об игумене Афанасии сведений нет. Обзор предположений о личности и времени жизни монаха Григория см.: Vanderheyde C. Les inscriptions… P. 660–664.

205

Вариант статьи был опубликован ранее: Карпов C.IL Генуэзский и венецианский варианты колонизации Причерноморья: сходство и отличия // Империя: проблемы внутренней и внешней колонизации. Материалы XXXVIII международного семинара исторических исследований «От Рима к Третьему Риму». Москва, 15 января 2019 г.

206

Карпов С.П. Латинская Романия. СПБ., 2000. С. 5–6; Он же. Византийское содружество и Латинская Романия: развитие или эрозия идеологем? (К постановке проблемы) // Византийское содружество: традиции и смена парадигм: тезисы докладов XXII-й всероссийской научной сессии византинистов РФ, Екатеринбург, 24–28 сентября 2019 г. ⁄ Под ред. М.В. Грацианского, Т.В. Кущ. Екатеринбург: Издательство Уральского университета, 2019. С. 83–87; Thiriet В. La Romanie Venitienne au moyen age. Paris, 1959 (repr.: 1975); Idem. Etudes sur la Romanie greco-venitienne (Xе-XVе siecles). London, 1977; Bolard M. La Romanie Genoise (XIIе – debut du XVе siecle). T. I–II. Roma; Genova, 1978; Pistarino G. La «Romania» e il «Mare Mains» nelle fonti medievali Genovesi // Idem. I Gin dell’Oltremare. Genova, 1988. P. 9–84; Jacoby D. From Byzantium to Latin Romania: Continuity and Change // Idem. Byzantium, Latin Empire and the Mediterranean. № 8. Alder shot: Ashgate, 2001.

207

Карпов С.П. Superbia генуэзцев в середине XIV в. глазами византийских и венецианских историков и хронистов // Византийские очерки. Труды российских ученых к XXIII Международному конгрессу византинистов. СПб., 2016. С. 75–86; Он же. Талассократия XIV века в оценках современников // Империя ромеев во времени и пространстве: центр и периферия. Тезисы докладов XXI Всероссийской научной сессии византинистов. Белгород, 20–23 апреля 2016 г. Москва; Белгород, 2016. С. 102–105; Laiou А.В. Monopoly and Privilege: the Byzantine Reaction to the Genoese Presence in the Black Sea // Oriente e Occidente tra Medioevo ed eta moderna. Studi in onore di Geo Pistarino IA cura di L. Balletto. T. 2. Acqui Terme, 1997. P. 675–686; Badem. Italy and Italians in the Political Geography of the Byzantines (14th Century) // DOP. 1995. Vol. 49. P. 73–98.

208

Di Cosmo N. Black Sea Emporia: A Reassessment of the Pax Mongolica // Journal of Economic and Social History of the Orient, 2010, T. LIII, X 1–2. P. 83–108; From Pax Mongolica to Pax Ottomanica. War, Religion and Trade in the Northwestern Black Sea Region (14tb-16tb Centuries) / Ed. by O. Cristea, L. Pilat. Leiden; Brill, 2020.

209

См.: Карпов С.П. От Таны – в Ургенч: Эти трудные дороги средневековья // Средние века. 2000. Т. 61. С. 217–224; Karpov S.P. Main Changes in the Black Sea Trade and Navigation, 12th–15th Centuries // Proceedings of the 22nd International Congress of Byzantine Studies. Sofia, 22–27 August 2011. Vol. 1 (Plenary Papers). Sofia, 2011. P. 419–421.

210

Balard M. La Romanie Genoise… T. 1. P. 114–118.

211

Тизенгаузен В.Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Извлечения из сочинений арабских. Т. 1. СПб., 1884. С. 120, 162; lacopo da Varagine е la sua Cronaca di Genova / Studio introduttivo e testo critico commentato di G. Monleone. T. I. Roma, 1941. P. 479–480; Golubovich G. Biblioteca Bio-bibliografica della Terra Santa e dellOriente Francescano. T. Ill (dal 1300 al 1332.). Quaracchi, presso Firenze 1919. P. 173–174; Νυσταζοπούλου Μ.Γ. Ή έν τη Ταυρικη Χερσονήσω πόλις Σουγόαία από τού ΙΓ' μέχρι τού ΙΕ'αίώνος. Άθήναι, 1965. Σ. 129. Σημ. 125; Balard Μ. La Romanie Genoise… Τ. I. Ρ. 202.

212

Impositio Officii Gazarie, a cura di L. Sauli // МНР. Vol. 2. Torino, 1838. P. 378, 380–382; Heyd IE Histoire du commerce du Levant au moyen age. Τ. II. Leipzig, 1923. P. 170–171.

213

SabeUico Marcantonio. Degl’Istorici delle cose Veneziane i qnali hanno scritto per pnbblico decreto. T. I (Istorie veneziane latinamente scritte da M.A. Sabellico). Venezia, 1718. P. 261–262.

214

^Карпов С.П. История Трапезундской империи. 2-е издание, исправленное и дополненное. СПб.: Алетейя, 2017. С. 348–349.

215

Impositio Officii Gazarie… Р. 386.

216

Карпов С.П. Итальянские морские республики и Южное Причерноморье в XIII–XV вв.: проблемы торговли. М., 1990. С. 80.

217

Карпов С.П. Кризис середины XIV в.: недооцененный поворот? // Византия между Западом и Востоком. Опыт исторической характеристики ⁄ Отв. ред. акад. Г.Г. Литаврин. СПб., 1999. С. 220–238.

218

См.: Papacostea β «Quod non iretur ad Tanam». Un aspect fondamental de la politique Genoise dans la Mer Noire au XIVе siecle // RE SEE. 1979. Τ. XVII. № 2. P. 201–217; Cristea 0. Genoa’s Struggle for Hegemony in the Black Sea (Thirteeth – Fourteenth Centuries) // Historical Yearbook. 2005. T. 2. P. 117–132.

219

См. подробнее: Карпов С.П Superbia…

220

См.: Heyd JE Histoire du commerce… Τ. 1–2; ThirietF. La Romanie Venitienne …; Bratianu G. La Mer Noire. Des origines a la conquete ottomane. München, 1968; BedardM. La Romanie Genoise… T. I ll;Pistarino G. Genovesi d’Oriente. Genova, 1990; Карпов С.П. Латинская Романия; Он же. Генуэзские и венецианские фактории в Крыму // История Крыма. Т. 1. М., 2017. С. 314–362; Генуэзская Газария и Золотая Орда = The Genoese Gazaria and the Golden Horde ⁄ Под ред. С.Г. Бочарова, А.Г. Ситдикова. Казань; Симферополь; Кишинев, 2015.

221

См.: КрамаровскийМ.Г. Человек средневековой улицы. Золотая Орда. Византия. Италия. СПб., 2012; Quirini-Poptawski В. Sztuka kolonii Genuehskich w basenie Morza Czarnego (1261–1475). Krakow, 2017.

222

См.: Карпов G.IL Путями средневековых мореходов: Черноморская навигация Венецианской республики в XIII–XV вв. М., 1994; Siockly D. Le Systeme de l’incanto des galees du marche de Venise (fin XIIIе – milieu XVе siecle). Leiden; New York; Koln: Brill, 1995.

223

Cm.: Pistarino G. La Capitale del Mediterraneo: Genova nel Medioevo. Bordighera, 1993. P. 107–125; Balard M. Les milieux dirigeants dans les comptoirs genois d’Orient (XIIIe-XVe ss.) // Balard M. La Mer Noire et la Romanie Genoise (XIIIe-XVe siecles). London, 1989. Art. № III. P. 159–181.

224

См.: Origone S. Guerra е societa nel Mar Nero. Il confronto tra Genovesi e Veneziani // Proceedings of the 22n(1 International Congress of Byzantine Studies. Sofia, 22–27 August 2011. Vol. 1 (Plenary Papers). Sofia, 2011. P. 433–434; Карпов С.П. История Таны (Азова) в XIII–XIV вв. СПб.: Алетейя, 2021. С. 196–201.

225

^Карпов С.П История Трапезундской империи. С. 321–324.

226

См.: Пономарев А.Л. Территория и население генуэзской Каффы по данным бухгалтерской книги-массарии казначейства за 1381–1382 г. // Причерноморье в Средние века ⁄ Под ред. С.П. Карпова. Вып. 4. М.; СПб., 2000. С. 317–443; Bolar d М. Genes et la mer. Genova e il mare. Τ. II. Genova, 2017. P. 769–782.

227

Cm.: Oikononiid&s N. Hommes d’affaires grecs et latins a Constantinople (XIIΙθ-Χνθ siecles). Montreal; Paris, 1979; Karpov S.P. Grecs et Latins a Trebizonde (XIIΙθ-Χνθ ss.). Collaboration economique, rapports politiqnes // Etat et colonisation au moyen Age et a la Renaissance. Lyon, 1989. P. 413–424; Карпов С.П. Греки и латиняне в венецианской Тане (середина XIV – середина XV вв.) // Причерноморье в Средние века. Вып. 7. М.; СПб, 2009. С. 164–173.

228

См.: Balard М. La Romanie Genoise… Τ. I. Ρ. 328–332; Idem. Les orientaux a Caffa an XVе siecle // BF. 1987. Τ. XI. P. 223–238\=Balard M. La Mer Noire et la Romanie Genoise (XIIIе – XVе siecles). London, 1989. № 13]; Pistarino G. I Gin dellOltremare. Genova, 1988. P. 116–123; Airaldi G. Etnie e strati sociali negli insediamenti medievali italiani del Mar Nero /7 Byzantinobnlgarica. 1981. Τ. VII. P. 249; Вманов А.Р. Статус bnrgenses в Кафе в XIII–XV веках // СГ. 1998. Т. 12. С. 69–78; Варабанов О.Н. Новые материалы о статусе bnrgenses генуэзской Каффы // Причерноморье в Средние века. Выл. 3. М., 1998. С. 117–125.

229

ASV, CI, 19, Benedetto Bianco, 1, f. 32v, № 182-12/VIII 1360.

230

Cm.: Jacoby D. Citoyens, sujets et proteges de Venise et de Genes en Chypre du XIIIе an XVе siecle // BF. 1977. Τ. V. P. 159–188 \=Jacoby D. Recherches sur la Mediterranee orientale du XIIе au XVе siecle. Peuples, societes, economies. London, 1979. № XT^Idem. Les Genois dans l’Empire Byzantin: citoyens, sujets et proteges (1261–1453) // La Storia dei Genovesi. T. IX. Genova, 1989. P. 245–284; Idem. Venetian Citizenship and Venetian Identity in the Eastern Mediterranean, Twelfth to Fifteenth Centuries // Cultures of Empire: Rethinking Venetian Rule, 1400–1700: Essays in Honour of Benjamin Arbel I Ed. by G. Christ, F.-J. Morche. Leiden; Boston: Brill, 2020. P. 125–152; Карпов С.П. Гражданский статус и этнический состав населения итальянских факторий Причерноморья в XIV–XV // От Средних веков к Возрождению. Сборник в честь профессора Л.М. Брагиной. СПб., 2003. С. 36–42.

231

I Viaggi in Persia degli ambasciatori veneti Barbaro e Contarini / A cura di L. Lockhart, R. Morozzo della Rocca, M.F. Tiepolo. Roma, 1973. P. 81–82; Скржинская E. Ч. Барбаро и Контарини о России. К истории итало-русских связей в XV в. Л., 1971. С. 122–123, 147.

232

Карпов С.П. Латинская Романия. С. 176–178.

233

An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914 I Ed. by H. Inalcik, D. Quataert. Cambridge, 1994. P. 283–284.

234

Карпов С.П. Латинская Романия. С. 199–206.

235

SV, CI, 130, Nicolo Natale, f. 17r – 25/IX 1385. См. подробнее: Карпов С.П. История Таны… С. 285.

236

Карпов С.П Власть над судом или суд над властью: синдикации венецианских и генуэзских консулов в факториях Причерноморья в XIV–XV вв. // Анатомия власти: государи и подданные в Европе в Средние века и Новое время ⁄ Сост. и отв. ред. О. Воскобойников, О. Тогоева [Polystoria]. М., 2021. С. 297–310.

237

Карпов С.П. Преступления и наказание в венецианской Тане. Дело консула Эрмолао Валарессо (1423) // ВВ. 2010. Т. 69 (94). С. 32–43 (здесь: С. 40–41).

238

Карпов С.П. Корпус завещаний венецианского нотация Бенедетто Бьянко как источник по истории Таны в середине XIV в. // ВВ. 2015. Т. 74 (99). С. 139–148.

239

Крамаровский М.Г. Серебро Леванта и художественный металл Северного Причерноморья XIII–XV вв. (по материалам Крыма и Кавказа) // Художественные памятники и проблемы культуры Востока. Л., 1985. С. 152–180; Он же. Человек средневековой улицы. Золотая Орда. Византия. Италия. СПб., 2012.

240

Codex Cumanicus. Edition diplomatique avec facsimiles / Ed. V. Drimba. Bucarest, 2000. См.: Il Codice Cumanico e il suo mondo. Atti del Colloquio Int. Venezia, 6–7 dicembre 2002 / A cura di F. Schmiedler, P. Schreiner. Roma, 2005.

241

ASG., Notai Ignoti, busta XX, frammento 5-12/VIII 1366. Издание: Акты генуэзских нотариев, составленные в Каффе и в других городах Причерноморья в XIV–XV вв. // Причерноморье в Средние века ⁄ Под ред С. П. Карпова; сост. М.Г. Альваро, А. Ассини, Л. Баллетто, Э. Бассо. Вып. 10. М.; СПб.: Алетейя, 2018. С. 227–228 (публикация Л. Баллетто).

242

Inalcik Н. The Question of the Closing of the Black Sea under the Ottomans // АП. 1979. T. 35. P. 74–110.

243

Isocrates. Ad Daemonicum (I) 41 // Isocrate. Discourse / Texte etabli et traduit par G. Mathieu et Ё. Bremond. Paris: Les Belles Lettres, 1972. T. I. P. 132.

244

luliani imperatoris Epistulae, Leges, Fragmenta / Ed. I. Bidez et F. Cumont. Paris, 1922. P. 220 (№ 170).

245

Joseph Flavius. Bellum Judaicum, IV 42 // Flavius Josephe. Guerre des Juifs / Ed. A. Pelletier. Paris, 1982. T. III. P. 18.

246

Эак, сын Зевса и нимфы Эгины, почитался на острове Эгина. Его потомками (Эакидами) считались Ахилл и Аякс.

247

Plutarchius. Themistocles, 15 // Plutarchi Vitae parallelae I Ed. K. Ziegler. Vol. 1/1. Leipzig: Teubner, 1969. P. 176 (Перевод С.И. Соболевского).

248

Florilege sacro-profane du Pseudo-Maxime I Texte etabli avec une introduction et des notes par Ё. Sargologos. Hermoupolis (Syros), 2001.

249

Euseb. Hist. eccl. IX 9. 9. S. 830.

250

Euseb. Hist. eccl. IX 10. 1. S. 840.

251

Euseb. Vita Const. I 5–6. S. 17.

252

Dexippi е.а. historiarum quae supersunt I Ed. I. Bekker et B.G. Niebuhr. Bonn, 1828. P. 95.

253

Ibid. P. 449.

254

Socrat. Hist. eccl. I 9. 48. S. 37.

255

Ibid. VII18. 17–18. S. 364.

256

Ibid. VII 22. 19. Ρ. 370.

257

Ibid. VII 42. 2–4. Ρ. 390–391.

258

Procop. Bella, I 7. 29–32. Ρ. 35; ср. Прокопий. Войны, I–IV. С. 23.

259

Ibid. 114. 21–27. Ρ. 69; ср. Прокопий, I–IV С. 40.

260

Ibid. 115. 15–16. Ρ. 76; ср. Прокопий, I–IV. С. 41.

261

Ibid. 118. 17–18. Р. 93; ср. Прокопий, I–IV. С. 49.

262

Ibid. II 9. 3. Р. 190; ср. Прокопий, I–IV. С. 92.

263

Ibid. Ill 12. 12–14, 21. Ρ. 367–368; ср. Прокопий, I–IV. С. 174–175.

264

Ibid. Ill 19. 4–7. Р. 392; ср. Прокопий, I IV. С. 186.

265

Ibid. IV 1. 12. Р. 421; ср. Прокопий, I IV. С. 199.

266

Ibid. IV 11. 29–36. Р. 466–467; ср. Прокопий, I IV. С. 220.

267

Agath. II 9. 11; 10. 1–5. Р. 53–54; ср. Агафий. С. 44.

268

Ibid. II12. 2. Р. 56.

269

Ibid. II 22. 5. Ρ. 70.

270

Ibid. Ill 8. 1–2. Ρ. 92–93.

271

Ibid. Ill 10. 2. P. 95.

272

Ibid. Ill 19. 2, 6. P. 108–109.

273

Ibid. V 17. 5; 18. 1–5. Р. 185.

274

Измельченная сера воспламеняется при контакте с водой.

275

Malal. XVI. Р. 332.

276

Dexippi е.а. historiarum quae super sunt / Ed. I. Bekker et B.G. Niebuhr. Bonn, 1828. P. 347–348.

277

Ibid. P. 355.

278

Ibid. Р. 430–431.

279

Ibid. Р. 436.

280

Euagr. Hist. eccl. I 6. Ρ. 11; ср. Евагрий. С. 69.

281

Euagr. Hist. eccl. HI 14. P. 111.

282

Ibid. V 20. Ρ. 216.

283

Ibid. VI12. Ρ. 229–230; ср. Евагрий. С. 400–401.

284

Chr. pasch. Ρ. 537.

285

Theophyl. Sim. I 5. 6–8. Ρ. 42–43. – Рус. перевод (Феофилакт. С. 33) передает финальную мысль с искажением. Ср.: Theophylaktos. S. 50 («eine Religion, die aufs Hochste geachtet wird bei alien Volkern der Oiknmene nnd die daher auch ganz besonders machtig ist»); The History of Theophylact. P. 33 («religion, which is most pious beyond all the nations of the inhabited world, and for that reason most efficacious as well»).

286

Theophyl. Sim. II 5. 2. P. 74.

287

Ibid. II 14. 10–11. Ρ. 97B. – Смысл в том, что ветеран призывает хранить присутствие духа, чтобы не подменять истинные военные доблести мнимыми и сочетать в бою храбрость с благоразумием.

288

Ibid. II17. 13. Р. 104D.

289

Ibid. Ill 4. 2. Ρ. 119В.

290

Ibid. IV 16. Р. 199C.

291

Ibid. V 15. 3–7. Ρ. 234В.

292

Ibid. V 15. 8-10. Р. 234С-235А.

293

Иоанн Никиусский. Хроника, гл. 89 // Евагрий. С. 561. – Иоанн Никнуский повторяет рассказ Иоанна Малалы, но с некоторыми новыми подробностями. Для нас этот пример важен сохранением обоими авторами, принадлежащими к разным конфессиональным лагерям, схемы рассуждений (очевидно, восходящей к их общему источнику), в которой победа над Виталианом приписывается вовсе не научному гению Прокла, а благочестию императора Анастасия (любимца и покровителя антихалкидонитов). См.: Удальцова З.В. Мировоззрение византийского хрониста Иоанна Малалы // ВВ. 1971. Т. 32 (57). С. 3–23; Французов G.A. Хроника Иоанна Никиусского: некоторые особенности языка и содержания // Вестник ПСТГУ. Сер. III: Филология. 2010. Вып. 4. С. 77–86.

294

Там же, гл. 94 // Евагрий. С. 573.

295

Там же, гл. 96 // Евагрий. С. 575.

296

Об этом авторе см.: Кривушин И.В. Образ истории у Феофилакта Симокатты // Личность – идея – текст в культуре Средневековья и Возрождения. Иваново, 2001. С. 48–65.

297

Об Агафии в целом см.: Левченко М.В. Византийский историк Агафий Миринейский и его мировоззрение // ВВ. 1950. Т. 3 (28). С. 62–84; Удальцова З.В. Агафий Миринейский – историк и поэт // Она же Идейно-политическая борьба в ранней Византии. М., 1974. С. 197–242.

298

Для христианских богословов в целом характерно полемическое отношение к концепту «судьбы». См., наир.: Chesnut GF. Fate, Fortune, Free Will and Nature in Eusebius of Caesarea // Church History. 1973. Vol. 42/2. P. 165–182; Веневич Г.И. О некоторых особенностях понимания «промысла» и «судьбы» в христианской мысли поздней античности // Hyperboreus. 2012. Т. 18/1. Р. 152–176.

299

См.: Удальцова 3. В. Мировоззрение Прокопия Кесарийского // ВВ. 1971. Т. 31 (56). С. 8–22; Она же. Мировоззрение византийского историка Менандра Протиктора // Старинар. 1969. Кн>. 20. С. 377–381; Elferink М.А. Τύχη et Dieu chez Procope de Cesaree // Acta Classica. 1967. Vol. 10. P. 111–134.

300

См.: Майко В.В. Юго-Восточный Крым VIII–XI вв. Два примера провинциально-византийской культуры // Византия в контексте мировой культуры. ТГЭ. 2010. Т. 51. С. 428–437; Майко В.В. Салтово-маяцкая провинциально-византийская культура Крыма // Вестник ВолГУ. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. 2018. Т. 23. № 5. Волгоград, 2018. С. 79–87.

301

См.: Варанов ИА. Таврика в эпоху раннего средневековья. Киев, 1990. С. 46–53; Майко В.В. Средневековое городище на плато Тепсень в юго-восточном Крыму. Киев, 2004. С. 59–109; Пономарев Л.Ю. Двухкамерные жилища (дома-пятистенки) салтово-маяцких поселений Керченского полуострова // Нартекс. Byzantina Ukrainensis: 'Ρωμαίος. Сборник статей к 60-летию проф. С.В. Сорочана. Т. 2. Харьков, 2013. С. 440–461; Пономарев Л.Ю. Жилые однокамерные постройки салтово-маяцких поселений Керченского полуострова // Таврические студии. 2014. Т. 6. С. 131–139.

302

Майко В.В. Сугдея в конце VII – первой половине X века. Симферополь, 2020. С. 27–34.

303

Там же. С. 184. Рис. 16.

304

См.: Варанов ИА. Таврика в эпоху… С. 105–129; Майко В.В. Сугдея в конце… С. 53–64; Пономарев Л.Ю. О некоторых погребальных обрядах населения Керченского полуострова в VIII–IX вв. // Боспор Киммерийский и Понт в период античности и средневековья. Керчь, 2001. С. 116–121; Майко В.В. Средневековое городище… С. 119–176.

305

Паршина Е.А., Тесленко И.Б., Зеленко С.М. Гончарные центры Таврики VIII–X вв. // Морська торгiвля в Пiвнiчному Причорномор’ї. Киев, 2001. С. 52–81.

306

Суханов Е.В. Формы «причерноморских» амфор VIII–X вв. // РА. 2017. № 3. С. 91–92.

307

Сазанов А.В. Глобулярные амфоры причерноморского типа (Crimean Globular Amphorae) и проблемы хронологии комплексов VIII–IX вв. // Труды VI (XXII) Всероссийского археологического съезда в Самаре. Т. II. Самара, 2020. С. 267–268.

308

Майко В.В. К вопросу о поселениях гончаров юго-восточного Крыма VIII–IX вв. // Проблемы истории и археологии Украины: Тезисы докладов XII Международной научной конференции. Харьков, 2020. С. 58–59.

309

Майко В.В. Восточный Крым во второй половине XXII вв. Киев, 2014.

310

Майко В.В. Провинциально-византийская культура восточного Крыма первой половины XIII в. // Империя ромеев во времени и пространстве: центр и периферия. Тезисы докладов XXI Всероссийской научной сессии византинистов ⁄ Под ред. М.В. Грацианского, П.В. Кузенкова. Белгород, 2016. С. 132–133.

311

Майко В.В. Влияние афонских традиций на формирование погребального обряда населения Восточной Таврики второй половины Χ-ΧΙΙΙ в. // Восточная Европа в древности и средневековье. Чтения памяти члена-корреспондента АН СССР В.Т. Пашуто. Выпуск XXXIII. Роль религии в формировании социокультурных практик и представлений. М., 2021. С. 184–188.

312

Майко В.В., Тесленко ИВ. Материальная культура византийской Сугдеи в XII – начале XIII вв. (к вопросу о хронологических индикаторах) // Вестник ВолГУ. Серия 4: История. Регионоведение. Международные отношения. Т. 25. Хо 6. 2020. С. 69–81.

313

Waksman S.Y., Koutsouflakis G, Burbot J., Gourde L. Archaeometric Investigations of the Tableware Cargo of the Kavalliani Shipwreck (Greece) and into the Role of the Harbour of Chaicis in the Byzantine and Frankish Periods // Journal of Archaeological Science: Reports. 2018. № 21. P. 1122–1129.

314

Могаричев Ю.М., Сазанов А.В., Степанова В.В., Шапошников А. К. Житие Стефана Сурожского в контексте истории Крыма иконоборческого времени. Симферополь, 2009. С. 282–294.

315

Waksman S.Y., Teslenko I. ‘Novy Svet Ware’, an Exceptional Cargo of Glazed Wares from a 13th-Century Shipwreck near Sudak (Crimea, Ukraine). Morphological Typology and Laboratory Investigations // The International Journal of Nautical Archaeology. 2010. Vol. 39. № 2. P. 357–375.

316

Морозова Я.И., Тимошенко ME., Зеленко GM. Византийская белоглиняная керамика из раскопок корабля XIII века (каталог находок). Феодосия: Арт Лайф. 2016.

317

Залесская В.Н. Памятники прикладного византийского искусства. Византийская керамика IX–XV веков. СПб., 2011. С. 71.

318

Там же. С. 71.

319

Waksman S.Y, Teslenko L, Zelenko S. Glazed Wares as Main Cargoes and Personal Belongings in the Novy Svet Shipwreck (13th c. AD, Crimea): A Diversity of Origins Investigated by Chemical Analysis // Aetas del VIII Congresso International de Ceramica Medieval. Τ. II. Ciudad Real, 2009. P. 852.

320

Залесская B.H. Памятники… С. 154. № 328.

321

Тесленко И.Б., Майко В.В. «Elaborate Incised Ware» византийского круга из Судака и его окрестностей // ΧΕΡΣΩΝΟΣ ΘΕΜΑΤΑ: империя и полис. Материалы научной конференции. Симферополь, 2019. С. 199–208.

322

Waksman S.Y The First Workshop of Byzantine Ceramics Discovered in Constantinople / Istanbul: Chemical Characterization and Preliminary Typological Study // Atti del IX Congresso Internationale sulla Ceramica Medievale nel Mediterraneo. Venezia, 2012. P. 150.

323

^FranQois V. Elaborate Incised Ware: un temoin du rayonnement de la culture byzantine a I’epoque paleologue // Поливная керамика Средиземноморья и Причерноморья X–XVIII вв. Киев, 2005. С. 195–208.

324

Гинъкут Н.В. О византийских поливных сосудах XIV в. с монограммами из раскопок крепости Чембало и их возможном назначении // ΧΕΡΣΩΧΟΣ ΘΕΜΑΤΑ: империя и полис. Материалы научной конференции. Т. XII. Симферополь, 2020. С. 303–310.

325

Майко В.В. Византийские импортные подглазурные монограммы средневековой Сугдеи // АДСВ. 2020. Т. 48. С. 212–224.

326

См.: Крамаровский МТ. Три группы поливной керамики из Северного Причерноморья. Византия и византийские традиции. Санкт-Петербург: Государственный Эрмитаж, 1996. С. 339, 340, 344; Болдырева Е.М. Поливные кувшины византийского происхождения на Сомосдельском городище // РА. 2012. № 4. С. 125–129.

327

Майко В.В. Византийские кувшины «Палеологовского стиля» из Сугдеи. Типология, орнаментация, хронология // Донские древности. Вып. XII (Азак и мир вокруг него. Материалы Международной научной конференции). Азов, 2019. С. 148–152.

328

Waksman S.Y. The First Workshop… P. 148. Fig. 2,1ST 116.

329

См.: Бочаров СТ, Масловский АН. Византийская поливная керамика в городах Северного Причерноморья золотоордынского периода (вторая половина XIII – конец XIV вв.) // Поволжская археология. № 1. Казань, 2012. С. 20–36; Болдырева Е.М. Поливные кувшины… С. 125–129.

330

См.: Тесленко И.Б. Поливная керамика византийского круга эпохи Палеологов из раскопок крепости в Алуште // МАИЭТ. 2018. Т. XXIII. С. 474–475; Тесленко И.В., Манко ВБ. «Elaborate Incised Ware»… С. 205–206.

331

См.: Масловский А.Н. Восточнокрымский поливной импорт в золотоордынском Азаке. Вопросы хронологии // Поливная керамика Средиземноморья и Причерноморья X–XVIII вв. Т. 2. Казань, 2017. С. 455–489; Тесленко И.Б., Лысенко А.В., Майко В.В., Семин СБ. Новое поселение XIV–XV вв. у западного подножья г. Аю-Даг (Южный Крым) // История и археология Крыма. Вып. V. Симферополь, 2017. С. 172–196, 242–285.

332

Сейдалиева Д.Э. Византийская керамика с монограммами группы «Elaborate Incised Ware» из раскопок Караван-Сарая Солхата // Христианство в археологических и письменных источниках. Симферополь, 2020. С. 137–141.

333

Крамаровский М.Г. Золото Чингисидов: культурное наследие Золотой Орды. СПб., 2001. С. 201. Рис. 106а.

334

Майко В.В. Керамика с монограммами средневековой Солдайи. Типология, хронология и место производства // МАИЭТ. Вып. XXIV. Симферополь, 2019. С. 288–311.

335

Статья написана в рамках проекта «Договоры Руси с Византией X века», включенного в исследовательскую программу Института российской истории РАН «Акты Российского государства. Государственные и корпоративные архивы XIII–XVII веков».

336

Речь идет о сыновьях императора Романа II (959–963), будущих императорах (а в 971 г. кесарях-соправителях) Василии II Волгаробойце (976-1025) и Константине VIII (1025–1028).

337

Ср. Памятники русского права. Т. I: Памятники права Киевского государства XXII вв. ⁄ Сост. А.А. Зимин. М., 1952. С. 6–67; Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т. I. М., 1997. С. 32–37 (лакуна в Лаврентьевской рукописи восполнена по Радзивиловскому списку), 46–53, 72–73; Ипатьевская летопись // ПСРЛ. Т. II. М., 1998. С. 24–28, 35–42, 60–61; Радзивиловская летопись // ПСРЛ. Т. XXXVIII. Л., 1989. С. 20–22, 26–28, 36–37 и др.

338

Лаврентьевская летопись. С. 30–32; Ипатьевская летопись. С. 21–23.

339

Димитриу А. [К]. К вопросу о договорах русских с греками // ВВ. Т. 2.1895. С. 531–550 (здесь: С. 540–541); Лавровский Н.А. О византийском элементе в языке договоров русских с греками. СПб., 1853. С. 6–7; Лонгинов АВ. Мирные договоры русских с греками, заключенные в X веке. Историкоюридическое исследование. Одесса, 1904 [= Зап. Ими. ОИДР. Т. 25]. С. 58.

340

Срезневский И.И. Договоры с греками // Срезневский И.И. Русское слово. Избранные труды ⁄ Сост. Н.А. Кондрашов. М., 1986. С. 15–44 (здесь: С. 23, 24, 26, 27, 35, 40) [первое изд.: Срезневский И.И, Беляев ИД. О договорах Олега с греками. 1. Записка И.И. Срезневского. 2. Извлечения из записки И.Д. Беляева // ИОРЯС. Т. I. СПб., 1852. С. 309–326].

341

Левченко М.В. Очерки по истории русско-византийских отношений ⁄ Под ред. акад. М.Н. Тихомирова. М., 1956. С. 99, 101. Впрочем, на с. 120–121 автор называет договор 907 г. «предварительным», т. е. отказывает ему в самостоятельном характере; с другой стороны, на с. 124 договор 911 г. называется «дополнительным» к договору 907 г., т. е. теперь уже договор 907 г. оказывается «основным». Подобная путаница в понятиях ярко демонстрирует сложность и запутанность вопроса о происхождении и взаимном отношении версий договоров, представленных в ПВЛ.

342

Пашуто В.Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968. С. 60–61.

343

Ларин В.А. Лекции по истории русского литературного языка. М., 1975. С. 30. Примем. 1.

344

Сахаров А.П. Дипломатия Древней Руси (IX – первая половина X в.). М., 1980. С. 117–146; Idem. I trattati tra la Rus’ e I’impero romano d’Oriente nel contesto storico-politico del X secolo //I trattati dell’Antica Russia con I’impero Romano d’Oriente – Договоры Древней Руси с Восточной Римской империей ⁄ Под ред. А. Кариле, А.Н. Сахарова. Отв. ред. П. Каталано, А.Н. Сахаров. [Da Roma alia terza Roma. Document! e studi. Documenti-II. 2010]. Roma: L’Erma di Bretschneider, 2011. Ρ. XIX–LVI (XXVII), ср. P. 17–18.

345

Литаврин Г.Г. О юридическом статусе древних русов в Византии в X столетии // Византийские очерки: Труды советских ученых к XVIII Международному конгрессу византинистов (8-15 августа 1991 г., Москва). М., 1991. С. 60–82 (здесь: С. 65).

346

Бибиков М.В. Русь в византийской дипломатии: договоры Руси с греками X в. // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2005. № 1(19). С. 5–15 (здесь: С. 5–6).

347

Толочко П.П. Русско-византийские договоры и время включения их в летопись // ТОДЛ. Т. 57. 2006. С. 42–49 (здесь: С. 45).

348

Ср.: Горский А.А. Летописный контекст русско-византийских договоров и проблема «договора 907 г.» // «… Вещисленыя рати и великия труды…» Проблемы русской истории X–XV вв. СПб., 2018. С. 26–34 (здесь: С. 26, с литературой) [первое изд.: Ad fontem/У источника. Сб. статей в честь С.М. Каштанова. М., 2005. С. 147–152].

349

Каштанов С.М. Из истории русского средневекового источника: Акты X–XVI вв. М., 1996. С. 56; Кистерев С.П. Выкуп пленных по русско-греческим договорам X в. // Ученые записки Российского Православного университета ап. Иоанна Богослова. Вып. 5. М., 2000. С. 14–23; Франклин С. Письменность, общество и культура в Древней Руси: (около 950-1300 гг.) ⁄ Пер с англ. Д.М. Буланина. СПб., 2010. С. 284; Tolochko О.Г. Church of St. Elija, “Baptized Ruses” and the Date of the Second Ruso-Byzantine Treaty // BS. 2013. Vol. 71/1-2. P. 111–128 (здесь: C. Ill); Горский A.A. Летописный контекст… В самостоятельном характере договора 907 г. сомневались уже И.Ф.Г. Эверс, В.И. Сергеевич и Н.А. Маркс, ср.: Эверс И.Ф.Г. Древнейшее русское право в историческом его раскрытии. СПб., 1835. С. 135; Сергеевич В.П. Греческое и русское право в договорах с греками X в. // ЖМНП. Ч. 219, январь 1882 г. С. 82–115 [цит. по изд.: Сергеевич В.И. Лекции и исследования по древней истории русского права. 4-е изд. СПб., 1910. Приложение. С. 626–666 (здесь: С. 632)]; Маркс ПА. Договоры русских с греками и предшествовавшие заключению их походы русских на Византию: к тысячелетию договора Олега 911 г. М., 1912. С. 3.

350

Лаврентьевская летопись. С. 30–32; Ипатьевская летопись. С. 22–23. Ср.: Памятники русского права. Τ. I. С. 64–65.

351

Лаврентьевская летопись. С. 32; Ипатьевская летопись. С. 23; Памятники русского права. Τ. I. С. 6.

352

Лаврентьевская летопись. С. 33; Ипатьевская летопись. С. 24.

353

Ср. Димитриу А.[К]. К вопросу о договорах… С. 543; Левченко М.В. Очерки… С. 121.

354

Ср.: Сергеевич В.П. Греческое и русское право… С. 631–632, 635.

355

Шахматов А.А. Несколько замечаний о договорах с греками Олега и Игоря // Записки Неофилологического общества. 1914. Вып. VIII. Иг., 1915. С. 385–400 (цит. по: отд. оттиск. С. 1–23). С. 2–16. Ср., однако, возражения Шахматову в: Левченко МВ. Очерки… С. 103, 119 (с литературой).

356

Приселков М.Д. Киевское государство второй половины X в. по византийским источникам // УЗ ЛГУ. Серия историческая. Τ. VIII. 1941. С. 214–246(229); Ворский А.А. Летописный контекст…

357

Димитриу А. [К]. К вопросу о договорах… С. 540, 544; Шахматов А.А. Несколько замечаний… С. 17–23; Лонгинов А.В. Мирные договоры русских с греками… С. 1, 25–36,77-78; ПРПI. С. 4 (предисл.); ЛевченкоМ.В. Очерки… С. 107–108 (911 г.), 153 (944 г.); Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси… С. 173,1Ί5', Бибиков М.В. Byzantinorossica. Свод византийских свидетельств о Руси. Т. I. М., 2004. С. 68, 71; Он же. Русь в византийской дипломатии… С. 5; Толочко П.П. Русско-византийские договоры… С. 45; Sacharov A.N. I trattati… Ρ. XXXV, XLVI, LI–LII и др.

358

I trattati dell’Antica Russia… P. 35, 81 (в дальнейшем все ссылки на текст договоров даются по этому изданию). Ср.: Памятники русского права. Т. I. С. 30, 34, 58.

359

Лаврентьевская летопись. С. 72; Ипатьевская летопись. С. 60.

360

I trattati dell’Antica Russia… Ρ. 95: sulla carta. О том, что при гл. «(на)писати» использовался не винительный («(на)писати на что?»), а местный («(на)писати на чем?») падеж дополнения, свидетельствуют следующие примеры: «Ивановым написанием на двою харотью» (911, закл.) – мест. п. дв.ч. (при вин. п. было бы «на двѣ харатьѣ»), «написахом на двою харатью» (944, закл.) – мест. п. дв.ч., «яже суть написана на харатьи сеи» (944, закл.) – мест. п., «написахомъ/написахъ на харатьи сеи» (971, закл.) – мест. п. Ср.: I trattati dell’Antica Russia… Р. 35, 81–82, 117.

361

Ср.: Продолжатель Феофана ⁄ Изд. подг. Я.Н. Любарский. СПб., 1992. С. 171; Bolger Fr. Regesten der Kaiserurkunden des Ostromischen Reiches von 565-1453. 1. Teil: Regesten von 565-1025. Munchen; Berlin, 1924 (переизд. Hildesheim, 1976). № 612. S. 62–63.

362

Эверс И.Ф.Г. Древнейшее русское право… С. 137–138.

363

Гедеонов С.[А]. Варяги и Русь. СПб., 1876. С. 265–266.

364

Τούτων διαμφισβητηθέντων καί έτέρων, έγράφησαν αί πεντηκοντούτιδες σπονδαΐ Περσιστι καί Ελληνιστί, μετεβλήθη τε τό Ελληνικόν εις Περσίδα φωνήν και τό Περσικόν εις Έλληνίδα… И далее: «Когда все это было принято и приведено в порядок, приставленные к сему делу внесли грамоты (τάς συλλαβάς) в две книги (точнее, «в два свитка», τοΐν δυοΐν βιβλίοιν: очевидно, персы – в книгу персидскую, а ромеи – в греческую – К.М.} и рассмотрели с вниманием мысли, сравнивая в точности слова и силу каждого слова; потом сделаны были другие точные списки (ίσόγραφα). Подлинные (τά μεν κυριώτερα) были свернуты и утверждены печатями восковыми и другими, какие в употреблении у персов, и вытисненными на них перстнями посланников; притом (точнее, «а потом» – ετι μήν – КАТ) двенадцать переводчиков, шесть римлян и столько же персов, выдали взаимно друг другу мирный договор: писанный по-персидски выдан зихом Петру, а Петр выдал зиху писанный по-эллински. Зих взял для памяти писанный на персидском языке список, однозначащий с эллинским и не имевший на себе печатей». Ср.: Menandri fr. 11 // Dexippi, Eunapii, Petri Patricii, Prisci, Malchi, Menandri historiarum quae supersunt / E rec. I. Bekkeri et B.G. Xiebuhrii. Bonnae, 1829. P. 359, 364 (рус. пер.: Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец ⁄ Пер. с греч. С. Дестуниса. СПб., 1860. С. 346). Ср.: Гедеонов С.[А]. Варяги и Русь. С. 264–266; Димитриу A,[KJ. К вопросу о договорах… С. 536.

365

Neumann С. (ber die urkundlichen Quellen zur Geschichte der byzantinisch-venetianischen Beziehungen vornehmlich im Zeitalter der Komnenen // BZ. 1892. Bd. I. S. 366–378 (здесь: S. 375).

366

В новейшем издании договоров утверждается, что полученный русами экземпляр договора 911 г. был «очевидно написан по-русски» (era evidentemente scritto in russo). Ср.: Sacharov A.N I trattati… P. XXXV. Согласно вышеизложенным обстоятельствам, это не так: гораздо более «очевидно», что оба экземпляра были на греческом языке.

367

Это обстоятельство проницательно подмечено и неопровержимо доказано уже в: Сергеевич В.И. Греческое и русское право… С. 640–644.

368

I trattati dell’Antica Russia… С. 70, 71. Ср.: Памятники русского права. Т. I. С. 31.

369

В сопроводительной статье к новейшему изданию договоров А.Н. Сахаров утверждает, что «русский перевод» договора 944 г. должен был до его включения в «Повесть временных лет» храниться в «Киеве в великокняжеском архиве» (una sua copia rimase a Kiev nel’ archivio del gran principe): 8acharov A.N. I trattati tra la Rus’… P. XLVI. Осталось неясным, как именно мог выглядеть киевский «княжеский архив» языческой эпохи.

370

Приведем мнение авторитетного британского исследователя Древней Руси о знакомстве русских с греческим языком: «It would seem to strain credulity if one imagined that all dealings were conducted through interpreters provided by the Byzantines. The Rus’ might have or must have habitually heard and used Greek: in the streets, in the marketplace, whether asking the way in Constantinople or haggling over the price of cloth; at home and at court, in diplomatic negotiation or in conjugal conversation; in the cloister and in church, since not all (if any) Byzantine prelates in Rus’ could conduct services in Slavonic… One need not doubt that throughout the period at least some of those who did business with Greeks had a practical knowledge of contemporary business Greek» (firanklin 8. Greek in Kievan Rus’ // DOP. 1992. Vol. 46. P. 69–81 (здесь: P. 70, 81)). О том же еще раньше писал немецкий лингвист Э. Хеш: Hosch В. Griechischkenntnisse im alten Russian! // Serta Slavica in memoriam Aloisii Schmaus. Munchen, 1971. S. 250–260. Вопрос о русских переводах с греческого, к сожалению, был в западной науке неоправданно политизирован и априори решался в духе полной неспособности древнерусских книжников к самостоятельных переводам, но только к переписке переводов болгарских. Показательно, что даже упомянутый С. Франклин, доказывавший знание русскими греческого языка, затем отходит от своих же выводов и в совместной с Д. Шепардом книге «Начало Руси» утверждает, что русские ничего не переводили с греческого: Франклин С., Шепард Д. Начало Руси (750-1200) ⁄ Под ред. Д.М. Буланина. СПб., 2000. С. 350. Впрочем, этим (нигде не доказанным) тезисом книга обязана, скорее всего, соавтору Франклина.

371

I trattati dell’Antica Russia… С. 74, ср. с. 81, 82(83).

372

Ср.: Некрасов Н.П. Заметка о двух статьях в договоре Игоря с греками 945 года // ИОРЯС. 1902. Т. VII/3. С. 77–88 [цит. по изд.: Он же. Заметка о двух статьях в договоре Игоря с греками 945 года (отд. оттиск). СПб., 1902. С. 1–12 (здесь: С. 5–6)]; Tolochko О.Р. Church of St. Elija… Ρ. 116–120. В свете этих данных многочисленные упоминания в исторической литературе о «христианском населении Киева» в X в. теряют всякое научное значение, ибо основаны только на трех чрезвычайно сомнительных местах из договора 944 г., допускающих иную, более правдоподобную интерпретацию.

373

Современная исследовательница вопроса, при всем ее желании видеть начала русской (христианской) письменности еще в дохристианскую эпоху, вынуждена признать, что «памятников эпиграфики этого типа пока не обнаружено»: Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. По памятникам эпиграфики X – первой половины XIII века. М., 2000. С. 271. Относительно полный обзор имеющихся данных о русской дохристианской письменности см. в до сих пор не утратившей своего значения программной работе: Сперанский МН. История древней русской литературы. Введение – Киевский период. 3-е изд. М., 1920. С. 138–149. В ней автор приходит к обоснованному выводу о том, что «письменности…, которая была орудием литературы, дохристианская Русь не знала» (с. 149). Большим шагом назад в этом отношении стали идеологически мотивированные высказывания позднейших советских ученых об использовании на Руси в X в. «разнообразных форм письма» {Ларин В.А. Лекции… С. 25) – как будто «письмо» и «письменность» являются тождественными понятиями. А.С. Львов в своей монографии о лексике «Повести временных лет» анализирует употребление слов «написание», «писати», «исписати» в договоре 911 г. и на основе фразы «Та(ко)выи възмет оуряженое кому будеть писалъ наслѣдити имѣние» приходит к выводу о том, что на Руси в начале Х в. были грамотные люди, способные составить письменное завещание. Сp.: Львов А.С. Лексика «Повести временных лет». М., 1975. C. 322. Автор почему-то упустил из виду, что в данной (13-й) статье договора 911 г. речь идет «О работающихъ в Грецѣхъ Руси», т. е. o русских, работающих (служащих) в Византии по найму. Нам представляется, что завещания для русских в Византии составлялись византийскими нотариями на греческом языке.

374

Molingoudi J. Die russisch-byzantinischen Vertrage des 10. Jahrhunderts aus diplomatischer Sicht. Thessaloniki, 1994 [= Βιβλιοθήκη σλαβικών μελετών, 5] (реп,: Burgmann L. // BZ. 1997. Bd. 90. S. 455–456; Shepard J. II Russia Mediaevalis. 1997. Bd. IX/1. P. 179–184); Малингуди Я. Русско-византийские договоры в X в. в свете дипломатики (ч. 1) // ВВ. 1995. Т. 56 (81). С. 68–91; (ч. 2) // ВВ. 1997. Т. 57 (82). С. 58–87.

375

Истрин В.М. Договоры русских с греками X века // ИОРЯС. 1924–1925. Т. 29. С. 383–393 (здесь: С. 387).

376

Там же. С. 389–391. В своем «Очерке истории древнерусской литературы до-московского периода» (Петроград, 1922) В.М. Истрин кратко излагает свой, отличный от шахматовского, взгляд на формирование древнерусского летописания. Согласно его концепции, Начальный летописный свод (или первая редакция «Повести временных лет») был создан при Изяславе Ярославиче в сер. 50-х гг. XI в. (Истрин В.М. Очерк истории… С. 145). Автор широко использовал составленный на Руси еще при Ярославе «Хронограф по великому изложению», представлявший собой сокращенную (без богословских частей) русско-церковнославянскую версию «Хроники» Георгия Амартола (включая Продолжателя Амартола), дополненную из других источников (Там же. С. 142). Таким образом, согласно Петрину, включение русской истории в мировой контекст должно было произойти не под пером Нестора, а гораздо раньше, еще в середине XI в. В этом случае остается неясным, почему договоры с греками не попали в новгородские летописи, отражающие наиболее ранний этап развития русского летописания (ср. ниже).

377

На с. 98 своей монографии она называет ее «языковым исследованием» – Sprachuntersuchung, каковым данная работа как раз не является.

378

См. о походе Владимира Ярославича на Византию: Левченко М.В. Очерки… С. 389–398; Вибиков М.В. Byzantinorossica. С. 90–93.

379

Malingoudi J. Die russisch-byzantinischen Vertrage… S. 86; Она же. Русско-византийские договоры… (Ч. 2). С. 86. Впрочем, само наличие официального договора 1046 г. хотя и вероятно (так, согласно каким-то договоренностям, на Русь был возвращен ослепленный византийцами воевода Вышата, а возможно и другие пленники), однако достоверно не установлено, а летописную фразу «миру бывшу» не обязательно следует трактовать как известие о заключении мирного договора. Ср. перевод Д.С. Лихачева: «Когда установился мир…» (Повесть временных лет ⁄ Подг. текста, пер., статьи и комм. Д.С. Лихачева. Под ред. В.П. Адриановой-Перетц. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1996. С. 67, 205).

380

Там же. С. 414.

381

Ср.: Франклин С., Шепард Д. Начало Руси… С. 159. Примеч. 59; Каштанов С.М. К вопросу о происхождении текста русско-византийских договоров X в. в составе «Повести временных лет» // Восточная Европа в древности и средневековье: Политическая структура древнерусского государства. М., 1996. С. 39–42; Горский АЛ. Летописный контекст… С. 28–30; Он же. Русско-византийские договоры X в. и проблема Начального свода // Древняя Русь. Вопросы медиевистики. 2021. Вып. 2 (84). С. 104–109.

382

Толочко П.П. Русско-византийские договоры… С. 48.

383

Обзор различных (почти всегда ошибочных) толкований этой фразы в отечественной и зарубежной историографии см. в работах: Сахаров А.Н. Дипломатия Древней Руси… С. 134–146;Каштанов СМ. Из истории… С. 14–16, 34–36. В новейшем издании договоров толкование данного места, к сожалению, также ошибочно, ср.: Bocharov A.N. I trattati tra la Rus’… Ρ. XXXII.

384

Molingoudi J. Die russisch-byzantinisclien Vertrage… S. 79–85; Малингуди Я. Русско-византийские договоры… (Ч. 2). С. 79–85.

385

Гипотеза Я. Малингуди была поддержана не так давно А.П. То л очко: Tolochko О.Р. Church of St. Elija… Ρ. 111–112, опиравшимся, среди прочего, на работу: Wortley J., Zuckerman С. The Relics of Our Lord’s Passion in the Russian Primary Chronicle // BB. 2004. T. 63. C. 67–75, в которой показывается фиктивный характер упоминания в ПВЛ под 911 г. священных реликвий Большого дворца в Константинополе, в действительности попавших туда лишь в 1106 г., незадолго до составления ПВЛ.

386

Ср.: Срезневский И.И. Материалы для Словаря древнерусского языка по письменным памятникам. Т. I. СПб., 1893 [переизд.: М., 1989]. С. 728; Шахматов А.А. Несколько замечаний… С. 5–6; ПВЛ. С. 421.

387

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 111

388

Ср.: 911, ст. 1, 2; 944, ст. 1, 17, закл.; 971, ст. 1.

389

Каштанов С.М. Из истории… С. 34.

390

Петрин В.М. Договоры русских… С. 391–392.

391

Лавровский ПА. О византийском элементе…

392

Там же. С. 8–13.

393

Там же. С. 34–50.

394

Там же. С. 55.

395

Там же. С. 56.

396

Там же. С. 55–58.

397

Ошибочные толкования Лавровского впоследствии были отвергнуты научной традицией. Ср.: Sorlin I. Les traites de Byzance avec la Russie ан Xе siecle // Cahiers du monde russe et sovietique. 1961. Vol. II. № 3. P. 313–360 (здесь: P. 331); № 4. P. 447–475; Dujcev I. Pinax Ros // Byzantion. 1971. T. 41. P. 59–68 (здесь: P. 61–62).

398

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 150–153.

399

Срезневский И.И. Договоры с греками // Срезневский И.И. Русское слово. Избранные труды ⁄ Сост. Н.А. Кондрашов. М., 1986. С. 15–44. [Первое изд.: Срезневский И.И., Веллее ИД. О договорах Олега с греками. 1. Записка И.И. Срезневского. 2. Извлечения из записки И.Д. Беляева // ИОРЯС. 1852. Т. I. С. 309–326].

400

Там же. С. 17, 44.

401

Обнорский С.П. Язык договоров русских с греками // Язык и мышление. 1936. № 6–7. С. 79–103 [цит. по: Обнорский С.П. Избранные работы по русскому языку. М., 1960. С. 99–120].

402

Там же. С. 103.

403

Там же. С. 107, 109, 110, 112 и др.

404

О болгарском переводе договоров, современном их заключению, писал задолго до Обнорского также С.А. Гедеонов: Гедеонов С.[А]. Варяги и Русь. С. 282–285.

405

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 115.

406

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 67–68.

407

Обнорский ОН. Язык договоров… С. 118–120.

408

Там же. С. 120.

409

Там же. С. 117.

410

Успенский Б.А. История русского литературного языка (XI–XVII вв.). 3-е изд., испр. и доп. М., 2002. С. 128. Ср.: Дурново НН Славянское правописание X-XII вв. // Slavia. 1933. Roc. XII. S. 45–82 [цит. по: Дурново НН Избранные работы по истории русского языка. М., 2000. С. 644–682 (здесь: С. 652)].

411

Корнеева-Петрулан ММ. К изучению состава и языка договоров русских с греками // Ученые записки МГУ. Русский язык. 1952. Вып. 150. С. 255–281.

412

Якубинский Л.П. История древнерусского языка. М., 1953. С. 87–92.

413

Там же. С. 89.

414

Там же.

415

Там же. С. 89–90.

416

Там же. С. 91.

417

Франклин С. Письменность, общество и культура… С. 287.

418

Ср.: Львов А.С. К истории слова грамота в древнерусской письменности // Исследования источников по истории русского языка и письменности. М., 1966. С. 88–103 (здесь: С. 91–92); Он же. Лексика «Повести временных лет». С. 322–324.

419

Львов А.С. К истории слова грамота… С. 92–93.

420

Ларин Б.А. Лекции… С. 28.

421

Там же. С. 31.

422

Ларин Б.А. Лекции… С. 35.

423

Slovnik jazyka staroslovenskeho – Lexicon linguae palaeoslovenicae / Ed. J. Kurz, Z. Hauptova. T. I–IV. Praha, 1966–1997 (здесь: T. III. S. 6).

424

I trattati dell’Antica Russia… P. 18. Ср.: Памятники русского права. T. I. С. 66.

425

Ларин БА. Лекции… С. 37.

426

I trattati dell’Antica Russia… Ρ. 17. Ср.: Памятники русского права. Т. I. С. 66.

427

Ларин БА. Лекции… С. 38.

428

Памятники русского права. Т. I. С. 67.

429

Ларин Б.А. Лекции… С. 43–44.

430

Там же. С. 45.

431

Там же. С. 44.

432

Там же. С. 45. В действительности эти пометы представляют собой оборванные заголовки статей: «О томь, еже (яко) не…» – ср. вероятное грен, зачало: Περί τού (μή) χρήναι…

433

Hüttl-Folter G. Die trat-/torot-Lexeme in den altrussischen Chroniken. Ein Beitrag zur Vorgeschichte der russischen Literatursprache. [Österreichische Akademie der Wissenschaften, Philosophisch-Historische Klasse. Sitznngsberichte. Bd. 420]. Wien, 1983. S. 10, 96–97,101.

434

Ibid. S. 157–171.

435

Ibid. S. 108.

436

Текст договоров в издании ПВЛ А.А. Шахматова можно было бы рассматривать в качестве «критического», однако это издание снабжено очень краткими комментариями, поэтому выбор тех или иных чтений в качестве «правильных»/«исконных» в большинстве случаев никак не обоснован. Ср.: Шахматов А.А. Повесть временных лет. Т. 1 (Вводная часть. Текст. Примечания). Петроград, 1916. С. 30–32 (907 г.), 33–40 (911 г.), 51–60 (944 г.), 86–87 (971 г.).

437

Рождественская ТВ. К вопросу о лингвистическом изучении договоров русских с греками X в. // «А се его серебро». Збхрник праць на пошану чл. – корр. НАН Украины М.Ф. Котляра ⁄ Вхдпов. ред. В. Смолгй. Ки’тв, 2002. С. 33–40.

438

Alberti A. Sulla traduzione dei trattati tra la Rus e l’impero Romano d’Oriente // I trattati dell’ Antica Russia… P. 127–150.

439

Иначе реконструирует греческое соответствие С.М. Каштанов: Каштанов С.М. Из истории… С. 49–50: θεοφόρητος. Однако с этой реконструкцией мы никак не можем согласиться.

440

Малингуди Я. Русско-византийские договоры… (Ч. 2). С. 63. Примем. 21. Иначе: Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 20. По (весьма правдоподобному) мнению С.М. Каштанова, данный эпитет не относился к первоначальному тексту договоров и был вставлен уже во время их бытования в составе ПВЛ: Каштанов С.Al. Из истории… С. 40–43.

441

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 112.

442

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 33.

443

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 117–118. Б.А. Ларин предлагал читать вирное'. Ларин В.А. Лекции… С. 44. Примем. 1 – с чем никак нельзя согласиться.

444

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 111–112; Сергеевич В.И. Греческое и русское право… С. 636–637; Обнорский С.П. Язык договоров… 0. 111.

445

Срезневский И.И Договоры с греками. С. 17; Обнорский С.П.. Язык договоров… С. 112; Якубинский Л.П. История древнерусского языка. С. 90.

446

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 32.

447

Обнорский С.П.. Язык договоров… С. 115.

448

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 17, 38; Обнорский С.П.. Язык договоров… С. 114.

449

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 38.

450

Обнорский С.П.. Язык договоров… С. 114.

451

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 37. Ср. довольно близкое по смыслу толкование И.А. Лавровского: «пытка, истязание, выпытывание», но и «насильственное отнятие вещи, соединенное с побоями»: Лавровский Н.А. О византийском элементе… 119. С.П. Обнорский заимствовал у Лавровского лишь первую часть его толкования – ‘истязания, пытки’: Обнорский С.П. Язык договоров… С. 111–112.

452

Обнорский С.П.. Язык договоров… С. 114.

453

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 116. Иначе: Каштанов СМ. Из истории… С. 51; Афиногенов Д.И. К проблеме реконструкции греческого текста договора князя Олега с греками 911 года // Ruthenica. Journal of East European Medieval History and Archeology. 2014. Τ. XII. C. 22–28 (здесь: C. 26).

454

Срезневский И.И Договоры с греками. С. 17, 28.

455

Памятники русского права. Т. I. С. 64.

456

Памятники русского права. Т. I. С. 6.

457

Срезневский И.И Договоры с греками. С. 17, 28; Обнорский СИ Язык договоров… С. 114. В Памятниках русского права (Т. I) регулярный перевод А.А. Зимина – «столько-то литров золота».

458

Лавровский ИА. О византийском элементе… С. 122–124.

459

Лавровский ИА. О византийском элементе… С. 111.

460

Sacharov A.N. I trattati tra la Rus’… Ρ. XXIX.

461

Так реконструирует Д.Е. Афиногенов: Афиногенов Д.В. К проблеме реконструкции… С. 25. Реконструкция А.С. Львова έπιγραφή представляется менее удачной: Львов А.С. Лексика «Повести временных лет». С. 322.

462

Лавровский ИА. О византийском элементе… С. 75.

463

Обнорский СИ. Язык договоров… С. 112.

464

Tермин встречается также в Древнеболгарском номоканоне с вар. непостыжьныи: Бенешевич В.Н. Древне-славянская кормчая XIV титулов без толкований. Т. I. Вып. 1–3. СПб., 1906–1907 (переизд. в серии: Subsidia Byzantina Lucis Ope Iterata, IIb. Leipzig, 1974). C. 256.4; 564.13; 741.4; 798.11.

465

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 112, 115.

466

Там же. С. 112.

467

Там же.

468

Для его объяснения предлагались гипотезы одна фантастичнее другой. Ср. их обзор в работе: Каштанов С.М. Из истории… С. 19–28.

469

Dujčev I. Pinax Rôs. P. 68.

470

Бибиков Μ.В. Русь в византийской дипломатии… С. 6; Афиногенов Д..В. К проблеме реконструкции… С. 25.

471

Ср.: Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 93–96; Срезневский И.И. Договоры с греками. C. 20; Обнорский С.П. Язык договоров… C. 113.

472

Обнорский С.П. Язык договоров… C. 112

473

Литаврин Г.Г. О юридическом статусе… С. 68.

474

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 34–45; Обнорский С.П. Язык договоров… C. 112.

475

Обнорский С.Π. Язык договоров… С. 112.

476

Каштанов С.М. Из истории… С. 45–46; Афиногенов Д.Е. К проблеме реконструкции… С. 25.

477

Обнорский С.Π. Язык договоров… С. 112; Афиногенов Д.Е. К проблеме реконструкции… С. 24. Малингуди вслед за Лавровским реконструирует περιφανής, но это едва ли верно. Ср.: Лавровский К А. О византийском элементе… С. 104–107; Малингуди Я. Русско-византийские договоры… (Ч. 2). С. 64.

478

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 17; Обнорский С.Π. Язык договоров… С. 114.

479

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 138–139. Ср.: Lexikon zur byzantinischen Grazitat (besonders des 9.-12. Jahrhunderts) / Erstellt von E. Trapp u.a. [Veroffentlichungen der Kommission fur Byzantinistik. Bd. VI/1-4]. Bd. 1 (A-К). Wien, 2001. S. 374. В итальянском издании предлагается иная интерпретация: salvezza, salute (I trattati dell’Antica Russia… P. 166).

480

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 115.

481

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 135.

482

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 17; Обнорский С.Π. Язык договоров… С. 114; Malingoudi J. Die russisch-byzantinischen Vertrage… S. 44.

483

Обнорский С.П. Язык договоров… C. 115.

484

Срезневский И.И. Договоры с греками. C. 17; Обнорский С.П. Язык договоров… C. 114.

485

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 132–133.

486

Срезневский И.И. Договоры с греками. C. 35

487

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 50–52; Обнорский С.П. Язык договоров… С. 113.

488

Ср.: Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 59–61; Обнорский С.П. Язык договоров… С. 113.

489

Некоторые термины этой группы уже были рассмотрены выше, в параграфе о кальках и заимствованиях.

490

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 116.

491

Там же. Вариант «вьсегда» выглядит более древним (исконным), чем явно книжный «воиноу». Кроме того, он сохранен в наиболее исправных списках договоров.

492

Там же.

493

Срезневский И.И. Договоры с греками. С. 32.

494

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 114.

495

Там же. С. 113.

496

Там же. С. 111.

497

Там же. С. 116.

498

Там же.

499

Там же.

500

Там же. С. 115.

501

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 116.

502

Sacharov A.N. I trattati… Ρ. ΧΧΙΧ-ΧΧΧ.

503

Лавровский Η.Α. О византийском элементе… С. 115; Обнорский С.П Язык договоров… С. 112.

504

Обнорский С.П. Язык договоров… С. 116.

505

Там же. С. 115.

506

Там же. С. 112.

507

Лавровский Н.А. О византийском элементе… С. 118.

508

Обнорский СН. Язык договоров… С. 115.

509

Срезневский Н.Н. Договоры с греками. С. 33.

Content

Византийские очерки. Труды российских ученых к XXIV Международному конгрессу византинистов

Византийская Палестина, Константинополь и Афон в русской паломнической традиции

Попытка церковно-административной реорганизации Южной Галлии в понтификат папы Зосима (417–418): мотивы и последствия

О некоторых аспектах сочетания мозаик и фресок в интерьерах византийских храмов

Итальянские фактории Причерноморья: методы колонизации

Причины военных побед в представлении византийцев Ч. 1. Ранневизантийские авторы (IV–VII вв.)

Три примера провинциально-византийских археологических культур Восточной Таврики

Договоры Руси с Византией X в.: проблемы датировки, языка и традиции текста

Requiescant in pace: памяти коллег

Список сокращений

Примечания