Дмитрий Лобачёв

История французского психоанализа в лицах

À mon petit ange.

© Д. Лобачёв, 2021

© ИД «Городец», 2021

Предисловие

Сложно переоценить влияние открытий Фрейда, которые изменили облик культуры и науки всего двадцатого века. Однако, если отказаться от общекультурных обобщений, интересно проследить влияние психоанализа на отдельно взятую нацию: какие положительные, какие негативные стороны дисциплина о бессознательном сумела обнажить в том или ином случае. Это касается и Восточной Европы, где психоанализ все еще окончательно не утвердился и где, пожалуй, психоанализу еще предстоит совершить свои собственные великие открытия в будущем, учитывая тот интеллектуальный потенциал, который имеется на постсоветском пространстве.

Тем более важной кажется нам возможность говорить об опыте французских аналитиков, чей авторитет и влияние на мировую психоаналитическую мысль сложно переоценить. Французский психоанализ, «французская психоаналитическая школа» до сегодняшнего дня остается одной из наиболее востребованных среди специалистов и интеллектуалов. Тем удивительнее, что фундаментального исследования на эту тему все еще не было написано, да и с переводами уже существующей иностранной литературы (как и с доступом к ней) есть некоторые сложности.

Книга, которую вы держите в руках, конечно же, не претендует на то, чтобы считаться исчерпывающим и фундаментальным исследованием. Ее главная задача, скорее, пробудить у читателей известный интерес к тем или иным персоналиям или теориям для дальнейшего самостоятельного ознакомления с ними и исследования. Не сомневаемся, что однажды мы сможем представить свой собственный, русскоязычный взгляд на проблему развития психоанализа как дома, так и в Европе, и в частности во Франции.

Ну а пока постараемся приблизить этот момент кратким изложением истории психоанализа во Франции в лицах.

Незамысловатое название, которое сложно из-за кажущейся, на первый взгляд, простоты заподозрить в двойном смысле, выбрано не случайно и соответствует той методологии, которую диктует нам изучение истории психоанализа вообще. Еще сто лет тому назад в знаменитом «Очерке по истории психоанализа» Фрейд писал: «Не следует удивляться субъективному характеру предлагаемого очерка… и той роли, которая отведена в нем моей личности, потому что психоанализ – мое творение»[1]. История психоанализа – это всегда история психоаналитиков, это всегда история чьего-либо творения; она отталкивается не от «объективного» – исторического развития государства, народа или политической системы; она берет свое начало как раз в субъективности автора и исследователя, субъективности теоретика и клинициста. Именно поэтому мы выбрали для себя такой путь – рассказать о специфике, особенностях психоанализа во Франции через судьбы различных людей, связавших с ним свою жизнь.

Есть еще и другая причина. О ней пишет, например, Ален де Мижолла: «Нельзя забывать о пристрастии французов к харизматическим личностям, умеющим соблазнять либо своим словом, либо окружающей роскошью, либо героическими идентификациями, которые они вызывают»[2]. Действительно ли это специфическая черта именно французского менталитета, судить сложно. Скажем лишь то, что в девятнадцатом – двадцатом веках мало какой крупный европейский народ избежал влияния «большой» харизматической фигуры, обещавшей своим сподвижникам наслаждение скорой победой. Однако в контексте психоанализа этот тезис однозначно справедлив: французский анализ выстроен не вокруг некой единой теоретической направленности, в отличие от английской или американской школ (которые представляют собой по крайней мере подобие теоретической целостности), а вокруг ярких и харизматических личностей, которых нам на территории постсоветского пространства явно недостает для того, чтобы психоанализ мог заявить о себе. Это еще одна причина, заставляющая нас говорить об истории психоанализа посредством личностей, его представляющих.

Приведенные ниже биографические очерки, конечно же, не исчерпывающи: главная их задача – рассказать о жизненном пути и теоретических воззрениях героев нашей книги. Эти очерки представляют скорее «введение», после которого заинтересовавшемуся читателю будет проще начать ознакомление с теми или иными текстами и персоналиями более детально. Отметим, что целостных жизнеописаний многих из упомянутых в книге героев нет как на русском, так и на иностранных языках. Это упущение (в духе жанра), нам хорошо известное еще со времен античности (сравнение с Плутархом и Светонием нам бы очень польстило, пусть родство с такими мастерами и налагает на нас лишь дополнительную ответственность), в силу возможностей исправляем, хотя в нашу задачу и не входило дать максимально подробный теоретический и биографический комментарий, так как в таком случае каждому из указанных авторов следовало бы посвятить отдельный том, а то и несколько. Разумеется, мы рассчитываем на то, что такие исследования еще появятся, ведь современный русскоязычный читатель все еще довольно плохо знаком с «французской школой», а самобытность и оригинальность многих из них заслуживает всяческого внимания и изучения.

Центральная фигура, которая упоминается, пожалуй, во всех главах книги, – Жак Лакан. Это непреднамеренно и вполне оправданно: Лакан действительно был тем человеком, вокруг которого завязывались самые горячие политические, теоретические и даже личные конфликты и споры. Вполне справедливо его можно назвать лицом французского психоанализа, и стыдливо преуменьшать его роль мы не намерены. Однако, с другой стороны, мы старались, насколько это возможно, избежать «лаканоцентризма» в описании тех или иных событий, стараясь в необходимый момент встать на место его противников и показать их точку зрения. Таким образом, как нам кажется, была соблюдена справедливость в отношении всех героев этой книги, каких бы взглядов они не придерживались.

По каким критериям отбирались персонажи нашего повествования? Конечно же, был ряд «очевидных» претендентов, таких как Ф. Дольто или А. Грин, а в отношении остальных приходилось учитывать не только степень их влиятельности (которую сложно как-то верно измерить или оценить), но и наличие достаточного количества источников, биографических свидетельств, как русско-, так и англо-, и франкоязычных. Именно известная ограниченность в материалах позволяет нам заранее извиниться за возможные неточности и ошибки, которые могут быть найдены в книге, и рассчитывать на благосклонность читателя в дальнейшем.

Мы заканчиваем предисловие с надеждой, что эта книга не только послужит возможностью скоротать пару вечеров, но и вдохновит кого-то на изучение французского психоанализа более детально. Свои старания, труды и знания мы всецело отдаем читателю, себе же, как говорил Александр Македонский, оставляем надежды.

Мари Бонапарт и Анжело Эснар

Для того чтобы понять причины, по которым психоанализ проникал во Францию, преодолевая огромное сопротивление, следует вернуться на три десятилетия назад от выхода «Толкования сновидений», в жаркое лето 1870 года. Тогда примерно три миллиона солдат, французов и пруссаков, по обе стороны границы разворачивались в боевые порядки. Пылили сапоги пехотинцев, уставшие кавалерийские кони недовольно фыркали, скрипели пушки полевой артиллерии, патриотически настроенные местные жители провожали солдат. Так начиналась франко-прусская война.

Домой вернулись далеко не все из марширующих.

Французы совершили ряд ошибок. Менее чем за месяц с момента начала войны (19 июля) их армия понесла большие потери, проиграла несколько сражений и утратила инициативу. Впрочем, даже отступающее войско – это все равно войско, и прусские военачальники это прекрасно понимали и не давали противнику ни минуты передохнуть. К осени стало понятно, что положение критическое, – к войскам выехал лично император Наполеон III, племянник того самого Наполеона Бонапарта. Он был неплохим реформатором, политиком, но оказался посредственным полководцем. Первого сентября 1870 года состоялось сражение при Седане: прусские войска разбили французов и буквально загнали все еще большое войско в ловушку, заставив укрыться за стенами города. Ближе к вечеру, когда прусские пушки стали стрелять по городу, французы капитулировали. Сдался и император Наполеон. К сожалению, в историю он вошел лишь как последний французский монарх, к тому же бесславно проигравший войну.

Для Франции начались тяжелые времена. Тщетные попытки сопротивления, осада Парижа, прусская оккупация, восстание Парижской коммуны 1871 года… и, конечно, унизительные условия мирного договора. Человеческие потери Франции составили семьсот пятьдесят тысяч человек (из них полмиллиона пленных); триста тысяч убитых гражданских, еще столько же французы потеряли, уступив Германии провинции Эльзас и Лотарингию (до войны там жили полтора миллиона человек). Но в первую очередь – ужас смерти, горечь поражения, национальное унижение. И словно в насмешку над всей Францией в Версале, в сердце французской государственности, 18 января 1871 года будет провозглашена Германская империя. Отто фон Бисмарк, этот железный человек, несгибаемый канцлер, добился своего.

Отнюдь не мудрено, что ближайшие сорок лет французы будут относиться ко всему немецкому очень… настороженно и готовиться к новой войне. «Анри Бергсон говорит, что, когда 4 августа 1914 года он развернул газету и его взгляд упал на протянувшийся через всю газетную полосу заголовок: “Германия объявляет войну Франции”», «Как все, кто в детстве пережил Франко-Прусскую войну 1870–1871 годов, последующие 12–15 лет он прожил с мыслью о неизбежности Новой войны, а в дальнейшем жил со сложным чувством вероятности и невозможности этой войны»[3]. Таких свидетельств можно было бы найти сотни, если не тысячи, и в целом они очень хорошо описывают настроения французов, отныне жаждущих отмщения, реванша[4]. Все немецкое будет отныне казаться подозрительным, «германское» варварство (в том числе и «интеллектуальное») будет противопоставляться просто по факту своего происхождения французской («латинской») культуре. Та же судьба постигнет и нарождающийся психоанализ, и молодой Фрейд во время стажировки в Париже будет слушать знаменитого невролога Жиля де ла Туретта, который расскажет, как именно они, французы, жестоко отомстят Германии. В ответ Фрейд лишь скромно заметит, что он еврей, а не немец или австриец.

И тем не менее, медленно, очень постепенно психоанализ все же проникал во Францию. Преимущественно это проникновение происходило через искусство и литературу: в начале века возникло мощное движение сюрреалистов, которое провозглашало ценность интуитивного и бессознательного искусства; психоанализом заинтересовались не только художники и поэты, но и некоторые философы. Только психиатрия все еще сопротивлялась «вторжению» теории Фрейда, но не устоял и этот бастион. Одним из представителей первой волны французских аналитиков, сделавших больше для популяризации, чем для развития психоанализа, был, как ни странно, военный врач Анжело Луи Мария Эснар (Angélo Louis Marie Hesnard), который родился в Понтиви в Морбиане 22 мая 1886 года (на северо-западе Франции). Оба его родителя работали в суде. Также у него был брат Освальд (Oswald, 1877–1936), изучавший немецкий язык, что в будущем очень пригодилось исследователю и первопроходцу психоанализа.

Эснар сперва учился у себя на родине в Понтиви, но в октябре 1905 года отправился в Бордо, чтобы поступить в Школу военно-морской и колониальной службы здравоохранения (ныне Школа службы здравоохранения армии, École du service de santé des armées de Bordeaux). Молодой человек поступил четвертым по оценкам на вступительных экзаменах. Таким образом, его карьера и будущее во многом были предопределены, и он надел форму офицера.

Его учителями в Бордо стали выдающиеся французские неврологи и психиатры: Альберт Питрес (Albert Pitres) и Эммануэль Режис (Emmanuel Regis,1855–1918). Режис был одним из наиболее влиятельных психиатров своего времени, а его работы до сего дня не утратили известную актуальность. Под его руководством Эснар в 1909 году написал диссертацию «Расстройство личности при психической астении» (Les Troubles de la personnalité dans les états d’asthenie psychique)[5], где едва ли не впервые во Франции можно обнаружить отсылки к психоанализу. В своей работе Эснар демонстрировал, что психическая астения – это первый этап деперсонализации, главным следствием которой становится стирание текущей личности и высвобождение некоторых автономным комплексов поведения и мышления[6].

Эснар окончил с отличием учебу в Бордо 5 июля 1908 года, блестяще защитил свою работу и даже получил за нее несколько наград, после чего ему, как отличнику, предоставили право выбора места службы – он выбрал колониальный флот. Отправился в Тулон (крупнейшую военно-морскую базу Франции), а затем, с 1910 по 1912 год, нес службу на крейсере «Адмирал Шарнер»[7], который охранял Ближневосточные владения Франции.

Эснар на службе проявил свои лучшие качества – активность, трудолюбие, живой интерес к окружающему миру. Где бы ни был: на Крите, в Египте, в Сирии, в Греции или Турции – во время остановок он посещал местные достопримечательности, много общался с коллегами, стараясь понять специфику колониальной медицинской помощи. Все это время он продолжал активно переписываться со своим наставником, заочно готовил к публикации несколько статей. Его командир Теофил Альберт Аллер (Théophile Albert Allaire) так описывал своего офицера: «Превосходный врач, высокообразованный и очень преданный своему делу, выполняющий свои обязанности с величайшим рвением и безупречным тактом»[8].

После двух лет службы Эснар отправился в Бордо, в местную больницу душевных болезней, где снова воссоединился со своим наставником Режисом. Вскоре после этого, в январе 1912 года, Фрейд получил письмо от Эснара, в котором тот извинялся от имени французской психиатрии за пренебрежение психоанализом[9].

Кроме психоанализа, Эснар активно занимался проблемой шизофрении по Брейлеру[10], а также военной психиатрией. Так, в частности, он анализировал нервные расстройства и психические последствия военно-морских катастроф[11] – взрывов броненосца «Йена» (12 марта 1907 года) и броненосца «Либертэ» (25 сентября 1911 года). «Йен» был довольно старым кораблем, который, находясь на ремонте в сухом доке, взорвался (по главной версии, из-за нарушений хранения боеприпасов), унеся с собой жизни ста семнадцати моряков и нескольких гражданских; «Либертэ» был одним из самых новых кораблей флота, к моменту гибели не успев прослужить и четырех лет. Трагедия унесла жизни более чем двухсот пятидесяти моряков и оставила примерно двести раненых.

В следующем, 1913 году во Франции на свет появилась первая работа, посвященная психоанализу, которая была написана Режисом и Эснаром («Учение Фрейда и его школа», La doctrine de Freud et de son ecole) и издана в журнале L’Encé phale («Головной мозг»). Еще через год, в мае 1914-го, незадолго до начала мировой войны, вышло более обстоятельное исследование фрейдовского метода – «Психоанализ неврозов и психозов» (La Psychanalyse des nevroses et des psychoses).

Эта книга – первая попытка прервать неловкое молчание касательно психоанализа во Франции, и она оказалась довольно успешной, хотя и рискованной. В момент, когда все немецкое вызывало как минимум недоверие и скепсис, авторы стали в некотором смысле апологетами Фрейда. Они, первые среди французских психиатров, проявили «беспристрастную независимость по отношению к зарубежным странам»[12], и в частности к психоанализу, который сочли очень полезными для французской психиатрии.

О работе Эснара и Режиса упоминал сам Фрейд в труде «Очерк истории психоанализа»: «Режис и Эснар совсем недавно попытались рассеять предубеждения своих соотечественников против нового учения, дав подробное и точное его изложение и только высказав некоторое сомнение в вопросе о символике. В самом Париже, кажется, еще господствует убеждение, которое так красноречиво излагал Жане на Лондонском конгрессе 1913 года, что все, что в психоанализе верного, повторяет с небольшими изменениями взгляды [самого. – Д. Л.] Жане»[13]. Этот текст также высоко ценил близкий друг и коллега Фрейда, Шандор Ференци. История этой работы будет иметь длительное продолжение – на протяжении двух десятилетий она окажется едва ли не единственным сочинением по психоанализу и выдержит несколько переизданий в 1922 и 1929 годах. Примечательны еще два момента: эта книга появилась на свет благодаря помощи брата Эснара, Освальда, который помогал ему с переводами с немецкого; также интересно высказывание Эснара в третьем издании, что лишь за десятилетний период изучения теории и пятилетний опыт практики ему удалось заменить прежние спорные представления другими[14].

Военные годы Эснар провел частично на берегу Атлантического океана, где была одна из баз военно-морского флота. Там же, по-видимому в сентябре 1915 года, он женился на Генриетте Алин Вимонт. В 1917 году был переведен в Тунис. Некоторое время в качестве военного медика он сопровождал транспортные и госпитальные суда от Адриатики до Северного моря[15].

После окончания войны, в 1919–1925 годах, он начал преподавательскую деятельность в чине профессора в своей альма-матер, в Школе военно-морской и колониальной службы здравоохранения. Одновременно с этим он преподавал в медицинской школе в Бордо. В это время его интерес к психоанализу не угас, Эснар стал одним из наиболее активных пропагандистов науки о бессознательном во Франции.

Так, например, в августе 1923 года он выступил на конгрессе франкоязычных психиатров и неврологов в Безансоне с темой «Психоанализ: этиологическое, методологическое значение, терапевтическое и психиатрическое учение» (La Psychanalyse: Valeur е́tiologique, methodologique, therapeutique et psychiatrique de la doctrine). Эснар говорил: «Психоанализ, свободный от терминологических ошибок, теоретических преувеличений, присоединившийся к психиатрии, – это все еще громоздкий, но весьма ценный метод и доктрина, которая имеет неоспоримое право на наши симпатии как ученых, так и граждан Франции»[16]. Другой пример активной деятельности Эснара – привлечение на свою сторону молодых психиатров вроде Рене Лафорга (Renе Laforgue)[17], с которым они, в числе прочих, основали группу «Психиатрическая эволюция» – сообщество молодых психиатров, стремившихся к реформам в психиатрии. Эснару было относительно легко завоевывать аудиторию: «К своему таланту писателя, признанному в университетах и даже в крупной прессе, Эснар добавляет умение разговорчивого лектора и оратора с легкой и грамотной речью»[18].

Вскоре после этого, летом 1925 года, он по делам службы отправился на Дальний Восток, в порт Сайгон, и по пути делал небольшие заметки и зарисовки. Так, например, он описывает свой день, 11 августа, 1925 года: «Часть дня была посвящена подготовке похорон несчастного квартирмейстера, который на днях упал в воду. Его распухшее и отвратительное тело было найдено недалеко от пристани Мессежери. Я отправил его в портовый лазарет, а затем в госпиталь. Днем у меня хорошая работа – провести его вскрытие. Фильм ужасов! Потом возвращаюсь на борт: справки, бумаги, телефонные звонки… уф!..»[19]. Да, нелегка служба военного врача, однако Эснар с ней справлялся!

Через полгода он вернулся в Европу и сразу же начал выступать на конференциях: сперва в Женеве среди швейцарских психиатров, затем на Конференции франкоязычных психоаналитиков. Примерно в это же время он, вероятно, начал собственную практику, что примечательно, наотрез отказавшись от прохождения дидактического анализа. Так, постепенно, преодолевая сопротивление психоанализу и сопротивление «германизму», Эснар стал одним из главных лиц французского психоанализа, и в ноябре 1926 года он участвовал в создании Парижского психоаналитического общества (ППО) (Societe Psychanalytique de Paris, SPP), которое возглавлял дважды – в 1928 и 1930 годах, а в 1927 году стал одним из учредителей Revue francaise de psychanalyse – «Французского журнала психоанализа», самого авторитетного и долгое время единственного печатного издания, где могли бы публиковаться статьи и переводы психоаналитической тематики. О том, как «много» психоаналитиков было во Франции, свидетельствует письмо Лафорга Фрейду от 30 января 1926 года, в котором он перечисляет имена десяти человек, участников парижской группы, – Сокольницка, Лафорг, Пишон, Алленди, Паршеминье, Борель, Эснар, Левенштейн, а также швейцарцы Р. де Соссюр и Шарль Одье[20].

Впрочем, наличие собственного печатного органа еще не означало полностью решение проблемы с переводами и изданиями Фрейда на французском. У французских аналитиков все еще не сложилось внятной традиции перевода фрейдовской терминологии, а, как известно, именно особенности перевода существенно влияют на понимание тех или иных концепций. Самый простой пример такого рода – это отличие, которое мы обнаруживаем между терминами «влечение» и «инстинкт». Эснар стал одним из участников лингвистической комиссии, которая должна была раз и навсегда решить проблемы с фрейдовскими переводами и психоаналитическим словарем в целом.

Французский психоанализ 20–30-х годов состоял преимущественно из двух больших «групп»: условно «ортодоксов» вроде Мари Бонапарт, о которой речь пойдет далее, и «галлов», французских теоретиков, принимающих общие идеи Фрейда, но отрицающих некоторые частные моменты его теории, скажем, пресловутую «инфантильную сексуальность» или примат эдипова комплекса. Главной задачей «галлов» было преобразовать строгий немецкий дух психоанализа («варварский»), латинизировать его. Большинство представителей последующих поколений (самый яркий из которых – Лакан) в той или иной мере пошли этим же путем.

Эснар не стеснялся своих взглядов на психоанализ. Так, например, 23 января 1932 года в письме к своему анализанту Бернару Грассе (Bernard Grasset), крупному французскому книгоиздателю, он заявлял: «Забудьте всю эту яркость, грандиозность, все эти Эдипы. Вы, как тонкий и чудесный интуитивный галл, не позволяйте себя вводить в заблуждение далее этим иудео-германским очарованием»[21]. Специфика первых лет психоанализа во Франции была в том, что многие из числа первых аналитиков обучались анализу собственно уже во время практики, периодически освещая ход своей работы, посещая Фрейда или кого-то из его ближайших коллег.

Фрейд с опаской относился к некоторым молодым французам. Например, к Пишону и Эснару сложилось определенное недоверие, поскольку, по мнению Фрейда, они были слишком склонны к компромиссам с медиками и маргинальными группами[22],[23].

Одновременно с активной психоаналитической деятельностью продолжалась и деятельность Эснара в качестве военного врача. Он занимал несколько важных постов по управлению военно-морской медицинской службой в Алжире и Африке. В круг научных интересов Эснара также входила психиатрия и нейропсихиатрия, психология и психиатрия военных неврозов и травм, психология преступности.

С началом войны Эснар оказался в Тунисе, в Бизерте, где стал свидетелем капитуляции Франции, прихода к власти правительства Виши, вступившего в союз с нацистами, из-за чего случилось множество больших и маленьких, но одинаково непоправимых катастроф. Так, например, вице-адмирал Эдмонд Даррьен, командующий отрядом кораблей в Тунисе, в декабре 1942 года получил сразу два приказа: открыть огонь по войскам союзников, высаживающихся на побережье, а затем передать свой небольшой флот в руки местных немецких войск и вывести свои части из Туниса. Так и не открыв огонь по войскам союзников, он, опасаясь агрессии против своих солдат со стороны нацистов, передал немцам три старые подводные лодки и три торпедных катера (нацисты так и не воспользовались ими до конца войны). После войны офицера судили и приговорили к пожизненному сроку; из-за того, что подсудимый фактически ослеп, ему в 1946 году временно дали отсрочку от приговора, однако спустя несколько дней он скончался. За него заступилось множество офицеров, в частности Эснар, который писал: «Во время этого трагического кризиса совести, который переживал адмирал, я мог только подтвердить наличие в нем чувства, которое я знал очень давно: француз с чистейшим французским нравом… сентиментально привязанный к родной стране и, следовательно, к своей великой родине, не любящий англичан, но испытывающий упорную ненависть к Германии. Однако и прежде всего честная и верная душа, пренебрегающая своими сокровенными личными стремлениями и ставящая превыше всего: дисциплину, слепое подчинение Отечеству и т. д.»[24].

Самому Эснару, оставшемуся на службе, тоже пришлось выдержать целый шквал критики. Во время пребывания в Африке он работал над статьей «Иудаизм Фрейда» (Sur l'israélisme de Freud), призванной показать, что психоанализ мало связан с «еврейской» культурой и представляется независимой дисциплиной. Опубликована статья в 1946 году. Послевоенная общественность, конечно, нападала из-за нее на Эснара.

Сам же военный врач в условиях, мягко говоря, «боевых» не теряет бодрости духа и вместе с немногочисленными оставшимися коллегами организовывает и поддерживает медицинскую службу в Бизерте, под бомбардировками союзников (так, только 17 апреля 1943 года, к полудню на территорию больницы упало 17 взрывных бомб, чудом не повредивших здания[25]), в условиях информационного вакуума, без медикаментов и денег, в политическом хаосе и регулярных вспышках эпидемий.

Впрочем, после войны не только Эснар, но и Лафорг, сотрудничавший с коллаборационистами, попал в немилость, и члены Международной психоаналитической ассоциации (МПА) ему это еще припомнят, равно как и неортодоксальную позицию, ведь, переехав в 1949 году в Тулон, он продолжил свою частную практику, но в свойственной ему нестрогой манере. Именно поэтому спустя четыре года во время событий первого раскола 1953 года он поддержал Жака Лакана. Этот раскол стал следствием конфликта между условно «либеральной» частью аналитиков во главе с Д. Лагашем и Ж. Лаканом и ее «консервативной» партией, возглавляемой С. Наштом[26].

В 1959 году Эснар так и не обрел славу «лаканиста», но стал президентом Французского психоаналитического общества. Это не помешало участникам МПА в 1961 году отказать Эснару и Лафоргу в признании. Когда в 1963 году произошел новый раскол в среде французских аналитиков, Эснар вновь последовал за Лаканом в созданную им «Парижскую школу Фрейда» (École freudienne de Paris).

В 1961 году Эснар закончил работу над книгой «Фобии и фобические неврозы» (Les Phobies et la Nevrose phobique); всего он стал автором десятка книг и более чем сотни статей по психоанализу, психологии, психиатрии и медицине. Более всего Эснара занимала тема истории психоанализа и его равзития, причем как во Франции, так и в мире. Интересны его тексты «От Фрейда к Лакану», а также «Психология преступления», написанная в 1961-м, но изданная в 1968 году.

В 1964 году по семейным обстоятельствам он покинул Тулон, чтобы обосноваться в Нанте, недалеко от места, где родился. Там же он и умер 17 апреля 1969 года, войдя в историю французского психоанализа под шутливым прозвищем «адмирал», но тем не менее оставаясь представителем «героического» поколения, на долю которого выпала честь нести знамя психоанализа сквозь бушующий шквал критики и пламени войны.

Однако нужно понимать, что даже героизм первопроходцев и их стремление познакомить французов с Фрейдом не позволили бы добиться и половины результата, если бы не участие Мари Бонапарт, чья помощь и поддержка в формировании психоаналитического общества в свое время стала незаменимой.

История жизни этой женщины вообще может легко сойти за пьесу и роман. В этом произведении главная героиня была бы сильной и волевой, она жила бы в сложное время, когда одна эпоха приходила на смену другой, ее окружали бы самые интересные личности прошлого, и всюду, где она оказывалась, она оставалась бы в центре внимания. И, конечно же, в этой книге была бы загадка.

О которой мы еще успеем сказать несколько слов далее.

* * *

Мари Бонапарт (Marie Bonaparte) родилась 2 июля 1882 года в Сен-Клу и своей звучной фамилией обязана прадеду – Люсьену Бонапарту (брату императора Наполеона). Впрочем, она была наследницей не только известной фамилии, но и солидного состояния, которое досталось ей от деда по матери, Эдмона Бланка (Edmond Blanc), крупного предпринимателя, отстроившего Монте-Карло и умершего в 1877 году.

Родителями Мари, или, как ее ласково называли дома, Мими, были Ролан Наполеон Бонапарт, принц Канино и Мусиньяно (1858–1924), выдающийся ученый-антрополог и географ, и принцесса Мари-Феликс Бонапарт (урожденная Мари-Феликс Блан). Супруги прожили вместе всего два года после свадьбы в 1880 году. Спустя месяц после рождения дочери мать Марии умерла от эмболии.

Сложно сказать, как именно на это повлияла столь ранняя смерть матери, но факт остается фактом – главная роль в воспитании дочери теперь принадлежала отцу, но в силу своих занятий он не мог уделить достаточно времени ребенку, проводя много часов в научных дебатах и экспедициях. Мари больше общалась с наставниками и прислугой. Девушка любила читать, интересовалась наукой и искусством; в своих дневниках она красочно описывала перипетии своей жизни, проводя некое подобие «самоанализа» (насколько он возможен в столь ранние годы). Но так же рано, как и ее таланты, проявилась и другая часть ее личности, с которой она должна будет бороться на протяжении всей своей жизни: фобии, невротичность, ипохондрия, рано увиденные сексуальные сцены, одержимость которыми станет навязчиво преследовать ее до конца жизни.

В возрасте двадцати пяти лет, в 1907 году, Мари вышла замуж на графа Георга Корфского (сына русской княгини Ольги Константиновны и греческого короля Георга Первого), после чего стала именоваться принцессой Греческой и Датской. Разумеется, брак был спланирован родителями пары, но молодые все равно были довольно близки, правда, явно не так, как бы этого хотелось ему и ей.

Супруга Мари связывали очень теплые чувства с дядей Вальдемаром, адмиралом флота, и во время визита молодой пары к нему в гости Мари больше времени проводила в компании старшего родственника своего мужа (окружающим было сложно не заметить их интерес друг к другу, в то время как ее супруг относился к происходящему флирту равнодушно). Такое же равнодушие Георг выказал во время бурного романа своей жены с принцем Оге, графом Русенборгским (сыном Вальдемара Датского). Как станет понятно спустя время, ее супруг был склонен к гомосексуальности, что, конечно же, также нанесло удар по принцессе.

Это обстоятельство, вероятно, подтолкнуло принцессу искать другие способы удовлетворения собственных потребностей, хотя бурные романы не помешали Мари стать матерью: первый раз в 1908 году, когда на свет появился Питер (1908–1980), и второй раз в 1910 году, когда родилась ее дочь Евгения (1910–1989). Вскоре после рождения дочери Мари, жившая преимущественно во Франции (в то время как ее супруг часто ездил по Европе и подолгу оставался в Греции, где выполнял возложенные на него королевские обязанности), вступила в длительную связь с французским политиком, премьер-министром Аристидом Брианом. Этот роман продлился более шести лет, даже несмотря на политические сложности, к которым он мог привести во время мировой войны.

Но несмотря на обилие романов и любовных связей, принцесса Бонапарт страдала от фригидности, не получая оргазма во время секса (но достигая его во время мастурбации). Именно этот симптом заставил ее заниматься исследованиями женской сексуальности, поначалу не приносившими особенной пользы[27], если не сказать большего, пока ее внимание не привлек психоанализ.

В 1923 году один из ее «хороших знакомых», Гюстав Лебон, посоветовал ей прочесть лекции Фрейда по введению в психоанализ. Тексты основателя психоанализа произвели на нее глубокое впечатление. В ноябре принцесса познакомилась с психиатром Рене Лафоргом, который читал Фрейда начиная с 1913 года и был лично знаком с венским мэтром. Именно он первый посвятил ее в таинства психоанализа.

В 1924 году умер отец Мари, Бонапарт снова переживала приступ тяжелой ипохондрии и просила Лафорга уговорить Фрейда взять ее в анализ. Никакие сомнения Фрейда не могли устоять перед напором этой женщины.

В этот же момент, осмысляя свои сексуальные и жизненные неудачи и трагедии, Бонапарт обратилась к художественной литературе (как уже делала прежде) и опубликовала сборник рассказов «Весна в моем саду» (Le Printemps sur mon jardin)[28].

Когда 30 сентября 1925 года[29] Мари попала, наконец, на прием к профессору Фрейду, который в разговоре с ней произнес свою знаменитую фразу: «Великим вопросом, на который никогда не было дано ответа и на который я все еще не могу ответить, несмотря на мое тридцатилетнее исследование женской души, является вопрос: “Чего хочет женщина?”»[30], она имела уже максимально общие представления о психоанализе. Конечно же, темпераментная женщина захочет большего. Так началась история отношений Фрейда и, вероятно, наиболее оригинальной его ученицы, чья жизнь может сама по себе послужить интересным клиническим случаем. Едва ли Бонапарт и сам Фрейд хотели бы полноценного раскрытия всех подробностей, однако некоторые выводы о характере этого анализа мы можем сделать. Мы постараемся оставить наши возможные интерпретации этого случая, предоставив читателю делать вывод самостоятельно.

Мари Бонапарт была очень заинтересована в анализе, но еще больше – во Фрейде, которого почитала гением и чей авторитет был для нее непререкаем. Возможно, именно эта авторитетность позволила Фрейду пробиться сквозь истерическое сопротивление и выявить бессознательное, сформированное в условиях строгого аристократического воспитания. Поначалу Фрейд сомневался в возможности анализа (сказывалась разница между сыном торговца и наследницей знаменитой европейской фамилии), но потом проникся глубоким уважением к женщине, посвятившей свою жизнь психоанализу (и лично ему, Фрейду?). Насколько Фрейд был проницательным аналитиком, настолько Бонапарт будет в будущем заботливой по отношению к нему. Впрочем, и сам Фрейд ценил Бонапарт и старался это всячески подчеркнуть. Например, ближайший круг коллег и друзей Фрейда, так называемый тайный комитет, созданный вскоре после ухода Юнга, имел отличительную черту – все его члены носили особые кольца, тем самым еще более напоминая настоящее тайное общество. За всю жизнь Фрейда чести носить сокровенное кольцо удостоилось всего несколько женщин: дочь Фрейда, жена Эрнста Джонса, Лу Саломе и, конечно, Мари Бонапарт.

Поскольку Мари не имела возможности постоянно жить в Вене, она часто навещала Фрейда, тем самым подтверждая эффективность практики «челночного» анализа, когда анализант посещает аналитика несколько недель подряд, а затем вновь отбывает к себе на родину. Анализ продлился вплоть до смерти Фрейда, а переписка принцессы Бонапарт и Фрейда стала ценным историческим источником.

Одним из результатов психоанализа с Фрейдом стало все более увеличивающееся число работ по психоанализу, выходящих из-под пера Бонапарт. Так, уже в 1927 году она издала большое эссе «О символизме трофеев головы» (Du Symbolisme des trophees de tete). Из заголовка ясно, что речь идет о проблеме понимания культа рогов, которые в этнографических толкованиях приобретают двойственное значение: с одной стороны, мужской силы, с другой – мужчины, который в своей силе уже обманут; так всемогущество может обернуться переживанием кастрации[31]. Пригодилось ли научное наследие ее отца во время написания этого исследования, нам неизвестно.

В двадцатых годах во Франции уже было несколько человек, заинтересованных в развитии психоанализа, и Мари Бонапарт стала своеобразной точкой притяжения для нарождающегося общества. Имея финансовые ресурсы, она издавала переводы Фрейда, а уже в ноябре 1926 года под ее покровительством организовано упомянутое нами Парижское психоаналитическое общество. Год спустя Бонапарт начала издавать известный психоаналитический журнал. Ее усилиями в 1934 году создан Институт психоанализа, готовящий аналитиков.

В это время вышла важная работа Мари Бонапарт: продолжая славную традицию увлечения французскими интеллектуалами жизнью и творчеством Эдгара По, она написала психоаналитическое исследование «Эдгар По, его жизнь и творчество: психоаналитическое исследование» (Edgar Poe, sa vie, son œuvre: étude psychanalytique). Как часто бывает с работами аналитиков, дело было личное: Мари вспоминала, что долгими летними вечерами отец читал ей рассказы По, и потом она уже сама захотела прочесть больше произведений американского автора[32]. Однако то, что образ По связан с образом ее собственного отца, подтверждает косвенно и ее мысль о том, что скупость, которая так мучила писателя, как и всякая скупость вообще, связана с кем-то или чем-то; Бонапарт словно уравнивает денежную скупость со скупостью любви отца в ее детстве[33].

Бонапарт переводила многие тексты Фрейда, и хотя сегодня качество перевода вызывает у исследователей справедливое сомнение, это было весомым вкладом в продвижение психоанализа во Франции. Из-за одного из таких переводов, опубликованных в 1927 году («Воспоминания о детстве Леонардо да Винчи») под ее собственным именем, разразился скандал («аристократке не пристало…»), и даже ее супруг вмешался, требуя порвать отношения с Фрейдом и психоанализом. Стоит ли говорить, какую отповедь получили и он, и ее критики?

Но ее уважение к Фрейду не было раболепством. Когда было нужно, она умела проявить настойчивость, что и случилось, например, в 1934 году. Вдова Вильгельма Флисса выставила на аукцион переписку Фрейда и его коллеги; справедливо полагая, что Фрейд захочет уничтожить письма, как уже поступал неоднократно со своей перепиской и некоторыми черновиками, Мари выкупила письма и тщательно хранила их в своей банковской ячейке, лишь в 1950 году позволив опубликовать часть из них.

Когда гитлеровцы оккупировали Австрию, Мари Бонапарт пришла на помощь Фрейду. Через влиятельных знакомых и огромные денежные «вложения» она сумела буквально «выкупить» голову Фрейда и его семьи у нацистов. Как сложилась бы судьба Фрейда в противном случае, сомневаться не приходится: многочисленные родственники Фрейда (среди них все четыре родные сестры) умерли в концлагерях.

Несмотря на военные перипетии, Бонапарт успела в 1939 году опубликовать сборник собственных детских записей, дневников и рисунков, которые снабдила развернутым психоаналитическим комментарием[34]. После оккупации Франции принцесса ненадолго задержалась во Франции. Сперва она переехала на относительно свободный юг Франции, затем, в феврале 1941 года, перебралась в Афины, оттуда – в Египет; и отовсюду, преследуемая войной, принцесса была вынуждена бежать дальше, найдя себе временное пристанище лишь в Южной Африке (Кейптаун), где, повинуясь собственному активному характеру, времени зря не теряла, успешно просвещая местных психиатров касательно учения Фрейда. В 1944 году она переехала в Англию, несколько раз бывала в США.

В 1948 году Мари Бонапарт развелась со своим супругом. Это нисколько не изменило ее любвеобильный характер; ведь до развода она состояла в отношениях со множеством мужчин: социологом и психологом Гюставом Лебоном (на которого Фрейд ссылается в работе «Психология масс» и который посоветовал посетить лекции венского аналитика), с хирургом Альбертом Ревердином, с психоаналитиком Рудольфом Левенштейном и с врачом Жаном Труазе.

В 1951 году из-под пера Бонапарт вышла книга «Женская сексуальность» (De la sexualite de la femme), пожалуй, главная ее работа. Нас, как и читателя, соблазняет мысль о том, что в этом труде изложены результаты ее собственного исследования себя, и, несмотря на то, что сегодня некоторые положения этой книги могут быть названы устаревшими, это не отменяет ценности работы для истории психоанализа и для понимания биографии самой Бонапарт. Автор в этой книге выводит формулу «здоровой» женской сексуальности, которая должна занимать место «посредине»: между садистскими и мазохистскими наклонностями, между фигурами отца и матери, между клитором и вагиной. Главной особенностью женской сексуальности является то, что, в отличие от мужчины, чья сексуальность прямо или косвенно сопряжена с фаллосом, женская сексуальность как бы «застревает» между вагиной и клитором.

Любое отклонение от этой нормы является формой перверсии; патологичным также выглядят для Бонапарт попытки избежать материнства, в котором она видит главную цель процесса женской сексуации. Другое важное положение работы – сомнение в неисчерпаемой важности Эдипова комплекса, чья травматичность кажется для Бонапарт преувеличенной.

В 1957 году на юбилейном, двадцатом Международном психоаналитическом конгрессе Мари Бонапарт прочла доклад, содержание которого современники расценили отчасти как отчет о работе, проделанной ею самой: она говорила, что более полувековое существование психоанализа привело к освобождению сексуальности, к большей сексуальной свободе женщин, большей открытости по отношению к детям. Человечество стало менее лицемерным, и, возможно, даже добилось большего счастья. Анализ помогает принимать реальность смерти и иметь больше мужества при встрече с нею, как показывает пример Фрейда[35].

В профессиональном обществе, неформальным лидером, «апостолом» которого она была, Бонапарт заслужила репутацию строгого и даже жесткого человека. «Фрейд-Сказал-Бы-Так-Же» – такое прозвище получила она за склонность к авторитарному правлению, которое опиралось на ореол любимой ученицы Фрейда. В одном из писем Лафоргу она заявила: «Фрейд мыслит, как я». Понятное дело, что многие, особенно более молодые коллеги, относились к этому несколько иначе. Бонапарт оставалось только бороться с ними, как это было с Лаканом, которого она ненавидела[36]. Однако Лакан был больше чем «непокорным» аналитиком, «еретиком» в глазах принцессы и МПА – Лакан стал стихией, которую не смог одолеть и сам. К тому же восьмидесятилетней Бонапарт пришлось бороться и с другим противником, лейкемией, и в этой борьбе победить шансов было еще меньше, чем в противостоянии с Лаканом, которого она могла хотя бы выставить за пределы сообщества. Мари Бонапарт скончалась на восьмидесятом году жизни, 21 сентября 1962 года.

Герои этой главы Эснар и Бонапарт покажутся нам очень разными. Отличен их путь знакомства с психоанализом, отлично отношение к предмету психоанализа, отличны их характеры, мировоззрения, симптомы. Но кое-что общее между ними все же есть: они искренне верили в ценность психоанализа, в правильность того, что делали, и каждый из них по-своему был уверен в истинности того пути, более или менее ортодоксального, который выбирал для себя.

Их теоретические взгляды, вероятно, не покажутся нам слишком оригинальными или значимыми: куда важнее их организационная и просветительская деятельность, благодаря которой стало возможным развитие психоанализа во Франции. В конечном счете кто-то должен был читать и переводить Фрейда, кто-то должен был заложить основы французского понимания классика психоанализа, несмотря на то, что, как писала сама Бонапарт: «У французов есть национальный характер, который затрудняет понимание психоанализа… Первичные процессы, которые специфичны для бессознательного и раскрываются в ходе психоанализа, сталкиваются лицом к лицу со “здравым смыслом”, логическим мышлением, “хорошим вкусом” и чувствительностью; они легко возмущают французский дух, который затем забывает, что природные явления не всегда бывают по вкусу, что, впрочем, не мешает им продолжать существовать, как говаривал наш Шарко»[37].

В некоторой степени это причта: кто-то должен был ухаживать за каменистой почвой в надежде, что однажды она даст небывалый урожай. Им повезло: еще при жизни они смогли его увидеть.

Литература

1. Бонапарт М. Женская сексуальность. М.: «Культурная инициатива», «Русский мир», 2010.

2. Бонапарт М. О символизме трофеев головы, Ижевск: ERGO, 2011. 76 с.

3. Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://royallib.com/book/dgons_ernest/gizn_i_tvoreniya_zigmunda_freyda.html (дата обращения: 23.12.2020).

4. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М.: ИД «Территория будущего», 2010. 560 с.

5. Сайт семьи Эснар [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://bernard.hesnard.free.fr/ (дата обращения: 23.12.2020).

6. Сайт, посвященный Анри Эю [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.ey.asso.fr (дата обращения: 23.12.2020).

7. Свидетельские показания Анжело Эснара по делу адмирала Даррьена [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://archive.wikiwix.com/cache/index2.php?url=http%3A%2F%2Fbernard.hesnard.free.fr%2FHesnard%2FAngelo%2FDerrien.html (дата обращения: 23.12.2020).

8. Фрейд З. К истории психоаналитического движения [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://freudproject.ru/?p=1136 (дата обращения: 23.12.2020).

9. Элленбергер Генри Ф. Открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии. Ч. II. М.: «Янус», 2004. 572 с.

10. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе / Общ. ред. А. М. Боковикова. М., 2001. 752 с.

11. Bertin C. Marie Bonaparte: a life. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1982 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://archive.org/details/mariebonaparteli00bert (дата обращения: 23.12.2020).

12. International dictionary of psychoanalysis. Editor in chief – Alain De Mijolla, Thomson Gale, 2005.

13. Reading French Psychoanalysis. Dana Birksted-Breen and Sara Flanders, ed. London, 2010.

14. Turbiaux M. Un psychiatre-psychanalyste à l'ombre des épées. I. An-gélo Hesnard (1886–1969), médecin de la Marine, neuro-psychia-tre, psychologue, hygiéniste // Bulletin de psychologie, 2009/6 (Nu-méro 504). P. 553–568.

Саша Нашт

Саша Нашт – один из наиболее видных представителей французского психоанализа ХХ века. С его именем связан расцвет психоанализа во Франции, включение французских психоаналитиков в международное сообщество, а с его характером – наибольшие конфликты и расколы в среде аналитиков. Однако Нашт интересен еще и теоретическими идеями, и взглядами на сущность психоанализа и его назначение, и просто как человек с интересной и непростой судьбой. В силу этого он заслуживает куда более подробного жизнеописания, чем то, которое мы можем предложить читателю.

Существует множество переводов фамилии Саши Эмануэля Нашта (Sacha Emanoel Nacht) на русский: Накт, Нахт, Наш… Это связано с тем, что будущий лидер французских психоаналитиков родился не во Франции, а на другом конце Европы, и фамилия его тоже не французская, отнюдь: Нашт появился на свет 23 сентября 1901 года в крохотном городке Рекечун (Răcăciuni) на востоке Румынии, «в глубоком молдавском лесу» [38]. Правда, со временем семья переедет в пригород Бухареста, однако ее финансовое положение будет по-прежнему нестабильным. Отцом Нашта был Сэмюэль Нашт (Samuel Nacht), обедневший в результате пожара на собственном небольшом лесопильном заводе, и Сесилия Бриль (Cecilia Bril), женщина, которая «читала французские романы и надеялась, что однажды ее сын станет врачом» [39].

Когда пришла пора выбирать профессию, сын прислушался к желанию матери, и его выбор пал на медицину. Поступив на медицинский факультет, Саша проучился там всего около года: вмешались обстоятельства, не зависящие от него, так называемая политика Numerus Clausus, ограничивающая количество евреев в румынских учебных заведениях. Важно отметить, что еще дед Нашта принял христианство, однако Саша никогда не забывал о своих корнях и «еврейской идентичности» (хотя до конца жизни он был убежденным атеистом).

В 1919 году он уезжает во Францию, чтобы продолжить обучение, легко сдает «академическую разницу». Франция была выбрана не случайно: молодой человек, как пишет Э. Рудинеско, «носивший русское имя и немецкую фамилию, всегда хвалился своей любовью к Франции перед лицом Османского варварства»[40]. Второй причиной было то, что французская медицина считалась в то время одной из лучших в мире, больших успехов достигала неврология и психиатрия, первой Нашт интересовался особенно. Одним из учителей, оказавших на него большое влияние, был Шарль Фуа (Charles Foix), талантливый невропатолог и терапевт, к тому же писавший весьма неплохие стихи.

В 1926 году Нашт наконец-то защищает дипломную работу по теме «К вопросу об изучении патологической анатомии сифилитического миелита в целом и его прогрессивных формах». Но к этому моменту его интерес к неврологии постепенно уменьшается, и Нашт обращается к психиатрии. Существует легенда о том, что интерес к психоанализу возник у Нашта еще в 1922 году, во время просмотра пьесы «Пожиратель»[41] (Le Mangeur) одного из французских драматургов-символистов Анри Ленормана (Henri Lenormand), который использовал в своих произведениях идеи, схожие с фрейдистскими, например о бессознательном. Полагать, что один-единственный вечер кардинально изменил научный интерес Нашта, нельзя, но история с пьесами Ленормана лишний раз доказывает: психоанализ сперва проникал во Францию вместе с искусством – сюрреализмом и символизмом.

По всей видимости, действительно психоанализ стал привлекать Нашта задолго до середины 1920-х, так как в 1927 году он уже участвовал в психоаналитической конференции по шизофрении и уже проходил свой собственный психоанализ, окончив его в 1928 году. После этого Нашт вступил в ППО; в этот период оно было весьма немногочисленным: «Из письма Лафорга Фрейду от 30 января 1926 года следует, что в парижскую психоаналитическую группу входили десять человек: Сокольницка, Лафорг, Пишон, Алленди, Паршеминье, Борель, Эснар, к которым присоединились также Левенштейн и швейцарцы Р. де Соссюр и Шарль Одье, а также Мари Бонапарт»[42]. 17 января 1928 года он избран членом этого общества, а через полтора года – его действительным членом.

Французское психоаналитическое сообщество имело определенную иерархию, которая в будущем станет объектом критики Лакана и его единомышленников. Отношение Нашта к этой системе остается неизвестным, однако ему придется защищать устоявшийся порядок вещей. Можно предположить, что Нашт, пройдя непростой жизненный и профессиональный путь, испытав трудности интеграции во французское общество, не видел ничего плохого в сложностях становления психоаналитиком.

Собственный анализ Нашт проходил у Рудольфа Левенштейна, но этот анализ нельзя считать завершенным (как писал Фрейд: «Бывает ли естественное окончание анализа, можно ли вообще привести анализ к такому завершению?»[43]), так как по рекомендации Мари Бонапарт Нашт отправился в Вену, к самому Фрейду. Основатель психоанализа вскоре отказался от анализа Нашта, поскольку его немецкий оставлял желать лучшего; вместо Фрейда анализировать Нашта стал Хайнц Хартман, будущий основоположник «эго-психологии». Когда Хартману пришлось покинуть Вену, он иммигрировал в Париж, где и продолжил работу с Наштом.

Спустя несколько лет Нашт обратил на себя внимание. В 1931 году он начал работать в больнице Св. Анны под руководством незабвенного Анри Клода, психиатра, который был защитником идей Фрейда во Франции и оказал значительное влияние на формирование «новой» волны будущих психоаналитиков. При Клоде Нашт стал руководителем лаборатории психотерапии и психоанализа. В 1933 году Нашт (в качестве иностранца) прошел специальный экзамен, позволявший работать в психиатрических больницах начинающим врачам.

В 1935 году опубликована его первая книга «Психоанализ психоневрозов и сексуальных расстройств» (Psychanalyse des psychonevroses et des troubles de la sexualite), однако главной работой Нашта довоенного периода стал доклад на Десятой конференции франкоязычных психоаналитиков 21 и 22 февраля 1938 года.

Имеет смысл остановиться на этой последней предвоенной конференции. Ее лейтмотивом послужила проблема мазохизма; именно по этой теме были сделаны два главных выступления на этой конференции – доклады Р. Левенштейна и С. Нашта, во многом противоречащие друг другу. Левенштейн представил текст «Происхождение мазохизма и теория влечений» (L'origine du masochisme et la théorie des pulsions), Нашт – текст, скромно названый «Мазохизм» (Le masochisme). В этой работе Нашт преследовал сразу несколько целей: раскрыть исторический и клинический аспект мазохизма, его психологию и терапию. С исторической точки зрения Нашт приводит весьма интересные выводы: мазохизм имеет историю, сравнимую с историей человечества. Мазохизм если и не вечен, то очень стар. Нашт говорит, например, о Сократе, который в отношениях со своей супругой Ксантиппой, всячески его поносящей, проявлял себя как типичный мазохист. Желали быть наказанными и римские куртизанки, которые отдавали в дар Венере плетки. В работе Нашт критикует «инстинкт смерти» Фрейда, противопоставляя ему агрессивное влечение (мазохизм же являет собой эротизированную направленность агрессии на самого себя), тем самым полемизируя с Левенштейном, который не был столь категоричным и не отбрасывал идею «влечения к смерти».

В 30-е годы Нашт устраивал не только профессиональную, но и личную жизнь. В 1935 году он женился на Луизе Фарман, а уже в следующем году у них родился сын Марк.

Вторая мировая война была для Нашта испытанием. Он, в отличие от многих своих коллег, не остался наблюдателем, а принимал участие в деятельности Сопротивления, с 1 ноября 1942 года по 30 сентября 1944 года.

Не обошлось и без «приключений»: в 1943 году он был арестован, пытаясь добраться до Лондона. Его спасла предприимчивая супруга, которая вовремя представила сертификат о крещении своего мужа. Тем не менее Нашт до конца войны продолжил работать на силы Сопротивления, будучи демобилизованным уже в чине капитана.

Послевоенная ситуация и сокращение числа психоаналитиков способствовали тому, что французские психоаналитики не имели достаточного времени для всех своих пациентов. Времени было настолько мало, что Нашт ввел в практику 45-минутный психоаналитический сеанс. В 1947 году он сменил Джона Леуба в качестве президента ППО, получив в руки власть над французским психоанализом. Интересно, что в эти годы Нашт довольно тесно общался с Лаканом. В декабре 1950 года Нашт предложил создать профсоюз врачей-психоаналитиков: президентом объединения избрали Паршемини, вице-президентами – Лакана и Лагаша, М. Бенасси – казначеем. Впрочем, «Лакан… не разделял взглядов воинствующих аналитиков-клиницистов, настаивавших на необходимости получения всяким психоаналитиком медицинского диплома. Он считал, что психиатрическая подготовка необходима не по органицистским или прагматическим, но лишь по эпистемологическим причинам и должна дополняться литературным и философским образованием. Несмотря на многочисленные разногласия, Лакан поддерживал с Наштом дружеские отношения»[44].

ППО многим была обязана Нашту. Французы начали активно участвовать в международной деятельности: посещать конференции, писать работы, заниматься исследованиями и т. д. Велись переговоры о принятии французских психоаналитиков в МПА.

В 1947 году в Брюсселе на Одиннадцатом конгрессе франкоязычных психоаналитиков Нашт представил доклад «Клинические проявления агрессии и их роль в психоаналитическом лечении» (Les manifestations cliniques de l'agressivitе et leur role dans le traitement psychanalytique).

В 1950 году Нашт развелся с супругой; спустя два года женился на Эдме Тедес-Шемли (Edme'e Tedesco-Chemla). С Лаканом его связывали крепкие отношения и взаимоуважение, так что свидетелями на свадьбе Саши и Эдме «за год до раскола в ППО были Жак Лакан и Сильвия Батай»[45].

Нашт был весьма терпеливым человеком; его настойчивый характер позволял ему добиваться очень многого. Так, в 1949 году он предложил проект реформы психоаналитического образования, который последовательно развивал вплоть до 1952 года, покуда не была сформирована комиссия по образованию, призванная решить множество важных проблем, например, может ли невротик, психотик или перверт быть психоаналитиком.

Площадкой для этих образовательных реформ выступал Институт психоанализа, основанный в 1933 году при поддержке Мари Бонапарт. Институт психоанализа был создан изначально как площадка для конференций, библиотека и место для обучения будущих психоаналитиков. В 1953 году Нашт возглавил этот институт, сосредоточив в своих руках руководство в Обществе и в Институте. Его авторитарные манеры задевали слишком многих, равно как и принципиальность взглядов на подготовку аналитиков. Учитывая, что как минимум треть слушателей института были анализанты Лакана, у Нашта оказалась очень весомая оппозиция в их лице; к ним же добавлялись многочисленные сторонники Лакана, включая и хорошо известного Лагаша. Напряжение в рядах психоаналитиков росло и достигло своего апогея в 1953 году, когда Лагаша, Лакана, Дольто и многих других оппозиционеров фактически выгнали из ППО.

Разрыв подействовал травматично скорее на Нашта, чем на раскольников, ведь он утратил наиболее именитых и харизматичных коллег. Последние же приняли это изгнание как знак собственной независимости – после этих событий «все четверо [Лагаш, Фаве-Бутонье, Дольто и Лакан. – Д. Л.] отправились к Дольто, чтобы отпраздновать свой разрыв с парижскими аналитиками, подчинившимися диктатуре Нашта»[46].

Но Нашт старался не замечать всех этих проблем. Он проявил всю твердость и непоколебимость своего характера, так что даже Лакан, описывая события раскола в письме Левенштейну от 14 июля 1953 года, вынужден признать: «Анализируя движущие силы происходящего, я должен отдать должное Нашту, не отступавшему в преследовании своих целей. И тому, что он все еще объединяет вокруг себя большую часть наших бывших коллег, он обязан постоянству своей политики, которая была бы достойна уважения, если бы не была столь неразборчива в средствах»[47].

Институт, который возглавлял Нашт, находился в его безраздельной власти. Нашт был авторитарным и жестким лидером, чем заслужил даже прозвище «Сатрап»[48]. Саша Нашт склонялся к идее интеграции психоанализа в клиническую психотерапию, «он всячески поощрял врачей, обращавшихся к психоанализу, поддерживал исследования в области психосоматики, но категорически отказывался делиться властью с авторитетными психиатрами»[49]. Ежегодно в стенах Института проводились семинары «в рамках курсов повышения квалификации»[50], по всей видимости, также для врачей. Желание связать психоанализ с медициной проявлялось и в интересе Нашта к психосоматике. Так, в 1960 году он принял участие в Первом конгрессе психосоматической медицины с докладом, написанным в соавторстве с Рене Хельдом, с интригующим названием: «Психосоматическая болезнь или больной пациент?» (Maladies ou malade psychosomatique?).

Как и многие другие психоаналитики того времени, Нашт желал сделать психоанализ университетской дисциплиной, независимой от какой-либо другой науки, сохраняющей «свою юридическую и теоретическую независимость»[51]. Нашт выступал за «очищение» психоанализа от философии и психологии и превращения его в сугубо медико-терапевтический предмет.

Теоретические взгляды Нашта лучше всего описать как фрейдистские, однако, как и многие фрейдисты, он был склонен отрицать отдельные положения в теории Фрейда, такие как «влечение к смерти» в упомянутой работе «Мазохизм». Интересно отметить, что, как и Лакан, Нашт едва ли не презирал американский психоанализ с его «адаптационной» направленностью. Правда, после 1966–1967 годов, то есть после визита во Францию Левенштейна, Нашт начал разделять отдельные положения эго-психологии.

Наиболее плодотворными в творчестве Нашта можно назвать 50-е годы. В 1956 году он вместе с Сержем Лебовичи издал труд «Показания и противопоказания к психоаналитическому лечению» (Les indications et contre-indications de cure psychanalytique). Годом ранее он в соавторстве с Рене Дяткиным написал текст «Эго в перверсивных отношениях», посвященный анализу структуры «эго» при перверсиях и отношениях с объектами в таких случаях.

Однако в 1956 году Нашта постигло несчастье: во время прогулки верхом лошадь психоаналитика споткнулась, и ездок сильно ударился головой, вследствие чего у него стала развиваться диплопия – нарушение зрения, при котором видимые предметы двоятся. Эта травма весьма сильно ограничила его работоспособность, и потому он был вынужден покинуть пост руководителя института; его сменил верный союзник и друг Лебовичи. Нашт не оставил преподавательскую деятельность. В 1954 году он организовал «Диагностический и терапевтический центр», а в 1958 году даже вел расширенные семинары, посвященные вопросам техники, однако другой активности в рамках института он уже не предпринимал.

В 1960-е годы популярность Нашта пошла на спад. Это было связано с деятельностью Жака Лакана, хотя сам Нашт оставался превосходным клиницистом (и сегодня в первую очередь известен именно как практик), о чем свидетельствует, например, работа «Психоанализ сегодня» (La psychanalyse d'aujourd'hui) 1957 года, в которой автор анализировал современное ему положение психоанализа, его прошлое и перспективы.

Пример другого текста 1957 года: «Невербальные отношения в психоаналитическом лечении» (The non-verbal relationship in psycho-analytic treatment). В небольшом очерке Нашт дал изрядное количество советов своим коллегам: «Следует еще раз подчеркнуть, насколько важно для пациента иметь возможность испытать это желание единения (union) в глубоком покое – желание безличного союза, как бы выходящее за пределы личности аналитика […], ничто не должно отворачивать пациента от мира реальности, в котором он должен научиться жить как можно более полной жизнью […], если глубокая внутренняя установка аналитика может позволить пациенту достичь этой безмолвной области и наслаждаться там удовлетворением от своего рода слияния, к которому он бессознательно стремится, эта установка также должна позволять аналитику контролировать ее таким образом, чтобы он мог вернуть пациента во внешнюю реальность и тем самым подчеркнуть необходимость разделения, подразумеваемого во всех сферах жизни […]. Только определенные страхи, обычно непризнаваемые, но тем не менее сильные, заставляют человека поверить в то, что разные стремления противоречивы и несовместимы, заставляя его отказать себе в том или этом стремлении… Если анализ может помочь ему сначала распознать эти стремления, а затем принять их в различных формах, перестав раздирать себя иллюзорными противоречиями, он [пациент. – Д. Л.] достигнет такой целостности, которая, безусловно, является самой достойной целью, которую может поставить психоаналитическое лечение»[52].

Многие упрекали и продолжают упрекать Нашта за его авторитарный характер и действия. И действительно, Саша Нашт на протяжении десятилетий был тем «фаллическим» образом, на который опиралась часть психоаналитического общества (в широком смысле слова). Зададимся же вопросом: а мог бы другой человек возглавить сообщество в сложное послевоенное время? Сумел бы свободолюбивый и бунтарский Лакан сформировать целостное сообщество, способное интегрироваться в международную ассоциацию? Более того, готов ли был кто-либо еще нести ответственность, которую нес Нашт еще при жизни? На него указывали пальцем не только в случае побед, но и во времена неудач и конфликтов, которых было предостаточно.

О Наште как о человеке может многое поведать следующая история, о которой рассказывает Рудинеско. В декабре 1967 года Марсель Бланшет потерял дочь в автомобильной катастрофе. В полном отчаянии он уехал в Межев, где тщетно пытался найти какой-то покой. Его друг Саша Нашт присоединился к нему. Они долго гуляли по снежным тропинкам. Марсель говорил вслух, а Саша тихо шел рядом. Иногда он нарушал молчание вдохновленным комментарием о местном воздухе: «Как бальзам для раны». Марсель спросил своего спутника: «Может ли психоанализ вылечить человеческие страдания?» Нашт ничего не ответил, прямо как Фрейд, прогуливаясь с композитором Густавом Малером на улицах Лейдена. Эта перипатетическая терапия длилась три дня на заснеженных лесных дорожках. Когда наступал вечер, двое друзей грелись у костра. Спустя три дня каждый вернулся к своей жизни[53].

Приблизительно в середине 1960-х годов самочувствие Нашта ухудшилось: вскоре он узнал, что болен раком простаты. Однако его характер и здесь не позволил ему просто сдаться – вплоть до жуткой агонии и смерти 27 августа 1977 года он сохранил работоспособность. Во многом благодаря блестящей репутации в среде аналитиков, когда его труды «примерно тридцать лет […] были постоянной, если не обязательной ссылкой для участников психоаналитического общества, большинство из которых побывали на его кушетке»[54]. Даже после разрыва, когда Лакан и Нашт перестали общаться, это не мешало первому посылать некоторых своих пациентов ко второму.

Анализируя наследие Нашта, несложно заметить, что он уделял больше места вопросам клиники, чем теории. Полагая психоанализ не только теоретическим учением, но и серьезным клиническим подходом, Нашт последовательно развивал собственные идеи на этой почве. Так, например, общеизвестна его цитата «Молчание аналитика – важный фактор для интеграции пациента» или его убеждение, что психоаналитик более воздействует на пациента «через то, чем он является, чем через то, что он говорит». Нашт так осторожно относился к словам, полагая что они отдаляют человека от бессознательной потребности в абсолютном единении, которое и полагалось Наштом целью психоаналитической терапии. (К тому же это была откровенная полемика с Лаканом, утверждающим язык важнейшим фактором аналитической работы.) Молчание выступало в качестве возможности для регрессии пациента.

Саша Нашт видел необходимость подвести человека «к центру самого себя», собственной, если мы допустим такое выражение, самости. Нашт предполагал, что существует нечто «исключительно внутреннее» в человеке, чей источник нам неизвестен; это «внутреннее» способно привести человека к целостности и постоянству, дать надежду на удовлетворение и познакомить его с самим собой.

Небезынтересной работой представляется и его сочинение «Присутствие аналитика» (La présence du psychanalyste), вышедшее в 1963 году. В этой работе, помимо общих замечаний о технике анализа, Нашт указывает на многочисленные особенности переноса, что перекликается с мыслями Шандора Ференци. По его мнению, аналитику необходимо являть пациенту свою «доброту» как знак того, что врач реально «присутствует» рядом с пациентом, а не отстраненно «следит» за ним.

Нашт пишет о том, что «при присутствии […] постоянная доступность и безусловная доброта, неограниченное терпение и возможность быть понятым […] позволяют пациенту отучить себя от детства, в котором пациент научился жить […]. Вот почему это глубокое отношение между аналитиком и анализантом, при условии, что оно является подлинным, мне кажется, может быть заменой нейтральному отношению на определенных этапах лечения, которое обычно представляют слишком жестким» [55]. Сегодня эти идеи кажутся особенно востребованными в работе с «больными аутизмом, наркозависимыми, депрессивными и пограничными пациентами», а также при «развитии ребенка» [56].

Зимой 1967 года, гуляя по заснеженным тропинкам вместе со своим другом, Нашт показал, что значит «полное присутствие» и каков его терапевтический эффект.

Литература

1. Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010. 560 с.

2. Фрейд З. Анализ конечный и бесконечный [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://royallib.com/book/freyd_zig-mund/analiz_konechniy_i_beskonechniy.html (дата обращения: 23.12.2020).

3. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе. М., 2001. 752 с.

4. International dictionary of psychoanalysis / Editor in chief – Alain de Mijolla. USA, 2002.

5. Pascale Gérard – La Présence: De la présence dans le proces-sus analytique avec les patients border line, 2010 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: www.barbier-rd.nom.fr/presence-Pascale-Gerard.pdf (дата обращения: 23.12.2020).

6. Reading French Psychoanalysis / Edited by Dana Birksted – Breen, Sara Flanders and Alain Gibeault, London, 2010.

7. Roudmesco, Elisabeth – Jacques Lacan & Co.: a history of psychoanalysis in France, 1925–1985 / translated with a foreword by Jeffrey Mchlman. USA, Chicago University.

Рудольф Левенштейн

Имя Рудольфа Левенштейна достаточно часто звучит в психоаналитическом пространстве. Однако, несмотря на это, русскоязычный читатель мало знаком с его личностью. Главным образом имя Левенштейна появляется рядом с именем Лакана, и известен он благодаря конфликту, произошедшему между учеными. Однако Левенштейн интересен и как самостоятельная фигура, аналитик, чей вклад в развитие психоанализа и так называемой эго-психологии нельзя придавать забвению.

Рудольф Левенштейн (Rudolph Maurice Loewenstein) родился 17 января 1898 года в самом сердце Польши, в городе Лодзь, что в ста километрах на юг от Варшавы. Левенштейн происходил из еврейской семьи из Галиции, что не помешало ему получить медицинское образование на родине, а в качестве области научной деятельности он выбрал неврологию, одну из наиболее сложных дисциплин, которая в девятнадцатом веке только начинала развиваться, а для амбициозного еврейского юноши (мы можем вспомнить и Фрейда с его выбором специализации) этот путь был бы тернист, но многообещающ.

В поисках наставника Левенштейн обратился к швейцарской школе неврологии и переехал в Цюрих, где стал учеником Эйгена Блейлера. Именно благодаря Блейлеру Левенштейн познакомился с психоанализом, который со временем стал его профессией. Для получения образования и освоения практики Левенштейн отправился в Берлин. Есть свидетельства о том, что 21 марта 1922 года он прочел в Берлинском психоаналитическом объединении доклад на тему «О психоанализе черной мессы». Содержание доклада для нас остается неизвестным, однако название отсылает к весьма мрачной теме, и в дальнейшем Левенштейн еще будет обращаться к таким мрачным феноменам – черным мессам или антисемитизму. Личный психоанализ Левенштейн проходил в Германии у Ганса Загса и окончил его в 1925 году, тогда же вступил в Немецкое психоаналитическое общество.

В начале практики его супервизором был Макс Эйтингон, который сыграл не последнюю роль в развитии психоаналитического общества и заслуживает несколько слов. Он был меценатом, соратником Фрейда, который за собственные деньги создал несколько психоаналитических объединений, библиотек и институций. Кроме того, именно он создал ту систему образования – дидактический анализ и супервизорский контроль, – которая до сегодняшнего дня актуальна в МПА[57].

Именно Эйтингон рекомендовал Левенштейна Рене Лафоргу для обучения других аналитиков во Франции. В целом это соответствовало идее Фрейда – создать во Франции образовательный центр, и потому молодой, талантливый, а главное – преданный делу Фрейда Левенштейн как никто лучше подходил на эту роль.

Итак, Левенштейн отбыл во Францию, в Париж, где психоанализ все еще не имел ни должного распространения, ни даже достаточного количества аналитиков, которые могли проводить обучающий анализ (собственно, «сертифицированным» аналитиком была только Евгения Сокольницка). Поначалу Левенштейна материально поддерживали Мари Бонапарт и Рене Лафорг (что весьма интересно, учитывая обвинения последнего в пособничестве нацистам и разделении их взглядов). С Мари Бонапарт его связывали более близкие отношения. Левенштейн анализировал Бонапарт, когда она не была у Фрейда в Вене (интересный случай «двойного» анализа – сразу у двух аналитиков), он также был аналитиком ее сына. Ходили слухи о романе между принцессой и Левенштейном, которые нам не кажутся фантастическими.

Однако, кроме проведения обучающих анализов, Левенштейн, будучи знакомым с текстами Фрейда в оригинале, должен был внести порядок в теоретический хаос, царивший в среде французских психоаналитиков. В 1928 году он и Мари Бонапарт впервые перевели на французский фрейдовский «Случай Доры»[58]. Теперь, наконец, должны были исчезнуть сложности, связанные с пониманием «истерии», однако этого не произошло из-за бесконечной терминологической, а также теоретической путаницы. Французские психоаналитики все еще метались между собственно Фрейдом, неврологией и психиатрией, и целостного понимания, что такое психоанализ, все еще не было. Благодаря тому, что Левенштейн прекрасно владел несколькими языками, он часто занимался переводами; в 1935 году он перевел совместно с Бонапарт «Пять лекций Фрейда о психоанализе».

В 1930 году Левенштейн получил французское гражданство, но этого недостаточно для начала практики. Как и Саша Нашт, который приехал в Париж из Румынии, Левенштейн, получивший диплом в Польше, должен был сдать специальный экзамен для французской комиссии. В Париже Рудольф Левенштейн не терял времени, спустя пять лет защитил докторскую диссертацию по теме: «Психоаналитическая концепция мужчины». Его руководителем был небезызвестный Анри Клод.

Наиболее известным анализантом Левенштейна был некто иной, как сам Жак Лакан, начавший свой анализ в июне 1932 года. О том, как проходил этот анализ, нам доподлинно неизвестно до сих пор, но из обрывков информации мы можем судить о том, что на кушетке у Левенштейна Лакан бунтовал и спорил. Его не устраивала продолжительность встреч, он самовольно прерывал их, а также читал психоаналитическую литературу, против чего решительно выступал сам Левенштейн, будучи приверженцем ортодоксальной техники. «Неудивительно, – пишет Дьяков, – что Лакан сбежал от него при первой же возможности, пообещав как-нибудь вернуться. В доверительных разговорах с друзьями он говорил, что Левенштейн недостаточно умен, чтобы анализировать его»[59], кроме этого, Лакан упоминал о Левенштейне как о наиболее «разочаровывающем» наставнике[60].

Впору задаться вопросом – так ли был плох Левенштейн? При всей симпатии к Лакану и уважении к его авторитету мы должны отметить, что, очевидно, не обошлось без сугубо личного конфликта, вполне возможно, вызванного психоаналитической ситуацией. Нарушение сеттинга, споры с аналитиком принято рассматривать как явные признаки сопротивления. Впрочем, противоречия между Левенштейном и Лаканом не были сугубо противостоянием двух во многом разных людей: можно предположить, что противостояние имело и «теоретическую» сторону и было частным случаем войны двух больших психоаналитических партий, характер которых мы опишем далее.

К тому же Левенштейн анализировал, например, таких выдающихся деятелей французского психоанализа, как С. Нашт, Д. Лагаш, и они, насколько мы можем судить, не критиковали Левенштейна. В пользу качеств Левенштейна говорит и то, что, несмотря ни на что, Лакан сохранял доброжелательные отношения с Левенштейном. Так, 14 июля 1953 года после событий первого раскола он написал письмо, в котором рассказывал «Лео» о событиях. Письмо написано в целом в приветливом дружеском тоне, а завершается такими словами: «Знайте, Лео, что, если вы приедете во Францию до или после Конгресса, мы с женой будем рады вам, и я буду счастлив, если вы посетите со своей супругой наш загородный дом, куда я вас давно приглашал. Я бы смог рассказать вам гораздо больше о том, чего мы все ожидаем от предстоящей работы. […] Будьте уверены, однако, что наша преданность вам остается неизменной»[61].

«Теоретическая война» между психоаналитиками была, к сожалению, не единственной. Первого сентября 1939 года началась Вторая мировая. Германия напала на Польшу, и в Европе разгорелась масштабная война. Во Франции готовились к войне, мобилизации подлежали и врачи. Левенштейн начал службу в качестве военного врача, но после перемирия вынужден был бежать на юг Франции, в Марсель. Оттуда он переехал в Швейцарию, где вновь после учебы в Берлине встретился с Хайнцем Гартманом. Понимая, что власть нацистов распространяется очень быстро и, по всей видимости, надолго, он в 1942 году уехал в США. «Французский» этап жизни Левенштейна окончился, начался наиболее плодотворный – «американский».

Можно представить, насколько непросто было Левенштейну: в который раз он менял страну и был вынужден начать все сначала. С другой стороны, эти обстоятельства Левенштейн сумел превратить в сильную сторону, и на месте национальной идентичности появилась наднациональная идентичность – идентичность психоаналитика. «Мой адрес – не дом и не улица». Скоро Левенштейн навсегда прописался в Международной психоаналитической ассоциации.

В 1946 году Рудольф Левенштейн женился на Элизабет Р. Гелерд (Elisabeth R. Geleerd, 1909–1969), которая также была врачом и психоаналитиком, родом из Нидерландов. В 1936–1940 годах она обучалась психоанализу в Вене и Лондоне, а затем уехала в США, где и познакомилась с таким же мигрантом Рудольфом Левенштейном.

В теоретическом плане Левенштейн был сторонником эго-психологии. Он был одним из одаренной троицы[62], куда, кроме него, входили Хайнц Хартманн и Эрнст Крис. В сороковых годах они осели в Нью-Йорке и, пользуясь относительно небольшим авторитетом и опытом своих американских коллег, возглавили местные психоаналитические объединения, которые уже существовали в Нью-Йорке и Чикаго. Вместе с властью распространялась и доктрина: психоанализ казался идеальной основой для масштабной и всеобъемлющей психологической системы. Кроме того, интересным кажется факт, что больше всего об «адаптации» говорили, как раз те, кто пережил эту проблему, – эмигранты из Европы.

Примером совместной работы трех психоаналитиков – Левенштейна, Криса и Хартманна – может выступать статья «Заметки о теории агрессии», вышедшая в 1947 году. В ней авторы сделали попытку обобщить и проанализировать фрейдовское понимание этой проблемы, а также дополнить ее собственными представлениями. Они говорили о том, что как только проблема агрессии достигла своего наибольшего развития в творчестве Фрейда, то затем он почему-то перестал уделять этой проблеме достаточно внимания. «Фрейд сделал свое собственное “сопротивление” ответственным за эту паузу»[63], – утверждают они.

Вспомним о конфликте, непроизвольно возникшем еще в межвоенный период в психоаналитической среде, участниками которого были Лакан и Левенштейн. Дело в том, что ряд аналитиков начали опираться на более поздние работы Фрейда, в которых роль «Я» стала куда более значительна. Как уже, должно быть, понял читатель, речь идет о формировании так называемой школы эго-психологии, возглавляемой Анной Фрейд. Во главу психической жизни было поставлено человеческое «Я», а психика служила в основном целям адаптации к внешнему миру.

Эго-психологам противостояли аналитики, чей негласный лидер Лакан не уставал всячески критиковать новомодную американскую теорию: «В первую очередь тут нужно отметить недавние наработки по теории эго тройки американских исследователей – Хартманна, Левенштейна и Криса. Эти работы порой весьма озадачивают своего рода умножением понятий. В них беспрестанно говорится о “десексуализированном” либидо – едва ли не “делибидинизованном” – или о “дезагрессивированной” агрессивности»[64]. Человек, как считали противники эго-психологии, не сам приспосабливается к действительности, а формирует вокруг себя собственную реальность. И это самое «Я», которое появляется вместе с реальностью, скорее «двойник», с которым человек сам себя может ассоциировать.

Концептуально система эго-психологии была наиболее полно представлена на Конгрессе франкоязычных психоаналитиков, состоявшемся в Париж в 1965 году.

Левенштейн исследует и ряд других проблем, которые сегодня принято называть «остро социальными», а именно проблему антисемитизма. В 1952 году он издает книгу «Психоанализ антисемитизма» (Psychanalyse de l'Antisemitisme). В английском переводе книга изменила свое название на Christians and jews. A Psychoanalytic Study (на русский не переведена).

Левенштейн начал работу над ней еще в 1941 году во Франции после встречи с Мари Бонапарт, во время которой они затронули вопросы гонения евреев. Со временем Левенштейн объединил свои черновики, однако заканчивал рукопись уже в США, но на французском языке. Не без иронии Левенштейн писал: «Гораздо легче перевести текст, чем переписать на хорошем английском то, что было написано на плохом английском. Вот почему я продолжал писать на французском языке, даже после того, как я переехал в эту страну»[65].

Антисемитизм рассматривается автором сразу с нескольких точек зрениях, таких как параноидальное образование, как проявление скрытых садо-мазохистических тенденций; однако основной механизм, задействованный в образовании антисемитизма, – это проекция, наподобие той, когда «средневековый монах, который видел в каждой красивой женщине воплощение сатаны, проецировал свои собственные подавленные желания»[66]. Однако, кроме констатации фактов, Левенштейн объясняет и саму причину феномена: как и поздний Фрейд, он видит причину антисемитизма в культуре, а именно в христианской культуре, построенной на церковной догме. Христос и в его лице христианство было предано и распято евреями. Бессознательное, как полагает Левенштейн, усваивает этот образ. Это приходит с началом школьного образования и в дальнейшем только сильнее усваивается: «Евреи, которые описаны в Евангелии неверующими палачами Христа, становятся в воображении ребенка символами разрушительных инстинктов, воплощающих все негативное, что подавляет ребенок в себе самом. С другой стороны, так как христианского ребенка идентифицируют с сыном Бога, Богом-Отцом, который признается евреями, то и Бог становится связанным в сознании с евреями. Отныне “евреи” запечатлеваются в памяти как “старцы”, старшее поколение, – иными словами, они становятся преобразованным изображением своего отца. Таким образом, древний конфликт между Христом и евреями, которые имел место девятьсот лет назад, отражает архаический конфликт ребенка с отцом и становится бессознательным символом его [ребенка. – Д. Л.] эдипова комплекса»[67].

Выходит, что бессознательный антисемитизм, который демонстрировали некоторые пациенты Левенштейну, – продолжение эдипальных конфликтов и попытка их разрешить, совершив не символическое, а буквальное убийство отца. Однако нельзя не отметить известную настойчивость Левенштейна в своих выводах: «В некоторый момент в ходе аналитического лечения почти у всех нееврейских пациентов будет проявляться в той или иной степени антисемитизм»[68]. Имеют ли под собой основание такие выводы или же они являются следствием исторической ситуации – решать, несомненно, уже самим практикующим аналитикам.

Левенштейну была свойственна предприимчивость, которая не раз выручала его и заставляла двигаться вперед, начиная все с нуля. Это качество очень скоро помогло ему не только начать в Америке практику и научную работу, но и построить карьеру: в 1950–1952 годах он был президентом Нью-Йоркского психоаналитического института, через несколько лет он стал секретарем, а затем и президентом Нью-Йоркского психоаналитического общества (1959–1961), в период 1957–1958 годов Левенштейн был лидером Американской психоаналитической ассоциации, а в 1965–1967 годах – вице-президентом МПА.

Левенштейн много работал в качестве аналитика и супервизора. Своим трудом он заслужил уважение коллег и снискал славу одного из наиболее значительных американских аналитиков. Он умер в 1976 году в Нью-Йорке; смерть он встретил счастливым человеком – отрадно умирать, понимая, что твое наследие переживет тебя.

Литература

1. Дьяков В. А. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010. 560 c.

2. Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа (Семинар, Книга I (1953/54)). М., 2009.

3. Janet Malcolm – Psychoanalysis: the impossible profession. New-York, 1980.

4. Elisabeth R. Geleerd Papers – A Finding Aid to the Papers in the Sigmund Freud Collection in the Library of Congress – Washington, D.C., 2009 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://hdl.loc.gov (дата обращения: 23.12.2020).

5. Hartmann H., Kris E., Loewenstein R. M. Notes on the Theory of Aggression [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/00797308.1947.11823076 (дата обращения: 23.12.2020).

6. International dictionary of psychoanalysis. Editor in chief – Alain De Mijolla, Thomson Gale, 2005.

7. Lacan J. Television: a challenge to the establishment. New-York, London. 1990.

8. Loewenstein R. Christians and jews: a psychoanalytic study. Presses Universitaires de France, Paris, 1951.

9. Roudinesco E. Jacques Lacan. New-York, Columbia University Press. 1997.

Даниэль Лагаш

Даниэль Лагаш (Daniel Lagache) родился 3 декабря 1903 года в Париже в семье адвоката. О ранних годах его жизни известно немного, однако косвенно, зная какой сложный интеллектуальный путь он выберет для себя в будущем, мы можем «реконструировать» его юные года. По-видимому, он чувствовал себя уверенно в классической философии, причем, судя по живому интересу к немецким авторам, читал он не только по-французски. В 1924 году Лагаш поступил в одно из лучших учебных заведений Франции – Высшую нормальную школу (École normale supérieure) – на философский факультет. Философом Лагаш в прямом смысле слова так и не стал, однако до конца жизни сохранял интерес к этой науке, что позволило ему находить общий язык даже с такими интеллектуалами, как Жак Лакан или Жан Лапланш.

С первого курса обучения на философском факультете Лагаш слушал лекции психолога и психиатра Жоржа Дюма (Georges Dumas) – ученика и идейного наследника известных французских психологов и психиатров Пьера Жене и Теодюля Рибо. Дюма произвел глубокое впечатление на Лагаша, который стал регулярно посещать его занятия, ведь в лице преподавателя он видел не только образцового наставника, но и одного из первопроходцев научной психологии во Франции. Дюма написал несколько фундаментальных трудов, в частности опираясь на опыт военного психиатра Первой мировой, основал ряд практических центров и лабораторий во Франции и за ее пределами. Дюма был знаковой фигурой французской интеллектуальной жизни того времени: его лекции в разное время посещали философы, психоаналитики и мыслители. Именно его пример (тоже философа по первому образованию) заставил молодого философа сразу же по окончании в 1928 году философского факультета изменить род деятельности, посвятив себя психиатрии. Таким образом, не успев еще побыть философом, Лагаш решился стать психиатром.

Для французской образовательной системы такая «академическая мобильность» не была чем-то исключительным. Человек, получивший качественное высшее образование, мог довольно сильно изменить вид своей деятельности, ведь в любом случае имел хорошую основу, то есть умел учиться.

Итак, Лагаш готовился сделать блестящую карьеру психиатра: в 1934 году он получил звание доктора медицины, а уже в 1937 году стал одним из ведущих врачей в больнице Св. Анны под руководством самого Анри Клода – психиатра и невропатолога, одного из немногих французских врачей довоенного периода, благосклонно относившихся к психоанализу, практиковавшего его в больнице Св. Анны и стремящегося переоценить клиническую психиатрию «в свете психоаналитических понятий»[69].

Французская психиатрия внешне относилась к психоанализу враждебно, однако внутри уже создавались благоприятные условия для проникновения учения Фрейда. Молодые психиатры вроде Лагаша или Лакана и их более старшие коллеги, например Анри Эснар, стремились заново осмыслить свой клинический опыт и использовали не только современную им медицину и философию, но и психоанализ, стремительно набиравший популярность во всем мире. Именно с этим можно связать тот факт, что психоанализ интегрировался во Францию не целостной теорией (как это было, например, в США), а отдельными концепциями и фрагментами. И именно так к психоанализу пришел и Лагаш – еще в 30-е годы, когда занимался патологией ревности.

Примером Лагаша можно проиллюстрировать еще одно небезынтересное наблюдение: философия и психиатрия порой ближе друг к другу, чем психиатрия и медицина. «Казенный» язык медицины слишком часто не позволяет передать суть тех психических феноменов, с описанием и пониманием которых философия справляется более успешно. Пытаясь понять феномен «человека» и его «психики» не как физиологической машины, а как целостной экзистенции, большинство психиатров неизбежно придет к философии, и интеллектуальный портрет молодого Лагаша достаточно типичен для своего времени. Он подвержен влиянию феноменологии и экзистенциализма К. Ясперса и Е. Миньковского (интересно, что другой известный экзистенциалист, Ж. – П. Сартр, стал его знакомым по Высшей школе).

В 1937 году, работая в больнице Св. Анны, Лагаш становится доцентом психологии в Страсбургском университете. Выбор места – кафедра психологии и должность – отнюдь не случайны: Лагаш – компромиссная фигура, умеющая не впадать в крайности «антифрейдизма», как его предшественник на кафедре Шарль Блондель (Charles Blondel)[70], не уходить чрезмерно от твердой почвы академической психологии. Учитывая, что в конце 1930-х психоанализ уже был востребован и популярен, французским психологам и психиатрам пришлось принимать срочные меры, дабы оградить «свою» динамическую теорию от учения Фрейда. Кроме того, Лагаш всячески отстаивал независимость психологии от философии и медицины. И если для современного читателя эта независимость кажется чем-то очевидным, то в начале прошлого века все было далеко не так однозначно[71].

К этому моменту Лагаш уже знаком с психоанализом и французскими аналитиками; вскоре он сам решает стать психоаналитиком, предварительно пройдя обучающий анализ у одного из уже имеющихся коллег. Проблема была в том, что психоаналитическое общество Франции того периода едва ли можно было назвать большим: аналитиков насчитывалось чуть больше трех десятков; как такового выбора у Лагаша не было, и в 1933 году он начал свой анализ у Рудольфа Левенштейна. Левенштейн примерно в это же время анализировал и Лакана, тогда еще не снискавшего себе славу мэтра.

Несмотря на то что Левенштейн был одним из флагманов и первопроходцев психоанализа во Франции, Лагаш оказался невысокого мнения о нем, он «жаловался на высокомерие аналитика, подозревал, что он засыпает во время сеанса, и заметил, что, пока пациент занимается самоанализом, Левенштейн читает детективные романы»[72]. Однако именно благодаря Левенштейну Лагаш начал систематизировать свои знания о фрейдистском психоанализе; изучая немецкий, он стал читать Фрейда в подлиннике. Анализ был окончен в 1936 году; а уже в 1937 году Лагаш опубликовал статью «Скорбь, меланхолия и мания». Публикация позволила ему стать полноправным членом ППО.

В 1938 году психиатр и философ Анри Валлон решил привлечь своих молодых коллег, в числе которых были Лагаш и Лакан, к выпуску нового тома «Французской энциклопедии». В статье «Сексуальная жизнь человека» Лагаш продемонстрировал знание не только Фрейда, но и немецкой, и французской школ психопатологии. Статью он завершил словами: «В психопатологии, как и в обычной психологии, психоанализ и психология могут плодотворно сотрудничать»[73]. В этом часть его большого замысла, который еще не успел сформироваться окончательно, но уже явно присутствовал.

Довоенный психоанализ во Франции не был сосредоточен на практике. Общество относилось к нему все еще с недоверием, предпочитая анализу более проверенные и традиционные методы терапии. Постепенно это отношение смягчалось во многом благодаря деятельности художников и литераторов-сюрреалистов, философов, но никак не стараниями «серьезных» ученых. Аналитики были вынуждены бороться за саму идею психоанализа и идею «бессознательного». «Алленди, Эснар, Лафорг, Мари Бонапарт пытались в своих работах […] доказывать реальность бессознательного и коррелятивную детерминацию психики. С помощью инструментария, разработанного Фрейдом и переданного затем своим ученикам, они “анализировали” Аристотеля, Бодлера и Эдгара Алана По. Раскрывая бессознательные мотивы творчества философа или поэта, они стремились не столько к тому, чтобы углубить идеи Фрейда, сколько доказать их правильность и необходимость»[74]. Тем самым они повторяли судьбу Фрейда, который на примере сновидений, патологии обыденной жизни и юмора стремился прежде других теоретических измышлений доказать реальность «бессознательного», как основополагающего концепта своего учения.

Вторая мировая война нанесла удар по зарождающемуся французскому психоанализу. «В 1945 году насчитывалось одиннадцать членов [ППО], живших в Париже… Столько же членов ППО насчитывало в год своего основания (1926)!»[75] Но именно в военные годы «приходит время второго поколения [психоаналитиков], с Сашей Наштом – в клинической психиатрии, с Даниелем Лагашем… предназначенным к блестящей университетской карьере, и с Жаком Лаканом, тоже психиатром, но зачарованным гегелевской философией и играми сюрреалистического остроумия»[76].

Во время войны Лагаш был мобилизован, но после поражения Франции вернулся в Страсбург, где продолжил заниматься психиатрией (о психоанализе, разумеется, на время ему стоило забыть) в качестве руководителя медико-психологического центра в центральной больнице города[77]. Но даже на этом видном посту он умудрился помогать евреям перебираться на безопасные территории[78].

Несмотря на то, что, как и для большинства французов, поражение и фактическая оккупация Франции было для него тяжелым нарциссическим ударом, Лагаш постепенно сблизился с коллаборационистским правительством Виши. Дело было не в идеологической симпатии Лагаша к нацистам, а в том, что идея «обновления» французского государства, своеобразная «консервативная революция», о которой так долго мечтали европейские правые, давала ему шанс реализовать собственные амбиции, связанные с развитием психологии, тем более, что вишисты признавали важность «социального» контроля в деле обновления нации. Лагаш в этот момент работал с преступниками (сам он лаконично заявлял, что период Второй мировой позволил ему лучше узнать криминологию)[79] и участвовал в составлении и преподавании программ ускоренной подготовки новых кадров для центров профессиональной ориентации для обновленного общества. В «правильном» подборе молодых кадров вишисты видели залог будущего процветания. После войны, однако, Лагашу припомнили факт этого сотрудничества.

К 1946 году Лагаш закончил свою докторскую диссертацию «Любовная ревность – психологическое и психоаналитическое описание». В первом разделе «Ревность и проблема патологического сознания» представлено 44 наблюдения патологической ревности. Анализируя их, Лагаш пришел к небезынтересному выводу, что существует множество «ревностей», находящихся в зависимости от состояния индивида и его психики. Второй раздел работы носит название «Опыт ревности». Тут Лагаш пытается прояснить суть внутрипсихических механизмов, приводящих к ревности, а затем и к убийству из-за ревности. Автор указывает на необходимость метода, который позволил бы собирать и анализировать психологические факторы, побуждающие индивида взаимодействовать с миром и самим собой в той или иной форме.

В 1947 году он получил кафедру психологии в Сорбонне, и это стало весьма важным событием для развития французской психологии. Лагаш создал первый во Франции «лиценциат» по психологии, независимый от медицины и философии, в рамках которого существовала общая, социальная и детская психология.

Некоторые тезисы, провозглашенные Лагашем еще в диссертации в 1946 году, получают дальнейшее развитие в лекциях 1947 года, вышедших в печати в 1949 году: «Единство экспериментальной и клинической психологии». В этом тексте Лагаш противопоставляет экспериментальную психологию, которая стремится лишь объяснить человеческое поведение, психологии «клинической», «которая наблюдает “поведение” людей при рассмотрении конкретных ситуаций и стремится его “понять”»[80].

Были сформулированы основные принципы клинического подхода: «1) психическое функционирование мотивировано психическими конфликтами; 2) человеческая личность – это совокупность в процессе развития; 3) она является продуктом своей индивидуальной истории и производит свое будущее»[81]. Лагаш использует не только сугубо психологию и психоанализ, но теорию Ясперса и феноменологию: «Так, обсуждая некоторые ошибки психоанализа, он обращается к феноменологии как к лучшему подспорью и задается вопросом: “Ввиду того, что мы говорили о феноменологической, а не о клинической позиции, находится ли наше методологическое сознание в долгу перед философами и психологами?”»[82].

В 1940–1950-е годы Лагаш, как упоминалось ранее, также начинает интересоваться криминалистикой. Лагаша интересует личность преступника, а не морально-этическая оценка его деяния. Текст 1948 года «Вклад в психологию преступного поведения: психоаналитический комментарий к докладу эксперта» Лагаш начинает с сомнения в существовании так называемой преступной личности: «Согласно самым достоверным и недавним статистическим данным, подавляющее большинство правонарушителей (более четырех пятых) не имеют четко выраженных психиатрических отклонений и не отличаются в значительной степени от остальной части населения… так что говорить о “преступной личности” несколько неправильно» [83]. Далее Лагаш утверждает, что «криминальные» наклонности, хотя и выражаются явно у преступников, однако «существуют в той или иной форме у не-преступников»[84]. Понять личность и ситуацию «преступника и преступления» можно, только изучив его историю, что и сделал Лагаш на примере одного лейтенанта, который вечером 16 февраля 1945 года трижды выстрелил в мужчину, любовником жены которого он был в течение нескольких лет. Следствие заподозрило лейтенанта в невменяемости, после чего он был подвергнут исследованию специалистов.

Анализируя этот случай, Лагаш пришел к следующим выводам[85]: роль, которую играет убийца, связана с особенностями его идентификаций. Его идеал-Я создан в противовес отцовскому образу – несправедливому отцу, осуждающему сына; отцу, который бьет женщин. Это порождает «героическое отождествление», соответствие культурным законам, которые, к сожалению, устарели, но само преступление «стилизировано» именно под определенный культурный образец: прекрасная женщина, жертва жестокого мужа, отомщена отважным мужчиной.

Лагаш указывает на то, что «клиническое исследование не смогло обнаружить репрессированные гомосексуальные тенденции, как хотелось бы фрейдистской теории паранойи»[86]. Лагаш подчеркивает, что «индивидуальность, поведение и убийство [лейтенанта], по-видимому, мотивируются и оцениваются семейным комплексом» [87]. Скрытый смысл преступления, каким его видит Лагаш, в том, что сын мстит отцу за мать и доказывает свое превосходство над отцом, который его отверг. Мнимое «оправдание» способно разрушить понимание о реальной ответственности, и потому преступник добровольно совершает акт убийства.

В 1950 году, участвуя на Международном конгрессе по криминологии в Париже, Лагаш представил доклад «Психокриминогенез», в котором развил свои взгляды. Он писал, что «преступник» слишком часто определяется отрицательными терминами, такими как недостаток социализации, трудности в идентификации, игнорирование правил и норм общества. Однако, ссылаясь на открытия Мелани Кляйн о первых этапах развития психики человека, Лагаш задается вопросом: «Должны ли мы предполагать, что именно подавляющая тяжесть и чрезмерная жестокость “Супер-Я”, а не его беспомощность или отсутствие, как это обычно предполагают, несет ответственность за асоциальное и преступное поведение людей?»[88].

В это время в среде французского психоанализа разворачивается настоящий невроз. Саша Нашт, господствовавший на психоаналитическом олимпе, занял позицию «Сверх-Я» и, будучи весьма авторитарной личностью, не только претендовал на лидерство в ППО, но и, как полагается «Сверх-Я», создавал собственные законы, призванные урегулировать деятельность аналитиков; он настаивал на жестких правилах обучения и прохождения дидактического анализа и стремился приблизить психоанализ к медицине. Будучи ортодоксальным фрейдистом, он крайне негативно относился к попытке обратить психоанализ главным образом к проблеме «Я», то есть пойти по стопам американских коллег.

Даниэль Лагаш, чей авторитет не уступал наштовскому, представлял собой «Я»: он не был согласен с Наштом, призывая к более либеральному отношению как в вопросах обучения, так и в отношениях с американскими коллегами. Как мы помним, он был сторонником объединения психоанализа и психологии. И если Нашт следовал указаниям Международной психоаналитической ассоциации, то Лагаш призывал адаптировать некоторые правила на французский манер.

В споре «Я» и «Сверх-Я», как полагается, ключевую роль сыграло «Оно» в образе Жака Лакана. Лакан не отягощал себя регламентами и указаниями; общеизвестна его практика коротких сессий по 15–20 минут; экономя время, он набирал больше учеников, которые затем становились его сторонниками. Нашт видел в этом угрозу и неоднократно указывал на недопустимость подобного, однако «Лакан не стал проявлять упрямства, клятву дал, но по-прежнему проводил короткие сеансы, а своих пациентов заставлял лгать перед комиссией»[89].

Так или иначе, но конфликт был неизбежен. В 1953 году, после нескольких лет «позиционной войны», Нашт, заручившись поддержкой таких фигур, как Мари Бонапарт и МПА в лице Анны Фрейд, пошел в наступление. Это сражение было столкновением Нашта и его сторонников со всей «либеральной» частью преподавателей обучающего Института при ППО. Лакана фактически «изгнали» из психоаналитического общества, несмотря на то, что не так давно он был выбран его президентом большинством голосов.

В этой ситуации Лагаш проявил принципиальность и твердость: он, Дольто и Фаве-Бутонье вышли из ППО, отметив, что для них неприемлем авторитаризм руководящей группы. Вслед за ними окончательно покидает ППО и Лакан. Но не стоит думать, что Лагаш и Лакан были единомышленниками, «психологизация» психоанализа была так же чужда Лакану, как и наштовская «медикализация». Лагаш понимал это и желал оставаться независимым от Лакана, но союз с ним был необходим – действовать в одиночку было бы сложно. Именно эти события подтолкнули Лагаша к реализации своей давней идеи: создать независимую от ППО институцию «университетского» типа. 18 июня 1953 года Лагаш обнародовал первый манифест Французского психоаналитического общества (ФПО), в котором главными целями объединения провозглашались свобода науки и гуманизм.

(Спустя время уход от «медицинского» психоанализа и психологии пошел обществу на пользу. Молодой Мишель Фуко, посещавший лекции Лагаша, спрашивал, нужен ли ему диплом медика, для того чтобы стать психологом. Лагаш отвечал Фуко: «Если бы мы жили в Америке, это было бы необходимо, но во Франции это необязательно».)

Но политические сложности не мешали Лагашу заниматься теоретической деятельностью. В 1955 году Лагаш написал очень важную работу «Психоаналитические модели личности». В ней он указывает на так называемые внутрисистемные конфликты, которые происходят не между, а внутри психических инстанций. Далее приведем некоторые тезисы из этой статьи (сохраняя авторскую терминологию). Во фрейдовском понятии «Сверх-Я» вместилось сразу несколько функций: само «сверх-Я», «идеал-Я» и «идеальное-Я» (в английском переводе статьи: superego, the ego ideal, and the ideal ego). При мании «идеальное-Я» находится в конфликте с «идеалом-Я», над которым оно главенствует; при меланхолии все наоборот. С другой стороны, конфликт между «сверх-Я» и «идеальным-Я» является фундаментальным в мазохизме. Наконец, конфликт между «сверх-Я» и «идеалом-Я» лежит в основе навязчивого невроза, депрессии и чувства вины и неполноценности. В этой и других работах Лагаш указывал на важность изучения «Я», тем самым отказываясь разделять известную точку зрения Лакана, призывавшего минимизировать его значение.

Лагаш и Лакан, несмотря на разногласия, продолжали сотрудничать. В качестве идейной базы нового движения Лакан «предлагал эпистемологическое переосмысление фрейдовского учения, перемещая центр внимания психоанализа с истерии на паранойю. У него уже сложилось представление о том, что в центре субъекта располагается параноическая структура сознания»[90]. Как стало понятно, Лагаш не всегда мог следовать этой доктрине, но, обладая достойным восхищения терпением, он признавал за Лаканом право на собственное мнение… Да и как его было не признавать? Лагаш, при всех его талантах, не был Лаканом: у него было меньше влияния на умы молодых аналитиков, в теоретическом пространстве он был менее оригинален, чем его коллега. ФПО была организацией Лагаша, но фактическим лидером был именно Лакан. Лагашу же была уготована роль в тени, с чем он до поры до времени еще мог мириться, но некоторые обстоятельства в будущем поставили его перед самым сложным выбором в жизни.

Хорошим примером послужил конгресс психоаналитиков в Риме в сентябре 1953 года. На него прибыли обе французские организации, и, разумеется, не обошлось без конфликтов; важно то, что выступали там и «ортодоксы», и «раскольники». Лагаш в своей речи защищал технику Лакана, отстаивая его право на самобытность. Еще одна «раскольница», Дольто, заявила, что чувствует себя «маленьким дракончиком» рядом с двумя «большими драконами» Лаканом и Лагашем.

В 1953–1963 годах французский психоанализ переживал эпоху расцвета. Лагаш и Лакан – крестные отцы новой волны аналитиков, Лагаш получил прозвище «дядюшка Дани». Лагаш активно и много писал, способствовал переводам Фрейда, изданию журнала. Оправдывая репутацию «блестящего академика», он стремился к унификации всех достижений психоанализа. Еще в 1947 году он основал Библиотеку психоанализа и клинической психологии. Всего было издано 42 тома, в девяти из которых содержались тексты Фрейда. Именно Лагаш стоял у истоков проекта «Словаря психоанализа», работы, которая должна была решить многолетнюю сложность с переводами и пониманием немецких терминов во Франции. Труд по подготовке словаря он передал посетителям своего семинара Ж. Лапланшу, Ж. Понталису. Словарь вышел в свет в 1967 году.

Но относительно спокойное время подходило к концу… Чем больше у ФПО появлялось сторонников и молодых аналитиков, тем больше они хотели приобщится к международному движению, которое тоже очень интересовалось тем, как обстоят дела в неспокойной Франции. Серьезным препятствием для признания со стороны МПА был Лакан: его теория и практика уж очень не вписывались в пределы норм, установленных международным сообществом, под которым понимались в первую очередь англо-американские школы. МПА идет на решительный шаг: призывает исключить Лакана и некоторых других людей из рядов ФПО в обмен на признание со стороны общества. Несколько лет Лагаш и другие участники ФПО отчаянно боролись за Лакана. Однако рано или поздно выбор все же делать пришлось, и Лагаш его сделал… не в пользу противоречивой фигуры мэтра. Однозначно оценить эту ситуацию довольно сложно: каждая из сторон конфликта руководствовалась собственным ценностями и целями, и Лагаша в какой-то мере оправдывает то, что он совершил свой поступок не для личной выгоды (положение его все равно оставалось довольно-таки унизительным в глазах коллег) и с пониманием того, что другого шанса может и не быть.

Однако в прежнем виде ФПО не просуществовала долго, а Лагаш и его приверженцы уже в июне 1964 года объявили об организации новой структуры – Психоаналитической ассоциации Франции (ПАФ). Год спустя эту организацию во многом благодаря деятельности Лагаша приняли в лоно Международной организации.

Теоретические изыскания Лагаша в это время обратились в основном к трем понятиям: горе, перенос и ревность. Лагаш предложил исследовать горе не только в его психологическом (психоаналитическом) смысле, но и в различных социальных практиках, придающих ему (горю) форму. Лагаш полагал, что работа горя направлена на установление дистанции между живыми и мертвыми. Агрессия служит для выполнения этой работы (в самом начале текста «Работа горя: этнология и психоанализ» (1938) Лагаш задался вопросом о смысле этого «странного словосочетания»: «работа горя»), но в некоторых маниакально-мазохистских случаях она препятствует надлежащему исполнению необходимого разделения живого и мертвого.

Обращаясь к переносу, Лагаш подчеркивал его вездесущность. Он опирался на мнение раннего Фрейда о переносе как о повторении потребности, «незаконченном деле» из прошлого, разделяя перенос смысла и перенос функции, о котором он говорил в докладе «Проблема переноса» (1951). В этом докладе «проявляются вся строгость, аксиоматическая и методологическая глубина Лагаша, профессора психологии, работавшего сначала в Страсбурге, а затем в Сорбонне[91]. (В Сорбонне Лагаш был профессором психологии с 1947 года, в 1955-м занял должность профессора психопатологии, а в 1952 году создал лабораторию социальной психологии.) Лагаш подчеркивал и разделение двух «способов» интерпретаций: динамический момент, акцентирующийся на моменте здесь и сейчас аналитической ситуации, и генетический момент, где интерпретация указывает на то, какая часть истории актуальна в моменте здесь и сейчас. Это переход от «настоящего» к «там и тогда» и составляет цель интерпретации любого переноса.

Ревность составляла неизменный интерес для Лагаша. В статье «К вопросу об изучении идеи гомосексуальной измены в ревности» он выражает следующие мысли: «В обычной своей форме ревность имеет объект любви одного пола, ревнивого человека и соперника другого пола. Реже ревность наблюдается там, где ревнивый человек относится к одному полу, а соперник и объект любви другого, – например, муж ревнует друга своей жены; жена ревнует к другу-мужчине своего мужа. В таких случаях присутствует идея гомосексуальной неверности… Психоаналитический интерес к этому вопросу связан с пониманием паранойи и ревности. В гетеросексуальной паре обычная ревность частично связана с проекцией гомосексуального интереса на соперника»[92]. Лагаш говорит о ревности как о состоянии, когда любимый объект рассматривается как вещь, а не как независимое сознание: патологический ревнивец отказывается признать инаковость другого.

«Объединение» психоанализа и психологии – таков был главный «проект» жизни Лагаша. Лагаш видел возможным объединение двух дисциплин, включение психоанализа в клиническую психологию, возможность преподавания психоанализа на психологических факультетах, чему активно способствовал начиная еще с Сорбонны. Однако остается спорным, насколько уместным был такой проект с позиций самого анализа, насколько «союз» психологии и психоанализа соответствовал духу самого фрейдовского учения. Несомненно, психологи многое получили бы, ведь психоанализ как минимум представлял из себя прекрасный метод изучения и интерпретации, чуждый психологии как таковой, поскольку в ней не находится место для бессознательного в том виде, который предполагал Фрейд.

Даниэль Лагаш умер в возрасте 69 лет 3 декабря 1972 года, окруженный почетом и уважением. После себя он оставил не только окрепшее и влиятельное психоаналитическое движение, но и развитую психологическую школу. И это несмотря на то, что Лагаша нельзя назвать чрезвычайно харизматичной личностью; там, где, например, Лакану помогал талант и врожденный острый ум (а также ораторское мастерство), Лагаш добивался своего работоспособностью и терпением. Именно этим он снискал уважение к себе всех коллег и даже противников. Сохраняя известный либерализм, Лагаш тем не менее умел постоять за интересы психоанализа и психологии во Франции.

Литература

1. Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010. 560 с.

2. Логос, философско-литературный журнал. 2006, № 6 (57).

3. Французская психоаналитическая школа / Под. ред. А. Жибо, А. Россохина. СПб., 2005. 576 с.

4. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе / Общ. ред. А. М. Боковикова. М., 2001. 752 с.

5. Dagfal A. La psychanalyse à l’intérieur de la psychologie: les avatars du projet de Daniel Lagache [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-essaim-2002-1-page-33.htm (дата обращения: 23.12.2020).

6. The Work of Daniel Lagache: Selected Papers 1938–1964. Vols. I–VI. /ed. Eva Rosenblum., London, Karnac books, 1993 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://books.google.com.ua/books?id=nXJDsihVj9kC&dq=Daniel+Lagache&hl=ru (дата обращения: 23.12.2020).

Раймон де Соссюр

Говорят, что талантливый человек талантлив во всем. Истинно ли это утверждение, судить, конечно, не нам, однако Раймон Максимилиан Теодор де Соссюр может быть прекрасным тому примером: врач-психиатр, теоретик и практик французского и швейцарского психоанализа, один из основателей Парижского психоаналитического общества и «Французского психоаналитического журнала», президент Европейской психоаналитической федерации, историк, сын самого известного европейского лингвиста и просто весьма неординарная и интересная личность. Несмотря на то, что де Соссюр был швейцарцем, его деятельность выходила далеко за пределы родины и оказала значительное влияние на развитие франкоязычного психоанализа.

Раймон родился в известнейшей швейцарской семье де Соссюр (de Saussure), которая дала миру множество выдающихся людей. Первым де Соссюром, основавшим династию ученых, был Николя де Соссюр – агроном, который к концу жизни пошел по стопам досократиков и написал трактат «Огонь, или Основание плодоносности растений и плодородия земли». Его сын Орас де Соссюр преуспел не только в ботанике, но и в геологии, и альпинизме, в частности он совершил сложное восхождении на Монблан в 1787 году, в котором его сопровождал сын Никола Теодор, в будущем – биолог, химик и биохимик, основатель физиологии питания растений. Дочь Ораса Неккер стала писательницей, переводчицей и педагогом. Уже четвертое поколение де Соссюров – в лице сына Николы Анри – достигало успехов в науке, он был известным энтомологом и зоологом. В 1857 году у него родился сын Фердинанд, который стал известным филологом, основателем семиологии и структурной лингвистики. Именно он – отец Раймона, родившегося 2 августа 1894 года в Женеве. Его матерью была Мари Фейш (Marie Faesch), представительница другой известной швейцарской фамилии.

Семья де Соссюров была привязана к Женеве. Несколько поколений семьи жили и работали в этом городе, всецело разделяя его дух – дух свободы, науки, культуры, прогресса. Здесь нужно сделать важное замечание: если Цюрих – столица немецкоязычного региона и тяготеет к Германии, то Женева находится в Западной Швейцарии – франкоязычном регионе, культурно и исторически связанном с Францией. Это во многом определило будущее Раймона.

Когда пришла пора выбирать профессию, де Соссюр решил стать врачом-психиатром. На выбор повлияла фигура его отчима (Фердинант де Соссюр умер в 1913 году) – еще одного известного женевца Теодора Флорнуа (Théodore Flournoy), психофизиолога и патопсихолога, увлекающегося сюрреализмом и мистикой, знакомого с Карлом Юнгом, весьма высоко ценившего его работы. Р. Де Соссюр поступил в 1914 году в университет Женевы, затем Цюриха, оканчивая обучение в 1920 году стажировками в Вене, Париже и Берлине.

В 1919 году де Соссюр женился на Ариан Флорнуа, дочери своего отчима. В браке рождено два сына, один из которых Бертран. (По некоторым источникам, супруги со временем развелись; однако Леон Шерток вспоминает, что «мадам де Соссюр, сама опытный психоаналитик, принимала нас с неизменным радушием»[93], так что мы воздержимся пока что от каких-либо заключений на этот счет.)

С психоанализом де Соссюр познакомился еще на последних курсах обучения. В 1919 году он стал активным членом Швейцарского психоаналитического общества. Например, в 1921 году он посещал психоаналитическую конференцию в Гааге, где познакомился с самим Фрейдом, у которого затем проходил собственный анализ и обучался в том же году[94]. Влияние Фрейда на Де Соссюра было очень велико – он до конца жизни остался верным фрейдистом, не примыкая к новаторам и реформаторам. Небезынтересным представляется тот факт, что после первого анализа он начал второй – на этот раз с Францем Александером в Берлине[95]. Александер был учеником Карла Абрахама, одним из ведущих аналитиков Германии и участником Берлинского психоаналитического института. После окончания анализа де Соссюр возвратился в Женеву, где начал собственную практику, которую продолжил вплоть до 1937 года, пока не уехал в Париж.

Выбор Франции, как мы упоминали ранее, неслучаен. Несмотря на языковую и культурную близость, французским психоаналитикам приходилось сложнее, чем их швейцарским коллегам, ведь «в Цюрихе и в Женеве психоанализ не встречал серьезного сопротивления и даже приветствовался»[96]. С другой стороны, швейцарцы долгое время не имели собственных учебных заведений для подготовки психоаналитиков. Вероятно, де Соссюр понимал близость Западной Швейцарии к Франции и полагал, что развитие французского психоанализа благосклонно скажется и на Швейцарии. К тому же в Швейцарии было немного франкоязычных аналитиков, в отличие от немецкоговорящих, и потому им было выгоднее интегрироваться во Францию.

Мы предполагаем и еще одну причину. При изучении трудов и жизни де Соссюра у нас сложилось впечатление о нем как о человеке, стремившемся к основательности и завершенности. Вероятно, эта же черта характера побуждала его к тому, чтобы сперва обучаться у Фрейда, затем у Александера, а потом и у Левенштейна в Париже, чтобы таким образом получить как можно больше знаний.

Еще будучи только начинающим аналитиком, в 1922 году де Соссюр издал свою первую книгу «Психоаналитический метод» (La Mеthode psychanalytique), которая стала одной из первых работ, посвященных психоанализу, на французском языке и которую одобрил сам Фрейд. «Цель этой работы – дать французским читателям четкое представление о том, чем психоанализ является, и о том, что в нем содержится»[97], – такими словами начинает предисловие к этой работе отец психоанализа. Де Соссюр оказался не только способным учеником, но и хорошим писателем. В этой работе изложены основные идеи фрейдовского учения, которое автор (к назиданию всем «ортодоксам») преподнес отнюдь не как неприкосновенную догму. Психоанализ понимается де Соссюром как «набор наблюдений, которые должны быть представлены в научной критике, но с которыми предрассудки и моральные вопросы не имеют ничего общего»[98].

Читая эту работу, мы можем получить общие представления о психоанализе: таком, каков он был в 20-х годах прошлого века, поэтому этот текст интересен и с точки зрения эволюции психоанализа. (Ближайшее сравнение с этой работой, которое будет понятно русскоязычному читателю, – это курс лекций «Введение в психоанализ», прочтенный Фрейдом в 1915–1917 годах и изданный на русском в 1989 году.) Каждый раздел посвящен отдельному концепту или понятию – будь то «бессознательное», «методика интерпретации сновидений» или «ошибочные действия»; де Соссюр также пытался прояснить специфическую фрейдистскую терминологию для требовательной французской публики. Он объяснял ее «сексуализированность» тем, что Фрейд, «будучи осведомлен о том, как много существует явлений, происходящих за пределами области половых органов, но связанных с сексуальным влечением, – должен был объединить их под единым названием, чтобы придать единый смысл […]. На самом деле, было бы трудно изобрести новую терминологию, и то, что он сделал […], заслуживает того, чтобы быть сохраненным»[99].

Техника психоанализа понимается автором не сколько как набор четких требований, сколько как некое «искусство», постигаемое не теоретически, но практически: «Искусство психоанализа, – пишет де Соссюр, – знать, когда молчать и когда говорить, когда начинать сеанс, а когда его окончить»[100]. К вопросу о технике психоанализа де Соссюр вернется в 1925 году в статье «Замечания по технике психоанализа Фрейда» (Remarques sur la technique de la psychanalyse freudienne)[101], написанной для журнала «Эволюция психиатрии» (L’Evolution psychiatrique). Эта статья не стала принципиально важной в творчестве де Соссюра, но она иллюстрирует непреходящую актуальность некоторых проблем психоанализа, известных нам еще со времен Фрейда.

Де Соссюр писал о необходимости «напомнить некоторые принципы методологии, поскольку ни одна из статей Фрейда и его учеников по психоаналитической технике не была переведена на французский язык»[102]. Это приводило к тому, что психоанализ вырождался в «гораздо более простой метод, при котором врач удовлетворяется беседой с пациентом, объясняя его случай в психоаналитическом ключе […]. Мы говорим об эдиповом комплексе, комплексе кастрации, подавлении бессознательных влечений, сублимации, сопротивлении и т. д. и переводим на этот язык проблему пациента, тем самым полагая, что занимаемся психоанализом»[103].

Весьма жаль, что даже спустя почти сто лет эту проблему так и не удалось полностью разрешить.

В 1926 году создано ППО, где Мари Бонапарт отвечала за связь парижан с Фрейдом, она оказывала финансовую помощь психоаналитикам. В письме к Фрейду 30 января 1926 года Рене Лафорг назвал всего десять человек – участников ППО: Сокольницка, Лафорг, Пишон, Алленди, Паршеминье, Борель, Эснар, к которым присоединились также Левенштейн и швейцарцы Р. де Соссюр и Шарль Одье[104]. Итак, Соссюр был одним из первых «апостолов» французского психоанализа и вскоре начал работать не только в качестве клинициста, но и в качестве обучающего аналитика. Именно он, а также Лафорг, Одье и, конечно же, Левенштейн готовили новое поколение французских аналитиков, которые должны были продолжить развитие психоаналитического общества.

Однако динамичное и многообещающее развитие психоаналитического общества во Франции нарушила Вторая мировая война. Раймон де Соссюр покинул Францию и возвратился в Швейцарию. Там он занял руководящую должность в психиатрической клинике муниципалитета Пранжен, однако в 1940 году был отправлен в США по программе научного обмена при участии фонда Рокфеллера. Раймон де Соссюр поселился в Нью-Йорке, исполняя обязанности атташе по культуре[105]. Там же, в Нью-Йорке, он познакомился с выдающимся этнологом-структуралистом Клодом Леви-Строссом. Оба мыслителя оказали друг на друга влияние, что сказалось на их дальнейшей работе.

Неудивительно, что де Соссюр так быстро заводил друзей: «Высокий и прямой, этот “женевский патриций” был удивительно прост в обращении. Простота соединялась в нем с редкостной доброжелательностью, и я никогда не забуду сердечной обстановки, в которой проходила наша совместная работа в прекрасном доме на улице Тертасс, куда съезжались психоаналитики из всех стран света»[106], – вспоминает о своем друге Шерток.

Американская психиатрия и психология переживали подъем: из пылающей Европы в нее устремилось множество выдающихся умов, в том числе психоаналитиков. Несмотря на войну, в Америке продолжалась активная научная жизнь, и нужно отдать должное американцам, которые создали такие благоприятные условия для приезжих, что многие из них навсегда остались в Штатах.

В 1947 году психиатр Анри Эй выдвинул предложение создать международную организацию психиатров (куда входили бы и психоаналитики), которая бы организовывала научные встречи и конференции. Де Соссюр с радостью принял участие в первом подобном мероприятии осенью 1950 года. Но вопреки ожиданиям Эя конгресс не обошелся без конфликтов.

Во-первых, «демократически мыслящий Эй пригласил на конгресс даже “отлученных” МПА юнгианцев и адлерианцев», что само по себе порождало некое напряжение; во-вторых, масла в огонь добавил Александер, к тому времени снискавший себе славу в качестве лидера «Чикагской школы». Он заявил, что «героические» времена психоанализа ушли в прошлое, что движение признано во всем мире и что пора подвергнуть фрейдизм прагматической ревизии, превратив психоанализ в один из видов психотерапии»[107]. Конфликт между добропорядочным фрейдистом де Соссюром и его бывшим аналитиком был на лицо, ведь де Соссюр (как и Жак Лакан) отстаивал независимость психоанализа от психологии и психотерапии.

Р. де Соссюр посвятил свою речь понятию «прелогической психики» (mentalité prélogique), доказывал, что в основе невротического конфликта лежит противостояние прелогического сектора психики и рациональности.

Здесь, на наш взгляд, невозможно не сделать пояснение, насколько близки размышления де Соссюра к идеям о «дологическом» (или «мифологическом») мышлении, которые высказывал антрополог Люсьен Леви-Брюль. Его коллега, уже упомянутый нами Леви-Стросс, полемизировал с ним, доказывая, что существенных изменений в способе человеческого мышления не случилось. (Более того, в нескольких работах Леви-Стросс проводил параллели между практикой шаманизма и психоанализа: «Если признать наличие физиологического субстрата неврозов, то единственная разница между шаманским лечением и психоанализом – это различное происхождение мифа»[108].)

Однако де Соссюр и сам ранее занимался подобного рода историко-антропологическими исследованиями. Еще в 1939 году он выпустил книгу «Греческое чудо. Психоаналитическое исследование греческой цивилизации» (Le miracle grec; Étude psychanalytique sur la civilization helléniquе). Хочется отметить, что среди многих других психоаналитиков, оставивших литературное наследие, де Соссюр отличается оригинальностью исследований и свежестью своих идей. «Греческое чудо» – одна из наиболее удачных работ так называемого прикладного психоанализа. Часть тиража этой книги постигла судьба многих других психоаналитических работ – она была сожжена нацистами.

В этой книге де Соссюр говорит о том, что в объяснении феномена греческой цивилизации нельзя упускать психологический фактор. Он должен занять свое место рядом с историческими, географическими и этнологическими причинами возникновения столь высокоразвитой культуры. «Поскольку […] греки представляются нам совершенно отличными от их предшественников в интеллектуальном развитии, то вполне естественно обратиться к психологии, чтобы определить причины [этого явления. – Д. Л.]»[109]. Как и большинство работ де Соссюра, книга написана простым и доступным языком. В ней явно ощущается влияние работы Фрейда «Тотем и табу» (1913), а также «Моисей и монотеистическая религия» (1939). Но, кроме этого, в работе присутствуют интересные идеи, например о влиянии чувства вины на одержимого и невротика. Де Соссюр указывает на то, что в обоих случаях действуют «те же самые бессознательные мотивы, которые находят удовлетворение в выполнении некоторых действий»[110].

В 1952 году де Соссюр возвратился на родину и начал активную деятельность как практик, организатор и преподаватель.

Он проводил клинические и теоретические семинары вместе со своими швейцарскими коллегами Жарменой Гекс в Лозанне, Мишелем Грессо в Женеве, а также с Марсель Спира, проходившей обучение в Аргентине[111], но также вернувшейся в Европу. Можно полагать, что именно благодаря его деятельности создан «Романский центр психоаналитического образования» (для франкоязычных швейцарцев), а в 1958 году – «Цюрихский психоаналитический семинар». Организационная деятельность де Соссюра была тесно сопряжена с Францией; однако швейцарцы избежали влияния Лакана, оставаясь приверженцами Мелани Кляйн и других, менее «радикальных» течений (речь идет именно о фрейдистско ориентированных направлениях, а не о юнгинианстве или экзистенциализме).

В 1955 году на Девятнадцатом Международном психоаналитическом конгрессе де Соссюр познакомился с Луи Шертоком, в то время только окончившим психоаналитическое обучение. «Нас сблизил, – писал Шерток, – общий интерес к изучению истоков – порой малоизвестных – психоанализа»[112]. Между ними завязалась дружба, продлившаяся вплоть до смерти де Соссюра. Результатом этого союза стала наиболее известная работа де Соссюра и Шертока «Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда» (Naissance du psychanalyste. De Mesmer à Freud), увидевшая свет в 1973 году. Особую популярность эта книга обрела в русскоязычной среде: она стала непременным атрибутом библиографии всех работ, которые касаются психоанализа и его истории.

В этой работе описывается последовательная эволюция таких терапевтических методов, как «магнетизм», «гипноз», появление психоаналитического учения Фрейда и того влияния, которое на него оказали французские психиатры. В книге также поднимается проблема бессознательного – того, каким оно представлялось в концепциях магнетизма, психологии и гипноза до Фрейда и после него. Выводы, к которым приходят авторы, чрезвычайно интересны. «В известном смысле можно сказать, что Фрейд ничего не изобрел. Основные элементы его теории – понятие бессознательной памяти, вытеснения, роли сексуальности, значения сновидений и детских воспоминаний – все эти явления были в конце XIX века более или менее известны… Величие Фрейда заключается в том, что ему удалось осуществить синтез всех этих элементов и тем самым выйти за рамки чисто описательного подхода, характерного для его предшественников»[113].

В 1959 году на очередном Конгрессе МПА в Копенгагене де Соссюр представил доклад «Метапсихология удовольствия», в котором описал механизм воздействия желания, удовольствия и счастья на сознательную и бессознательную части «Я». Очевидно, что после пребывания в США де Соссюр некоторым образом попал под влияние идей эго-психологии, однако в целом он оставался фрейдистом, довольно скептически относясь к нововведениям в психоанализе.

В 1961 году де Соссюра выбрали на пост руководителя Швейцарского психоаналитического общества (оно было основано в 1911 году; одним из его учредителей был Герман Роршах, автор известного теста). Для де Соссюра была важна не столько руководящая должность, сколько символическое признание собственных заслуг; кроме того, авторитет и уважение среди коллег позволили ему в 1966 году основать Европейскую федерацию психоанализа, на сегодняшний момент включающую в себя три десятка психоаналитических сообществ европейских стран и Австралии.

Последние несколько лет жизни де Соссюр был вынужден бороться с тяжким недугом; это ограничивало его работоспособность и причиняло психологический дискомфорт. Литературное наследие де Соссюра насчитывает более 90 публикаций, из которых как минимум десяток можно отнести к наиболее значимым для швейцарского психоанализа.

Он умер 29 декабря 1971 года в Женеве, где и был похоронен, а через два года после его смерти в Женеве открыт Психоаналитический центр Раймона де Соссюра (Centre Psychanalytique Raymond-de-Saussure), который и до сегодняшнего дня играет значительную роль в деле развития психоанализа в Швейцарии. Благодаря энтузиазму де Соссюра, Марка Крамера и Джорджес Де Морсьер, открыт Женевский музей истории науки, привлекающий туристов из разных стран мира; часть экспонатов музея составили предметы из домашних коллекций семьи де Соссюров и других семей швейцарских ученых.

Литература

1. Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010, 560 с.

2. К. Леви-Стросс. Структурная антропология. М., 2001 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://ec-dejavu.ru/s/Sorcerer.html (дата обращения: 23.12.2020).

3. Шерток Л., Соссюр С., де. Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда, М., 1991. 288 с.

4. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе / Общ. ред. А. М. Боковикова. М., 2001. 752 с.

5. International dictionary of psychoanalysis / Editor in chief – Alain de Mijolla. USA, 2002.

6. Saussure de, R. La méthode psychanalytique. Avec une préface de M. le professeur Sigmund Freud. Payot, Lausanne-Genève, 1922.

7. Saussure de, R. Remarques sur la technique de la psychanalyse freudienne. Article parut dans la revue «L’Evolution psychiatrique», (Paris), 1925. P. 37–54.

8. Saussure de, R. Le miracle grec; Étude psychanalytique sur la civilization helléniquе [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://ru.scribd.com/document/128469340/Le-miracle-grec-Etude-psychanalytique-sur-la-civilisation-hellenique (дата обращения: 23.12.2020).

Серж Лебовичи

Жизнь Сержа Лебовичи была неизменно связана с наиболее драматичными событиями во Франции ХХ века: мировая война, немецкий плен, участие в Сопротивлении, напряженная работа после войны, политические кризисы, конфликты в психоаналитической среде, формирование новых, ранее фактически отсутствующих институтов психологической помощи, административная работа… Лебовичи успевал заниматься теоретическими исследованиями и клинической работой и вошел в историю как один из выдающихся детских психоаналитиков Франции и всего мира.

Семья Лебовичи (Lebovici) была большой: отец Соло Лебовичи (Solo Lebovici), мать Каролина Розенфельд (Caroline Rosenfeld) и трое детей, из которых Серж самый старший. Еврейская семья переехала во Францию из Румынии в поисках лучшей судьбы, и отец семейства должен был очень много работать, благо его профессия, врач-дерматолог, позволяла надеяться на небольшой, но стабильный доход[114]. Серж Лебовичи появился на свет 10 июня 1915 года в Париже, в разгар Первой мировой войны. Линия фронта подходила все ближе к Парижу, обе воюющие стороны несли тяжелые потери, и уже довольно скоро, в феврале 1916 года, первые снаряды падали у города Верден, которому предстояло стать местом одной из наиболее тяжелых и кровавых битв Первой мировой. Именно там, в Вердене, отец Сержа, еврей, повстречал иудейского священника и проникся религиозным духом. Маленький Серж воспитывался в умеренно-религиозном духе, по его собственным словам, «очень рационально»[115]. Свою мать, дожившую до глубокой старости, Лебовичи описывал как «очень преданную»[116].

Серж решил пойти по стопам отца и в 1933 году начал изучать медицину в Париже, поначалу специализируясь на педиатрии. Однако помешала война. Став в 1938 году интерном, Лебовичи не успел закончить практику: в 1940 году его призвали в армию. Домой он вернулся уже после разгрома Франции и краткосрочного пребывания в немецком плену в Нюрнберге в 1941 году, где успел подучить немецкий и английский языки. В будущем они ему очень пригодились, а тогда он был вынужден спасать свою жизнь и не признался о своем происхождении – так он сумел благополучно вернуться с войны. Отца ждала другая судьба: в 1942 году гестаповцы нашли его и супругу; чтобы спасти жену, отец назвал ее всего лишь любовницей, а сам был отправлен в лагерь Питивье, затем депортирован в печально известный Освенцим, где умер в конце сентября[117].

Примерно тогда же Лебовичи вступил в движение Сопротивления и проявил характер: настойчивость, преданность собственным убеждениям. Несмотря на то, что в 1943 году у него родилась дочь Марианна, он помогал партизанам: лечил раненых и больных, рискуя своей жизнью и жизнями дочери и жены. После войны он получил «Военный крест» (La Croix de Guerre) за мужество – эта награда просто так не дается.

В этом был весь Лебовичи, упрямо идущий своим путем. О нем вспоминали иногда как о жестком и малоприятном человеке, однако со своими друзьями и единомышленниками он был иным: «Он человек, верный своим друзьям и способный свернуть горы, чтобы достичь того, что он считает правильным. Он помог в создании программ и обучении аналитиков в Восточной Европе, а также в поиске способов терапии для младенцев в развивающихся странах или младенцев и родителей, переживающих войны и бедствия»[118]. Кто знает (зададим себе вопрос), может быть, всем, кто идет по еще не проторенной дороге, приходится быть довольно жесткими?

Вернувшись из плена, Лебовичи продолжил изучать медицину, в частности приобрел новый интерес – психиатрию, но формально изучение ее он смог продолжить лишь после окончания войны, «до этого существовала постоянная угроза увольнения из системы государственного здравохранения из-за расистских законов правительства Виши… В 1944 году, когда у меня оставался год до окончания интернатуры, нас окончательно отстранили, и закончил я уже после перемирия»[119]. Тем не менее в 1942 году Лебовичи все же умудрился защитить диссертацию по медицине.

В конце войны Лебовичи увлекся коммунистическими идеями. Это кажется даже закономерным: послевоенная Европа переживала своеобразный левый поворот как реакцию на пришествие к власти правых в конце 20-х – начале 30-х годов. Лебовичи вступил в Коммунистическую партию Франции (КПФ).

Итак, в 1945–1946 годах Лебовичи наконец приступил к изучению психиатрии и психоанализа; можно предположить, что, как и многих психиатров того времени, психоанализ изначально заинтересовал его как техника, позволяющая существенно расширить границы исследования и объяснения душевных заболеваний, и лишь затем как обширная теория, проливающая свет на самые сложные явления в человеческом существовании.

В конце войны Лебовичи познакомился с другим румынским эмигрантом – Сашей Наштом. Существует две версии их встречи. Одна говорит, что они были коллегами по Сопротивлению, другая – что они повстречались в психиатрической больнице Пере-Воклюз, где работал Лебовичи. Так или иначе, между исследователями завязалось длительное общение, если не сказать дружба, причем каждый был по-своему заинтересован в другом. Так, Лебовичи был увлечен идеей личного анализа, в то время как Нашт «с удовлетворением воспринял тот факт, что врач, скажем так, достаточно многообещающий, интересуется психоанализом»[120]. Анализ продлился несколько лет; в 1949 году Лебовичи вступил в ППО, с 1952 года став его полноправным членом.

Однако надеждам на спокойное существование было не суждено осуществиться. Дело в том, что французские коммунисты еще с конца войны начали вести активную антипсихоаналитическую компанию. И в 1949 году Лебовичи стал невольным участником политического конфликта: как член партии, он должен подписаться под манифестом, название говорит само за себя: «Самокритика: психоанализ – реакционная идеология»[121]. Документ пронизан духом разоблачения: психоанализ был орудием капиталистов, способствовал «американскому заговору» («План Маршалла») и подавлял революционный порыв в обществе. Кроме этого, психоанализ был описан как «классовая практика, род деятельности зажиточных слоев, нарциссическая привилегия, прибавочная стоимость удовольствия, извлекаемая из прибавочной стоимости от труда»[122]. Лебовичи скрепя сердце подписал документ. Можно ли винить его, как и некоторых других психиатров и психоаналитиков, членов КПФ, поставивших свои подписи? Лишь отчасти, ведь согласие это было скорее демонстративным, чем подлинным. Кроме того, Лебовичи был человеком верным, благодарным за помощь, которую коммунистическое подполье оказало ему и его семье в годы войны[123]. Это был своеобразный час возврата долга, после чего отношения Лебовичи с коммунистами стали охлаждаться, а в 1953 году в свете московского «дела врачей», инициированного Сталиным, Лебовичи покинул партию.

Одновременно с этим он много работал – десять лет Лебовичи был врачом в Детском госпитале (L’Hopital des Enfants Malades) и знаменитой клинике Сальпетриер (La Salpetriere). В целом же конец 40-х – начало 50-х для Лебовичи – время экспериментов и поисков. Психоанализ, попытки совмещения с психиатрией, организация новых служб психического здоровья… Лебовичи был человеком дела. Как писал один из его учеников Антуан Геденей, Лебовичи был тем, кто не боялся выйти за стены кабинета и встретиться с «мрачной реальностью города»[124], с детьми с зависимостями, с маленькими пациентами психиатрических больниц. Например, в 1948 году совместно с Рене Дяткином (Rene Diatkine) Лебовичи начал применять в то время еще только набирающую популярность «психоаналитическую психодраму» Джекоба (Якоба) Леви Морено (Jacob (Iacob) Levy Moreno) в терапии психозов у детей и подростков. Морено – один из наиболее интересных персонажей в истории психологии ХХ века; он стоял у истоков психодрамы. Суть психодрамы – в возможности пациента (протагониста) разыграть проблему в импровизированной психодраматической сцене и получить ключ к ее разрешению. Сам Лебовичи вспоминал: «С 1947 по 1957 год мы занимались психоаналитической психотерапией, не имея средств, в необорудованных помещениях, в совершенно ужасающих условиях. Мы также принесли во Францию психодраму. Мы превратили ее в психоаналитическую психодраму»[125]. Результатом этого масштабного эксперимента стала работа 1958 года «Десять лет психодраматической практики у детей и подростков» (Bilan de dix ans de pratique psychodramatique chez l'enfant et l'adolescen), написанная Лебовичи, Дяткином и Кестембергом.

С начала 50-х годов Лебовичи стал заниматься детской психиатрией в специальной муниципальной службе, которую основал Жорж Эйер. Сам Эйер был известным психиатром, одним из первых детских психиатров в Европе. Сын военного врача, он и сам стал врачом и прожил долгую жизнь, охватившую наиболее сложные периоды в истории психиатрии во Франции (1884–1977). Не будучи психоаналитиком, Эйер интересовался психоанализом и применял психоаналитический метод в работе с детьми. Его ближайшими коллегами были Евгения Сокольницка и Софи Моргенштерн, которая по его поручению возглавила лабораторию психоанализа. В 1925 году он основал клинику детской нейропсихиатрии в Париже. Несмотря на постоянную работу и более сотни публикаций, Эйер находил время и для собственной семьи – в трех браках у него родилось восемь детей!

«В каком-то смысле, мы создали модель независимой детской психоаналитической службы, имеющей международные связи», – сказал Лебовичи[126], вспоминая тот период своей жизни. Молодой врач был на хорошем счету и пользовался заслуженным уважением со стороны коллег. Когда Эйер уезжал из страны, только «тяжелые личные обстоятельства»[127] не позволили Лебовичи стать его преемником.

Почти сразу после завершения противостояния между психоаналитиками и коммунистами, в 1953 году вспыхнул новый конфликт, на этот раз в среде психоаналитиков, между «либеральной» группой Лагаша – Лакана и консервативной частью правления во главе с Сашей Наштом. Лебовичи был, разумеется, на стороне своего друга и бывшего аналитика. Именно к тому периоду относится письмо Лакана, адресованное Левенштейну, от 14 июля 1953 года, где он излагал свое видение драматических событий в среде Парижского психоаналитического общества и в частности писал об одном из активных участников этого процесса: «Лебовичи, нервозность и повседневная грубость которого производили во время его работы в госпитале […] крайне неблагоприятное впечатление на студентов, которые прозвали его “злобным кроликом”[128]». Сложно сказать, знал ли Лебовичи о том, как его называют за глаза, однако спустя десять лет у него появился шанс «отомстить» и стать одним из наиболее последовательных и убежденных критиков Лакана и группы «лаканистов». Вот как он оценивал вклад Дольто в развитие детского психоанализа: «Мы развивали практику детской психотерапии. До нас было всего два-три человека, которые этим занимались, в их числе Франсуаза Дольто. Я не находился под ее влиянием. Мне кажется, она замечательный и эффективный популяризатор, но ее вклад в теоретическом плане не так велик»[129]. Вспоминая же памятное заседание, где был поднят вопрос об отстранении Лакана, сам Лебовичи говорил очень лаконично: «Оно не было специально этому посвящено»[130], тем самым фактически снимая с себя и своих коллег всякую ответственность за произошедшее и перекладывая ее на «лаканистов».

Был ли он человеком действительно со столь сложным характером, или это лишь впечатление его противников? Сложно сказать. Часто настойчивость и упрямство могут превращаться в жесткость и неуступчивость, а стремление к справедливости – в плохо прикрытую агрессию, причем моральная сторона для самого человека часто остается незаметной. Мешает пониманию личности Лебовичи также и то, что сам он не старался быть публичной фигурой, всегда неохотно рассказывал о себе. В некрологе[131] в газете Libération (букв. «Освобождение»[132]) упоминается, что «в «автобиографических заметках», сделанных наскоро в 1995 году, Серж Лебовичи подтверждает отсутствие у него склонности обнародовать личные факты из своей жизни: «Я предпочитаю оставлять их для себя и сохранять для моего самоанализа».

Драматические события 1953 года несколько уравновесились рождением второй дочери Элизабет, а неурядицы в жизни психоаналитического сообщества не изменили деятельный характер личности аналитика – он стал научным секретарем Института психоанализа, преподавал. А в период с 1962 по 1967 год Лебовичи возглавил это учебное заведение и потратил много сил на попытки реформировать психоаналитическое образование. Он выступал за отделение дидактического анализа от сугубо образовательной части, полагая, что это уменьшит влияние аналитика на своих анализантов. Нет ли в этом скрытой полемики с Лаканом, ученики и анализнаты которого активно принимали участие в его семинарах и составили своеобразный кружок поклонников своего учителя?

Другим нововведением Лебовичи послужило то, что он добился разрешения принятия в Институт людей не только с медицинским образованием, тем самым существенно расширив число психоаналитиков, несмотря на авторитет Нашта, который всегда выступал против этого[133].

В 1954 году Лебовичи выступил на коллоквиуме, организованном фондом Зингера – Полиньяка, с речью о детском психоанализе, в частности говоря об особенностях переноса. Так, по его мнению, перенос легче распознается после окончания латентного периода, а для его понимания важно учитывать контрперенос самого аналитика[134]. Интересен, впрочем, другой аспект его доклада: указание на то, что интерпретация переноса возможна лишь здесь и сейчас и в переносе нельзя усматривать возможность реконструкции прошлого как такового. Все это подталкивало Лебовичи к выводу, что «психоаналитический метод является негенетическим, неисторическим»[135]. Лебовичи говорил и о важности психоаналитической атмосферы, которая могла бы поспособствовать возникновению переноса. Эта самая психоаналитическая ситуация/атмосфера остается очень важной – именно она выполняет фундаментальную роль при терапии, роль даже большую, чем сугубо технические аспекты работы. Темой переноса Лебовичи занимался давно, начиная с 1950-х; этой темы касалась вышедшая в 1950 году во «Французском психоаналитическом журнале» статья Лебовичи об использовании кукол в психоаналитическом процессе[136]. Более подробно тему переноса Лебовичи сраскрыл в 1979 году на Парижском конгрессе[137]. Остановимся на этом подробнее.

Лебовичи исходил из того, что у детей перенос случается, как и у взрослых пациентов. Как и у взрослых, у детей развивается невроз переноса. Главная сложность – его интерпретация. Структурно перенос – это «проработка» (working through) архаичных психотических позиций. Онтогенетически это плод взаимодействующих особенностей развития[138]. Несколько далее Лебовичи остановился на разнице между «нормальным» детским неврозом и «неврозом ребенка». Первый – часть закономерного развития ребенка и сопровождается непостоянными симптомами, последний же выступает в качестве патологической реакции на неудачу защитных механизмов, он сопровождается серьезными и постоянными симптомами, заявляет о себе в истерической, фобической или обсессивной тенденциях[139]. Всем, кто работает с детьми, хорошо известен такой «нормальный» невроз, зачастую проходящий сам по себе и не несущий существенных патологических изменений.

Выходит, что иногда то, что имеет черты невроза, неврозом с точки зрения психопатологии не является; но, с другой стороны, Лебовичи указывает, что отсутствие фобических признаков вовсе может не означать отсутствие самой по себе фобии. «Патология может заявить о себе распространенностью и необычностью… Странные фобии буквально калечат некоторых детей. Я вспоминаю ребенка, который боялся отсутствия звука, который производит снег при падении. Это внушало неподдельный ужас…»[140].

Помимо изучения психоанализа, Лебовичи продолжал заниматься психиатрией: «Я работал в двух направлениях, будучи, с одной стороны, психоаналитиком и преподавателем психоанализа, а с другой, создавая психиатрическую детскую службу»[141]. Эта служба – дело жизни Лебовичи. В 1956 году он, его друг и психоаналитик Рене Дяткин, а также психиатр Филипп Паумель (Philippe Paumelle) при поддержке Всемирной ассоциации здравоохранения основали службу психического здоровья XIII округа Парижа для взрослых и детей: центр Альфреда Бине (Le Centre Alfred Binet). Это заведение было во многом первым психиатрическим центром, предоставляющим амбулаторную помощь пациентам, чем сильно отличалось от других медицинских учреждений, ориентированных в первую очередь на госпитализацию. В центре работают психоаналитики и психиатры, которые активно взаимодействуют между собой; сейчас центр выполняет также и обучающую функцию.

Для личности Лебовичи характерно то, что, в отличие от многих психиатров-аналитиков, таких как Грин, Лакан или Дольто, он не утратил свою «психиатрическую идентичность». Психоанализ оставался для него в первую очередь компонентом сложной системы помощи взрослым и детям. «Я врач, прошедший специализацию в психиатрии, и я ею занимаюсь в психоанализе, – говорил Лебовичи. – То, что я внес в психиатрию, это возможности применения психоанализа… Это своего рода квалификация внутри специализации. И все-таки это различные вещи. Я хочу сказать, что, когда я – психоаналитик в точном смысле слова, я занимаюсь психоанализом. Когда я психиатр, я не расстаюсь с функцией психоаналитика, но делаю нечто иное, чем анализ»[142]. Как вспоминали о нем коллеги и ученики, Лебовичи привлекали сразу две, во многом отличные друг от друга роли: «роль аналитика, с его любопытством к тайному миру фантазии и бессознательному, к истине и сексуальности… А также роль человека действия и долга, политика, в хорошем смысле этого слова, который любит инициативы, вводит новшества, собирает людей вокруг себя…»[143].

В этот момент другой заботой Лебовичи стала популяризация «нефранцузских» аналитиков, ориентированных на детский психоанализ, таких как Мелани Кляйн, Анна Фрейд, Рене Шпиц и Дональд Винникот. Последнему он организовал даже визит в Париж.

Лебовичи был очень трудолюбивым человеком. Исследователи отмечают, что «только во “Французском психоаналитическом журнале” мы насчитали более семидесяти пяти статей, написанных Лебовичи между 1950 и 1991 годами, некоторые из них – обзоры книг, но каждая касается детского психоанализа»[144]. Кроме того, в 1958 году Серж Лебовичи стал соучредителем журнала «Детская психиатрия» (La psychiatrie de l’Enfant). В выходящем раз в полгода журнале публиковались статьи психиатров, психологов и психоаналитиков. Появление ряда подобных изданий, а также многочисленных институций, призванных оказать помощь детям и их родителям, говорило о стремительном развитии идей детской психиатрии и психоанализа и о том интересе, который возникал в обществе к психологии самых юных пациентов.

В 1966 году Лебовичи избран президентом Международной ассоциации детской и подростковой психиатрии (The International Association for Child and Adolescent Psychiatry and Allied Professions, IACAPAP), одной из наиболее влиятельных и авторитетных психиатрических ассоциаций в мире.

В 1967 году Лебовичи избран вице-президентом Международной психоаналитической ассоциации, а с 1973 по 1977 год был ее президентом, между прочим, единственным французом на этой должности. Вновь, однако, не обошлось без конфликтов: Лебовичи упрекали в том, что он недостаточно серьезно (severe enough) отнесся к инциденту с бразильским дидактическим аналитиком, чей ученик участвовал в пытках политзаключенных.

В конце семидесятых Лебовичи наконец пришел к одной из своих давних целей – стал преподавать в университете. Если в 1972 году он был только ассоциированным профессором, то есть фактически на внештатной должности, то в 1978 году стал профессором. «Я всегда к этому стремился, – говорил Лебовичи. – Я поздно пришел в университет, раньше это вряд ли было возможно». Лебовичи стал профессором университета Париж-Север, а также возглавил кафедру детской психиатрии в Бобиньи (город на севере Франции)[145]. Период 70–80-х годов вообще можно назвать одним из наиболее продуктивных в его творчестве. В этот момент Лебовичи публикует свои лучшие работы: в 1970 году – «Познание ребенка через психоанализ» (La Connaissance de l’Enfant par la Psychanalyse), написанную им в соавторстве с М. Суле; в 1983-м – «Младенец, мать и психоаналитик. Ранние взаимодействия» (Le Nourrisson, la Mere et le Psychanalyste: Les interactions precoce), на этот раз в соавторстве со С. Столеру; в 1989 году – «Психопатология грудного ребенка» (La Psychopathologie du Bebe).

Говоря о творчестве Лебовичи, стоит отметить один очень интересный текст – «Фантазийное взаимодействие и трансгенерационная передача»[146]. Лебовичи указывает на характерную особенность отношений взрослых и младенцев: «Уже с начала беременности будущий младенец начинает заявлять о своем присутствии. Сенсорные способности позволяют матери придать смысл тому, что она о нем знает, и тому, что она чувствует. Кроме того, современное техническое оборудование позволяет родителям уже во время беременности получить сведения о реальном ребенке: например, эхография позволяет узнать пол ребенка до его рождения, от чего многие матери отказываются, чтобы не нарушать свою воображаемую жизнь»[147]. Проще говоря, начиная с момента беременности младенец выполняет двойную роль: с одной стороны, он является фантазийным ребенком – следствием материнских внутрипсихических конфликтов; с другой стороны, он воображаемый ребенок, продолжение материнских бессознательных желаний. Сам ребенок также воспринимает мать уже как бы «заранее»: «мать, со своей стороны, воспитывает младенца, вкладывая свою внутрипсихическую и внутриличностную жизнь в материнскую заботу; младенец инвестирует свою мать еще до того, как воспринимает ее»[148].

Интересно нечто другое: место ребенка в качестве своеобразного участника мифа, семейного мифа. Лебовичи описывает ситуации, где ребенок представляется наследием семьи, инкарнацией предков – «в системе ядерной семьи ребенок выступает носителем сообщений-аллегорий известных или считающихся тайными ситуаций», имеющих место в семье. Таким образом, на ребенка влияет этот неосознаваемый семейный миф, «то недосказанное, которое играет важную роль в тайных связях семьи». Лебовичи приводит показательный пример того, как такие ситуации передачи «мифа» сквозь поколения могут определять жизнь человека. Художник Ван Гог, который родился ровно через год после смерти старшего брата, имел такое же имя, как у него. Далее автор дает интерпретацию самоубийства художника: «Не в этом заключалась причина его, по-видимому, циклического заболевания, а также его удавшегося самоубийства; он покончил с собой вскоре после того, как у его младшего брата, который всегда играл по отношению к нему скорее родительскую роль, родился ребенок. Ван Гог был заменой ребенка, и этот новый младенец мог его заменить».

Другими словами, Лебовичи говорит, что внимание нужно обращать не столько на жизненные события, сколько на воображение, фантазийный смысл событий, предшествующих рождению ребенка. Поэтому, пишет Лебовичи, «следует критически подходить к исследованию воображаемой жизни родителей»[149].

Лебовичи важен не только потому, что сумел внести собственный вклад в развитие психоанализа. Он также был человеком, который не боялся использовать теории других аналитиков. Таким образом дело обстояло, например, с «теорией привязанности» – одной из наиболее значимых в детском психоанализе под авторством небезызвестного британского аналитика и психиатра Джона Боулби (1907–1990), в рамках которой «…мы больше не рассматриваем патологию младенца или патологию матери, но патологию того, что между ними происходит»[150]. Теория привязанности выходит за рамки сугубо психоаналитического подхода и понимания психики; она объединяет психологическое понимание существования ребенка с биологией и этологией, демонстрируя взаимосвязь психического и физического. В теории говорится, что привязанность к одному взрослому, который заботится о ребенке, жизненно важна для последнего и формирует такую поведенческую систему, которая выполняет также функцию и биологической защиты субъекта. Наиболее полно взгляды Лебовичи на теорию привязанности изложены в докладе «Теория привязанности и современный психоанализ», озвученном на франко-русском коллоквиуме по психоанализу в Москве в 1997 году.

Лебовичи перечисляет ряд важных положений, к которым приходит Боулби в ходе своих исследований. Во-первых, первичную и определяющую ценность имеют «значимые эмоциональные связи между людьми», они «необходимы для выживания» индивида. Во-вторых, эти связи «могут быть поняты, исходя из кибернетических контуров, находящихся в нервной системе каждого партнера». Функция этих связей – поддерживать возможность этой близости. В-третьих, для того чтобы каждый участник этих отношений мог эффективно взаимодействовать с другим, индивид «строит в своей психической системе модели себя и других, а также паттерны взаимодействий, установленные ими между собой». В-четвертых, в силу сказанного, необходимо, «чтобы теория генезиса развития заменила теории, описывающие специфические фазы развития и постулирующие, что человек может быть зафиксирован на этих фазах или регрессировать к ним»[151]. Во время войны психоаналитики наблюдали страдания детей, разлученных с матерями; анализируя это, Боулби пришел к выводу о том, «что значимость связей между матерью и ребенком важнее, чем оральная зависимость ребенка»[152]. Несколько дальше Лебовичи указывает, что «поведение привязанности существует и у человека, оно всеобще, проявляется во всех возрастах и по отношению ко многим людям, помимо близких родственников; оно предъявляет свои требования близости во многих ситуациях»[153]. Однако это требование близости есть нечто большее, чем просто желание удовлетворить сексуальные потребности – «оно всеобщее, аффективное; это первичное поведение, которое в то же время связано и с сексуальностью. Его регуляция интерактивна»[154]. Именно поэтому в 1980-х годах он инициировал перинатальные клинические исследования во Франции, в связи с чем отметим еще один текст Лебовичи 1996 года, также переведенный на русский, а потому для читателя доступный: «Психиатрический подход к младенцу. Развитие психиатрии новорожденных». В этой небольшой статье Лебовичи разъясняет важность создания «психиатрии новорожденных» (подчеркнем, именно психиатрии), последовательно раскрывая гипотезы Фрейда, Винникота, Кляйн, Шпица, Боулби касательно реконструкции первых лет жизни. Этот текст может послужить своеобразным «кратким введением» в психоанализ младенцев: Лебовичи объясняет роли матери и младенца и того «союза», что между ними заключается с первого дня совместной жизни.

За большой вклад в развитие психиатрии и психоанализа он получил высшую награду Франции – орден Почетного легиона. Лебовичи умер 11 августа 2000 года в солнечном городке Марвежоль на юге Франции. Под конец жизни он страдал от синдрома Паркинсона, который мешал ему вести привычный образ жизни, общаться, однако в силу возможностей Лебовичи продолжал работать.

О Лебовичи рассказывали много историй. Например, однажды утром у него была неформальная встреча со студентами. Его ученики любили эти встречи, потому что был шанс говорить обо всем, что интересовало их и наставника. Один из студентов с сожалением сообщил, что должен вернуться на дежурство – к нему как раз поступила женщина из неотложного отделения. Серж Лебовичи сказал: «Почему бы вам просто не привести ее сюда, если это будет возможным?» Студент так и сделал. Его пациенткой оказалась женщина лет тридцати пяти, страдающая гипоманией. Когда она вошла в комнату и увидела Лебовичи, она сказала: «Кажется, я видела тебя, когда мне было лет пять»[155]. Наверное, для тех, кто понял сущность этого человека, эта история является лучшей иллюстрацией его жизни и работы.

Литература

1. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М.: ИД «Территория будущего», 2010.

2. Лебовичи С. Во взрослом – младенец, М.: Институт Общегуманитарных исследований, 2008.

3. Уроки французского психоанализа / Под ред. П. Качалова, В. Россохина. М., 2007.

4. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе / Общ. ред. А. Боковикова. М.: Когито-Центр, МГМ, 2001.

5. Geissmann Claudine, Geissmann Pierre – A History of Child Psychoanalysis, New York/London, 1998.

6. Guedeney А. Serge Lebovici’s Creativity: A Student’s Point of View // Infant Mental Health Journal, Vol. 16, No. I, Spring 1995, р. 64–67 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://onlineli-brary.wiley.com/toc/10970355/16/1 (дата обращения: 24.12.2020).

7. International dictionary of psychoanalysis/ editor in chief – Alain de Mijolla / 2005, Thomson Gale.

8. Maggiori R. Mort de Serge Lebovici, figure de la psychiatrie de l'enfant [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://next.liberation.fr/culture/2000/08/17/mort-de-serge-lebovici-figure-de-la-psychiatrie-de-l-enfant_334345 (дата обращения: 24.12.2020).

9. Moro, Marie Rose. «Serge Lebovici. Un maître, un guérisseur et un homme bon», L'Autre, vol. volume 1, no. 2, 2000. P. 205–208 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-l-autre-2000-2-page-205.htm#no5 (дата обращения: 24.12.2020).

Жак Лакан: очерк биографии

Данный очерк не претендует на детальность изложения биографии Лакана и не стремится осветить все этапы его жизни подробно. Его задача – дать общее представление о судьбе и характере известного французского аналитика. Поэтому ряд концепций и понятий может показаться недостаточно раскрытым, так как более детальный обзор лакановского учения будет представлен во втором очерке. Общий вывод о фигуре Лакана стоит делать, ознакомившись и с одной, и с другой главой[156].

Биографические очерки, представленные в этой книге, так или иначе имеют одного общего – главного? – героя. Имя ему, конечно же, Жак Лакан. И он, что греха таить, служит ключевой фигурой всего французского психоанализа. Не будем выносить сейчас этому явлению оценку, не будем спешить занять позицию критиков или апологетов мэтра. Лакан – был, есть, вероятнее всего (до нового «Лакана»), еще долго будет спорной фигурой, а принятие или отрицание его учения всегда было главнейшим водоразделом и даже способом идентификации в среде аналитиков – причем не только французских.

После себя Лакан оставил множество вопросов как чисто теоретических, так и исторических. Но важнейшим вопросом всей «лаканиады» будет вопрос: а кто, собственно говоря, такой этот Лакан? Нас интересует не внешняя, описательная сторона его личности, даже не публичное лицо (хотя само по себе оно весьма интересно и эпатажно) – все эти вещи, располагающиеся в логике воображаемого, мы позволим пока что оставить. Нас интересует главным образом сущность такого феномена, как Жак Лакан, то есть, пользуясь языком самого Лакана, «символическое». Следовательно, мы имеем полное право рассмотреть Лакана как симптом, признание которого, принятие или отрицание, идентификация с которым или отбрасывание представляет собой важнейшую черту невротичности самого психоанализа сегодня.

Если Лакан – это «симптом», то следует озаботиться его историей.

Лакан появился на свет в семье, несущей на себе ту печать буржуазного благополучия, которая способна при должном воспитании сделать человека либо великим и успешным, либо же, при полном попустительстве, окончательно развратить и превратить в обывателя, жаждущего только покоя и материального благополучия. Это интересно как забавный эпизод его биографии, позволяющий лучше понять истоки лакановского «аристократизма» и «снобизма», выросшегчто там?

о на почве противопоставления себя привычному семейному укладу и морали. Куда важнее отметить другое: Лакан был частью французской культуры, проникнутой духом католицизма, традиционности. Лакан консерватором не был, скорее наоборот – слишком наоборот – он был революционером… Который всякую революцию рассматривал через призму собственной фигуры. Таково в общих чертах отношение Лакана к истории (а он был современником двух мировых войн, холодной войны и других политических кризисов). Лакан наблюдал за происходящим, но вовлекался лишь настолько, насколько это касалось его самого. С тем, что история доставляла ему некоторые неудобства, он научился справляться, а когда встретил «восставших» в мае 68-го студентов, то заявил: «Вам нужен Господин!».

Тем не менее важно и примечательно другое – версия психоанализа Лакана продолжала углубляться в христианскую традицию и культуру; Лакан, в отличие от Фрейда, даже не пытался скрыть, насколько сильное оказала на него влияние европейская философия и культура в целом. Можно многое сказать о Фрейде, однако факт остается фактом (или по крайней мере выдает себя именно таковым): Фрейд был частью большого интеллектуального процесса в Европе, однако вел себя так, словно случайно, в полусне, забрел в зал древностей в музее и всеми силами пытался доказать, что ему тут, собственно говоря, и делать-то нечего. Лакан же, оказавшись на месте Фрейда, расположился поудобнее и принялся читать лекции Венере и Юпитеру. Опять-таки, весьма симптоматично.

Обычно в биографиях принято говорить о том, что уже с детства тот или иной герой выказывал недюжинные интеллектуальные способности, или указывать на ряд символичных совпадений и случайностей, которые пророчествовали о будущей судьбе великого человека. Мы не располагаем сведениями о последних, однако можем рассказать о первом.

Лакан учился в колледже Св. Станислава, учебном заведении, известном своими преподавателями и традициями. В те годы он был не очень-то общительным молодым человеком, по всей видимости, не лишенным некоторого самолюбования и высокомерия, впрочем, никогда не переходящего границы разумного – Лакан был одним из тех, кто умел видеть и ценить других людей.

Э. Рудинеско пишет: «Его учитель, в характеристике за 1916–1917 учебный год называет его несколько эксцентричным, немного тщеславным, утомительным и, в частности, неспособным правильно организовать свое время и вести себя, как другие мальчишки. Он часто страдал или притворялся, что страдает от какой-то тоски, смеси вялости и намеренно вызванной меланхолии»[157]. Мир самого Лакана в тот момент – это классические языки, занятия по философии и коллекционирование книг. Юные годы Лакана – это увлечение еще и Спинозой, и Ницше, и бурлящим потоком страстей в интеллектуальном пространстве, искусстве и литературе, где он предпочитает Жида, Ромена, Джойса.

Лакан был всегда заядлым читателем, эрудиция которого впечатляла даже самых требовательных собеседников. Проблема в том, что мышление Лакана никогда не было академическим, строгим в привычном смысле этого слова. Нет, разумеется, лакановское учение обладает известной строгостью, однако построено оно совсем иначе, чем формальный академический курс, и потому Лакана решительно сложно преподавать в университете.

Выбор профессии для Лакана был проблемой. Вспоминают, что однажды, встретившись с Робертом де Сен-Жаном, в будущем крупным журналистом и писателем, Лакан пожаловался, что все еще не решил вопрос о работе. Сен-Жан сказал: «Может быть, займешься медициной или политикой?» В те годы Лакан действительно задумывался, не стать ли ему секретарем влиятельной политической фигуры[158]. Почему Лакан решил стать психиатром, не совсем понятно; вероятно, речь идет о выборе «серьезной» профессии, которая может прокормить (врач), но при этом не отягощена медицинским формализмом (психиатрия). Наставниками молодого Лакана стали Анри Клод и Гаэтан де Клерамбо, известнейшие психиатры, каждый из которых сам по себе был весьма интересной личностью. Клод был одним из первопроходцев психоанализа во Франции; ему нравились идеи Фрейда, хотя он и пытался отрицать их германский дух, настаивая на том, что на основании психоаналитической методологии французским аналитикам предстоит создать собственную школу. Стоит ли говорить, что Лакан фактически это и сделал?

Де Клерамбо, которого Лакан спустя десятилетия назвал своим единственным учителем, был человеком со сложным характером и судьбой. Повоевав на полях Первой мировой, он до конца жизни страдал от последствий ранения. Жесткий клиницист, не проявлявший достаточного терпения к пациентам, он был прекрасным теоретиком. Как пишет А. Дьяков[159]: «По-видимому, стройность собственного учения для него была важнее заботы о пациенте»: независимо от своего русского коллеги Кандинского, он описал синдром психического автоматизма (синдром Кандинского – Клерамбо), а также впервые описал эротический бред.

Французская психиатрия эпохи Лакана переживала расцвет. Причем, что интересно, он не был или фактически не был связан с психоанализом, поскольку, как известно, французские психиатры и психологи долго противились фрейдизму… лишь затем, чтобы спустя десятилетия отдаться ему. Лакан немного неохотно занимался медициной, его больше заботили философия и искусство, а еще, конечно же, литература. Но этот период важен для нас не только, чтобы показать Лакана-читателя и Лакана, зевающего на лекциях по физиологии. Именно в этом периоде – студенческих годах и начале практики – мы видим, как формируется Лакан-клиницист, практик. Фигура, перед нами предстающая, весьма интересна.

Лакан – аристократичный, колкий, смотрящий на всех с высоты собственного превосходства. «Фигура, предположительно знающая», не оставляла сомнений в том, что она действительно «знает», даже если для этого требовалось как-то особенно жестко отреагировать на реплику друга или пациента. Лакан тем не менее был внимателен к душевнобольным, но не потому, что хотел поставить диагноз, а потому, что стремился раздобыть в общении с ними нечто свое собственное – особую форму понимания, особое знание. Диагноз, понятие безумия для него не играли никакой роли. Для него важно было услышать конкретного человека – даже если при этом придется перебивать и спорить. Таков Лакан-практик: несколько снисходительный, резковатый.

Лучше всего это показывает случай Мари Пантен, на основании которого Лакан защитил свою диссертацию. Мари Пантен – псевдоним, ее настоящее имя Маргарита Анзье[160]. Она попала в больницу Св. Анны после медицинского освидетельствования в полиции, когда была задержана после попытки убийства известной актрисы Южет Дюфло. Лакан с интересом занялся этим случаем, обещавшим много загадок. Выяснилось, например, что его пациентка писала романы, и лечащий врач поспешил конфисковать рукописи, чтобы лучше понять ее мышление. Опираясь на общение с ней, а также на прочтение написанных ею писем и сочинений, он дал обширную и уже «фрейдистскую» по духу интерпретацию, показывая, как именно история человека влияет на формирование той или иной параноидальной системы.

Его пациентка была человеком со сложной судьбой: мать-провинциалка, страдающая манией, смерть сестры (тоже Маргариты) за два года до рождения самой героини диссертации, череда неудачных любовных отношений и платоническая влюбленность в коллегу. Затем последовал новый этап – неудачный брак, рождение мертвой дочери; на фоне этого забота о сыне, родившемся позже, обрела маниакальные черты. В этот момент и разыгрывается ее психоз: она начинает обвинять всех вокруг в своих неудачах, повсюду ей мерещатся заговоры, а ее более образованная и утонченная подруга становится злейшим врагом, равно как и несколько популярных актрис, мешающих на этот раз ее свиданию с принцем Уэльским. В конечном счете она попросту попыталась убить одну из завистниц, которая мешала ее счастью и заняла «ее» место.

Этому оригинальному случаю Лакан дает не менее оригинальную интерпретацию. Вместо описания симптомов и других банальностей психиатрической практики Лакан отмечает болезненную тягу пациентки к богатым и успешным женщинам, которые представляют собой ее «идеальное-Я». Как полагается, такая близость имела и обратную сторону, проявляющуюся в острой ненависти к этому идеальному образу – части себя самой. И, покушаясь на убийство, больная фактически пыталась совершить суицид.

Выход диссертации на нашел чрезмерно большого отклика как у фрейдистов, так и у психиатров-ортодоксов. Зато текст понравился молодым врачам и сюрреалистам. В будущем работа вышла в журнале сюрреалистов «Минотавр». Лакан стал психиатром, но психиатром не стал. А вот сюрреализм еще с 20-х годов начал оказывать серьезное влияние на Лакана, в частности именно после общения с сюрреалистами Лакан принялся читать Фрейда. Сюрреалисты относились к Фрейду скорее благосклонно, возможно, и не сильно вдаваясь в сущность его метапсихологии и критикуя за идею сверхдетерминизма, но очень приветствуя идею о бессознательном как о движущей иррациональной силе внутри человека. Как пишет Андре Бретон, во «Втором манифесте сюрреализма»: «Конечно же, сюрреализм […] вовсе не собирается по дешевке избавляться от фрейдистской критики идей: напротив, он считает эту критику первичной и единственной по-настоящему обоснованной»[161].

В 30-е годы Лакан все еще был предоставлен сам себе и поиску собственного пути. Он жадно хватался за знания, и внезапно ему очень повезло попасть на лекции А. Кожева по «Феноменологии духа». Примерно в это же время он начал собственный анализ у Р. Левенштейна, правда, для него это скорее формальность, чем внутреннее тяготение – он прервал анализ так быстро, как только стало позволительно. Левенштейн – один из основателей ППО, маститый аналитик, друг Мари Бонапарт… и притом весьма спорный клиницист, который, как вспоминали некоторые его анализанты, мог уснуть или зачитаться детективом во время сессии. Лакан был для него настоящим испытанием – молодой интеллектуал, пренебрегающий авторитетом своего аналитика и ведущий постоянные теоретические дебаты со своей кушетки.

Итак, Лакан стал членом Парижского психоаналитического общества в 1934 году, начал практиковать и несколько лет оставался малоизвестным аналитиком; но уже в 1936 году он выступил на конференции в Мариенбаде и там говорил о «Стадии зеркала». В этот момент на свет появилась именно «лакановская» версия психоанализа, то учение, которое сохраняло черты оригинальности и самобытности перед лицом любой критики. «Стадия зеркала» – это все еще поиск, но теперь уже более уверенный. Как Данте более твердо шагал по Чистилищу, преодолев Ад, все еще оставаясь грешником, так и Лакан уже обретал твердую почву под ногами, но стоял на ней пока недостаточно крепко. Уверенности ему придали Гегель, Кожев, Сартр.

У Лакана было несколько женщин и романов, причем всем отношениям он отдавался со страстью, по крайней мере сперва. Так, на защите его диссертации в зале присутствовали сразу две его любовницы – Олеся Сенкевич и Мария-Тереза Бержеро. Спустя время он женился на Марии-Луизе Блонден, но еще до развода с ней сошелся с Сильвией Батай. Мария-Луиза родила Лакану троих детей: Каролину (1937), Тибо (1939) и Сивиллу (1940). Сильвия подарила ему дочь Жюдид (1941). Вот как вспоминала своего отца в 40-е годы Сивилла Лакан:

«Вероятно, он имел обыкновение “появляться” как сейчас, так и тогда. Но в моей реальности была мама – и больше ничего. Нельзя сказать, что нам чего-то не хватало – по-другому никогда и не было вовсе. Мы знали, что у нас есть отец, но, видимо, отец был чем-то таким, чего не было с нами. Мама же была для нас всем: любовью, безопасностью, авторитетом.

Образ того времени остается в моей памяти застывшей фотографией: силуэт моего отца в дверях, однажды в четверг, когда он пришел увидеть нас: огромный, укутанный в огромное пальто, там он и был, глядя на нас обеспокоенно по одним ему известным причинам. Это стало привычной практикой: он придет на Rue Jadin один раз в неделю на обед.

С моей мамой он говорил формально, обращаясь к ней “моя дорогая”. Мама, когда говорила с ним, звала его “Лакан”.

В начале учебного года, когда мы должны были заполнять анкеты, она советовала нам написать слово “доктор” в графе о профессии отца. В те дни психоанализ рассматривался чем-то едва ли большим, чем шарлатанство»[162].

Лакан вообще был довольно страстной, увлекающейся натурой, которой сложно удержаться в одном месте слишком долго. Его регулярный семинар – настоящий подвиг, равно как и увлечение феноменологией, которой он любил бравировать среди коллег, тем самым вызывая у них раздражение, но все равно оставаясь на хорошем счету. К различным интеллектуальным экспериментам добавлялось чувство стиля – Лакан любил красивые вещи, книги, одежду и приятное времяпровождение в кругу знакомых и друзей. Среди последних можно выделить имена Анри Эя или Генри (Анри) Элленбергера, ставших со временем уважаемыми психиатрами и мыслителями, близкими к психоанализу. Примечательно то, что и брат Лакана Марк также совершил собственный бунт, только в противоположную сторону от Лакана: со временем он забросил право и стал священником и довольно известным теологом.

Таким образом, война застигла Лакана, погруженного в работу и личную жизнь. Во время немецкой оккупации Франции Лакан учил китайский язык, пытался успевать жить между Сильвией и Марией-Луизой; так как психоанализ был под запретом, Лакан не работал и не публиковал статей, однако продолжал заниматься психиатрией, обзаводясь полезными знакомствами. Примечательно, что он не примкнул ни к сторонникам правительства Виши, ни к Сопротивлению: как уже говорилось выше, единственное, что заботило Лакана – это его собственный комфорт.

После войны Лакан отправился в Англию. Там он изучал положение дел психиатрии во время боевых действий, после чего сделал доклад для французских коллег. Его влияние в ППО росло, он стал узнаваем. В известной мере своей популярностью Лакан был обязан и происхождению, по которому он сильно отличался от множества – если не большинства – французских аналитиков, выходцев из других стран, часто евреев, не разделявших ценности французской буржуазии в той мере, в которой это было заведено дома у Лаканов.

В 1949 году он заново представил переработанный текст «Стадии зеркала», который дошел до нас. Этот текст все еще выказывал интерес Лакана к паранойе и в целом подтверждал мысль о том, что само наше мышление и восприятие мира – параноидально.

Примерно в это же время Лакан начал дело всей жизни: читать семинар. Семинар был интеллектуальной зарядкой, тренировкой, если такая метафора может быть корректна. Несколько раз в месяц Лакан выступал перед аудиторией, которая год от года только увеличивалась. Тщательно подготовленные тексты, написанные где-то между шестью и девятью часами утра, часто были лишь черновиком, опорой для живой речи, они безжалостно прерывались блестящими импровизациями и ответами на вопросы. Лакан играл, то выдерживая почти театральные паузы, то меняя интонацию и настроение, то озадачивая всех необычными вопросами и высказываниями. Он одинаково мастерски препарировал Фрейда и Платона, его речь имела отсылки к Аристотелю и Эдгару По, при этом никогда не давая конкретного, единственного, выверенного ответа на поставленный вопрос. Читая семинары Лакана, невольно приходишь к мысли, что его цель – как можно более сильно озадачить своего слушателя, а не протянуть ему готовый ответ. В этом, наверное, и есть сущность «педагогики» (если позволительно применять это слово) Лакана.

Но спокойная жизнь кончилась для Лакана довольно скоро. Наступил 1952 год, а с ним приблизился и первый раскол в рядах ППО, на тот момент единственной психоаналитической организации во Франции, признанной МПА, которую основал еще Фрейд.

Летом 1952 года ортодоксы, возглавляемые руководителем ППО Сашей Наштом, перешли в наступление против лаканистов. Нашт избран руководителем только что основанного (вернее сказать, заново открытого) института психоанализа, тем самым совмещая две должности. Пользуясь властью и авторитетом, он предложил новые нормы образования: теперь аналитиком может стать только человек, имеющий медицинское образование (что фактически означало немедленную «медикализацию» психоанализа и невозможность практиковать «неврачам»). Лакан отнесся к этому с терпением, неудовольствия не выказав, в отличие от некоторых других членов ППО, видевших в Наште узурпатора.

Со временем образовательная комиссия ППО добралась и до самого Лакана: главная претензия была в том, что Лакан ведет неортодоксальный анализ: либо двухчасовые беседы, либо сокращенные сессии, по 20–30 минут вместо положенного часа. Это была лишь одна, формальная (с точки зрения Лакана) причина для претензий. Целью этого демонстративного акта было «приструнить» аналитика, ведь у Лакана становилось слишком много последователей. Его «апостолы» следовали за ним, учение о Символическом и Воображаемом стало новым «Евангелием». В той или иной мере, но Лакан начал обладать властью, причем в самой важной ее форме – властью над идеями. Лакан занял место «отца», и за ним были готовы идти. В ответ на критику Лакан пообещал исправиться, но так ничего и не поменял в своей практике, разве что просил анализантов быть более «осмотрительными» в разговорах с другими членами общества.

В конце 1952 года на собрании Общества напряжение достигло предела. Даниэль Лагаш напрямую выступил против «тирании» Нашта, не дав ему утвердить новую «медицинскую» версию устава организации, а Лакан заявил, что образовательная группа должна быть независима от правления Общества (читай – Нашта). Кроме того, Лакан, как пишет Дьяков, со свойственным ему юмором намекнул, что психоанализ не сводится к медицине, психологии, философии и т. д., а остается самостоятельным учением[163].

Действия не подчиняющихся Нашту Лакана и Лагаша вызывали приступы ненависти у Мари Бонапарт. Она буквально ненавидела Лакана и требовала самых жестких мер в отношении него, но, несмотря на это, в конце января 1953-го Лакана избрали главой ППО. Возможно, споры «верхушки» так и остались бы пререканиями разной степени интенсивности, если бы не студенты, которых «реформа» Нашта фактически лишила права практиковать, а многих обязала пройти еще один цикл образования (стоимость которого была более чем высока). Студенты начали бунт и обратились за поддержкой к «либеральной группе» преподавателей. Именно в этот момент ситуация стала «неразрешимой» без серьезных репутационных издержек одной из сторон. «Кризис 53-го» – это следствие напряжения в отношениях двух противоположных сил, двух поколений. Старшее – Нашт, Бонапарт – уже не могло увлечь за собой молодежь, жаждущую от психоанализа «революции» как в теории, в практике, так и в преподавании. Почтенные консерваторы, имеющие авторитет первопроходцев, «отцов-основателей» – эдакие оптиматы-сенаторы в Древнем Риме, вырастили себе Лакана-Цезаря, стоящего во главе партии «популяров», реформаторов, пользующихся известной поддержкой широких масс населения. В этой ситуации «гражданская война» была неминуема, хотя Лакан (как и Цезарь в свое время!) сражаться не хотел. Но в это время – и это важно отметить – Лакан сам себе полностью уже не принадлежал, он был символом всего того, за что хотели бороться Лагаш, Дольто и многочисленные слушатели.

Далее события разворачивались все быстрее. Конфликт между «оптиматами» и «популярами» становился более серьезным, и, хотя Лакан скорее «тактически» примыкал к Лагашу и не был идейным вдохновителем раскола, именно его (во многом из-за непримиримой Бонапарт) считали главным раскольником. На одном из летних заседаний – 16 июня – Лакана фактически заставили покинуть пост в ППО и поставили под сомнение его «обучающие» анализы (то есть возможность практиковать более чем для трети слушателей института, его учеников). В ответ на это Лагаш, вынашивающий планы создания новой организации (причем без участия Лакана!), объявил о том, что не может дальше работать с авторитарными правителями вроде Нашта, и вместе с Жульетой Фаве-Бутонье и Франсуазой Дольто вышел из состава ППО. Поколебавшись, к ним примкнул и Лакан. То, что Лагаш лелеял идею альтернативной организации, стало окончательно ясно спустя два дня, когда он опубликовал манифест созданного Французского психоаналитического общества (ФПО). Проблема, которую «раскольники» не учли, заключалась в том, что, покинув ППО, они также лишились членства в МПА – и тут уж мстительная принцесса Бонапарт сделала все возможное, чтобы не допустить Лакана и его «сподвижников» обратно, пока те не откажутся от такой опасной дружбы с ним.

Несмотря на то что ФПО было фактически детищем Лагаша, главную роль в нем играл, конечно же, Лакан. Это хорошо видно уже начиная с первого заседания ФПО, главную речь на котором произнес мэтр: «Как видите, дорогие друзья, для первого научного доклада, который в нашем новом обществе будет сделан, я выбрал заглавие весьма многообещающее. Приношу за это с самого начала свои извинения и прошу рассматривать это сообщение и как итог взглядов, которые моим ученикам прекрасно известны, так как они успели за два года моей преподавательской деятельности познакомиться с ними, и в то же время как своего рода предисловие, или введение в определенный подход к изучению психоанализа»[164]. Речь была действительно программной, немного запутанной, но это не смутило Дольто: «Ты наставник столь необычный, что за тобой можно следовать, даже если понимание приходит только задним числом»[165]. Все в этих нескольких предложениях указывает на то, кто будет играть главную роль в новом обществе, и чья теория будет главенствующей «идеологией» нового общества. Интересно, что чувствовал в этот момент Лагаш?..

Нужно отметить, что «кризис 53-го» имел скорее положительные следствия, как минимум для психоаналитической теории, позволив развиваться анализу сразу в двух плоскостях: институциональной и более «свободной» – лаканистской. Возможно, это наиболее правильное определение «лаканизма» – свобода от какого бы то ни было давления, довлеющих авторитетов. Это свобода читать Фрейда так, как тебе вздумается, делать выводы такие, какие ты посчитаешь верными, не оглядываясь на дамоклов меч ортодоксов. То есть лаканизм – это скорее метафора, собирательное понятие для многих теоретиков, слишком общее, чтобы подразумевать единую, явно выраженную теоретическую линию.

В том же 53-м Лакан написал свою «Римскую речь» (или же «Функцию и поле речи и языка в психоанализе»). Этот доклад должен был быть прочтен на конгрессе романоязычных аналитиков в Риме, и это было лакановским «Посланием к коринфянам». И действительно, дух сочинения во многом полемический. Лакан не только проповедовал, он и обличал, как и святой Павел: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать» (8:2). В этом главное содержание текста. Становится заметным влияние Хайдеггера, а также структуралистов Романа Якобсона и Леви-Стросса. Лакан заигрывал с католиками, пытался угодить коммунистам; его цель – захватить как можно большую аудиторию, тем самым легитимизировав себя и свое учение. «Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною» (6:12).

Каким нам представляется Лакан в 1953–1963 годах?

Лакан окончательно утвердился в роли лидера «свободомыслящих» аналитиков; к нему присоединились аналитическая молодежь, интеллектуалы всех мастей и направлений. Лакан стал событием континентальной мысли, при этом остался эксцентричным, ироничным, колким. Ему нравилось совмещение противоположностей – аристократичная надменность и революционный новояз в духе русских фамилий, его называли Lacanov. Лакану уже тогда нельзя было сказать «нет» безнаказанно.

У него наладилась личная жизнь, в 1953 году, как раз в момент наибольших споров внутри ППО, он женился на Сильвии Батай.

Однако Лакан озабочен собственным учением, сложность которого в том, что, с одной стороны, во многом именно яркая личность Лакана становится часто главным препятствием на пути изучения его творчества. Слишком многие соблазняются «Лаканом», а не его учением и пытаются подражать ему, в том числе в технике работы. С другой стороны, невозможно понять семинары и тексты без того, чтобы не соотнести их с фигурой автора, ведь так устроен психоанализ – он выстраивается вокруг фигуры своего создателя. Допустим уточнение: вокруг бессознательного фигуры создателя. Именно в десятилетие после 1953-го Лакан создал важнейшие вехи своей теории: переосмысляя год за годом ключевые понятия психоанализа (бессознательного, структурированного как язык, децентрированного субъекта, «Мое желание – это желание Другого», концептуализацию Символического и Воображаемого, психоаналитическую этику и т. д.).

В 1954 году Лакан съездил в гости к Карлу Густаву Юнгу. Интересовал Лакана, конечно же, не Юнг, а Фрейд (чей приезд в Париж в 1938 году Лакан пропустил). Примечательно, что именно в общении с Лаканом Юнг рассказал секрет – ту самую фразу, которую обронил Фрейд по дороге в Америку в 1909 году: «Они еще не знают, что мы несем им чуму». До этого никто из биографов и исследователей Фрейда о ней не знал, и у Лакана была причина почувствовать себя избранным[166].

Спустя год Лакан в сопровождении философа Жана Бофре отправился во Фрайбург, чтобы познакомиться с Мартином Хайдеггером. Первое общение прошло довольно напряженно – Хайдеггер не очень интересовался психоанализом и не читал Лакана, а немецкий Лакана всегда оставлял желать лучшего. Но Лакану был интересен Хайдеггер. В том же году Хайдеггер впервые посетил Францию (при содействии Бофре), и после конференции Лакан пригласил Хайдеггера и его супругу к себе. Предложенный обед чете Хайдеггеров не понравился, а привычка Лакана очень быстро водить машину вызвала большое неудовольствие супруги немецкого философа. Хайдеггер, сидя в машине, молчал.

«Вам не случалось, конечно, возить Лакана на машине, – вспоминает Миллер. – Знайте же: чего он действительно не терпел, так это останавливаться на красный свет. Я не ехал, конечно, когда его вез, на красный сигнал, как делал всегда он, когда был за рулем»[167].

Лакан все более утверждался в виде фигуры наставника и лидера. Это положение позволяло ему критиковать МПА, называя ее членов бюрократами, формалистами, тупицами и менеджерами человеческих душ. Не пройдет и десяти лет, как эти нападки ему аукнутся.

На дворе стоял 1963 год. «Золотое десятилетие» относительно спокойной работы 1953–1963 годов подходило к концу. Вокруг ФПО сгущались тучи… Строго говоря, предугадать возможность надвигающегося кризиса было несложно, и невольно возникает вопрос, знал ли об этом Лакан? Если да, то непонятна его пассивность, если нет – следовательно, он был слишком доверчив и ослеплен собственным учением, полагая, что логику означающего и означаемого никто не предаст забвению. В связи с этим вспомним уже озвученный нами тезис: «лаканизм» никогда не был целостным учением, аналитики примыкали к Лакану не только ради его теории, а для того, чтобы избегать любой формализации и давления со стороны «ортодоксов»; в конечном счете это не мешало им выбирать самостоятельный путь, опираясь на Лакана (Гранов, Лапланш) или отрицая его (Грин). Другая немаловажная причина грядущего конфликта содержалась в самих личностях участников ФПО: например, тот же Лагаш или Лапланш были слишком самостоятельными, чтобы оставаться в тени Лакана, если в 1953-м году их союз был тактическим, то спустя десять лет надобность в нем фактически отпала. Наконец, третья причина заключалась в фигуре самого Лакана.

Еще 1954 году, когда ФПО решило подать заявку на вступление в МПА, Хайнц Хартманн написал личное письмо Лагашу, в котором прямо указал: пока в рядах участников ФПО есть Лакан, признания со стороны МПА им не видать. Фактически уже в этот момент стало ясно, что водораздел проходит отнюдь не в теоретической плоскости, а по принципу «На чьей ты стороне? За или против Лакана?». Таким образом, кризис был лишь вопросом времени уже тогда, в 1954-м. Но на протяжении следующих лет Лагаш не оставил попытки получить членство в МПА, результатом чего стала организация в 1959 году специальной комиссии, которая должна была «проинспектировать» технику работы и обучение участников ФПО. Для читателя не составит труда ответить на вопрос, какие именно выводы и предложения сделала эта многоуважаемая комиссия с Британских островов.

Лакан думал, что критику вызывало его учение. Но он ошибался, и, когда французские аналитики услышали категорические требования, все поняли, что претензии связаны с конкретными людьми: Лаканом, Лафоргом, Дольто и Эснаром. Если обвинения в адрес Лакана были ожидаемы, то Дольто, Эснар и Лафорг попали в опалу из-за своего прошлого: Лафорг пытался сотрудничать с немцами во время оккупации (правда, затем спасал евреев, но кто об этом помнил?), Эснар служил во французском вишистском флоте в Северной Африке, а Дольто не только не примкнула ни к одной из «официальных» школ детского анализа (Кляйн или Анна Фрейд), не только дружила с Лаканом, но и была анализанткой Лафорга.

Главные события нового раскола происходили ровно десять лет спустя, летом 1963 года. Несмотря на усилия верного Лакану Леклера, Лагаш и примкнувшие к нему аналитики все более склонялись к тому, что все же исполнят волю МПА и таким образом получат желанное членство. Высказывались разные по степени радикальности суждения, но все они так или иначе упирались в фигуры «неугодных».

Лакан в этот раз решил действовать. Думая, что ФПО все еще на его стороне, хотя это уже было не так, Лакан стал публично выступать, в том числе на конгрессе МПА в Лондоне. Выступая перед аудиторией руководителей МПА, он попросил помочь ему перевести слово reste («остаток») с французского на английский. В зале воцарилась тишина. Лакан все понял и молча покинул аудиторию. К концу осени 1963 года все было уже решено: большинство любимцев Лакана его оставили – документ об исключении Лакана и «неугодных» был подписан Грановым, Лагашем и другими лидерами ФПО. Лакан был взбешен, разочарован, обвинял в предательстве всех вокруг себя… А затем вернулся к своей привычной практике и семинарам.

Можно задаться вопросом: проиграл ли Лакан эту борьбу? Инквизиторские попытки устранить Лакана не принесли никакой пользы. Симптом не удалось изгнать ни «внушением», ни «шоковой терапией». Пострадала в первую очередь репутация самой МПА, окончательно закрепившей за собой славу бюрократической инстанции и борца с инакомыслием. ФПО вообще долго не просуществовало и было реорганизовано в ПАФ.

Финальным актом драмы 1963-го стало последнее выступление Лакана в больнице Св. Анны, где он до этого читал семинар. Это выступление, вошедшее в историю как «Имена-Отца», служило введением в семинар, который так и не был завершен Лаканом. «У меня нет желания разыгрывать перед вами подобие театрального представления. Я не буду дожидаться окончания семинара и предупрежу сразу, что он станет для нас последним, – начал Лакан. – Для тех, кто в курсе происходящих событий, это, впрочем, не будет новостью. Я заявляю об этом вслух лишь для остальных, в знак признательности за их присутствие здесь. Я попросил бы аудиторию хранить в течение этого занятия полное молчание. Вплоть до вчерашнего вечера, когда мне, уже на ночь глядя, сообщили известную новость, я имел все основания полагать, что продолжу в этом году чтение курса, который веду вот уже десять лет»[168].

Лакан, конечно, потерял часть своих учеников, однако его учение не стало менее популярным. К семинарам Лакан вскоре вернулся, они все так же были востребованы, более того, все чаще поднимался вопрос об издании семинаров и трудов мэтра. Издание семинара – отдельная, почти детективная история. С одной стороны, Лакан хотел опубликовать тексты своих выступлений, с другой – часто медлил. Начиная воодушевленно редактировать черновики, он мог забросить их на полпути или докучать правками издателю чуть ли не накануне выхода книги. Его терпеливым и настойчивым издателем (а заодно и бывшим анализантом) был Франсуа Валь из издательства Seuil, в котором в 1966 году вышли «Письмена» (Ecrits) – сборник статей Лакана, пользующийся огромной популярностью, несмотря на сложность представленных текстов. Валь знал, как работать с Лаканом, но тут, справедливости ради, надо отметить заслугу Жака-Алена Миллера, зятя мэтра, мужа его дочери Жюдит. Миллер был учеником Альтюссера, через него познакомился с текстами Лакана. Молодой интеллектуал быстро стал для Лакана другом и в целом заручился его покровительством. Неформальный титул «наследника» Лакана дал возможность многим критиковать Миллера, вменяя в вину тяготение к власти и вмешательство в работы самого Лакана. Сложно судить, насколько сильно влияние Миллера на изданные семинары, но, с другой стороны, кто знает, что было бы с наследием Лакана, если бы оно попало в другие руки? Сам Лакан предлагал Миллеру поставить свое имя на обложке рядом с именем автора, на что последний не согласился. «Сделал я это из скромности… Я действительно счел тогда более подобающим – скромность тоже не лишена гордости – отступить в тень»[169]. Первым опубликованным семинаром стал семинар 1964 года «Четыре основных понятия психоанализа». Правда, первое издание увидело свет только в 1973 году. Затем Лакан, как водится, заразился идеей издания седьмого семинара «Этика», но «едва взявшись за дело, он тут же начал текст дополнять и вынужден был вскоре бросить эту работу – заметки в итоге так и остались в рукописи», – рассказывает Миллер[170].

Относительное спокойное состояние, к которому Лакан довольно быстро вернулся, базировалось не на пустом месте. Лакан оценил обстановку, понял, что приобрел даже больше, чем потерял, и решил создать собственную организацию, на этот раз такую, которая полностью соответствовала бы его ожиданиям. Так, в обстановке одновременно торжественной и интригующей, несколько театральной летом 1964 года Лакан провозгласил создание Фрейдистской парижской школы (ФПШ). Почти сотня присутствующих при этом человек с радостью рукоплескали мэтру. Лакан снова был на коне.

Этот поступок объясним не только жаждой власти Лакана, но и его устремлением, действительной верой в важность собственного учения. «Серьезно-серийно», – говорил Лакан, и это видно по его работе и семинару: фактически, замолчать Лакана заставила только тяжелая болезнь и смерть. «Не бросать начатого, не говорить “стоп”, всегда думать о последствиях, взвешивать их заранее и во что бы то ни стало не закрывать на них глаза, выпивать чашу до дна»[171], – пишет Миллер, описывая характер Лакана. Упрямый, уверенный в собственной правоте, он был опасным «противником» просто потому, что мог не заметить своих врагов и «перешагнуть их», задумавшись о чем-то. Хуже такого «игнорирования» сложно придумать, и, возможно, некоторые нападки на Лакана, звучащие и до, и после его смерти, являются «реакционными образованиями» на месте неразделенной влюбленности.

На этот раз Лакан руководствовался очень простой логикой – логикой «не как в МПА». Организация (если не брать почти монаршее положение самого Лакана) была демократической, никто не назначал никому аналитиков и наставников, не существовало строгих технических правил. Единственное требование было – изучать тексты Фрейда, но с ним большинство участников справлялись без особых возражений. Изучать психоанализ стало теперь гораздо проще и «свободнее», а фигура Лакана-Отца скрепляла весь порядок организации. Цифры, конечно, мало что значат, но просто посмотрим на них: «К осени 1967 г. она [школа – Д. Л.] будет насчитывать 200 членов, в следующие полгода к ним примкнут еще 80 человек. В 1971 г. она будет насчитывать 276 членов; в 1975-м – 401; в 1977-м – 544; в 1979-м – 609»[172]. Такого успеха, кажется, не ожидал и сам Лакан. Впрочем, уже к 1968 году бывшие рядом с Лаканом сторонники – остатки «старой гвардии» – подняли «мятеж». Кто-то из них пытался критиковать Лакана, кто-то просто ушел. Лакан воспринял это тяжело, но двинулся дальше – к господству подлинно аналитического образования. Новые молодые участники же смотрели на Лакана и вовсе как на бога, поэтому о критике с их стороны переживать не приходилось. Если в прошлый раз мы нашли возможным сравнить Лакана с Цезарем, то в этот его можно сравнить с Александром Македонским после победы над Персией. «Гетайры» медленно, но верно умирали, отходили на задний план или откалывались от своего вождя.

В середине 1960-х Лакан посетил США, однако там он не обнаружил существенной поддержки; привычные к его манере интеллектуалы Франции резко контрастировали с американской аудиторией. К тому же Лакану, как и Фрейду в свое время, хватало «антиамериканизма». Как бы там ни было, но Лакан оставался французским мыслителем, европейцем в широком смысле слова, а американских коллег он мог всегда обвинить в отклонении от Фрейда, узурпации власти в международных структурах и создании «адаптативной» версии психоанализа, имеющей мало общего с тем, о чем на самом деле говорил Фрейд.

У Лакана была характерная привычка – а иначе эти периодически встречающиеся ритуальные «заклинания» и «заговоры» не назвать – утверждать, что все, о чем он говорит, почерпнуто из Фрейда или из его интерпретации Фрейда. Лозунг, который проповедовал Лакан: «Назад к Фрейду!». С одной стороны, это придавало ему веса в глазах соратников и слушателей, с другой стороны, оберегало от возможных обвинений в «ереси», ведь у Лакана были и другие заботы, без того чтобы доказывать состоятельность своей мысли. На дворе стоял май 1968 года, парижские улицы ощетинились баррикадами и лозунгами студентов. Опыт красного Китая, «маоизм» и другие радикальные течения – от марксизма Сартра до анархизма Кропоткина – заявляли о себе. Лакан же, всегда аполитичный (по крайней мере мало заявлявший о своих взглядах), отнесся к событиям несколько иронично, утверждая перед толпой «революционных» студентов, что «революция – это он сам» и что «революция всегда ищет Господина». Таким Господином в собственной школе был сам Лакан, и единственная революция, которую он принял, была его собственным бунтом. «Свой бунт, – говорил он, – бунт буржуа» – Лакан, в отличие от тогдашних леваков, не стыдился в этом сознаться – «он перенес на психоанализ», «он [психоанализ. – Д. Л.] позволил ему этот бунт реализовать» [173].

К 1970-м годам положение Лакана упрочилось, в сознании большинства интеллектуалов он приобрел статус правомочного лидера французского психоанализа, однако отношения с близкими знакомыми ухудшились. Философ Рикер, например, еще раньше был обвинен в «краже идей», а все еще верный Леклер – в издании «пиратской» версии семинара. Окружению Лакана становилось заметно, что мэтр сдает, особенно после автокатастрофы (хотя в ней он, к счастью, не пострадал фактически). Во время семинара 1978–1979 годов Лакан впервые за десятилетия допустил ошибку в собственных расчетах и после этого уже не импровизировал, предоставляя право говорить своим ученикам.

В положении «лидера», впрочем, была известная двойственность, которую Лакан, конечно же, не мог не заметить: становилось понятно, что его фигура отлично вписывается в логику фантазма самого психоанализа; как мифа, как сцены, как драмы. Психоанализ выстроен вокруг таких фигур, которые словно «приносили себя в жертву», давали съесть, проглотить, разодрать на части своим последователям, чтобы удовлетворить их теоретический голод. «Назад к Фрейду» – это археологическая попытка Лакана отыскать обглоданные кости учения Отца и придать их земле. Вот почему всякий раз Лакан говорит одно и то же: вы можете называть себя как угодно, я же остаюсь фрейдистом. «Ему всегда хотелось, чтобы нас занимало учение, а не учитель – так, во всяком случае, говорил он сам, а слова его я принимал всерьез»[174], – вспоминает Миллер.

И самому Лакану тоже предстояло стать жертвой, и довольно скоро. Уже в начале 1970-х годов стало понятно, что «лаканизм» обретает самостоятельную силу, самостоятельную волю, контролировать число и качество своих последователей Лакан уже не может. Лаканизм, никогда не будучи слишком строгим учением, стал местом для интерпретаций и споров, толкований и разночтений. С этим пришлось просто смириться, а когда Лакан понял, что его участие в Школе уже чисто формальное, то Школа была распущена. Плохой игре Лакан предпочел не играть вовсе. Это случилось в 1980 году.

Восьмидесятилетний Лакан был уже слаб, его донимали боли в животе, он сам поставил себе верный диагноз «рак», но от операции отказался. В сентябре он попал в больницу, но операция была не слишком удачной, и 9 сентября 1981 года он скончался, попросив врача ввести ему смертельную дозу наркотика. Последнее, что он сказал: «Я упрямый. Я исчезаю». Вместе с Лаканом исчез и французский психоанализ, растерявший свой былой блеск и шарм. Еще осталась славная когорта таких, как Леклер, Лапланш или Грин, место которым тоже нашлось в нашей книге, однако будем откровенны, ведь в некоторой степени мы присутствуем на похоронах Лакана прямо сейчас – такого значения и влияния, которое имел Лакан, такого статуса и популярности им не суждено было обрести никогда. Со смертью Лакана завершилась целая эпоха, возможно последняя, заслуживающая пристального внимания с нашей стороны. Новую эпоху придется открывать, изобретать, а может быть, и вовсе отвоевывать – уже нам.

В начале текста мы упомянули, что Лакан – это своего рода симптом. Сейчас, зная по-прежнему недостаточно, но уже немного довольно, зададим себе вопрос: так что за симптом представляет из себя Лакан?

Лакан был тем, кем хотел бы стать каждый аналитик, и речь идет не о зависти (или, вернее сказать, не только о ней). В своей «таковости», уникальности и «неподдельности» он олицетворял желанную свободу всех и каждого. «Образцового аналитика не существует – это создания штучные: “разупорядоченный разнобой”». Образцового аналитика не существует, и именно поэтому Лакан и был им – образцом для подражания и ненависти, причем часто одновременно. Лакан делал и говорил то, что другие лишь могли бы хотеть сказать и сделать, но не умели – в силу этических, интеллектуальных или теоретических причин.

Кроме того, Лакан – это симптом не только психоанализа и аналитиков, но и времени, эпохи. В нем отобразилась вся борьба, напряженная и выматывающая, которая с начала века, собственно с Фрейда, велась среди европейской интеллектуальной элиты. Лакан стал тем местом, где эта борьба разыгралась. Вот почему иногда он говорит словно двумя (тремя, десятью?) голосами: в одном человеке сосредоточился хор эпохи, и голоса в этом хоре редко поют в унисон, все больше спорят и критикуют друг друга.

Таков описанный максимально общо и поверхностно жизненный путь Лакана. Кому-то будет достаточно этого, кто-то уже пресытился Лаканом – однако тем, кто хочет поинтересоваться жизнью нашего героя более подробно, стоит обратиться к следующим книгам, ведь они дают куда более подробное и полное описание его судьбы и учения.

Литература

Наиболее исчерпывающей и авторитетной биографией Лакана является книга Элизабет Рудинеско «Жак Лакан» (англ. издание Elisabeth Roudinesco, Jacques Lacan, 1999). Написанная ясным и простым языком книга повествует о всех периодах жизни Лакана, его современниках и дает общее представление о развитии лакановской мысли.

На материалах Рудинеско построена книга А. Дьякова «Жак Лакан. Фигура философа» (Москва, 2010). Некоторые моменты в книге почти дословно совпадают с текстом Рудинеско, однако произведение имеет и ряд отличий: оригинальное изложение теории (более углубленное и доступное, чем у французского автора) Лакана, а также обширное историко-философское исследование, дающее возможность проследить взаимное влияние Лакана на современных ему мыслителей, и наоборот.

Небезынтересным сочинением может показаться небольшое эссе Ж.-А. Миллера «Жизнь Лакана», опубликованное в качестве приложения к «Международному психоаналитическому журналу». В этом кратком сочинении Миллер позволяет немного больше сказать о Лакане как о человеке, а не как о теоретике.

Хорошая книга о Лакане вышла из-под пера Джонатана Скотта Ли «Жак Лакан» (Jonathan Skott Lee, Jacques Lacan, 1990). Эта книга повествует не столько о биографии, сколько об учении Лакана, но вполне может пригодиться в качестве конспективного изложения взглядов Лакана. Хотя она и имеет некоторые спорные моменты, это не отменяет ее ценности.

Читателю, владеющему французским, может понравиться книга Марселя Марина «Жак Лакан» (Marcelle Marini, Jacques Lacan, 1986). Подробный комментарий к творчеству и биографии от французского автора в книге, написанной спустя пять лет после смерти Лакана.

Другая использованная литература

1. Лакан, Ж. Имена-Отца, Символическое, Воображаемое и Реальное [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://bookap. info/clasik/lakan_imena_ottsa (дата обращения: 24.12.2020).

2. Lacan, S. A Father. Puzzle, Massachusetts Institute of Technology, 2019.

3. Антология французского сюррелиазма. 20-е годы / Сост. С. А. Исаева и др. М., 1994. 392 с.

Краткий очерк учения Лакана

Говорить о Лакане – означает говорить о целой эпохе в истории западной мысли, возможно, последней эпохе, которая заслуживает сколько бы то ни было серьезного внимания и которая породила какие-то оригинальные идеи. Так случилось, что Лакан стал своего рода символом этой эпохи, и ХХ век в философии и психоанализе немыслим без его фигуры, какого бы мнения о Лакане и «лаканизме» мы ни придерживались. Тем более парадоксально выглядит сам Лакан, который едва ли считал себя «философом», «великим мыслителем», а свое учение всегда преподносил лишь как «возращение к Фрейду». Но тем не менее, может быть, даже против воли самого Лакана его учение не только стало «оригинальным», не только вошло в ранг философии, но и оказалось вполне себе прикладным: где ему только не находится места сегодня – в политике, анализе культуры, истории, фильмов и книг, психиатрии, психологии, социологии! Не говоря уже о самом психоанализе, который благодаря Лакану стал очень привлекателен для интеллектуалов, получил второе дыхание в удобренной философией Хайдеггера, Спинозы, Гегеля, Леви-Стросса, Сартра и другими почве. Триумфальное восхождение Лакана к психоаналитическому олимпу в послевоенные годы ознаменовало собой подъем всего французского (читай больше: европейского) психоанализа, его смерть ознаменовала фактически конец золотой эпохи.

Вводное замечание. Несомненно, данный очерк носит ознакомительный характер и, конечно же, несколько упрощает сложный теоретический ряд Лакана, однако читателю, не знакомому или мало знакомому с психоанализом Лакана, приведенный далее текст может показаться и без того слишком сложным и перегруженным терминами, хотя автор сделал все, что в его силах, чтобы передать дух лакановского учения как можно в более доступной форме. Поэтому будет не лишним несколько раз перечитать его, чтобы уяснить какие-то сложные моменты. Стоит отметить также, что учение Лакана очень «целостно», или, следуя определению Хайдеггера, метафизично, в том смысле, что один элемент одновременно отсылает к множеству других понятий, что заставляет рассказчика – в данном случае автора – надеяться на терпеливость читателя, так как ответ на вопрос из одного абзаца может оказаться на другой странице.

Концептуальный центр. Понятие «субъекта». Что можно назвать концептуальным центром в учении Лакана? Вопрос этот отнюдь не бессмыслен, как может показаться на первый взгляд, ведь ответить на него – означает заполучить «центр тяжести», благодаря которому можно попытаться систематизировать учение, в целом очень плохо поддающееся упорядочиванию. Верно будет и то, что каждый исследователь и интерпретатор Лакана всегда выстраивает собственную схему лакановского учения, располагая ее так, чтобы она соответствовала его собственным целям и была удобна для него. Этой же дорогой пойдем и мы.

Не будет ошибкой сказать, что одной из ключевых проблем, с которыми столкнулась философия ХХ века (и лаканизм как частный случай этой интеллектуальной эпохи), – это проблема человека. Если быть точнее, то описать ее можно скорее даже как проблему «субъекта» и его «мира». К субъекту «постмодернисты» относятся с подозрительностью, не говоря уже о том, что человек для них становится воображаемой величиной. И если мы хотим найти концептуальные основы Лакана, то придется искать их в понятии лакановского субъекта.

Откроем начало второго семинара. Лакан говорит: «Фрейд уверяет нас, что субъект – это не разум его, он лежит на другой оси, он разуму эксцентричен. Субъект как таковой, то есть функционирующий в качестве субъекта, представляет собой нечто иное, нежели адаптирующийся к внешней среде организм, и все поведение его говорит – для того, кто умеет его голос расслышать – совсем из другого места, нежели та ось, которая видна нам, когда мы рассматриваем этот субъект как функцию индивида, т. е. как обладающего определенным набором интересов, базирующихся на идее индивидуальности. Попробуем держаться пока этой топологической метафоры – субъект децентрирован по отношению к индивиду. Фраза "Я – это другой" заключает в себе именно этот смысл»[175]. Другими словами, Лакан указывает на то, что человек – не равно субъект; более того, сознание – тоже не равно субъекту. Субъекта следует искать где-то в другом месте; он неравнозначен человеку. Этим самым Лакан оспаривает «классическое», декартовское понимание «субъекта» как носителя деятельности, сознания и познания, на котором выстроено научное, психологическое понимание личности.

В своем учении Лакан опирается в первую очередь на Фрейда и фактически продолжает путь, начатый им еще с открытия, описанного в «Толковании сновидений». Завершая интерпретацию «сновидения об Ирме», Фрейд пишет историческое: «Согласно произведенному нами толкованию, сновидение является осуществлением желания»[176]. Однако отметим кое-что важное, что не должно ускользнуть от нашего взгляда: указав, что сновидение – это исполнение желания, мы должны добавить: исполняется желание не самого «человека» (личности), а чего-то внутри него самого. Это «другое» Фрейд и называет бессознательным, и это вводит читателя, мало знакомого с психоанализом, в ступор, ведь, оказывается, наша личность, наше «Я», и есть «чужое» относительно этой бессознательной основы, а потому мы всего лишь гости в нашей собственной судьбе, и притом гости, которые не очень-то удобны хозяевам: иначе как объяснить наши неврозы?

Для Лакана оппозиция между «Я» и субъектом – принципиальна. Лакан неоднократно отмечает, что субъект децентрирован в отношениях со своим «Я», и тех, кто не замечает этого важного фрейдовского открытия, критикует: «…вместо того, чтобы понять учителя как следует, ученики подняли радостный гвалт: "Ура! Вот мы и встретились! Наше маленькое да удаленькое "я" снова с нами! Мы возвращаемся на стези общей психологии!" Да и как туда с радостью не вернуться, если пресловутая общая психология эта не просто удобство, а психология всех и каждого? Открылась новая возможность уверовать в то, что "мое Я" находится в самом центре, – вот чему все обрадовались! И гениальные измышления, вести о которых доносятся до нас ныне с другого берега океана, служат последним тому подтверждением»[177].

Но откуда тогда проистекает это фундаментальное различие? Ответ мы находим в одном из первых текстов Лакана «Стадия зеркала, как образующая функцию “Я”, какой она раскрылась нам в психоаналитическом опыте». Эта набольшая статья – одна из важнейших во всей истории психоаналитической мысли, ее важность отмечают как лаканисты, так и те, кто с ним не солидарен. Суть гипотезы состоит в следующем: Лакан показывает, что никакое декартовское cogito ergo sum не может быть основой для понимания психоаналитического субъекта.

Инстанция «Я» не является «врожденной», «предопределенной» – она всегда уже следствие чего-то, что в существовании субъекта произошло. Этот процесс, радикальное преобразование Лакан и называет стадией зеркала, и текст дает ответ на вопрос о смысле и сущности этого преобразования: «Важно лишь понять происходящее на стадии зеркала как идентификацию во всей полноте того смысла, который несет этот термин в психоанализе, т. е. как трансформацию, происходящую с субъектом при ассимиляции им своего образа (image), словно нарочно предназначенном этому стадиальному аффекту послужить – о чем и свидетельствует употребление в психоаналитической теории древнего термина imago» [178].

В какой-то момент развития, примерно в полгода, ребенок начинает интересоваться своим отражением, то есть буквально тем образом «другого» существа, которым отражение представляется. Он становится захваченным этим образом, образом, с которым он себя сравнивает и роднит и который в конечном счете присваивает. Так и формируется «Я» – в качестве присвоенного отражения, образа, который стал «мною» и который выполняет функцию, чья задача «заключается в установлении связей между организмом и его реальностью – другими словами, между Innenwelt и Unweit»[179].

Поверх субъекта «накладывается» еще одно изображение, в том числе буквальный воображаемый (телесный) и психический образ «меня» как целостного существа. Но важно понять следующее: эта целостность (или, вернее, «образ» этой целостности (gestalt)) по факту является не чем иным, как строго воображаемым действом.

Итак, субъект и «Я» – две отдельно стоящие друг от друга инстанции. С этого начинается лакановская онтология. Но она не исчерпывается лишь этим очевидным фактом, который мы упомянули. Все в той же «Стадии Зеркала» Лакан пишет: «У человека связь с природой оказывается искаженной в силу наличия в недрах его организма некой трещины, некоего изначального раздора, о котором свидетельствует беспомощность новорожденных в первые месяцы после рождения и отсутствие у них двигательной координации. Объективные данные об анатомической незавершенности пирамидальной системы, а также наличие у ребенка определенных гуморальных остатков материнского организма подтверждают нашу точку зрения, согласно которой налицо факт специфической для человека преждевременности рождения»[180].

Это высказывание несет в себе куда больший смысл, чем нам может показаться на первый взгляд. Во-первых, это отсылка к радикальной противоположности мира животного и мира человеческого; там, где у животного есть поступательное развитие, сохраняемое им генетически на протяжении миллионов лет, у человека есть лишь неопределенность его будущности; даже хваленая социальность является на деле скорее вынужденным шагом, чем тем, что человеку изначально «написано на роду». Котенку предстоит стать котом, щенку – взрослой собакой, а младенцу предстоит стать «человеком», и более сложную задачу представить сложно. И во-вторых, это высказывание отсылает нас к проблеме «нехватки» – еще одному фундаментальному концепту Лакана.

Понятие «нехватки» и понимание «желания». «Нехватка» изначально, по-видимому, позаимствована одновременно, как это часто бывает у Лакана, из двух источников. Первый источник – это Фрейд и его страх и/или переживание кастрации (или даже в более широком смысле слова – Эдипов комплекс). Парадокс современного психоанализа в том, что сегодня Эдипу пытаются уделять несколько меньше места, чем прежде, либо вовсе обесценивают, либо в худшем случае «изобретают» комплекс Электры. Последствия «электризации» состоят в том, что фактически стирается разница между полами, которая во многом и зиждилась на разных переживаниях Эдипа мальчиками и девочками.

Но кастрация лишь первый, возможно, наиболее заметный повод задуматься о кастрации: но не будем забывать о специфике понятия кастрации вообще, которое к буквальному процессу отнимания половых органов имеет опосредованное отношение. Кастрация – это отнятие возможности размножения, но не отрезание, к примеру, пениса. То есть кастрация – не отнятие пениса, а потеря той функции, ради которой он и задумывался, это утрата «потенции». Кастрация в том же смысле присутствует и у женщины – как невозможность зачать потомство. Поэтому не надо изобретать «зависть к деторождению», комплекс Электры, комплекс Афродиты, когда все уже есть у Фрейда, достаточно лишь внимательно вдумываться в смысл прочитанного. В этом внимательном обращении к Фрейду и состоит методология Лакана – правда, весьма спорная в смысле того, как много своего собственного Лакан все же привнес в учение основателя психоанализа.

Но нехватка имеет и другое происхождение, другой смысл – укорененный в самом бытии человека, то есть экзистенциальное основание. В этом случае она восходит к философии Хайдеггера, Кьеркегора и Сартра, о чем Лакан сам неоднократно заявлял. Логика нехватки в этом случае – это отношение человека к его собственным потребностям: «Сартр определяет эти фундаментальные отношения, руководствуясь понятием нехватки, редкости (raretе), – как то, чем человек в своем бытии обусловлен, как то, что соделывает его как человека в отношениях с собственными потребностями»[181]. Возникает вопрос: что же с ними не так, с потребностями? Глядя на современного субъекта, мы думаем, что пределу его потребностей нет: он хочет и комфорта, и безопасности, он нуждается и в благополучии, и саморазвитии, жаждет и здоровья, и уважения – этот перечень бесконечный, как будто не понимая, что для достижения одной половины этого списка ему стоит пожертвовать другой. Но нехватка нам важна еще и потому, что выступает не только как фундаментальный принцип отношения индивида к бытию, но и как то, что порождает Желание[182].

Следуя за Спинозой и Кожевым, Лакан ставит в центр субъекта Желание. Вот что пишет Кожев: «Само, стало быть, бытие человеком, бытие, себя сознающее, скрывает в себе и необходимо предполагает Желание»[183], а вот что в более лаконичной форме заявляет Лакан в одиннадцатом семинаре: «Желание является сущностью человека».

Желанию лучше всего давать определение из отрицания – это всегда не желание чего-то конкретного; это тот способ отношения к собственной нехватке, который изобретает человек. Желание происходит из нехватки и изначально является отнологической характеристикой существования человека, ведь если нехватка, изначально является нехваткой бытия, то желание также оказывается «желанием бытия». Отсюда проистекает и принципиальная сложность в высказывании собственного бессознательного желания, которое противостоит человеческой речи, то есть тому пространству, в котором психоанализ и разворачивается. Природа желания такова, что оно проявляет себя не напрямую, а всегда косвенно, «через что-то». Желание проявляет себя через «по-желания», но все они способны лишь временно и частично удовлетворить тоску по бытию субъекта.

Желание противостоит потребности и требованию, желание никогда не является желанием чего-то конкретного – ведь то, что уже есть, нельзя вновь хотеть. Мы хотим то, чего у нас нет, например стремимся получить признание, но, получая его, можем ускользать из этого места «признания». Это некий парадокс обладания – часто предмет, бывший объектом нашего желания, резко перестает интересовать нас, только попади он к нам в руки. В силу этого желание – жизненная «установка», это некая формула, описывающая мое бытие. Сравнивая и связывая желание с нехваткой, мы можем помыслить ее как ответ на вопрос: «как я обхожусь со своей нехваткой?». Желание – это такой вопрос, адресованный субъекту к внутреннему и внешнему миру, хотя тут, собственно, это различение чисто фигурально: что внутреннее, что внешнее составляют некую среду, хайдеггеровский «мир», в который человек заброшен.

Некий аналог желания содержится и у Фрейда, мы наблюдали его в упомянутом отрывке из «Толкования сновидений».

Мы также знаем его мысль о том, что внутри человеческого существа лежит понятие влечения. Мы знаем двойственность природы влечений – сперва это были влечения «Я» и влечения самосохранения, затем – влечение к жизни и влечение к смерти. Но видимость этих противопоставлений на деле лишь иллюзорна: сам Фрейд в работе «Я и Оно» проговаривается: «Но клиническое наблюдение учит нас тому, что ненависть не только неожиданным образом постоянный спутник любви (амбивалентность), не только частый ее предшественник в человеческих отношениях, но и что ненависть при различных условиях превращается в любовь, а любовь – в ненависть. Если это превращение больше, чем лишь последовательность во времени, то есть смена, то, очевидно, не имеет под собой почвы такое основополагающее различие, как различие между эротическими инстинктами смерти…»[184].

Задача субъекта, если мы пытаемся вывести общий закон его психической жизни, – это найти способ справиться с нехваткой, то есть реализовать свое желание. Сложности, как становится понятно, настигают сразу же с нескольких сторон: например, субъект отчужден от своего бессознательного желания, как и субъект бессознательного от «Я»: он попросту «не знает» его; вторая сложность – желание всегда встречает сопротивление сознательной части; третья – исполнение желания связано с той болезненной массой удовлетворения, которую мы называем «наслаждение» (jouissance).

Объект маленькое а. Продолжая логику, зададимся вопросом: «что может вызывать мое желание?». На что оно направлено? Наиболее простой ответ – на то, чего мне недостает. Причем ответить, чего именно субъект для полноты своего бытия не имеет, конечно же, никто не может (поскольку с обретением этого предмета всегда появится новый). Поэтому Лакан просто (и изящно) изобретает буквально «алгебраический» знак, означающий этот всегда недостающий предмет, и называет его «объект маленькое а» (object petit a). Этот объект можно понять как то, что мы любим в другом – нашем партнере; мы угадываем его в другом и находим в нем нечто такое, что желали бы сами, потому и, будучи влюбленными, придаем другому особенный, сакральный статус, выходящий часто за пределы всякого рационального объяснения и объяснения вообще. «“Кто такой другой?” – это один из нескольких способов локализовать объект а, но он не единственный»[185].

Другой: большой и маленький. Проблема признания. Говоря о преждевременности человеческого появления на свет, когда субъект не выживает без заботы и поддержки со стороны другого живого существа, более взрослого и развитого, чем он сам, мы так или иначе вводим в нашу речь понятие «другого». Для Лакана это понятие имеет принципиальную важность, равно, как и деление на «большого» и «маленького» другого.

Связь, о которой мы говорили, длится не месяцы и даже не год – собственно, продолжается она всю жизнь, и болезненная невозможность выжить без другого длится всегда. Оказывается, что человек тесно связан и обязан собой – в прямом и переносном смысле – некому другому существу, чье признание для него является не просто ценностью, а настоящей потребностью. Вновь обратимся к источнику вдохновения лакановской мысли – работам Кожева. Философ отмечает: «Желать Желание другого, стало быть, в конечном счете, означает желать, чтобы ценность, которую я собой являю или “представляю”, была бы ценностью, желаемой этим другим: я хочу, чтобы он “признал” мою ценность своей собственной, я хочу, чтобы он “признал” меня самодостаточной ценностью. Иначе говоря, всякое человеческое… Желание сводится лишь к желанию “признания”»[186]. Вот это нечто «иное», «отличное от меня», моя радикальная противоположность, от которой я хочу получить признания, и есть лакановский большой Другой.

Этот Другой, чье признание так важно, ни человеком, ни объектом, ни вещью не является. Другой – это некое место в бессознательном; Другой – это всегда лишь знание о нем, тонкий намек о возможности его существования. Так, например, в словаре Эванса есть такое определение: «Говорить о Другом как о субъекте можно только во вторичном смысле: субъект может занимать место Другого и “воплощать” его для другого субъекта»[187]. Или вот, например, в пятом семинаре: «Под Другим я не обязательно имею в виду себя или вас – скорее, это совокупность всего того, что в его поле восприятия попадает»[188]. То есть в разных условиях Другой может быть человеком, аудиторией лектора, абстрактным обществом, идеей, ценностью, плохой погодой, миром вокруг меня.

Именно внимание или признание со стороны Другого является моей наибольшей ценностью: ведь без нее я не смогу выжить; более того, я сам – мой образ себя – зависит от отзеркаливания, исходящего от Другого. И потому Лакан с радостью использует знаменитую максиму Артюра Рембо «Я – это Другой», в том смысле, что: а) «Я» – буквально не равен себе (децентрированность, субъект отличен от «Я» и находится в другом месте); б) «Я» и есть образец, копия Другого (по образу и подобию его желания, ожидая признания с его стороны, «Я» создал себя). Следует, однако, понимать, что мы говорим о копии без оригинала, ведь, в сущности, Другой – это только место в моем бессознательном. Но именно в это место направлено мое внимание и желание признания. А так как я хочу быть признанным, то задаюсь вопросом: «Каким я должен быть, чтобы тебе нравиться, Другой?» Соответственно, «мое желание – это желание Другого», я желаю того, что хочет он, чтобы заслужить его признание, тем самым стать равным ему. И задача анализа – не только подвести человека к возможности артикулировать свое желание, но и присвоить его себе.

В противоположность большому Другому существует маленький другой – который помечается Лаканом как мой двойник, нечто подобное мне самому и связанное со стадией зеркала; маленький другой – воображаемая копия меня, «альтер-эго» меня, мною уже знаемое, привычное, в отличие, разумеется, от большого Другого.

Символическое и Воображаемое. Сложность жизни человека в ее непредопределенности. То, от чего человек страдает, – это невозможность занять место в собственном существовании, в собственной экзистенции. Человеку вечно не хватает места в собственной жизни, и именно поэтому психоанализ так хорошо подходит тем, кто ощутил это странное гнетущее чувство: на кушетке аналитика речь идет только о том, что касается бытия анализанта, и ничего более. Но, все же, какое место занимает человек или, вернее сказать, посредством чего?

Для ответа на этот вопрос обратимся к логике трех регистров – Символического, Воображаемого и Реального, в рамках которых протекает жизнь субъекта. С измерением Воображаемого мы уже сталкивались выше, когда говорили о буквально «визуальном» присвоении себе зеркального образа в младенчестве; это «воображаемое» – пространство взгляда, пространство очевидного, пространство «видимого» нами. Функция Воображаемого скорее ответить на вопрос «какой я?» и «какой ты?».

Однако, для того чтобы занять место в мире, человек будет входить в пространство Символического. «Символическое предоставляет ту форму, в которую вписывается субъект на уровне своего бытия. Когда субъект признает себя за то или это, руководствуется он именно означающим. Цепочка означающих и есть принципиальный источник всех объяснений – само понятие причинности возникает отсюда»[189]. Мир человека – мир других людей и других желаний – дан ему как символическое пространство. Иными словами, символическое – это измерение смысла, сущности, языка, речи – то есть всего того, что очевидности Воображаемого противостоит.

Изобретение, или, вернее, реинтерпретация Символического, является для Лакана поворотным моментом в учении. В 1953 году в докладе «Функция и поле речи и языка в психоанализе» (иначе – «Римская речь», которая речью так никогда и не стала) Лакан сказал: «Чего бы ни добивался психоанализ – исцеления ли, профессиональной подготовки или исследования – среда у него одна: речь пациента. Очевидность этого факта вовсе не дает нам права его игнорировать. Всякая же речь требует себе ответа. Мы покажем, что речь, когда есть у нее слушатель, не остается без ответа никогда, даже если в ответ встречает только молчание. В этом, как нам кажется, и состоит самая суть ее функции в анализе. Ничего об этой функции речи не зная, психоаналитик ощутит ее зов тем сильнее. Расслышав же в этом зове лишь пустоту, он испытает эту пустоту в самом себе и реальность, способную ее заполнить, станет искать уже по ту сторону речи»[190].

Лакан сталкивает нас с очевидностью: кто-то с кем-то говорит – это называется психоанализ. Но на этом моменте все очевидности для него и заканчиваются. Для Лакана принципиально важно понять, «кто говорит?» и «кому?», «куда?» он говорит. То есть сама по себе коммуникация, пространство дискурса, символического обмена, не подразумевает ясности, кто с кем и, главное, о чем говорит.

Не вдаваясь сейчас в логику языка, скажем лишь, что Лакан разделяет речь на пустую и полную. Пустая речь – это разговор о ком-то, кто очень на меня похож, но тем не менее все еще не я и не способен усвоить мое Желание, в то время как речь полная связана уже с дискурсом бессознательного: «Полная речь является речью, выступающей как акт. После нее один из субъектов оказывается иным, чем был раньше». Различие между пустой и полной речью в том же, что и в монологе о себе и свободных ассоциациях, которые порождает анализант. Собственно говоря, одной из целей анализа для Лакана является «усвоение субъектом своей истории в том виде, в котором она воссоздана адресованной Другому речью и положена в основу метода Фрейда»[191].

Собственно говоря, отсюда нам стоит прояснить, как человек входит в порядок Символического. Ответ будет таков: посредством Другого, вернее, особенной его функции. Для того чтобы артикулировать мое желание, мне следует научиться обращаться к Другому, но на каком-то языке, который у него уже есть изначально. Именно тогда Другой именует меня (буквально – ведь не сами мы выбираем себе имена). Причем под именами следует понимать не только «имя личное», но, скорее, те означающие, которые я за собой закрепляю. Обретает символическое значение не только мое «именование», но еще и части моего тела, мой характер и т. п. В этот момент, кроме воображаемого «Я» (Je), формируется и символическое «Я» (Moi), как часть некоего текста, предложения, большой символической матрицы.

Именно символическое, его наличие, включенность субъекта в это пространство и порождает возможность бессознательного как дискурса, как пространства связи с Другим. В тексте «Телевидения» Лакан так и пишет: «Бессознательное бывает только у существа говорящего. Условие бессознательного – это язык»[192].

Но – вновь парадокс – язык, которым я говорю, мне дарован Другим, и он мне не принадлежит (выходит, что и мое бессознательное не до конца мое). Индивид худо-бедно справляется с речью, выучиваясь, когда надо, а когда не надо говорить, но источник слов – язык – ему не подчинен. А так выходит, что и смыслы этих слов, вопреки общему мнению, субъекту неподконтрольны. Взамен этого мы можем сказать, что смыслы символов, в том числе меня самого, определены нашим бессознательным.

Лакан говорил о том, что вся наша практика пронизана речью. Справедливое замечание, но оно значит и нечто большое: все проявления бессознательного так же структурированы, как проявления языка. Отсюда и хрестоматийное «бессознательное структурировано, как язык», «бессознательное структурировано языком». Оно проявляет себя посредством языковых же феноменов, таких как речь, оговорка, описка, сновидение, свободные ассоциации и, наконец, симптом! Лакан говорит, что в этом открытии – возможности перевода, перевода-расшифровки – и располагается гений Фрейда: «Да, Фрейд совершил поистине гениальный ход и сделал это отнюдь не по наитию – ход лингвиста, который, заметив, что в тексте повторяется определенный знак, предположил, что за этим что-то стоит, и реконструировал значения остальных знаков этого языка»[193]. Соответственно, язык – не просто инструмент: он является сущностью человека; иначе говоря, сам человек определен языком, и его бессознательное представляет собой «ту часть конкретного трансиндивидуального дискурса, которой не хватает субъекту для восстановления непрерывности своего сознательного дискурса». В той «Римской речи» Лакан говорил: «Бессознательное – это та часть моей истории, которая содержит белое пятно, или ложь: это глава, прошедшая цензуру».

Смысл симптома. Но если бессознательное структурировано языком, то и его продукты или оно само оказываются также неким языком, посланием, адресованным Другому (так как являются проявлением желания), и потому симптом носит двойную роль: с одной стороны, это послание, которое о чем-то говорит и которое противостоит толкованию (так как мешает сопротивление), с другой стороны, это самое послание есть не что иное, как способ субъекта получить некое удовлетворение, частичное и причиняющее боль, но все же удовлетворение. Есть и третья функция симптома, наименее очевидная, но важная: посредством него субъект вписывает себя (и свое желание) в логику социального. Там, где нет невротического симптома, мы видим психоз.

Выходит, что симптом, как частный случай Желания, служит способом преодоления нехватки, своеобразным ответом на нее: субъект страстно страдает. Жак Аллен Миллер по этому поводу говорил: «Парадокс состоит в следующем: думается, что говорить о страсти – значит говорить о “страдании”, а ведь и в страсти, и в страдании, и в боли нет нехватки бытия; наоборот, трудно найти лучшее свидетельство бытия, бытия человеческого, чем боль, будь то боль душевная или физическая»[194]. То есть речь идет о том, что симптомы субъекта для него значительно менее болезненны, чем та самая нехватка – бытия, смысла бытия и т. д.

Какие же существуют способы преодоления нехватки? Все они так или иначе подразумевают то или иное обхождение с Символическим, вернее, с его отдельным элементом – означающим. Лакан в одиннадцатом семинаре говорит нам: «Первым ориентиром на пути к исправлению аналитической теории являются у нас отношения между субъектом и означающим. Именно этот ориентир – первый и решающий в выстраивании аналитического опыта, с одной стороны, и в выстраивании коренной функции бессознательного – с другой»[195].

Речь идет о том моменте, когда человек обучается не просто быть в языке, но и верно пользоваться им, точнее – верно и правильно в нем присутствовать, быть, экзистировать… Речь, разумеется, идет об Эдипе. И если у кого-либо все еще остались сомнения насчет фигуры, к которой сейчас будет приковано наше внимание, то дадим себе подсказку, цитату самого Лакана: «Если в центр своего учения Фрейд ставит миф об отце, то именно потому, что вопроса этого избежать он не может. Не менее ясно и другое – если вся теория и практика психоанализа терпят ныне, судя по всему, крушение, то лишь оттого, что в вопросе этом они не осмелились пойти дальше Фрейда»[196].

Эдип и функции Отца. В сущности, что для Фрейда, что для Лакана Эдип является ключевым моментом в истории субъекта, определяющим его будущее существование. Именно от него зависит, как именно будет функционировать психика индивида, именно от него будет зависеть, как именно субъект будет распоряжаться собственным Желанием и нехваткой.

Эдип занимает особое место в психоанализе Лакана: ведь именно он формирует структуру отношений человека с реальностью, в том числе с «реальностью» своего желания, с законом, в логике которого «мое» желание будет иметь место. Эдип, собственно, и есть этот Закон: «Если Фрейду эдипов комплекс казался настолько важным, что он выстроил целую социологию табу и тотемов, призванную его обосновать, то произошло это потому, что Закон для него был налицо ab origine. Поэтому вопрос о начале ставить не нужно – Закон налицо с самого начала, всегда, лишь посредством его и через него призвана реализоваться человеческая сексуальность. В этом весь смысл Эдипа»[197].

Однако по-настоящему новое, что открыл Лакан в Эдипе, было понимание того, что Фрейд несколько недооценил роль матери. Действительно, фигура матери долгое время оставалась в тени фрейдовских текстов. Однако ее участие в истории субъекта полностью свести на нет, лишь к объекту влечения, не представляется возможным. Вспомним, например, мать маленького Ганса или одну из наставниц Человека-волка – внимательно читая тексты вслед за Лаканом, мы понимаем, какую важную роль сыграли матери в эдипальной ситуации.

Для того чтобы объяснить свою логику, Лакан вводит понятие «трех тактов Эдипа», трех этапов, из которых и состоит это эдипальное событие.

Первый такт: «субъект отождествляет себя в зеркале с тем, что является объектом желания его матери. Это и есть первичный фаллический этап… Ребенок из всего этого усваивает лишь вывод, который звучит так: чтобы понравиться матери, необходимо и достаточно быть фаллосом»[198]. Другими словами, на первом этапе Эдипа ребенок полагает себя тем существом, которое должно удовлетворять мать буквально собой – он становится объектом желания матери.

На втором такте ситуация меняется: в воображаемые отношения матери и дитя вторгается отец, и выступает он «как фигура, которая мать чего-то лишает, а это значит, что обращенное к Другому требование отправляется, при условии правильной его передачи, в суд, так сказать, высшей инстанции» [199]. Ребенок понимает, что есть некто (Отец), кто справляется с удовлетворением матери значительно лучше; и отец может «запретить» матери то или иное желание в отношении ребенка – следовательно, он и есть «высшая инстанция», тот Другой, признание которого требуется ребенком. «Это стадия, если можно так выразиться, узловая, негативная – стадия, в ходе которой то, что отделяет субъекта от предмета, с которым он отождествляет себя, привязывает его в то же время к закону», – продолжает Лакан.

Во втором такте мы вплотную подходим к важности отцовской фигуры и его авторитета – ведь именно от его «силы» наложить запрет на желание матери зависит дальнейшая судьба прохождения Эдипа ребенком: «Кастрация, которая здесь совершается, лишает фаллоса не ребенка, а мать» [200]. Невроз маленького Ганса, напоминает Лакан, связан в том числе с отцом – мягким и чутким, окружающим ребенка своим вниманием. «…И, несмотря на все это, он совершенно беспомощен, а все, что он говорит (я имею в виду, когда он говорит с матерью), это простое сотрясение воздуха» [201]. Пользуясь этим, продолжает интерпретацию Лакан, «она не просто позволяет ему выполнять функцию воображаемого объекта, она его к этому поощряет. Ребенок оказывает ей, по сути дела, неоценимую услугу – он без остатка воплощает в себе ее фаллос, прочно занимая, таким образом, подчиненную, зависимую позицию субъекта как подлежащего. Он подчинен ей – это и является единственным источником его тревоги и его фобии» [202].

Наконец, на третьем этапе, отец становится тем, кто может дать матери то, чего она желает, чего ей недостает, то есть обладает этим «нечто». По словам Лакана, «отец является здесь как наделенный потенцией. И в силу этого он (отец) становится тем, кто «вбирается, интериоризируется объектом в качестве Идеала его собственного Я»[203]. В результате мы наблюдаем развитие Эдипа у мальчика – попытку идентифицироваться, стать таким же, как отец; и у девочки – которая усваивает, чего ей недостает, и где, у кого, это недостающее можно обнаружить: «Настоящие женщины – в них всегда есть что-то шальное»[204]. Негативность Эдипа для девочки состоит в непризнании мужчины в качестве обладателя фаллоса.

Таким образом, мы видим, что отец вводит ребенка в новое для него измерение, измерение Символического закона, который позволяет субъекту выйти из логики Воображаемого, то есть пройти социализацию, позволяющую занять место в обществе. Эту отцовскую функцию – накладывающую запрет на желание матери и вводящее ребенка в пространство символического закона, Лакан называет «Имена-Отца» – то есть тем фундаментальным означающим, которое в качестве закона и усваивается. «…И вы должны отдавать себе отчет в том, насколько серьезные последствия может повлечь за собой нехватка того особого означающего, о котором я только что говорил, – означающего Имени Отца…»[205]. Именно нехватка Имени-Отца порождает психотическую структуру психики, в противовес «эдипальной» – невротической.

Реальное, психоз. Фундаментальное означающее – Имя-Отца, как уже высказывалось выше, позволяет субъекту занять свое место в символическом пространстве. Проседание же функции отца приводит к тому, что субъект не может интегрироваться в социальное-символическое, его «Я» остается довольно неустойчивым и в критические моменты может быть полностью расщеплено. В психозах такие явления, как бред и галлюцинации, Лакан описывает как противоположность невротическим симптомам. Последние, как известно, выстроены вокруг механизма вытеснения, в то время как у психотика господствующим механизмом будет отбрасывание – «форклюзия» (forclusion). Отличие состоит в том, что все, что невротик вытесняет в бессознательное-символическое, психотик отбрасывает в Реальное. Реальное – без сомнений, одно из самых сложных понятий, введенных Лаканом, однако без представления о нем наш рассказ о теории Лакана будет точно неполным, и мы окажемся «жертвами розыгрыша: символическое, воображаемое и реальное мелькают перед нами, как шарики в руках фокусника»[206].

Реальное – это третий регистр лакановской системы; в максимально общих словах, он является тем, что лежит в основе Символического и противостоит Воображаемому. Имеется в виду, что Реальное остается тем, что не может быть символизировано, «высказано» или «воображено». К явлениям реального относятся, кроме уже упомянутых галлюцинаций (которые могут восприниматься как нечто приходящее извне, то есть не принадлежащее субъекту), например, тревога, объект которой (Реальное) напрямую, то есть символически, субъектом не познается, но ощущается и переживается. Также «психосоматические отношения располагаются на уровне Реального»[207]. При этом не стоит понимать Реальное как радикальное отсутствие, негативность, недостачу Символического. Это не так. Как пишет Х.-Д. Назио: «Реальное – это не пустынная планета, но, наоборот, слишком изобильная, бесконечно изобильная, настолько переполненная как вещами, так и сущностями, что гомогенна пустоте. Реальное – это пустота не в смысле пропасти, но в смысле бесконечной полноты, места в котором возможно Все»[208].

Заключение. Таковы, в максимально общих словах, психоаналитические взгляды Лакана. Для их описания был нарочно выбран именно такой, конспективный стиль повествования, который должен помочь дать хотя бы общее представление о сущности языка, на котором написаны работы Лакана. Конечно же, для всех интересующихся творчеством французского аналитика этот текст не будет исчерпывающим или достаточно полным. Однако, опираясь на него, можно обозначить некий путь, пройдя по которому изучить лакановскую мысль может стать несколько проще. Кроме того, этот очерк посвящен именно теории и оставил вопросы клиники за своими пределами.

Литература

1. Кожев А. Введение в чтения Гегеля. СПб.: Наука. 2003, 791 с.

2. Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). М.: Гнозис, Логос, 1999. 520 с.

3. Лакан Ж. Образования бессознательного (Семинары: Кн. V (1957/1958)). М.: Гнозис, Логос, 2002. 608 с.

4. Лакан Ж. Этика психоанализа (Семинары: Кн. VII (1959–1960)). М.: Гнозис, Логос, 2006. 416 с.

5. Миллер Ж.-А. Введение в клинику лакановского психоанализа. Девять испанских лекций. М.: Логос, Гнозис, 2017. 184 с.

6. Назио Х. – Д. Пять уроков по теории Жака Лакана М.: Институт общегуманитарных исследований, 2014. 176 с.

7. Фрейд З. Толкование сновидений. Белгород: Клуб семейного досуга, 2012. 509 с.

8. Фрейд З. Я и Оно [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://freudproject.ru/?p=1115 (дата обращения: 27.12.2020).

9. Эванс Д. Вводный словань лакановского психоанализа (рукопись).

Серж Леклер

Серж Леклер (Serge Leclaire) родился в Страсбурге, центре самого восточного региона Франции – Эльзаса, от которого до немецкой границы рукой подать – меньше десяти километров. Исторически сложилось так, что этот живописный город стал пристанищем сразу для двух культур – и французской, и немецкой. Обе страны поочередно боролись за обладание им, а потому, когда в конце Первой мировой войны Эльзас, а вместе с ним и Страсбург снова стали французскими, местное население в основной массе спокойно отнеслось к очередным переменам: для многих главным было, что кончилась изматывающая война.

Начало мирного времени позволило пожениться родителям Сержа: бракосочетание между Анри Либшутцем (Henri Liebschutz) и Марсель Велль (Marcelle Weill) состоялось 22 декабря 1919 года в городе Кольмаре. Спустя время молодая семья переехала в Страсбург, там же 8 июля 1921 года родился их первенец Поль; спустя почти ровно два года, 6 июля 1924 года, на свет появился Серж. В немногочисленных и довольно скудных биографических заметках о Леклере его семья часто называется «либеральной». Этим модным словом, по-видимому, обозначатся весьма умеренная религиозность семейства; Э. Рудинеско называет их «агностиками»[209], однако указывает на почтительность, с которой относились в семье к традициям.

Среднее образование Серж получил в лицее Фюстель де Куланж (Lycée Fustel-de-Coulanges), славившемся своей долгой историей (лицей основан еще в 1685 году) и качеством образования.

Именно во время обучения там Серж познакомился со своим одногодкой – сыном мигрантов из России Владимиром Грановым; Гранов сперва был холоден в отношении к еврейскому юноше, однако в будущем их связала крепкая дружба – им обоим предстояло оказаться участниками драматических событий, связанных с Лаканом и расколом внутри психоаналитического общества.

Где-то между 1936 и 1938 годами семья Либшутц переехала в Париж. Тогда же, по всей видимости, они изменили еврейскую фамилию на более благозвучную для французского уха – Леклер. По поддельным документам семья жила аж до конца войны и только после освобождения Франции юридически правильно оформила новую фамилию.

Когда закончилась Вторая мировая война, Леклер стал серьезно изучать медицину, в частности психиатрию в Париже. Проходя практику в больнице Сальпетриер, Леклер вновь встретился с Грановым, на этот раз между ними завязалось тесное общение. Тогда же, по видимости, началось его увлечение восточной культурой. Он познакомился с одним индуистским монахом, который рассказал Леклеру о Фрейде и даже рекомендовал пройти психоанализ у Франсуазы Дольто. Дольто, «разделявшая интерес Сержа к индуизму, прямо заявила ему, что увлечение индуистской мистикой соответствует анальному типу характера. По-видимому, это заявление стало причиной недоверия, которое Леклер всегда испытывал к психоаналитической терминологии»[210].

Стоит сказать, что интерес к восточным культурам – японской, китайской, индийской – в особенности к так называемым духовным практикам в то время был очень велик, и в среде психоаналитиков также. Через него прошел и Лакан, еще во время войны изучивший китайский язык и посещавший Японию после. Можно вспомнить и очень популярную работу Эриха Фромма «Дзен-буддизм и психоанализ», в которой автор прямо указывает на общие положения и задачи что в психоаналитической, что в буддистской практике.

В 1949 году Леклер, по-видимому, через Дольто узнал о Лакане и спустя время начал свой анализ у него: исключительный учитель нашел исключительного ученика. Леклер уже с первых сеансов проникся духом лакановского учения; как и многие, он сперва мало что понимал в сложных размышлениях Лакана, однако ощущал, что в них есть нечто очень важное. Большой восторг и симпатию вызывала также и фигура самого Лакана.

В 1952 году произошел довольно курьезный случай, характеризующий отношения этой аналитической пары. Катаясь на лыжах, Лакан сломал ногу; вынужденный больничный, впрочем, не помешал принимать аналитику своих анализантов прямо в больнице. Правда, теперь Леклер сидел в кресле у изголовья, а его аналитик лежал на койке за его спиной[211]. Спустя год Леклер окончил анализ, тем самым став одним из первых учеников Лакана[212], одним из первых «лаканистов».

1953 год был вообще выдающимся для Леклера: в частности, он участвовал в расколе внутри ППО. Жак Лакан, Даниэль Лагаш, Франсуаза Дольто и многие другие молодые аналитики выступали против «авторитаризма» Саши Нашта и методов руководства. В отместку они вышли из рядов ППО, однако все это сопровождалось грандиозным скандалом, в ходе которого не обошлось и без «перехода на личности». Серж Лебовичи – ученик и анализант Саши Нашта, конечно же, поддерживал своего наставника, считая, что «либеральная» часть института во главе с Лаканом и Лагашем устраивает бунт и нарушает порядок преподавания и подготовки аналитиков. Оказавшись в самой гуще событий, он заявил, что попал в окружение «бунтующих мальчишек». Это услышал Леклер и наградил Лебовичи несколькими тумаками[213].

Леклер сохранял верность Лакану. Нельзя сказать, что Лакан был слишком признателен, он воспринимал личную верность ему как нечто само собой разумеющееся. Однако среди многих других Леклер действительно пользовался особым уважением и даже доверием наставника. Другу Леклера Гранову он доверял хранить записи семинаров, а Леклер начиная с 1957 года стал секретарем ФПО, основанного Лаканом и его сторонниками, и занимал эту должность вплоть до 1962 года[214].

В эти годы Леклер посещал семинары Лакана, иногда представляя там собственные статьи. Не обходилось и без диалогов, характер которых можно передать следующим примером от 15 декабря 1954 года. Накануне Леклер прочел свой доклад о субъекте, с которым, по-видимому, был не совсем согласен Лакан: «Я не скажу, что прошлым вечером Леклер в своем докладе простерся перед золотым тельцом, но что-то в этом роде все же имело место»[215]:

«Д-р Леклер:

– Извините, но я хотел бы возразить. Если у меня и была тенденция делать из субъекта идола, то лишь потому, что я считаю это необходимым, что по-другому сделать нельзя.

Лакан:

– А, так вы идолопоклонник! Я спускаюсь с Синая и разбиваю скрижали закона.

Д-р Леклер:

– Позвольте мне закончить. У меня создается впечатление, что, отказываясь от этого, вполне сознательного, овеществления субъекта, мы стремимся – и Вы стремитесь тоже – перенести наше идолопоклонство на другой предмет. В данный момент это больше не субъект – это другой, образ, зеркало»[216].

Леклер, как мы видим, не всегда во всем был согласен с Лаканом, однако сам ход его мысли, характер мышления был чисто лакановским. Это хорошо видно из его докладов и статей, в частности из статьи в журнале «Психоанализ», который издавало ФПО. В пятом номере Леклер разместил статью «О психотическом эпизоде в истории Человека-волка». Он писал: «Никто не будет отрицать, что это наиболее восхитительный анализ Фрейда и что настойчивость его ожиданий в данном случае является формой гениальности»[217]. Текст статьи является попыткой интерпретировать случай Человека-волка в духе лакановского лингвистического подхода: «При анализе Человека-волка, к которому я теперь буду постоянно обращаться, одним из главных означающих оказывается “открытие”… В тексте ночного кошмара оно проявляется…

с самого начала: “Вдруг окно открывается само по себе”… Фрейд не ошибается; фрагмент “окно открывается само по себе”, истинная основа анализа, нужно интерпретировать так: внезапно открываются глаза, это время пробуждения, которое открывает видение первичной сцены, время пробуждения, которое обрывает кошмар. Но если мы дополнительно рассмотрим страх быть съеденным волком, мы также найдем представление об открытом рте, к которому мы еще вернемся… Давайте вспомним, что в самом раннем детстве, до трех месяцев, пациент был анорексичен, по крайней мере, его было трудно кормить… и все знают наивные трюки матерей или нянь, чтобы открыть рот или же заставить его закрыться»[218].

Забегая вперед, скажем, что Леклер остался куда более последовательным лаканистом, нежели сам Лакан; он фактически не отошел от концепции означающего и языковой структуры бессознательного. Уверенность в этих взглядах на символическую структуру мира позволила Леклеру заявлять в статье «Критерии истины» о том, что в общем-то существенной разницы между биологическим и социальным нет: «Современная наука, и в частности биология, говорит о том, что биологический порядок, если не сказать биологическая «истина», состоит прежде всего в организации символов (названий, чисел или букв), присвоенных элементам, выведенным экспериментально: клетки, молекулы, белки, антитела и т. д., каждая из которых может быть идентифицирована. […] Природный порядок в целом и живой (биологический) порядок в частности сегодня можно считать символическим порядком, системой законов, которая по своей сути не отличается от социального порядка: символической реальности, “человеческой природы”, какой выступает, по существу, область речи, языка и письма. Проще говоря, оппозиция между природой и культурой сегодня принимает форму противостояния между двумя различными типами символической деятельности»[219].

Примерно в это же время, в 1957 году, Леклер защищает диссертацию, официально завершив образование в качестве психиатра. В ноябре того же года в журнале с весьма претенциозным названием «Исследования и дискуссии католического центра французских интеллектуалов» (Recherches et débats du centre catholique des intellectuels français) выходит большая статья Леклера «Главные этапы психоаналитического лечения»[220]. Этот текст, ориентированный на широкую публику, служит целям ознакомления с психоаналитическим процессом и в целом не представляется слишком интересным, за исключением разве что нескольких цитат вроде этой: «Я не могу лучше дать определение тому, что я называю интерпретацией, чем сказать, что она отмечает определенное время, повторяя внутренний ритм анализа. Она выступает свидетельством присутствия живого аналитика (а каждому пациенту известно, что порой в этом возникают сомнения)»[221].

В 1960 году на конференции, посвященной проблеме бессознательного, которую организовал Анри Эй, Леклер и Лапланш делают общий доклад – части 1, 2, 4 были написаны Лапланшем, части 3 и 5 – Леклером.

Автор «поддержал тезис о бессознательном-языке, заявив, что лаканизм – не просто философия языка, но действенный терапевтический метод, тогда как Лапланш утверждал, что бессознательное выступает условием языка»[222]. Свою позицию Леклер подтверждает клинической зарисовкой – «случаем Филиппа», анализанта-еврея 30 лет, страдающего навязчивым неврозом[223], указывая на фундаментальный характер двух означающих: жажду (thrist) и следы (trace), которые сыграли конститутивную роль в формировании изначального бессознательного (primordial unconscious)[224].

В 50-х – начале 60-х годов Леклер, Гранов и другие молодые лаканисты начали вынашивать планы распространения учения Лакана на территорию всей Европы и Америки. Это решение было отнюдь не столь авантюрным, как нам может показаться, особенно если задуматься о причинах, которые лежали в основе этой интеллектуальной экспансии. Лакановский вариант психоанализа существенно пересматривал позиции ортодоксального фрейдизма с его «пансексуальностью». При этом «лаканизм» занимал сразу двойственную позицию: для психоаналитиков из МПА он всячески демонстрировал верность Фрейду, а для современных интеллектуалов и философов – принципиальную новизну, выдержанную в духе структурализма, хайдеггерианства, феноменологии и т. д.

В 1961 году Леклер стал членом МПА; он вместе с Грановым и Франсуа Перье вел переговоры с МПА об официальном признании ФПО. Однако они закончились едва ли так, как рассчитывали Леклер и его товарищи. Виной тому был, конечно же, Лакан. Слишком противоречивый, слишком известный; своими короткими сессиями он игнорировал правила подготовки аналитиков, а любая его попытка теоретически оправдать себя принималась в штыки. Когда стало ясно, что МПА не уступит, произошел еще один раскол: Лакана исключили из ФПО. Однако без боя лаканисты не сдавались. Леклер пытался убедить Лакана хотя бы не брать новых учеников-анализантов[225], Гранов строчил письмо за письмом в Англию (где в то время располагалось правление МПА), желая убедить всех (наверное, в некоторой степени и себя самого), что Лакан вполне ортодоксален и с ним можно вести переговоры. Однако ситуация осложнялась еще и тем, что многие ученики Лакана выступали против своего наставника, желая получить официальное признание со стороны МПА. Леклер же честно предупреждал Лакана о готовящемся мятеже учеников. Ему-то было это хорошо известно, особенно когда он 21 января 1963 года занял должность председателя ФПО.

Кажется, в отличие от Леклера, Лакан не понимал всей серьезности положения; еще 23 июня он уверенно заявлял, что ФПО на его стороне. Леклер не разделял его оптимизма, предчувствуя беду, в особенности видя настроение Лагаша, который все более и более склонялся в сторону принятия требований МПА. Примечательно, что Нашт, поддерживающий интеграцию в Международное сообщество, общался тем летом с Леклером. Он лично заверил его в том, что не будет препятствовать вхождению ФПО в международную организацию.

В конечном счете Лакан проиграл схватку: 19 ноября его изгнали из ФПО; в солидарность с Лаканом в отставку подали Дольто, Леклер и Перье. Для Сержа Леклера это было еще и личное поражение, крах того, за что он боролся столько лет. Кроме того, Лакан обвинял всех окружающих в предательстве и сговоре. Не обошлось и без упреков в адрес преданного Леклера, который накануне окончательного поражения заявил Лакану: «Вы направляетесь к катастрофе. Но я верен вам и многим вам обязан. Поэтому я буду идти с вами»[226].

Спустя некоторое время Лакан не без помощи своих сторонников принял решение организовать в Париже Школу Фрейда (L’Ecole Freudienne). 21 июня 1964 года Леклер проиграл пленку с записью голоса Лакана. Таким оригинальным способом Лакан заочно объявил «мобилизацию» своих сторонников с целью создать «тот организм, в котором – в том поле, которое открыл Фрейд и которое он вспахал плугом своей истины, – должна осуществляться работа, возрождающая первоначальную практику, которой он дал имя психоанализа и которая должна вернуться в наш мир, своей усердной критикой разоблачая те уклонения и компромиссы, которые препятствуют ее развитию и ведут к деградации»[227]. Разумеется, мы понимаем, кого Лакан мог обвинять в «деградации».

В 1968 году Леклер издал первую серьезную работу под непритязательным названием «Психоанализ» (Psychanalyser)[228]. Эта книга является расширенным докладом, который озвучил Леклер в 1960 году. Как и в докладе, одно из главных мест в книге занимает случай Филиппа, в особенности его известного «сновидения о единороге», которым Лакан иллюстрирует особенности лакановской «клиники означающего». Вот это короткое, но очень интересное сновидение:

«Заброшенная площадь маленького городка, странное место. Я в поисках чего-то. Тут появляется, с босыми ногами, Лилиан (Liliane), которая мне неизвестна, и говорит мне: “Прошло много времени с тех пор, как я видела такой же прекрасный песок, как этот”. Мы в лесу, и деревья кажутся диковинно окрашенными, в основном в яркие цвета. Я думаю, что в этом лесу много животных, и, когда я собираюсь это сказать, нашу дорогу пересекает единорог; все втроем мы идем к поляне, которая проглядывается впереди»[229].

Явное содержание сна Филипп связал с событиями прошлого дня: он гулял со своей племянницей в лесу, где они играли в сыщиков и заметили следы оленей. Не менее важно и то, что проснулся он от жажды.

Далее Леклер поясняет феноменальную роль означающего. В детстве Филипп часто испытывал жажду, и потому кто-то, неважно, «была ли то Лили или кто-то другой»[230], сказал в шутку (однако, видимо, эта шутка ребенком была понята буквально): «Филипп всегда жаждет» и назвал его «Филипп-я-жажду». Тут важна игра слов и в особенности перевода: Philippe is always thirsty – thirsty переводится как «желающий пить, желающий воды, жаждущий». Philippe-I’m-thirsty – звучит как некое прозвище «Филипп – Я хочу пить». Однако при другом прочтении можно понять и иначе: «Филипп, Я жажду» (хочу). Эта фраза стала манифестантом желания, очевидно сексуального, которым наполнялся маленький мальчик. В ходе анализа Леклер выясняет, что сама «жажда» служит символом материнского соблазнения, и именно это означающее пронизывает собой историю субъекта, с одной стороны, вызывая в нем тревогу, с другой – пробуждая известное инфантильное желание быть фаллосом для матери (он появляется в виде рога у сказочного единорога во сне). Другими своими элементами сон связан с прошлыми воспоминаниями Филиппа и в целом являет собой прекрасный образец психоаналитической работы со сновидением. Например, песок отсылает нас к отдыху на море, который ему хорошо запомнился и во время которого он тоже часто испытывал жажду. Следы напоминают ему его собственные отпечатки, оставленные на влажном песке, а босые ноги олицетворяют желание безопасности, когда «в детстве, бывало, он часто ходил босиком, пытаясь сделать кожу ступней такой же твердой, как рог (hard as horn), чтобы ходить без вреда для себя по самой грубой почве, пляжу, не опасаясь скрытых ловушек»[231].

Леклер пользовался не только славой «верного» Лакану человека, но был известен и как отличный клиницист. Однако со временем, когда Лакан стал все чаще обращаться к математике и топологии, Леклер начал постепенно утрачивать былую связь с наставником, хотя все еще был предан ему как человек.

Спустя год после выхода его большой работы состоялось очень важное событие как лично для него, так и для всего французского психоанализа: Леклер основал в экспериментальном университете в Венсене первое в истории Франции отделение психоанализа. Напомним, Лапланш преподавал психоанализ в рамках расширенных междисциплинарных гуманитарных курсов, а Лагаш работал на психологическом факультете Сорбонны, где психоанализ также не имел независимости.

Главным инициатором был, впрочем, не Леклер, а философ Мишель Фуко. После событий мая 1968 года, когда новый министр образования Эдгар Фор дал университетам автономию и самоуправление, во Франции было создано два так называемых экспериментальных университета. Что иронично, будто в упрек «милитаризму» строительство двух этих учебных заведений началось в Пор Дофин, на бывшей территории базы НАТО, и в Буа де Венсен, на территории, принадлежавшей вооруженным силам Франции[232]. Фуко, став одним из лидеров нового университетского движения, потеснил психологов в пользу психоаналитиков, «однако пришлось пойти на компромисс: были созданы два отделения, психологии и психоанализа. Венсен стал первым университетом во Франции, где психоанализ преподавали независимо от медицины и психологии»[233]. Несколько позже к кафедре психоанализа в Венсене, возглавляемой Леклером, присоединился и Жак-Ален Миллер, зять Лакана, и дочь Лакана Жюдит. Сегодня Венсенский университет известен как Университет Париж VIII. В качестве преподавателя Леклер руководствовался желанием отделить психоанализ от психологии, тем самым склоняясь в сторону философии (что в целом приветствовали Деррида и Фуко).

В 1975 году выходит еще одна небезынтересная работа Леклера «Убийство ребенка» (On tue un enfant). Мрачное название не должно отпугнуть читателя, ведь главная мысль этой книги – чтобы обрести максимально полное соответствие самому себе, мы должны постоянно уничтожать, деконструировать, «убивать воображаемый образ самих себя, внушаемых нам нашими родителями. Мы все должны бороться с тем, что автор называет первичным нарциссизмом, проекцией ребенка, которого хотели наши родители. Смысл заключается в том, что каждый из нас несет в себе бремя бессознательных тайн наших родителей, скрытое желание, которое мы вынуждены проживать[234]»[235]. Проще говоря, мы должны умереть (образно убив родительское о себе представление), чтобы родиться, но уже самими собой.

С другой стороны, работа иллюстрирует «фундаментальное подозрение и в нарциссической позиции “его величества ребенка”, и в “желании” аналитика сообщает скептицизм, который проходит через многие размышления французской мысли об аналитической ситуации – постоянное беспокойство по поводу внушаемости пациента, который слишком внимателен к пожеланиям аналитика. Озабоченность не удовлетворять это деструктивное и нарциссическое желание быть фаллосом матери занимает центральное место в мышлении многих французских аналитиков», – отмечается некоторыми исследователями по поводу этой книги[236].

В 1977 году Рене Мажор (Rene Major) пригласил Леклера участвовать в проекте «Конфронтация» (Confrontation), который он основал еще в 1973 году. Мажор приехал во Францию из Канады и быстро втянулся в психоаналитическую жизнь, дружил с Деррида и посещал семинары Лакана. «Конфронтация» формально была дискуссионным клубом, где встречались психоаналитики разных поколений. Леклер с удовольствием относился к подобным мероприятиям, учитывая в особенности постепенное закоснение психоаналитического дискурса. «Конфронтации» просуществуют вплоть до 1983 года. Леклер по своей инициативе пытался привлечь как можно больше молодежи послевоенного поколения, лет 30–35[237].

В 1979 году Леклер предпринял занимательную вылазку в Советский Союз. 1–5 октября 1979 года в Тбилиси состоялась советско-французская конференция по проблеме бессознательного. В СССР Леклера воспринимали более как глашатая Лакана, чем независимого мыслителя; отчасти виноват в том и сам Леклер, который пытался говорить будто бы от имени Лакана и даже озаглавил свой доклад «Жак Лакан и возглавляемое им психоаналитическое движение».

Во время своего выступления Леклер высказал несколько тезисов, которые вызвали много критики со стороны советских ученых: «В настоящее время каждый день создается особый вид живого существа, каким является словщество, состоящее не только из химических молекул, но одновременно, и не менее решающе, из слов, рассказов, истории, мифов, из грамматики и лексики. Язык не есть надстройка, добавленная к физико-химической системе: всякий объективный анализ показывает, что словщество материально состоит также из речи»[238]. Несколько позже, после представления этой языковой концепции субъекта, Леклер также заявил о том, что «словщество» «принципиально непознаваемо» на научной, рациональной основе: «становится очевидным, что не существует никакой связи, исходя из которой стало бы возможным полностью охватить продолжающийся процесс, каким является наша жизнь»»[239].

Советская сторона отнеслась к французам с интересом, но впоследствии довольно четко сформулировала свое отношение к проблеме бессознательного: «Нет и не может быть – для философа или психолога-материалиста – особой “науки о бессознательном”, – это была бы наука о кажимостях. Факт существования бессознательных явлений неоспорим; но нет никаких методологических или теоретических оснований выделять бессознательное в некий особый предмет»[240]. Несмотря на то что некоторые склонны переоценивать роль этой конференции и ее результаты, как минимум для советской стороны она имела большое значение, и заключалось оно отнюдь не в критике психоанализа: о психоанализе стало возможным говорить немного громче, чем обычно; кроме того, это мероприятие способствовало изданию некоторых трудов психоаналитиков на русском. Для французов было важно, что именно их вариант психоанализа получал возможность для теоретического распространения.

10 ноября 1983 года на одном из центральных каналов состоялась премьера передачи Psy-Show, которое по формату близко к сегодняшнему ток-шоу. Супружеская пара Вивьен и Мишель приходят в студию, оформленную в приятные бежевые тона, и в присутствии ведущей Паскаль Брено и психоаналитика Сержа Леклера рассказывает о своих проблемах.

Они владеют станцией технического обслуживания. У них двое детей. Они хотят решить свои супружеские конфликты и надеются, что шоу поможет в этом. Приглашенная Вивьен, чтобы выразить себя, жалуется, что ее муж слишком зависим от нее. Она говорит о сексуальной неудовлетворенности. Она признается, что ведет двойную жизнь с согласия своего супруга. Мишель признается, что беспокоится за их брак и что слишком любит свою жену. Он принимает ее измены, потому что ее чувства к нему ослабели, и она не понимает, что он страдает[241]. Леклер ведет с ними беседу, задавая вопросы и делая короткие замечания. Всего до конца ноября 1985 года вышло четырнадцать таких выпусков[242]. Реакция на программу была неоднозначная, однако долгое время публика оставалась заинтересованной в развитии этой истории; талантливая продюсер и ведущая Брено умело использовала эксгибиционизм супругов и талант Леклера.

В том же 1983 году появилась еще одна работа Леклера – «Демаскировать реальность. Эссе о цели психоанализа» (Demasquer le Reel: Un Essai sur l’Objet en Psychanalyse), написанная им в соавторстве с Х.-Д. Назио. Назио, аргентинец по происхождению, уже тогда становился восходящей звездой французского психоанализа. С 1970-х годов он был одним из ведущих комментаторов психоаналитических трудов Лакана и переводчиком его работ на испанский. В работе, как следует из названия, поднимался вопрос о Реальном и его статусе в связи с языком и таинственным «объектом маленькое а».

К концу 80-х годов Леклер всерьез задумался о положении всего французского психоанализа. Школы, организации и объединения множились, и французский психоаналитик справедливо полагал, что такая раздробленность мешает как в подготовке специалистов, так и научному обмену между профессионалами. Кроме этого, существовала угроза для самого статуса психоанализа. В одном из интервью Рудинеско описала причины тревоги Леклера: «Психоаналитики постепенно становились психотерапевтами или психиатрами. Правительства потребовали, чтобы они были сертифицированы, и они сразу же становились психиатрами с формальными званиями»[243].

Поэтому в 1989 году Леклер опубликовал статью «Предложение о регулирующем учреждении для психоаналитиков». В ней он и четверо его коллег утверждают необходимость создания единого органа, который объединил бы всех психоаналитиков и создал возможность диалога между ними и правительством. Однако вышло так, что многих сторонников проект не сыскал, Леклера, наоборот, поспешили обвинить во всех грехах, вплоть до желания узурпации власти.

Тем не менее, в январе 1990 года Леклер и его единомышленники создали «Ассоциацию для третьего института психоаналитиков» (Association pour une Instance Tierce des Psychanalystes)[244]. Руководителем этой ассоциации Леклер оставался вплоть до своей смерти. Идеи политического характера унаследовал и отчасти перенял Ж.-А. Миллер.

8 августа 1994 года в возрасте 70 лет Леклер скончался. Он остался в памяти многих как выдающийся клиницист и хороший, приятный в общении и отзывчивый человек; несмотря на то, что его относят к «лаканистам», он во многом развил самостоятельные и основательные взгляды на психоаналитическую практику и теорию. Никогда не стремившись занять место лидера, он, тем не менее, конечно же, являлся им на протяжении долгого времени, а его вклад в развитие психоанализа во Франции и во всем мире переоценить очень сложно.

Литература

1. Дьяков А. Мишель Фуко и его время. СПб.: Алетейя, 2010. 672 с.

2. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2010.

3. Лакан Ж. Семинар: «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (1954/55). Кн. 2. М.: Гнозис, Логос. 1999. 520 с.

4. Леонтьев А. Методологические альтернативы психологии бессознательного [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: www.vash-psiholog.info/b/252-2013-11-13-10-53-59/21169-metodologicheskie-alternativy-psixologii-bessoznatelnogo.html (дата обращения: 14.01.2021).

5. A Law Regulating Psychoanalysis in France. An Historic Turning Point for Psychoanalysis. A Conversation with Elisabeth Roudi-nesco [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: www.psy-chomedia.it/jep/number18/roudinesco.htm (дата обращения: 14.01.2021).

6. Birksted-Breen D., Flanders S., Gibeault A. Reading French Psychoanalysis [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books.google.com.ua/books/about/Reading_French_Psychoanalysis.html?id=TdesAgAAQBAJ&redir_esc=y (дата обращения: 14.01.2021).

7. Gaffuri А. La psychologie, un genre médiatique devenu rentable [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.memoireonline.com/01/09/1903/m_La-psychologie-un-genre-media-tique-devenu-rentable9.html (дата обращения: 14.01.2021).

8. International dictionary of psychoanalysis. Editor in chief – Alain De Mijolla, Thomson Gale, 2005.

9. Laplanche J., Leclaire S. and Coleman P. The Unconscious: A Psychoanalytic Study // Yale French Studies, No. 48, French Freud: Structural Studies in Psychoanalysis (1972). P. 118–175 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.jstor.org/stable/2929626?read-now=1&refreqid=excelsior%3Aa80183023d86a3e4b31656c38e8d3168&seq=1#page_scan_tab_contents (дата обращения: 14.01.2021).

10. Leclaire S. A Child is Being Killed: On Primary Narcissism and the Death Drive [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books.google.com.ua/books?id=qP6omXZs-2gC&dq=Serge+Leclaire&source=gbs_navlinks_s&redir_esc=y (дата обращения: 14.01.2021).

11. Leclaire S. Les éléments en jeu dans une psychanalyse. A propos de l’analyse, par Freud, de l’homme aux loups [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://cahiers.kingston.ac.uk/vol05/cpa5.1.leclaire.html (дата обращения: 14.01.2021).

12. Leclaire S. Les grands rythmes de la cure psychanalytique [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.histoiredelafolie.fr/psychanalyse/les-grands-rythmes-de-la-cure-psychanalytique-par-serge-leclaire-1957 (дата обращения: 14.01.2021).

13. Leclaire S. Psychoanalyzing: On the Order of the Unconscious and the Practice of the Letter [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books.google.com.ua/books?id=OvB2xW-dXSAC&printsec=frontcover&dq=Leclaire+Serge&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwiGlruMjefbAhXSw6YKHQlVD_wQ6AEIJzAA#v=onepage&q=Leclaire%20Serge&f=false (дата обращения: 14.01.2021).

14. Leclaire S. The Truth Criterion [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.apres-coup.org/mt/archives/title/2005/01/the_truth_crite.html#more (дата обращения: 14.01.2021).

15. Roudinesco E. Serge Leclaire (1924–1994) o la pasión del psicoanáli-sis. [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.ap-deba.org/wp-content/uploads/Roudinesco.pdf (дата обращения:14.01.2021).

16. Roudinesco Е. Jacques Lacan //Translated by Barbara Bray – Columbia University Press, New York.

Владимир Гранов

Жизнь человека, как нам кажется, целиком не исчерпывается двумя датами – рождения и смерти. Слишком многие обстоятельства, имевшие место задолго до рождения, влияют на формирование будущей личности – история, общество, семья. Все это оказывает влияние на нас, или, вернее, всему этому мы позволяем оказывать влияние на нас. Так же и в случае с Грановым. Его семья происходила из города Одессы. Его прадед Константин Гранов, уважаемый (не в последнюю очередь за свою щедрость) человек, по легенде, влюбился в венгерскую красавицу-танцовщицу. Роковая любовь привела сперва к чудачествам, тратам, затем к разорению, а потом и к смерти в бурных водах Дуная, куда он бросился, будучи не в силах выносить муки любви.

Впрочем, кроме легенды, после него остались и два сына: Владимир и Федор. Оба они обрели известность во многом благодаря своим наследникам: дочь Федора Катя Гранофф стала французской поэтессой, а также основательницей картинной галереи Larock-Granof,f внук Владимира – французским психоаналитиком.

Владимир Константинович был человеком образованным и талантливым, обладающим колоссальной энергией. Выбирая профессию, он остановился на адвокатском ремесле и настолько преуспел в этой и общественной деятельности, что в 1911 году получил (указом самого царя) дворянский титул[245]. В биографическом эссе о Гранове Леви Ференци и Элеи Тривус-Видлошер (а это едва ли не единственное, что вы найдете о жизни Гранова на русском) пишут: «Авторитет этого человека и после смерти был настолько велик, что даже большевики покровительствовали его семье». Впрочем, истинность этого предположения меня, разумеется, несколько смущает. Если большевики покровительствовали семье, то почему тогда семья решила уехать из страны? Почему большевики так почтительно относились к дворянину, обязанному своим званием самому царю?.. – Словом, к этому тезису вопросов много, и допущение авторов я бы не считал абсолютно достоверным (хотя его в некотором смысле подтверждал и сам Гранов в одном из интервью).

Его сын Александр Владимирович не уступал отцу. Он изучал право, затем поступил в Политехнический институт, где получил звание приват-доцента. Вероятно, именно в институте он приобщился к революционным идеям, в событиях 1917 года принимал самое активное участие. После февраля он получил должность во Временном правительстве и уехал работать на Украину. Но Временное правительство долго не удержалось у власти, и вскоре семья Гранова приняла решение бежать.

Бежать – но куда? В Европу. Александр и его жена Евгения (в девичестве Бернштейн) добрались сперва до Кишинева, перейдя по льду Днестр[246], потом до Бухареста, где получили румынское гражданство, однако в конце концов они перебрались в Берлин. Но и Берлин тоже был лишь временным пристанищем для супругов Грановых – им обоим куда больше нравилась Франция, где со временем обосновалась наиболее активная часть русской эмиграции, и это означало для Грановых возможность общения с земляками. Так, например, они были активными участниками (а Евгения – даже вице-председателем) Одесского землячества в Париже.

Во Франции Александр вскоре получил работу юриста на заводе в Страсбурге, и материальное положение семьи немного улучшилось. Там же 7 сентября 1924 года у пары родился сын, которого назвали в честь деда Владимиром.

Мальчика воспитывали на русской культуре, но, несомненно, и местная культура оказала на него влияние. Дело в том, что Страсбург – столица Эльзаса, восточного региона Франции, и здесь очень ощутимо некоторое немецкое влияние, и потому Владимир находился на пересечении нескольких культур и языков, что сказалось на нем в будущем.

Во время войны Владимир перебрался в город Ним, что на юге Франции. Если Страсбург был городом, подверженным северно-европейскому влиянию, то Ним оказался полон античных памятников и архитектуры, его улицы больше напоминали римскую застройку времен императора Августа (который и подарил этот городок своим солдатам). Именно в этом городе Гранов впервые познакомился с произведениями Фрейда. Они произвели на молодого человека потрясающее впечатление, и с Фрейдом он более не расстался. «Моя встреча с Фрейдом, – вспоминает Гранов, – была совершенно случайной: во время войны я временно оказался в одном провинциальном городе, стал посещать городскую библиотеку и нашел там работы Фрейда. Я был молодым человеком. У Фрейда я нашел, конечно, многое о сексуальности. Причем о ней впервые говорилось так, как молодому человеку до войны абсолютно не было известно. Я заинтересовался, стал читать…»[247]

В то же время для молодого человека стала актуальной проблема «идентичности» (хотя это слово сегодня порядком опошлено и обесценено). Он был чужим во Франции и решительно ничего не мог поделать с чувством собственной «неприкаянности». Мне кажется, это очень русское чувство, особенно усугубленное эмигрантским положением. И психоанализ позволил бы найти такую идентичность, обрести способ самоидентификации. И правда, психоанализ, а особенно французский, очень «интернациональный» по своему духу. Вспомним, сколько аналитиков того времени, работающих во Франции, не были французами? Взять хотя бы де Соссюра, Левенштейна, Нашта… Вспомним, кто входил в состав «Тайного комитета» Фрейда: Ференци был родом из Венгрии, Джонс – из Англии, Ранк – из Австрии, Абрахам – из Германии, Эйтингон – из Российской империи. «Гранов станет фрейдистом на всю жизнь, но в его преданности учению Фрейда нет ничего от идолопоклонства»[248], – таково краткое резюме этого увлечения.

Годы войны стали для Грановых испытанием: едва начав обучение на медицинском факультете Лионского университета (специальность: «психиатрия»), он прервал учебу и с 1943 года вступил в движение Сопротивления. Только в 1948 году он окончил вуз и стал работать в Париже, в известнейшей больнице Сальпетриер. Тогда же он начал собственный психоанализ у М. Шлюмбергера – одного из уважаемых специалистов, а его супервизорами стали Мориса Бюве и Франсис Паше.

В 1950-х годах на небосводе французского психоанализа загорелась звезда Жака Лакана, и Гранов сблизился с ним. Однако для Гранова Лакан был не просто харизматичным лидером и теоретиком, с ним его связывала не только общность взглядов на психоанализ, например знаменитый лозунг «Назад к Фрейду!», – нет, в этом союзе было нечто большее. Лакан находился под влиянием сразу нескольких русских мыслителей: блестящего гегельянца А. Кожева, великолепного лингвиста Р. Якобсона, философа А. Койре. Это влияние однозначно привлекало Гранова, означая для него связь с родиной, с культурой, которую он утратил, но хотел обрести вновь.

В 1953 году, как известно, в среде французского психоанализа произошел конфликт, который обычно принято преподносить как конфликт Лакана с более консервативным крылом, хотя это не совсем верно: конфликт был, скорее, между сторонниками Саши Нашта и Даниэля Лагаша; Лакан оказался одной из главных причин раздора, но был вовлечен в него «либеральной группой» (см. предыдущие главы).

Так или иначе, но Гранов остался в лагере Лакана и был одним из наиболее активных участников сообщества, «которые установят между собой тесные связи и сыграют важнейшую роль в развитии общества. Их будут именовать “Тройкой”, в составе Владимира Гранова, Сержа Леклера и Франсуа Перрье»[249].

С Сержем Леклером, к слову, Гранов познакомился еще в гимназии Страсбурга; после войны они вновь сошлись на почве общего увлечения – психоанализом и Лаканом. Вот что пишет о нем А. Дьяков: «Как и Гранов, Леклер вынашивал планы всемирного распространения лаканизма. Но, в отличие от своего друга, он искренне любил Лакана и навсегда остался его верным учеником. Со временем он стал одним из самых знаменитых клиницистов Франции»[250].

В семинаре Лакана 1953–1954 годов, который был посвящен технике психоанализа, Гранов, Леклер и Перрье играли значительную роль. Лакан доверял своим младшим коллегам и даже возлагал на них функции исследователей: «И здесь я доверился Гранову, за чью серьезную заинтересованность тем путем, которым я пытаюсь вас вести, я могу поручиться, – он должен сообщить нам сегодня то, что смог вынести из чтения книги Балинта под названием Primary love and psychoanalytic technics»[251]. Доклад Гранова Лакан оценил высоко: «Я думаю, что Гранов заслуживает хорошей отметки. Он полностью осуществил то, что я от него ожидал, и прекрасно представил вам совокупность проблем, поставленных в книге Балинта…»[252]

Читатель может провести эксперимент, подсчитав количество упоминаний Гранова за время Первого семинара, и, вероятно, будет несколько удивлен; молодой психоаналитик действительно был любимцем Лакана, и последний возлагал на него большие надежды, не в последнюю очередь из-за блестящего владения языками: «Когда мне грустно, – говорил Гранов, – я думаю по-русски, когда я обращаюсь к публике, то использую французский, когда произвожу подсчеты – это английский, а если я нахожусь в таком настроении, что напеваю детскую считалочку, то они приходят ко мне на немецком»[253].

В 1956 году Гранов и Лакан опубликовали статью о фетишизме с простым названием: «Фетишизм: символическое, воображаемое и реальное». Обращаю особое внимание читателя на эту работу: в ней интересно слишком многое, чтобы опустить ее. Во-первых, еще сам Фрейд уделял особое место феномену фетишизма, начиная с «Трех очерков по теории сексуальности»; во-вторых, ее можно представить как логическое продолжение «Римской речи», созданной тремя годами раньше, в которой впервые звучат идеи о символическом, воображаемом и реальном. В-третьих, эта статья – фактически диалог между авторами и Фрейдом, который окончился, как обычно, прочтением Фрейда «по-своему».

Суть в том, что «Фрейд показал нам и учил нас, что симптомы говорят словами, что, подобно снам, они структурированы как фразы и предложения. В своей статье 1927 года Фрейд познакомил нас с изучением фетиша, указав, что он должен быть расшифрован и понят как симптом или сообщение»[254]. Значит, речь идет о значении, смысле фетиша.

Если Фрейд говорил о том, что фетишист отрицает отсутствие у матери фаллоса и находит его в неодушевленном предмете – фетише, Лакан и Гранов полагают буквальную интерпретацию «в связи со смутными аналогиями визуального поля, например, сравнением лобковых волос с пушком» – не до конца точной.

Далее авторы указывают на важность «лингвистического» толкования фетиша (на примере цитаты из текста Фрейда Glanz auf der Nase – «блеск на носу»), а также на то, что поведение может также быть символизировано, то есть являться символом: «Поведение является символом, когда один из смещенных сегментов приобретает социализированную ценность»[255]. «Это то, что мы имеем в виду, когда говорим, что язык преимущественно – это символическое поведение»[256].

В 1961 году он в соавторстве с Перрье пишет статью о женской сексуальности, в которой отображены взгляды на эту проблему Лакана и Фрейда. Вопросам сугубо женской сексуальности в то время внимания фактически не уделяли, и потому эта работа быстро стала едва ли не классической. Она была переиздана в 1979 году, уже в виде полноценной книги.

Интересна генеалогия увлечений Гранова. Микаэл (Майкл) Балинт, которого Лакан предложил прочесть Гранову, был учеником другого венгерского психоаналитика Шандора Ференци (1873–1933), именно им в 1960-е годы начал интересоваться Гранов. Ференци, на наш взгляд, более интересен как практик, чем теоретик. Впрочем, в психоанализе граница между теорией и практикой очень тонка и незначительна, в полной мере развести эти понятия фактически невозможно. Начиная как ортодоксальный «фрейдист», к концу жизни он перешел на более умеренные позиции, допуская, например, существование «первичной травмы рождения», что шло вразрез с учением Фрейда. В клинической же работе он придерживался сперва весьма жестких позиций, вплоть до того, чтобы пациент отказывался от приема пищи (!) между встречами. Однако со временем радикально изменил свои взгляды, призывая аналитика быть как можно более мягким, эмпатичным и чувствительным – ведь именно этих чувств не хватало невротику в детстве, регистр этого опыта предстоит заполнить.

Гранов рассматривал Ференци как человека, остающегося в лоне фрейдовского учения, но сумевшего модернизировать собственную практику, избежать догматизма и окостенения. (Нужно отметить, что и сегодня работы Ференци представляют собой интересный материал и не утратили актуальности как минимум с клинической точки зрения.)

За десять лет отношения Лакана и Гранова немного поостыли. Гранов был слишком независимым, к тому же давали о себе знать и различия в теории. Именно он стал одним из тех, кто возглавил восстание против Лакана в ФПО, и когда в октябре 1963 года произошел новый раскол среди психоаналитиков, «Гранов вместе с Лагашем и Фавезом подписывают резолюцию об исключении Лакана из списка официально признанных аналитиков, имеющих право проводить учебный анализ»[257]. Впрочем, нужно отдать должное Леклеру и Гранову: они оба «делали все возможное, чтобы убедить его (комитет представителей Международной ассоциации, оценивающий деятельность ФПО. – Д. Л.) членов в ортодоксальности лаканистов. Гранов десятками писал официальные письма и каждый уикенд проводил в Лондоне»[258]. Однако, когда вердикт Лакану и его практике фактически был вынесен, Гранов самолично составил документ об исключении Лакана из сообщества.

Однако Гранов, фактически «предавая» Лакана, не чувствовал к нему ненависти или антипатии. В одном интервью с Грановым Ален-Дидье Вэйль сделал длительное и очень симптоматичное вступление, прежде чем начать задавать вопросы: «Владимир Гранов, как только оказываешься в вашем кабинете, обнаруживаешь некоторую парадоксальность вашего отношения к Лакану. Ведь в истории психоаналитического движения именно вы нанесли Лакану самый тяжелый удар – это ваше собственное выражение – и в то же время здесь, у вас, в вашем же кабинете, мы видим его фотографию! На деле вы решительно приняли сторону его противников, но никогда, насколько я знаю, не были с теми, кто его порочил, а это ведь бывало нередко. Напротив, я часто слышал, как вы говорили, чем ему обязаны»[259].

Но для Гранова это не победа, скорее – поражение. Во-первых, символическое предательство Лакана, убийство символического Отца; во-вторых, разочарование в самой идее Международного психоаналитического общества, в которой, по мнению Гранова, главенствующим было бюрократическо-национальное движение отдельных групп. И, хотя Гранов оставался в рядах МПА, фактически он с этих пор был в добровольном уединении, однако дела и заботы ФПО полностью не оставлял, принимая участие в обсуждении некоторых организационных моментов, например, «На протяжении многих лет он регулярно участвует в работе Комитета по образованию, занимаясь отбором кандидатов, наблюдением и их утверждением»[260].

В период с 1964 по 1967 год Гранов возглавил новое Французское психоаналитическое объединение, вошедшее в Международную структуру. Однако… со временем он начал разочаровываться. Заслуги Гранова не признавало большинство коллег, однако это не останавливало его попытки заниматься не только теоретической, но и общественной деятельностью: так, в период 1967–1968 годов Гранов организовывал собрания, которые посещали любые психоаналитики независимо от своей институциональной принадлежности.

В 1950-е годы стараниями Владимира Гранова в Нантерре основан медико-психологический центр, носящий сегодня его имя. Это было заведение, ничуть не напоминающее психиатрическую лечебницу или медицинский центр, в котором может получить психологическую помощь и консультацию любой желающий – взрослый, ребенок, подросток. В персонал центра Гранов отбирал абсолютно разных психоаналитиков, отдавая предпочтение личным качествам перед теоретическими взглядами.

«Люсьен Норман вспоминает, что вступительные собеседования были дестабилизирующими, и Гранов мог приветствовать аудиторию такими словами: “Начнем с главного. Скажите мне, кем был Ваш отец?..” Коллектив принимал участие в обустройстве центра, выбирал предметы обстановки, по-современному функциональные и эстетичные, наподобие тех, которые можно увидеть в сети магазинов Bauhaus и которым так подходят композиции Кандинского»[261].

Семидесятые годы были продуктивными для Гранова. Уединение, по его собственным словам, позитивно сказывалось на развитии интеллектуальных способностей человека. «В той парижской психоаналитической среде я был таким же чужим, каким я и остался в этой, хоть я здесь и родился, принявшей меня стране. В окружающей меня среде я был во всех отношениях абсолютно чужим», – вспоминал Гранов.

С 1972 по 1974 год в Париже, в Доме Наук о Человеке (The Fondation Maison des sciences de l'homme), Гранов провел два семинара. Как должен был понять читатель еще из предыдущих статей, семинар для французского психоанализа – едва ли не главный способ передачи знаний и внедрения психоанализа в общественную и культурную жизнь.

Гранов опубликовал в 1975 году «Родственные связи. Будущее Эдипова комплекса», где речь идет о различных проблемах психоаналитической теории, практике, фигуре аналитика как такового и т. д. Это наиболее важная и читаемая книга Гранова (она переведена на русский). Почему я рекомендовал бы ее к прочтению? Потому что это не академическое изложение тех или иных положений и гипотез психоанализа, а, скорее, открытый диалог. Кто такой психоаналитик? Что такое психоанализ сегодня и каково его будущее? Что значит «быть психоаналитиком», в чем особенность этого знания?

Книга эта действительно интересна. В ней пересекаются история психоанализа, его методология, теория, техника. В ней явно видно многообразие мысли Гранова, его образованность и всесторонность. Но автор не настаивает на том, что говорит «правду о правде». Он отвечает на эти вопросы только от себя: иногда прямо, иногда завуалированно, с юмором. Так, говоря об изменениях, которые происходят с умением «слушать» у психоаналитика, он рассказывает басню про двух американских психоаналитиков: «Один говорит другому: “Добрый вечер!”, а тот продолжает свой путь, размышляя: “Гм! А что же он хотел мне сказать, говоря добрый вечер?”»[262]. (Не будем умалчивать тот факт, что подобная басня слишком часто бывает правдой в среде как начинающих, так и опытных психоаналитиков.)

В 1976 году опубликована работа «Образ мысли и женское». Гранов задается вопросом о существе «женского» как такового. Что такое «женское»? Какова ее – женщины – роль? Каким образом появляется женщина с точки зрения психоанализа, что есть «зависть к фаллосу» и т. д. Критики отмечали не только оригинальность содержания, но и его лексическую, языковую составляющую. Гранов обладал потрясающим слогом, который читается на одном дыхании. Почти Набоковский талант. (К слову, Набокова Гранов знал лично, правда, в юном возрасте.)

В 1983 году Гранов в соавторстве с Жаном-Мишелем Реем издает работу «Оккультное, предмет фрейдовской мысли». В сущности, это перевод статьи Фрейда 1921 года «Психоанализ и телепатия», и то, что здесь действительно нового – так это комментарий авторов, в котором они, например, указывают, что общего есть между переносом и переводом текста.

В это время в теоретическом плане Гранов активно осмысливал проблему детского психоанализа. Во многом на его мнение повлияло знакомство с Мартиной Бачерих, ученицей Франсуазы Дольто, и его будущей супругой, которая вплоть до настоящего времени занимается изданием работ своего мужа. Гранов не видел необходимости выделять детский психоанализ в особую категорию, при этом все же отмечая в нем ряд особенностей и специфических моментов. Интерес Гранова к языку унаследован им, вероятно, от Лакана, а также его отношение к детям в процессе анализа. Проблема языка и перевода приобрела для Гранова особенное значение в связи с выходом в 1967 году широко известного «Словаря по психоанализу» Жана Лапланша и Жана-Бертрана Понталиса. Его критика заключалось в том, что, используя оригинальные немецкие термины, переведенные на французский, создатели словаря и переводчики Фрейда изменили их оригинальное значение, смысл. В этом смысл языковой концепции Гранова: язык человека имеет прямое отношение к так называемому детскому языку; который проистекает из бессознательного. Именно поэтому, полагал Гранов, словарь «вторичен» и «компилятивен» по своему характеру.

Владимир Гранов прожил долгую жизнь и был свидетелем как «лучших дней» французского психоанализа, так и его постепенного заката. Главное поражение всей жизни – это поражение при расколе ФПО. Гранов руководствовался желанием «ввести в среду, уже тогда деформированную и склеротичную, дух, который двигал» им «и другими в течение уже десяти лет»[263]. Но попытка не удалась – и тут Гранов достаточно честен с собой. Главная победа его жизни – это сохранение себя, собственной личности. Он умер 2 февраля 2000 года. Похоронить себя он завещал в русской косоворотке. Быть может, так он наконец обрел себя.

Литература

1. Беседа о Жаке Лакане (с участием Владимира Гранова и Ален-Дидье Вэйля) [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://lacan.narod.ru/ind_lak/lac_z11.htm (дата обращения: 14.01.2021).

2. Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса. СПб.: Восточно-Европейский Институт Психоанализа совм. с изд-вом Речь. 2001. 344 с.

3. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010. 560 с.

4. Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа (Семинар, кн. I (1953/54)). М.: Гнозис, Логос, 2009. 432 с.

5. Lacan J., Granoff W. Fetishism: the symbolic, the imaginary and the real [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.psychaanalyse.com/pdf/lacan_pas_tout_lacan_1956-00-00a.pdf (дата обращения: 14.01.2021).

Франсуаза Дольто

Франсуаза Маретт родилась 6 ноября 1908 года в богатой семье военного инженера Анри Маретта и его супруги Сюзанн Деммюлер, четвертой из семерых детей. Эту семью можно было бы описать как самых добропорядочных парижских буржуа, проникнутых христианским духом и моралью, убежденных сторонников консервативных ценностей и порядка.

В первые месяцы жизни за Франсуазой ухаживала няня-ирландка, которая общалась с девочкой только на английском; в какой-то момент даже родителям пришлось обращаться к ребенку на этом языке, чтобы дочка обратила на них внимание. Однако няня оказалась не очень честной женщиной и недобросовестно выполняла свои обязанности: она брала малышку Франсуазу с собой на шумные вечеринки, где были и беспорядочные знакомства, и алкоголь, и даже наркотики. Мы можем только догадываться, как сказались на ребенке подобные события, и если не они сами, то реакция взрослых и сложившаяся вокруг атмосфера, ведь Франсуазе было всего 8 месяцев, когда родители уволили няню, узнав о ее похождениях. И удивительно: одновременно с этим Франсуаза заболела двусторонней пневмонией[264]. Сложное заболевание даже для взрослого, не говоря уже о ребенке. Много лет спустя, во многом опираясь на свой собственный опыт, она скажет, что нельзя недооценивать вклад психического в соматические симптомы.

Франсуаза была очень любопытной и не по годам развитой девочкой. От ее вопросов у окружающих буквально болела голова: впрочем, признаемся, нам тоже было бы сложно ответить ребенку, который утверждает, что понимает язык креветок, которых должны вот-вот зажарить… Уже тогда проявились черты характера Франсуазы, навсегда определившие ее жизнь: любознательность, упрямство, чрезмерная настойчивость и верность единожды избранной цели.

В 1914 году началась Первая мировая война. Франсуазе всего шесть лет, но она уже вкусила ее трагизм: на фронте погиб ее дядя и крестный отец, очень близкий ей человек; и Франсуаза со всей серьезностью – той искренней серьезностью, на которую способны лишь дети – принимает траур. В 1920 году семью постигает еще одно несчастье – старшая сестра Франсуазы Жаклин умирает от рака. Франсуазе всего двенадцать, но мать уже отмерила долю ее ответственности за смерть сестры. И виной тому была религиозность семьи. Накануне первого причастия мать сказала дочери, что всегда остается надежда на чудо, достаточно только искренне молиться и уповать на божью милость. Стоит думать, что Франсуаза очень искренне молилась. Но в этот раз чуда не произошло – ее сестра умерла спустя два месяца, а мать сказала, что виной тому Франсуаза и ее слабая вера. Две недели она не разговаривала с дочерью, всем своим видом показывая, кто виновен в случившемся.

После этого отношения Франсуазы с матерью становились все более и более напряженными: во многом из-за случившегося с сестрой; во многом из-за того, что девушка активно училась, чем вызывала неудовлетворение матери: учеба может помешать девушке выйти замуж, обзавестись нормальной (так она считала) семьей. Тут Франсуаза проявила характер: настойчивость и терпеливость. Уже в 16 она окончила лицей и получила степень бакалавра (не путать с отечественным бакалавром, выпускником первых курсов университета). «Во время экзамена, преподаватель саркастично попросил ее рассказать, что она знает о психоанализе. Он не ожидал сложного и изощренного ответа, который последовал от шестнадцатилетнего ребенка, и она произвела на него большое впечатление»[265].

Франсуаза вспоминала, что уже с восьми лет знала, что хочет заниматься медициной, и, хотя ее мать была категорически против, со временем она капитулировала перед настойчивостью Франсуазы. При этом важно отметить, что девушка находилась в конфликте главным образом с матерью, в то время как отец оставался вполне лояльным к выбору дочери и даже пытался ее поддержать. Возможно, проблема заключалась в том, что мать в свое время сама «хотела быть суфражисткой и изучать медицину, но была поглощена собственным неврозом и сдерживалась ограничениями поколения, в котором она выросла. Франсуазе пришлось бороться с ее предрассудками свирепо, но с состраданием, зная, что ее мать была в ужасе от потери [потери Жаклин. – Д. Л.] и не замечала одаренности своей дочери»[266].

В 1931 году Франсуаза поступила на медицинский факультет, где училась превосходно, но в душе она все так же сильно переживала смерть Жаклин, как и мать. Атмосфера внутри семьи, горечь утраты, чувство вины привели к множеству симптомов – бессоннице, тревоге, апатии. Окружающие, да и сама Франсуаза, замечали признаки невроза, и девушка решила обратиться к психоанализу. Отец Франсуазы, которому были интересны все современные открытия и течения в науке и который обладал, судя по всему, весьма прогрессивными взглядами, был одним из тех, кто посоветовал дочери пройти психоанализ.

Итак, в 1934 году она начала собственный анализ у Рене Лафорга, одного из первых французских психоаналитиков. Именно Лафорг познакомил Мари Бонапарт с Фрейдом, что, как известно, привело к знаковым изменениям во французском психоанализе. Лафорг же был аналитиком одного из ее братьев (Филиппа) – за это она критиковала своего аналитика и даже приписывала обострение туберкулеза своего брата «ее “вторжению” в его аналитическое пространство»[267].

Психоанализ для Франсуазы был непростым предприятием, однако полезным. Три раза в неделю три года подряд она боролась с собой, боролась с собственным нетерпением, а также с запретом Лафорга изучать психоаналитическую теорию, которая могла бы навредить прохождению психоанализа. «Атмосфера тяжелая, когда каждое слово и жест интерпретируются», – вспоминала Франсуаза. Правда, интересно отметить, что она будто бы сама установила границы и цели своего анализа: «Она пришла к выводу, что ее анализ не будет завершен, пока она не перестанет нарциссически отождествлять себя со своими пациентами, когда она больше не обнаружит, что перестала говорить: “Это похоже на меня”»[268].

В центре ее анализа стоял вопрос отношений с матерью, съедающее ее чувство вины перед матерью, а также перед женихом.

Лафорг проявил необычайно тонкое ощущение ситуации. Рассматривая настойчивое желание Франсуазы стать врачом в качестве навязчивой идеи, он утверждал, что она парадоксальным образом связана с навязчивыми идеями ее матери: «Для навязчивого невротика, как ее мать, нет ничего хуже, чем когда другие вступают в сговор с их собственными навязчивыми идеями[269]».

Лафорг также понял второй источник этого необычайно сильного чувства вины девушки: семейный невроз, одним из проявлений которого был «миф о Спасителе»: «Прадед Дольто умер во время спасения пятерых женщин в результате пожара на железной дороге, а ее дед по матери, заключенный в 1870 году, был “спасен своей сестрой”, переодетой в крестьянскую девочку»[270].

В 1937 году Франсуаза окончила психоанализ; однако ее аналитик увидел в девушке талант – редкий, который встречается далеко не у каждого психоаналитика вплоть до сегодня: талант слушать и слышать. Лафорг настоял на том, чтобы Франсуаза стала практиковать. Но решающее влияние на нее оказала встреча с Софи Моргенштерн (о ней я непременно скажу далее), которая также была психоаналитиком и проходила психоанализ у самого Фрейда.

Ценность психоаналитического учения стала ясной для девушки еще и потому, что, начиная работу с детьми с некоторыми психологическими расстройствами, она заметила, насколько недемократична медицинская система и что госпитализация и фармацевтическое лечение могут быть не только бесполезными, но и вредными (стоило видеть клиники того времени и представить, какой травматичный эффект они оказывали на маленьких и взрослых пациентов). Проходя в 1935 году стажировку во взрослой психиатрической больнице, Франсуаза сделала необычный и смелый вывод: необходимо не только «лечить» (насколько это вообще возможно) безумие, но предотвращать его еще в раннем детском возрасте. В следующем году она практиковалась в отделении детской психиатрии у профессора Жоржа Оера, который выражал свое отношение к пациентам презрительной ремаркой: «Ох уж эти маленькие сумасшедшие! С ними решительно ничего нельзя сделать!». Соответствующее отношение персонала, стремление навешать ярлыки и «диагнозы», а главное – ореол неотвратимости заболевания и безысходности – вот как можно было описать это заведение. Именно подобная практика обхождения с «безумными» позволила Мишелю Фуко написать свою «Историю безумия» и поставить психиатрическую лечебницу в один ряд с тюрьмой и каторгой.

Несмотря на то что ее аналитиком был Лафорг, Франсуаза называла себя ученицей Софи Моргенштерн. Моргенштерн родилась в 1875 году в еврейской семье в Гродно, но происхождение не помешало ей поступить в престижный университет Цюриха и по окончании начать работать в психиатрической клинике Бургхельци под руководством Эйгена Блейлера. Перебравшись во Францию, она увлеклась идеями психоанализа и обучалась у Евгении Сокольницкой. Одно из главных ее достижений – это обращение к детским рисункам и рисованию как части лечения. Правда, ее жизнь трагически оборвалась: когда летом 1940 года немцы вошли в Париж, Моргенштерн покончила с собой.

Психоанализ и медицина стали для Франсуазы единым целым. Не поддерживая открыто слияние медицины и психоанализа, Франсуаза указывала на их взаимосвязь и взаимодополняющий фактор. Она часто говорила коллегам о влиянии психического на соматическое, этому же посвящена ее диссертация 1939 года «Психоанализ и педиатрия». Вплоть до сего дня эту работу можно считать одной из наиболее важных книг о детском психоанализе. Приблизительно в то же время, 20 июня 1939 года, Франсуазу приняли в ППО, и ее жизнь оказалась неразрывно связана с учением о бессознательном.

Структура работы очень проста, видно, что она готовилась для тех, кому слово «психоанализ» мало что говорит. «Несмотря на множество лакун, я думаю, что в таком виде эта книга дает возможность врачам, родителям и воспитателям понять соотношения психоанализа с развитием интеллекта и характера; она позволяет понять, как обстоит дело с общим здоровьем людей перед лицом эволюции сексуальности»[271], – писала автор к очередному переизданию книги в 1971 году.

Первая часть – теоретическая. В ней речь идет о главных фрейдовских концептах и понятиях, таких как структура психики, эдипов комплекс, влечение (которые переводчики с завидным упрямством переводят как «инстинкт») и т. д. Наиболее интересна вторая часть работы, где представлены так называемые шестнадцать детских случаев, иллюстрирующих теорию. «Мы хотим показать, что действует лечение, помогая ребенку успешно разрешить комплекс кастрации и эдипов комплекс, а не “суггестивное личное влияние”»[272].

В 1939 году Франсуаза начала частную практику в качестве общего детского врача. Она с трудом переносила утомительный «сидячий» образ жизни; часто делала вид, что куда-то торопится, просто для того, чтобы немного размяться. Во время этих прогулок она читала себе ритмичные александрийские стихи[273], а между приемом пациентов – по странице Расина, после чего чувствовала себя значительно лучше[274].

Когда началась Вторая мировая война и когда Франция в нее вступила, Франсуаза обратила внимание, как это событие сказывалось на здоровье людей. Например, мальчики 9–11 лет, чьи отцы попадали в плен, начинали писаться в кровать. Франсуаза объясняла это тем, что так мальчики регрессируют на догенитальный уровень развития, когда их маленькое тело не составляет конкуренции отцовскому и не «занимает его места».

Во время войны она активно занималась наблюдениями за младенцами и замечала, как важно «слово» само по себе в отношении к ребенку, который, как оказывается, понимает гораздо больше, чем кажется взрослым. Молодой психоаналитик заметила, как важно общение с ребенком с первого дня его жизни, какое значение имеет телесный контакт. Например, младенцы, которых мучили колики, выздоравливали, стоило только их кормилицам крепче и нежнее прижать их к груди.

7 февраля 1942 года Франсуаза Маретт вышла замуж за Бориса Дольто – русского врача-эмигранта, который во время бурных событий революции уехал из страны. Он также был врачом и поддерживал Франсуазу во всех ее начинаниях, однако сумел реализоваться и самостоятельно, в конечном итоге основав «первую французскую школу физиотерапии»[275]. В браке у них родились трое детей – Жан, Грегуар и Катрин. Катрин спустя годы в одном из своих интервью рассказывала об отце: «Главной персоной в семье был отец – Борис Иванович Дольто. Он родился в Анапе и уехал через Одессу в 1923 году. Для меня немножко трудновато говорить о матери, не говоря при этом об отце. Потому что в ее собственной жизни ее связь с мужем была важнейшей. Не нужно забывать, что она говорила: “Ребенок должен быть периферической единицей, при наличии пары родителей”»[276].

Война заставила семейство Дольто пережить много неприятных и тревожных моментов: рисковали, поддерживая Сопротивление, предоставляя его участникам деньги и прибежище. Борис несколько раз был допрошен, а однажды его даже заставили раздеться догола, «чтобы посмотреть, был ли он обрезан»[277]. Два брата Франсуазы – Жак и Пьер – также были участникам этого движения.

Смерть, война, тревога, опасность и робкая надежда на лучшее – вот как можно описать ситуацию, какой она была для Дольто. Экзистенциальная ситуация, в которой она оказалась, была тяжела, и тут на помощь пришла религия. «Франсуаза Дольто нашла утешение в русской православной вере своего мужа. В отличие от католицизма, который узаконивает превосходство мужчины над женщиной, православие указывает на равенство мужчины и женщины перед Богом и законом, поскольку закон православной веры не является законом, который требует справедливости, но является законом, основанным на благополучии»[278]. Впрочем, кроме христианства, Дольто интересовалась и индуизмом: и она и ее муж были частью группы, которая встречалась с индуистскими проповедниками. До конца жизни Дольто верила в бога; исповедовала идеи милосердия и гуманности, подлинно христианского смирения и терпения, которое так необходимо при работе с детьми.

После войны Дольто организовывает свой собственный семинар. Семинар (как уже понял читатель из предыдущих глав) – это периодические встречи, на которых, скажем, психоаналитик мог прочесть лекцию, ответить на вопросы, подискутировать, а то и вовсе предоставить слово кому-то другому. Семинар начался с вопроса о детских рисунках и длился почти пятнадцать лет, по вечерам вторника, два раза в месяц[279]. Под конец семинар собирал сразу несколько сотен участников.

Послевоенная деятельность Дольто тесно связана с именем Жака Лакана. Они во многом были единомышленниками как в теоретическом поле, так и выступая вместе с критикой сложившейся системы во Франции. Впрочем, в некоторых моментах она спорила с Лаканом или откровенно признавалась, что не понимает его, на что мэтр отвечал: «Тебе не нужно понимать, ты и без этого делаешь то, что я говорю». Однако тогда же она становится объектом критики некоторых своих коллег, среди которых особенно преуспел Серж Лебовичи. Дольто реагировала на эти события по-философски: «Стремление к власти несовместимо с тем, кем является психоаналитик»[280].

В драматических событиях 1952–1953 годов, приведших к расколу ППО, Дольто играла если не ключевую, то по крайней мере значительную роль. Так, именно она, а также Даниэль Лагаш и Джульетта Фаве-Бутонье препятствовали дискриминации Лакана; они написали заявление о выходе из организации – Лакан последовал за ними. После «все четверо отправились к Дольто, чтобы отпраздновать свой разрыв с парижскими аналитиками, подчинившимися диктатуре Нашта»[281]. Международная ассоциация критиковала ее наравне с Лаканом за дидактический (обучающий) анализ, который она проводила, правда, причины этой критики доподлинно неизвестны. Возможно, она связана с тем, что Дольто допускала свидетелей и наблюдателей во время сеансов (используя их как еще одну образовательную площадку).

Проблема была еще и в том, что никто не знал, что делать с детским психоаналитиком вроде Дольто, ведь идейно она не принадлежала ни к школе Мелани Кляйн, ни к школе Анны Фрейд, а именно эти две женщины фактически получили власть над детским психоанализом в то время. Она исповедовала собственный подход, и ее теоретическая мысль представляется похожей в основном на теорию Лакана, хотя, разумеется, имеет множество отличий.

Дольто полагала, что психоанализ может быть создан только на базе иудео-христианской культуры, которые немыслимы без бога. Идея бога для «метафизики» Дольто определяющая: «Без Бога нет предмета. Если я существую, это потому, что Бог существует. Я не могу существовать без Бога». Таким образом, картезианская формула для Дольто звучит иначе: «я существую, потому что существует бог»[282]. Если субъект Лакана, в сущности, пуст внутри себя, то Дольто помещает в эту пустоту бога. Либидо-влечение к жизни, по Дольто, также отсылает к богу: это стремление к богу, это начало божественного в нас. Бог – это не просто слово, это то, что предшествует слову, это то, что возникает в результате всякого значительного действия. Понимание бога равносильно понимаю бессознательного. К этой теме она не раз возвращалась, обобщив свои размышления в работе 1977 года «Евангелие сквозь призму психоанализа».

Главное в технике Франсуазы Дольто: она никогда не относилась к ребенку как к беспомощному существу. Она полагала, что именно ребенок должен принять решение о необходимости терапии. Некоторые дети, независимо от оплаты родителей, должны были приносить ей какую-то мелочь: веточку, камешек и т. п. – в качестве «символической оплаты» и собственной заинтересованности прохождения терапии[283].

Часто она рассказывала о случаях, когда приходившие к ней родители были озабочены собственными проблемами и дискомфортом, а ребенок чувствовал себя вполне хорошо. «Ну и кому тогда нужна терапия?» – спрашивала в таком случае Дольто. Если Дольто и была «лаканисткой» по духу, то в повседневной работе она придерживалась более традиционного подхода к встречам. Она не разделяла идеи «коротких» встреч, приписывая им садистический характер, ее интересовала психосоматика и идея вовлеченности «тела» в психоаналитический процесс.

Впрочем, овладеть «техникой» Дольто очень сложно, если вообще возможно, ведь она «проявила удивительную эмпатическую способность, которой, однако, если верить ее ученикам, едва ли можно научиться по причине главным образом интуитивного характера ее инсайтов»[284].

Важной составляющей учения Дольто был язык и «символическое», и именно тут она более всего опиралась на Лакана, в особенности на «Римскую речь» 1953 года. Она писала Лакану после прочтения этого текста: «С или без слов есть язык […]. Младенец нескольких дней от рождения […] выражает свое удовлетворение в различных звуках. […] И если мать имитирует тот же звук, вторит ему, младенец получает и считает это своеобразным ответом. […] Этот творческий язык, который позволяет ребенку структурировать свои ощущения, который позволяет ему развиваться не просто как организму, но как человеческому существу»[285].

В 1963 году, когда началось очередное брожение уже в рядах ФПО, Лагаш исключил из него Лакана и Дольто. Однако к тому времени авторитет обоих был настолько велик, что это событие не сыграло существенной роли, и Дольто всячески поддерживала Лакана при создании в 1964 году E'cole freudienne de Paris – Парижской школы фрейдизма.

К 1976 году Дольто фактически прекратила клиническую работу, занимаясь только с очень маленькими детьми или тяжелыми случаями. В этот период она начала вести радиопередачу, а остальное время посвящала написанию книг, которые должны были передать ее опыт коллегам и будущим аналитикам. Одним из главных ее достижений этого периода можно назвать также радиопередачу, ставшую во Франции едва ли не легендарной, – «Когда рождается ребенок». Несмотря на то что Дольто участвовала в радиопередачах на канале «Европа 1» уже с 1967 года[286], именно ее сольная передача обрела наибольшую популярность.

Через три года Дольто и ряд ее единомышленников – в то время их уже было предостаточно – организовывают так называемый Зеленый дом. Это место, в котором могли находиться дети и взрослые, совершенно спокойно общаясь без строгих правил и указаний. Сюда приходили будущие родители, здесь жили дети, как в приюте, здесь с ними играли пришедшие дети – словом, это напоминало некую «терапевтическую коммуну», вроде Кингсли-холла, что создал в 1963 году Рональд Лэйнг в Лондоне. Главное, что давал Зеленый дом, – это возможность общения и коммуникации людей всех возрастов – то есть именно то, что Дольто считала едва ли не главным в становлении ребенка.

Ценность творчества Дольто состоит не только в больших теоретических построениях, но и во множестве довольно мелких, но точных наблюдений за детьми и взрослыми. Это уникальное пространство – взаимодействие ребенка и взрослого, в нем каждый раскрывается заново, по-новому проявляя те или иные качества, подчас меняясь почти до неузнаваемости. Примеров таких огромное количество: гуманист и социальный активист может быть домашним тираном для своих детей, а грубые и жесткие военные дарить все существующее у них тепло своему «сыну полка». Это важно: можно оспаривать метод мадам Дольто в общем, но не в частностях, в сотнях маленьких зарисовок, в духе тех, что обильно встречаются, например, в «На стороне ребенка»:

«– Вы ей говорите: “Маме надо идти по делам”, – вы хотите, чтобы ваша дочь чувствовала себя десятилетней девочкой, а сами в разговоре с ней упоминаете о себе в третьем лице, как будто ей годик… И даже годовалому ребенку говорят “я”, имея в виду себя. Вам самой нужно сходить на консультацию к специалисту, потому что вы заставляете вашу десятилетнюю дочь вести себя, как младенец.

– Да, вы правы, но я такая нервная; я все время хожу по врачам и принимаю лекарства по их назначению.

– Отложите лекарства и сходите на консультацию к тому, кто поможет вам разобраться, почему вы насильно удерживали вашего ребенка в форме, пригодной для младенцев, зачем вам это было нужно; теперь ваш ребенок выламывается из этой формы и причиняет вам страдания, потому что эта форма – вы, и вы трещите по всем швам… Сходите на консультацию»[287].

В 1981 году Франсуазу настигает сразу два несчастья – умирают ее муж и Жак Лакан. Она мужественно перенесла эти потери, но с тех пор ее здоровье ухудшилось. Впрочем, у нее оставались силы для написания ее главной, на мой взгляд, работы – в 1984 году в свет вышла книга «Бессознательный образ тела» (L'image inconsciente du corps), произведение, выдающееся во всех смыслах, до сих пор считающееся обязательным чтивом для детских психоаналитиков и для тех, кто вообще интересуется «французской школой» психоанализа. Обращаясь к этой работе, Хуан-Давид Назио говорит следующее: «Репутация Ф. Дольто не вполне справедливо выдвигает на первый план ее интуицию гениального клинициста в ущерб теоретическому вкладу, который представляется менее важным… Она не просто говорит о своей практике и о вытекающей из нее этике, но пишет свой труд, как композитор; она строит собственную теорию, совершенно законченную и устоявшуюся в своей связности»[288]. Действительно, эта работа, в отличие от множества других психоаналитических текстов, является завершенной и целостной, ее довольно легко читать и – это главное – понимать прочитанное.

В «Образе тела» Дольто уделяет особое внимание детскому творчеству. Подобно тому, как Фрейд указал на сновидения как на проявления бессознательного, Дольто вслед за Моргенштерн указывала на детское творчество как на отображение психической жизни ребенка: «что инстанции фрейдовской теории психического – Оно, Я и Сверх-Я – обнаруживаются в любой свободной композиции, будь она графической (рисунок), пластической (лепка) и др. Эти детские произведения являются настоящими проявлениями фантазмов, в которых можно декодировать структуры бессознательного»[289]. Важно, впрочем, отметить, что эти структуры «декодируются через слова ребенка», который дает жизнь разным частям своих рисунков, как только начинает говорить об этом с аналитиком, то есть посредством речи. Здесь можно вспомнить и несколько прояснить известнейшее высказывание Лакана «бессознательное структурировано как язык»: бессознательная структура, отображенная ребенком в его творчестве, находит свое выражение через речь, структурируется посредством языка.

Другая идея Дольто относится к разделению понятий «схема тела» и «образ тела». Так, исследовательница пишет: «Схема тела специфицирует индивида как представителя вида, каковы бы ни были место, время и условия его проживания. Именно схема тела будет активным или пассивным выразителем образа тела». Разберемся: схема – это некое представление о собственном теле, которое остается неизменным от времени, пространства и других условий. Схема тела – это понимание наличия собственной «телесности» во времени и пространстве, эдакое пояснение к хайдеггеровской «заброшенности» в мир. Эта схема существует одновременно бессознательно, и предсознательно, и сознательно.

Напротив, «образ тела» является только бессознательным. Образ тела, пишет Дольто, «напротив, носит индивидуальный характер: он связан с субъектом и его историей». «Он отражает специфичность либидо в данной ситуации, тип либидинального отношения. Из этого следует, что схема тела частично бессознательна, но также предсознательна и сознательна, в то время как образ тела в высшей степени бессознателен: он может частично стать предсознательным и лишь тогда, когда ассоциируется с сознательным языком, использующим метафоры и метонимии, отсылающие к образу тела как в речевой мимике, так и в вербальном языке». Схема тела – это скорее «инструмент», «орудие», которым мы пользуемся, но которое не дает нам полного контроля над собой. У ребенка, страдающего аутизмом, это видно особенно хорошо: он может руками держать предметы, или ложку, однако они ему кажутся чуждыми, он может с буквальным удивлением заметить их наличие у себя в следующую минуту. Образ же тела – это «чувство» тела, когда тело становится не «орудием», но «домом» для души.

В этой книге Дольто несколько расширяет существующее ранее представление о психосексуальном развитии субъекта, вводя понятие «символогенной кастрации». На каждом этапе своего развития, начиная с рождения, ребенок сталкивается с невозможностью удовлетворения своего желания напрямую (кастрация) и необходимостью заменять его приемлемым для семьи (общества) путем, замещая его доступной ему сублимационной практикой (символогенная). Эти кастрации не только являются необходимой частью развития личности, но и помогают ребенку быть включенным в пространство взаимодействия с другими, себе подобными существами: «символогенная кастрация подтверждается в той или иной форме одним из тех, кому ребенок доверяет в силу его принадлежности к группе. Принимая запреты, он приобретает значение живого элемента группы»[290].

Со временем Дольто стала уделять все больше и больше внимания детям-психотикам: в их отношении Дольто сделала настоящий переворот: она вернула им «субъектность». Она показала, что там, где психиатры видят лишь «аутическое поведение» как отсутствие «нормального» мышления, речи, поведения и еще бог знает чего, присутствует нечто другое – единственно возможный способ «быть» из-за перенесенных ребенком страданий. Сейчас будет кстати упомянуть об одном небольшом, но, на мой взгляд, очень полезном и показательном тексте: «Исцеление аутистов» (из работы «На стороне ребенка): «Я не верю в психотические состояния, – пишет Дольто. – Во всяком случае в их “фатальность”. Для меня дети, страдающие аутизмом, это рано созревшие дети, с которыми не говорят о том, что для них важно. Это “важно” могло случиться в первые дни жизни, в родильном доме, когда, например, ребенку не говорят, как его мать боится рожать без отца, или ребенка не посвящают в то, что он в семье нежеланный, или что хотели девочку, а получился мальчик, или что есть какая-то проблема, которая не касается ребенка, но мать о ней неотступно думает»[291]. И решение проблемы Дольто видит в том, чтобы «вернуть этих детей, рассказать им, отчего произошел их разрыв с жизнью». В этом смысле Дольто очень близка к так называемой антипсихиатрии – течения в среде психиатров, психологов, выступавших за радикальные изменения в отношении к психиатрическим больным, больницам и самой теории и практики лечения.

Борясь за права детей, Франсуаза понимала, насколько пуст этот термин – за ним ровным счетом ничего не стоит, ведь само понятие ребенка и детства как такового появилось относительно недавно, а отношению (даже бытовому) к ребенку как к полноправному человеку – и вовсе еще предстоит утвердиться. В работе «На стороне ребенка» (1986) Дольто писала: «Ребенок с большой буквы не существует точно так же, как Женщина с большой буквы. Это абстрактные понятия, маскирующие индивидуальность»[292]. Книга эта интересна во всех отношениях: как с точки зрения прикладного психоанализа социальных и культурных контекстов, так и с точки зрения практического и теоретического осмысления феномена «ребенка» и его места в социуме. Эта работа, как и большинство работ Дольто, адресована в первую очередь родителям, педагогам, врачам – словом, всем тем, кто не является психоаналитиком-профессионалом. И это можно назвать большим достоинством, ведь читаются работы Дольто легко и быстро, и во многом именно этот «доступный» вариант изложения психоанализа стал причиной его особенной популярности во Франции.

Начиная с 1984 года Дольто одолевал легочный фиброз. Борьба со сложной болезнью продолжалась целых четыре года. Однако всему когда-то приходит пора заканчиваться. 25 августа 1988 года Франсуаза Дольто умерла. «Я любила людей – вот и все, детей и взрослых я любила одинаково. Я люблю детей за то, что они люди. И за то же самое люблю их растерянных родителей»[293], – говорила, оглядываясь на свою жизнь, Дольто. Этот почти евангелический призыв не должен ли стать девизом и для всей наших жизни?

Литература

1. Варпаховская О. Г., Франсуаза Дольто – детский психоаналитик, шагнувший в «гущу жизни» [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.gdoor.narod.ru/articles/dolto_analitik_shagnuvshij_v_gushu_zhisni.pdf (дата обращения: 16.01.2021).

2. Дольто Ф. На стороне ребенка. СПб.: Петербург – XXI век, 1997.

3. Дольто Ф. Назио Ж.-Д. Ребенок зеркала. М.: ПЕР СЭ, 2004. 96 с.

4. Дольто Ф. Собрание сочинений. Т. 1. Психоанализ и педиатрия. Ижевск: ERGO, 2006.

5. Дольто Ф. Собрание сочинений / Бессознательный образ тела. Ижевск: ИД «ЕRGО», 2006. 376 с.

6. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М., 2010. 560 с.

7. Интервью с дочерью Франсуазы Дольто [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.b17.ru/article/11379/ (дата обращения: 16.01.2021).

8. Три фильма о Франсуазе Дольто / Francoise Dolto en Trois Films [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.youtube.com/watch?v=qE86cKOZjYE (дата обращения: 16.01.2021).

9. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе. М., 2001. 752 с.

10. Hall G., Hivernel F., Morgan S. Theory and practice in child psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto. London, Karnac Book, 2009.

11. International dictionary of psychoanalysis / Editor in chief – Alain de Mijolla. USA, 2002.

Анри Эй

Рассказывая о личностях, из которых состоит французский психоанализ, нельзя не упомянуть имя Анри Эя, одного из наиболее влиятельных психиатров двадцатого века как во Франции, так и во всем мире. В этой главе мы постараемся не только описать его судьбу и творчество, но и рассказать о связях Эя с психоаналитическим движением, в частности с Жаком Лаканом, а также обсудим историю и особенности французской психиатрии, ее связь с философией и психоанализом.

Будущий психиатр родился 10 августа 1900 года в городке в несколько тысяч жителей, окруженном живописными пейзажами южной Франции, могущественными Пиренеями на горизонте и влажным средиземноморским ветром. Таков был провинциальный Бань-дель-Аспр (Banyuls-dels-Aspres), малая родина Анри Эя. Его отец был местным виноделом, а дедушка – врачом. С детства Анри купался в звуках французской, испанской и каталонской речи; в будущем он говорил на трех языках с одинаковой легкостью и впитал в себя традиции сразу трех культур. Кроме всего прочего, Анри – истовый католик с консервативными взглядами, что во многом определило его мировоззрение.

Окончив школу в 1917 году, Эй решил стать психиатром и поступил на медицинский факультет Университета Тулузы. Отучившись там, он поспешил продолжить обучение в Париже, где его настоящей альма-матер стал Сорбоннский университет, который он окончил с отличием в 1923 году в возрасте 23 лет. Во время учебы наставниками молодого психиатра были, например, Пьер Жане и Анри Клод. Об этих двух личностях, пользуясь случаем, следует рассказать немного более подробно, учитывая их роль во французской психиатрии и психоанализе.

Анри Клод был французским психиатром и, без преувеличения, одним из первопроходцев психоанализа во Франции наравне с Мари Бонапарт и Рене Эснаром. На посту заведующего отделением психических заболеваний и заболеваний головного мозга в больнице Святой Анны Клод сделал многое для развития психоанализа; в частности, именно он предполагал возможным создание «французской версии» психоанализа, лишенной немецкого «догматизма» и «механизации». Этот замечательный человек стал «отцом» для целой плеяды выдающихся французских психиатров и аналитиков, в частности, он был одним из наставников Жака Лакана.

Пьер Жане был психологом, создавшим самобытную теорию, которая охватила почти весь спектр психических феноменов. Так, например, Жане полагал, что невроз является следствием нарушения равновесия между высшими и низшими психическими функциями. Как и многие французские исследователи, Пьер Жане сторонился крайностей бихевиоризма, указывая, что сознание является «надстройкой» над поведением, а бессознательное сводится к простым актам психического автоматизма.

В те же университетские годы проявилось и другое увлечение Эя – философия. В единственном более-менее полном на русском языке биографическом очерке о нем сказано: «По давней европейской традиции, согласно которой психиатр (“врачеватель душ”) должен быть одновременно и философом (так было и в немецкой, и во французской школах психиатрии)…»[294]. Этот тезис вызывает у нас некоторые сомнения; никакой «европейской традиции» увлечения психиатрами философией, конечно же, не существовало. Достаточно вспомнить то отношение, с которым, например, столкнулся в начале своей психиатрической карьеры небезызвестный психиатр и философ Карл Ясперс: «Ниссль [научный руководитель Ясперса. – Д. Л.] предоставил мне полную свободу, слушал мои научные доклады и как-то сказал одному из ассистентов: “Жаль Ясперса! Такой интеллигентный человек, а занимается сплошной ерундой”. Когда я однажды из-за своего болезненного состояния опоздал к обходу, он приветствовал меня так: “Но, господин Ясперс, как бледно вы выглядите! Вы слишком много занимаетесь философией. Красные кровяные тельца этого не выносят”»[295]. Тем не менее, Эй действительно был увлечен философией, и, более того, получил по ней научную степень.

Однако неизменный интерес для Эя составляла в первую очередь проблема шизофрении. Именно ей посвящена большая доля его сочинений. Шизофрения в те времена все еще не утвердилась в качестве устоявшейся клинической единицы – проблема была более существенна, чем кажется на первый взгляд, ведь она касалась неорганизованности вообще всей психиатрической нозологии. Если сегодня понятия «шизофрения», «биполярное аффективное расстройство» или «диссоциативное расстройство» в целом не вызывают у специалистов существенных споров (разве что постоянно нуждаются в уточнении, свидетельство чему мы можем найти в многочисленных редакциях МКБ), то есть такая классификация стала более-менее общепринятой, то в довоенный период такой систематизации еще не было (первая условно «современная» версия МКБ – МКБ-5 была составлена лишь в 1938 году).

Велись постоянные научные споры, причем в них учитывались не только научные аспекты, но и национальная составляющая. В сущности, между собой боролись две главные научные школы: немецкая и французская (с примыкающей к ней отчасти русской, хотя последняя и сохраняла самобытные черты). Немецкая школа возглавлялась блестящим психиатром Эмилем Крепелином (Emil Kraepelin, 1856–1926). В истории психиатрии Крепелин, чьи труды сегодня утратили былую актуальность, тем не менее остается как создатель первой «современной» нозологии; именно он выделил «деменцию прекокс» (раннее слабоумие, dementia praecox) и противопоставил тому «маниакальную депрессию» (совр. биполярное расстройство). Крепелин указывал, что деменция прекокс является по сути необратимой дегенерацией интеллектуальных, чувственных, социально-культурных качеств человека. Преимуществом такого подхода была его простота, а главное – возможность прогнозирования; так, немецкому психиатру удалось выявить этапы неотвратимой деградации, а стало быть, развитие состояния пациента можно было предсказывать.

Интересно, что у Крепелина был идейный предшественник (впервые термин «деменция прекокс» и применивший), французский психиатр Бенедикт Морель (Bеnеdict Morel,) который также говорил о дегенерации, объясняя этим процессом «наследственные помешательства», когда в рамках одной семьи отмечается повышенная повторяемость психопатологий. Жан Гаррабе в «Истории шизофрении» упоминает такое краткое резюме, данное теории Мореля его современниками: «Дегенерация – это отклонение от нормального человеческого типа, которое передается по наследству и мало-помалу усугубляется вплоть до вымирания семьи»[296]. Выделивший в отдельную категорию деменцию прекокс Морель не сумел развить свои идеи, чтобы создать целостное представление о болезни, однако он в известной мере проложил путь для Крепелина.

Подход Мореля и Крепелина (а также их многочисленных сторонников) в целом можно описать как абсолютно дарвинистский, то есть отмеченный верой в эволюцию и прогресс человеческого существа, которому противостоит психическая деградация, этот самый прогресс нарушающая.

Несмотря на авторитет, Крепелина критиковали. Так, например, русский психиатр В. П. Сербский критиковал его за общую «формализацию» подхода к диагностике, а именно за то, что Крепелин объединяет воедино такие разные по клинической картине заболевания, как гебефрения, кататония, паранойя. Тем общим, что позволяет объединить эти заболевания в одно, является их терминальная стадия, то есть та самая пресловутая деменция. Это приводит, по мнению Сербского, к парадоксальному выводу: диагноз ранней деменции можно поставить только ретроспективно (по факту ее наступления), в то время как задача психиатрической нозологии – предупредить возможное развитие заболевания. В этом заключалось слабое место диагностики немецкого психиатра: если больной выздоравливал, то врачу не оставалось ничего иного, как отменить диагноз. Наконец, Крепелин связывал психотическое состояние с некой «аутоинтоксикацией субстанцией полового происхождения», объяснить которую в то время не представлялось возможным, так как эндокринология еще не достигла должного развития, а следовательно, «биология» сумасшествия была не более чем предположением автора. И наконец, Крепелин игнорировал психологическое значение симптомов, описывая их лишь с точки зрения функциональных нарушений.

Французская школа, например Жане или Шарко, делала акцент как раз на психологическом смысле тех или иных патологических проявлений, и неудивительно, что именно один из учеников Шарко Зигмунд Фрейд в будущем изобрел метод, делающий упор именно на категориях смысла и психологического значения тех или иных симптомов.

Решающую точку в споре с Крепелином поставил швейцарский психиатр и также ученик Шарко Эйген Брейлер (Eugen Bleuler, 1857–1939), идеи которого активно пропагандировал сам Анри Эй. Брейлер в 1911 году в работе «О группе шизофренических психозов» ввел хорошо известное нам сегодня понятие «шизофрения». Этим самым он окончательно отмежевался от Крепелина. Небезынтересным представляется также то, что Брейлер допускал и использовал понятие «бессознательное», не во фрейдовском понимании, но в близком к нему: «Все, что происходит в нашем сознании, может совершаться и бессознательно. Существуют бессознательные в таком смысле психические процессы. Как звенья причинной цепи нашего мышления и наших поступков, они вполне равноценны сознательным психизмам»[297].

Брейлер не стал замахиваться на объективное описание тех или иных симптомов, сосредоточившись вокруг их индивидуализированного психологического описания (чем, правда, также вызывал критику). Эй писал о Брейлере спустя годы: «Его заслуга, на мой взгляд, в представлении нам симптоматологии процесса как в значительной степени состоящего из реакции личности на этот процесс». На основании своего анализа Брейлер выделил ряд общих, основных симптомов, создающих единство для всей «шизофренической группы», и противопоставил им ряд «вторичных» симптомов, на которых делал акцент Крепелин. Эту проблему в исследовании шизофрении Эй описывал следующим образом: «Существуют симптомы, которые непосредственно соответствуют болезнетворному процессу, иные являются вторичными; они – результат реакции больного разума на внешние или психические события. Практически вся симптоматология Р. Д. [ранней деменции. – Д. Л.], описанная до настоящего времени, – симптоматология вторичная и в чем-то случайная. Таков основной принцип. Истинно первичные признаки с полной достоверностью нам неизвестны».

Во второй половине 1920-х годов Брейлер был все еще малоизвестен во Франции: сказывался языковой и политический барьер. И почти одновременно с тем, как сам мэтр из Швейцарии в 1926 году на одной из конференций сделал небольшой доклад на французском, озаглавленный просто «Шизофрения», Эй начал активно штудировать его тексты и знакомить с их содержанием своих молодых коллег. Таким образом, брейлеровская концепция шизофрении постепенно распространилась во Франции. Именно так на свет появился текст 1926 года «Критические заметки о шизофрении Брейлера», в котором Эй дал краткое описание теории своего швейцарского коллеги.

В это время Анри Эй в возрасте 23 лет только окончил учебу, в 26 стал доктором медицины, и на протяжении шести лет, с 1925 по 1933 год, работал в больнице святой Анны, под началом своего научного руководителя Клода. Всю оставшуюся жизнь Эй сохранял самые теплые воспоминания о наставнике, «с огромной благодарностью и теплотой часто ссылался на него в своих научных трудах, считая не только своим учителем и наставником, но и другом». Помимо психиатрии и психоанализа, Эй увлекался судебной медициной и даже окончил специальный курс по ней, который при желании мог позволить ему работать судмедэкспертом[298].

Другими друзьями Эя по учебе были французский буржуа Жак Лакан и выходец из швейцарской семьи, родившийся в английской колониальной Родезии Анри (Генри) Элленбергер – о ба в будущем выдающиеся деятели психоанализа. Элленбергер, в частности, известен как историк психиатрии и психоанализа, а его двухтомник «Открытие бессознательного», где описано развитие и становление динамической психиатрии и психоанализа, стал классикой еще при жизни автора. Соратники составили аристократический кружок, проводя совместные обеды и обсуждения книг. В это же время Эй познакомился с Рене Лафоргом и Рене Альенди, также в будущем аналитиками. Больница святой Анны вообще стала для Эя местом знакомства с очень многими людьми, сыгравшими важную роль в его жизни: там же он, например, познакомился с будущей женой Рене Шлосс.

С одним из своих друзей, Лаканом, Анри Эй представил два весьма нетипичных случая болезни Паркинсона, которые демонстрировали, что синдром может выражаться не только в двигательных нарушениях, но и в расстройствах интеллектуальной и эмоциональной сфер. В то время их открытие осталось незамеченным[299], но это никак не сказалось на карьере исследователя: в том же году Анри Эй стал клиническим директором больницы святой Анны; в этой должности он пробыл до 1933 года, пока не возглавил психиатрическую больницу в городке Бонневаль, в ста километрах от Парижа. На посту директора больницы святой Анны Эй проявил организаторские способности, создав первые в истории Франции бесплатные курсы повышения квалификации для молодых психиатров[300]. Помимо этого, с 1932 года Эй на протяжении почти сорока лет вел свои знаменитые «встречи по средам» в библиотеке больницы (после его ухода его дело продолжил Андре Грин, его ученик). Его новое назначение – больница в Бонневале – стала для него почти вторым домом. Он возглавлял ее на протяжении всей оставшейся жизни, вплоть до выхода на пенсию в 1971 году. Этот городок – уединенное маленькое средневековое поселение на пять тысяч жителей – и старинное здание больницы (размещенное в бывшем здании монастыря, основанного еще в IX веке) вдохновляли Эя на написание важнейших трудов.

В 1933 году Эй и Лакан продолжили совместную работу. На конференции в Швейцарии они вместе критиковали органицистское понимание галлюцинаторного психоза[301]. Судьбы этих двух будут немного схожи: им обоим уготовано стать лидерами – один возглавит психиатрию, другой – психоанализ, и в будущем они друг другу еще помогут. Ну а пока Эй приходит к необходимости совместить психиатрию и психоанализ, примерив между собой сугубо «органический» и «психический» подходы. Этим открывается второй период его творчества, в котором Эй выводит формулу современной психиатрии, и становится невозможным игнорировать психологическую составляющую тех или иных симптомов. В период с 1934 по 1936 год Эй публикует несколько работ, посвященных критике привычных психиатрических взглядов. В одной из них он пишет о том, что внутренний мир психотика, равно как и бредовые конструкции, им составляемые, на самом деле не лишены внутренней логики и не являются бессвязным нагромождением слов и обрывков мыслей. В другой работе 1934 года «Современное состояние проблем ранней деменции и шизофренических состояний» Эй дает еще более детальное описание и аргументацию в пользу концепции «шизофрении». В других текстах этого периода мы обнаруживаем отчетливое влияние идей британского невролога Джона Джексона (1835–1911).

Если вкратце, то Джексон полагал, что все психические функции имеют собственную иерархию, предшествующую организации личности как таковой: от бессвязной однородности к связной неоднородности. Эту теорию принято называть органицизмом, но не в биологическо-медицинском смысле слова, а в его философском содержании, то есть рассматривать как доктрину, в рамках которой жизнь – следствие организации (организованности). Вслед за Джексоном, имя которого, между прочим, было порядком забыто современниками, Эй указывал, что имеющиеся нарушения работы того или иного участка головного мозга таким образом продолжают оставаться причинами для психотических «психологических» симптомов, то есть известный дуализм психического и физического не исчезал. Те же участки мозга (и личности?), что остались не затронутыми болезненными изменениями, продолжали функционировать, то есть не нарушали «организованность» человеческого существа, стремясь поддерживать работоспособность всей системы, порождали галлюцинации, бред и другие позитивные (продуктивные) симптомы. То есть переживания больного, те иллюзии, которые он наблюдал и ощущал, являются вовсе не проявлением его болезненной части, а работой осколков еще «здоровых» частей его существа. Сумасшедший теперь виделся не как дегенерат или безумец, спорящий с реальностью, – это был человек, реальность которого структурирована именно так, как он ее описывает (патологически?). В теории Эя, получившей название «органодинамическая», нашлось также место и для бессознательного, правда, подчиненному более высоким иерархически структурам сознания, которые в психозе ослабляются и позволяют субъекту быть затопленным бессознательной энергией. «Мы собираемся следовать по пути, – пишет Эй, – который можно было бы назвать “диалектическим” или “динамическим” и который подчеркивает движение, порождающее эволюционный переход от органической структуры к психической надстройке. Это изменение теоретической ориентации является наиболее важным, поскольку оно приводит к рассмотрению психики как иерархически организованной структуры, а не как противопоставление параллельных сущностей (дуализм) или как две стороны одной медали (монизм). Эта старая аристотелевская идея, многократно переработанная неовиталистами (neovitalists), психологами и философами (Мен де Биран, Анри Бергсон, Макс Шелер, Николай Хартманн и др.), является хорошей отправной точкой для нашей гипотезы»[302].

В этом увлечении Джексоном проявляется важная черта творчества Эя: постоянный поиск нового, поиск новых оснований для своей собственной системы. И в этом движении он был, конечно же, не один… В 1925 году Евгений (Эжен) Минковский, выходец из еврейской семьи из России, один из учеников Брейлера, основал в Париже группу «Эволюция психиатрии» (L'Évolution psychiatrique) с одноименным журналом, редактором которого стал упоминаемый выше Рене Лафорг. Деятельность группы была направлена на пересмотр современных взглядов на природу психических заболеваний. Сам Минковский был не столько академическим психиатром, сколько новатором, первым во Франции начавшим использовать феноменологию и философию для создания нового способа описания патологического опыта. Созданная им модель понимания психиатрического заболевания включала такие понятия, как, например, «витальность» (условный аналог хайдеггеровского бытия-в-мире): «Витальный контакт с реальностью связан с иррациональными факторами жизни. Традиционные концепции, принятые в физиологии и психологии, такие как возбуждение, ощущение, рефлекс, двигательная реакция и т. п., обходят это понятие стороной и даже его не касаются. Слепые, увечные, паралитики могут жить в гораздо более тесном контакте с внешним миром, чем индивиды, чье зрение не затронуто болезнью, а руки и ноги нормально функционируют. В то же время шизофреники теряют подобный контакт, хотя их сенсорный и двигательный аппарат, их память и даже интеллект нисколько не нарушены. Понятие витального контакта с реальностью в гораздо большей степени связано с самим фундаментом, самой сущностью живой человеческой личности в ее взаимодействии с внешним окружением»[303]. Революционные идеи Минковского и деятельность его группы не оставили Эя равнодушным. До войны он также опубликовал несколько статей в журнале группы, а в 1947 году надолго занял пост руководителя «Эволюции психиатрии» и главного редактора журнала.

К 1940 году Эй уже приобрел известную славу среди французских психиатров, но блестящей карьере временно помешали война и оккупация Франции немцами. Эй был смелым человеком и с первых дней войны выполнял свой гражданский долг в вооруженных силах; но даже после капитуляции Франции он продолжил борьбу в рядах Сопротивления, причем был участником одного из самых успешных и известных отрядов французских партизан – так называемых маков. Но главная заслуга Эя все же в другом: на протяжении всей нацистской оккупации он истово защищал своих пациентов, скрывая их от бесчеловечной нацистской системы, в которой душевнобольной был лишним, обузой и «биологически негодным материалом». Он также запрещал своим врачам ставить слишком серьезные диагнозы, из-за которых пациент мог лишиться не только права продолжить свой род, но и даже права на жизнь.

В послевоенный период Эй организовал международную ассоциацию, которая поддерживала связь между психиатрами и психоаналитиками разных стран. Уже первый Всемирный психиатрический конгресс, проведенный в 1950 году в Париже, в больнице святой Анны, показал, как много противоречий внутри психоаналитического и психиатрического общества. Несмотря на то что тема конгресса была посвящена психопатологии делириев, не обошлось без конфликтов: наметился явный раскол между американскими и французскими аналитиками; первые говорили о том, что Фрейд уже должен отойти в прошлое, психоанализу необходимо занять место среди других видов терапии. В ответ французы стали критиковать американский прагматизм. Примирения не вышло. По окончании конгресса Эй сделал большой доклад, подытоживающий выступления коллег. «Любой бред, – заявил он, – это экзистенциальное изменение отношений «Я» и «Мира». А ведь такое изменение встречается в различных формах, степенях и на разных уровнях во всех психозах и даже неврозах»[304].

В 1950-е годы Эй пишет много работ, посвященных, помимо прочего, обзору концепций и общих вопросов, связанных с шизофренией. Отдельный интерес представляют тексты, посвященные клиническим аспектам, такие как «Условия развития и начальные формы шизофрении. Клиническая проблема диагностики шизофрении в начальной стадии» (1955). В этом тексте Эй поднимает и обобщает вопрос о диагностике, характеристиках и типах личности, предрасположенной к болезни, а также о специфических условиях социального окружения и среды, на эпидемиологию влияющих.

Анри Эй был прекрасным организатором и регулярно организовывал симпозиумы в Боневале. Вот лишь некоторые из них: в 1924 году – посвященный «Естественной истории безумия» (L'histoire naturelle de la folie), в 1946-м – «Проблема психогенеза психозов и неврозов», в 1950-м – «Наследственность в психиатрии», в 1957-м – «Шизофрения»… И вот в 1960 году Эй вновь провел интересный эксперимент, собрав многих психиатров и психоаналитиков, как представителей старой «парижской» группы, так и участников «нового» французского объединения, а также цвет французской философии – Мерло-Понти, Рикера, Ипполита и мн. др. Конференция была посвящена вопросу «бессознательного». К слову, о «бессознательном» и психоанализе в целом. Некоторые авторы называют Эя напрямую «психоаналитиком», указывают, что он проходил свой анализ и рекомендовал пройти его всем психиатрам, чтобы расширить свой опыт понимания себя, а также убедиться в реальности бессознательного[305]. Кроме того, во многих его текстах и клинических случаях видно влияние психоаналитической методологии. Причем это отмечал даже такой требовательный господин, как Лакан, который в 1964 году организовал собственную школу и предложил Эю войти в состав правления. Старый друг Лакана отказался, полагая, что у аналитика и так достаточно авторитета и влияния. Следует сказать, что, несмотря на дружбу Эя с Лаканом, их взгляды далеко не всегда были схожими. Если в критике вульгарного биологизма они были по одну сторону баррикад, то куда значительнее оказались их расхождения в понимании человека как такового. Для Эя, подлинного гуманиста, человек – свободное, самотождественное существо, в то время как для Лакана, наоборот, человек – следствие социальной и бессознательной детерминации. «В результате безумие для одного представляет собой оскорбление Разума, препятствие на пути к Свободе, а для другого – освобождение от нормальных конституирующих ограничений»[306].

В том же 1960 году Эй в соавторстве с психиатрами Полем Бернардом и Шарлем Бриссе публикует ставшее классическим «Руководство по психиатрии» (Manuel de Psychiatrie) – учебник, спустя 60 лет не утративший актуальности. Эя можно справедливо назвать воплощением французской психиатрии, гибкой и многогранной, не зацикленной вокруг «механистичности» или «биологизации», подчиненной гуманистической идее. Именно Эй был тем, кто отстаивал принципы гуманистического отношения к пациентам, и именно он во многом сформировал облик современной французской психиатрии. Он был соавтором нескольких книг и законов, которые должны были облегчить положение больных и подтвердить их права. В частности, выступал против однозначного понимания «психического заболевания» и методов «репрессивной психиатрии». Даже после выхода на пенсию в 1970 году Эй продолжил работать как председатель Комитета по вопросам психического здоровья при Министерстве здравоохранения Франции. Кажется, у этого человека была неуемная трудоспособность! Что интересно, он не соглашался с теоретиками движения «антипсихиатрии» – Р. Д. Лэйнгом, Д. Купером и другими, полагая что разрушение системы психиатрической помощи принесет больше проблем, чем выгоды, для самих пациентов в том числе. Так или иначе, но он был человеком диалога, всегда проявляя известное интеллектуальное мужество в спорах с оппонентами.

Уже после выхода на пенсию Эй написал книгу «Трактат о галлюцинациях» (1973), ставшую итогом длительного развития органодинамической теории.

Последние годы жизни Эй провел дома. Он вовсе не был уставшим или сломленным, активно работая вплоть до самой смерти. Сохранились фотографии рабочей комнаты «мэтра из Боневаля»[307] – уютная библиотека, заставленная книжными шкафами, полками и старинной мебелью. Одно из окон выходило на большой сад, с балкона открывался вид на виноградники его родного поселения, а чуть дальше – вид на гору Канигу, в Пиренейских горах, одном из символов каталонского народа. На верхних полках книжного шкафа в живописном беспорядке лежали коробки от сигар, которые коллекционировал психиатр. Анри Эй умер 8 ноября 1977 года. Удивительно гармонично замкнулся круг его жизни. Эй остался образцом подлинной преданности своему делу.

Литература

1. Беккер Р. А., Быков Ю. В., Морозов П. В. Выдающиеся психиатры ХХ века. М.: ИД «Городец», 2019. 256 с.

2. Брейлер Э. Руководство по психиатрии. Берлин: Врач, 1920. 543 с.

3. Гаррабе Ж. История шизофрении [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.twirpx.com/file/2862258/ (дата обращения: 16.01.2021).

4. Дьяков А. В. Жак Лакан. Фигура философа. М.: ИД «Территория будущего», 2010. 560 с.

5. Минковский Э. Шизофрения. Психопатология шизоидов и шизофреников. М.: ИД «Городец», 2017. 208 с.

6. Перцев A. B. Молодой Ясперс: рождение экзистенциализма из пены психиатрии. СПб.: Издательство Русской христианской гуманитарной академии, 2012. 340 с.

7. Сайт, посвященный творчеству и жизни Анри Эя [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psydoc-fr.broca.inserm.fr/Ey/accueilEy.html (дата обращения: 16.01.2021).

8. Фотографии кабинета Эя [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psydoc-fr.broca.inserm.fr/Ey/BiblioEy_Images.html (дата обращения: 16.01.2021).

9. Эй А. Шизофрения [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.klex.ru/l0 (дата обращения: 16.01.2021).

10. Belzeaux, Patrice – Place de psychanalyse dans les etudes psy-chitriques d`Enri Ey, «L'information psychiatrique», 2007/1 Vol. 83. P. 55–61.

11. Straus, Erwin W., Natanson M. and Ey H. Psychiatry and Philosophy, Springer – Verlag New York Inc., 1969.

Дидье Анзье

Дидье Анзье (Didier Anzieu, 1923–1999) – выдающийся французский психоаналитик. Родился 8 июля 1923 года в небольшом городке Мелен (в сорока километрах от Парижа), расположенном рядом со знаменитым историческим лесом Фонтенбло. Его родителями были Рене и Маргарита Анзье (в девичестве – Пантэн). И если обычно мы можем обойтись лишь общими сведениями о родителях того или иного аналитика, то в данном случае следует более подробно рассказать о семье маленького Дидье: вышло так, что он оказался вовлечен в круговорот истории французского психоанализа еще до того, как сказал свое первое слово[308].

Его будущая мать появилась на свет через год после смерти своей старшей сестры – тоже Маргариты, которая сгорела заживо. Девочка подошла слишком близко к огню, чтобы погреться, ее платьице вспыхнуло, и… родители уже ничего не успели сделать. С момента своего рождения, как можно понять, Маргарита несла на себе отпечаток этой скорби и была призвана «заменить» собой умершего ребенка для матери, страдавшей паранойей в легкой форме. Ее сын скажет в будущем: «Неслучайно, что моя мать потратила свою жизнь на то, чтобы не сгореть в адском пламени»[309].

Умная и красивая девочка хорошо училась и поначалу хотела даже стать учительницей, однако уже со старшей школы стала испытывать сложности в общении с одноклассниками, чье общество ее все более и более тяготило. Со временем это вылилось в откровенное презрение низших сословий, материального мира и однообразного быта. Это, впрочем, не помешало ей устроиться работать на местную почту, тогда она влюбилась в местного повесу, но связь, предсказуемо, не сулила ничего хорошего и закончилась обидой и разочарованием. На фоне этого события Маргарита начала испытывать влечение к своей коллеге – девушке из обедневшей, но все же аристократической семьи, дружба с которой перемежалась с беспочвенными обвинениями и ссорами.

Некоторое время спустя она вышла замуж – ее избранником стал Рене Анзье, местный почтовый инспектор. Эти два человека были очень разными: практичный материалист Рене и Маргарита, с утонченным интеллектуальным вкусом и склонностью к фантазированию, и не находили слишком много общего. Отец Маргариты предупреждал и ее и будущего зятя о проблемах, которые могут последовать за этим браком, но оба остались глухи к предупреждениям, о чем в будущем будет повод пожалеть[310]. Особенно сложно стало тогда, когда в дом к Маргарите переехала ее старшая сестра, которая взяла на себя роль хозяйки дома, устранив младшую сестру, переживающую ряд обсессивных симптомов и периодически впадающую в меланхолию. Скоро Маргарита узнала, что беременна, у нее начались приступы нервного смеха, ей плохо спалось по ночам, настроение окончательно испортилось.

Ситуация ухудшилась тем, что ребенок – девочка – родился мертвым. Родившийся после нее Дидье действительно был единственным сыном, но не единственным ребенком – его преследовал призрак умершей при рождении сестры, из-за утраты которой малейший приступ несварения желудка или малейший сквозняк был уже настоящей угрозой. Тревога о «мертвом» ребенке, которым была отчасти и сама Маргарита, с рождением сына только увеличилась. «Это поставило меня в трудное и довольно особенное положение. Пришлось заменить мертвую сестру»[311]. Таким образом, детство будущего психоаналитика прошло в атмосфере любви, даже избыточной. Как он сам описывал: «единственный ребенок [в семье. – Д. Л.] – это тот, кто слишком много получает, по крайней мере именно так было в моем случае.

Мне потребовалось время, чтобы обнаружить эту проблему и облегчить эту перегрузку, избавившись от нее»[312], «я должен был прояснить, как этот «гиперкатексис» работал в моем случае»[313]. Его мать видела кругом заговоры, сплетни, угрозы – сына нужно сберечь во что бы то ни стало, окружив такой лаской и заботой, которую сложно себе представить. В реальности же родным Маргариты требовалось порой отнимать ребенка, чтобы он не был «задушен» одеялами (не простыл бы) или не закормлен до смерти (не голодал бы).

Мир Маргариты уходил от реальности: она мечтала уехать в Америку, писала романы, посвящая их своему возлюбленному – принцу Уэльскому. Она пережила одну госпитализацию, через полгода вышла из больницы (но состояние ее не сильно улучшилось). После первой госпитализации она переехала в Париж, работала на почте, а по вечерам посещала богемные заведения и кафе. Это общество, с одной стороны, ее непреодолимо влекло к себе, с другой – вызывало ее яростную критику и осуждение: везде находились признаки развращенности, упадка и «марксизма». Она сочувствовала своему возлюбленному, принцу Уэльскому, из-за козней плохих людей не имеющему возможности объединиться с ней. В конце концов однажды вечером она подкараулила актрису Южет Дюфлло и попыталась ее убить кухонным ножом. Актриса не растерялась, закрылась руками и позвала на помощь.

В полиции девушку отправили на медицинское освидетельствование, после которого она попала на лечение к молодому психиатру Жаку Лакану. Именно на основании этого случая Лакан написал диссертацию, где Маргарита и ее история была выведена под именем Эме. Лакан, конечно, тогда не знал, что эта история получит продолжение в будущем.

Ну, а пока что, несмотря на скромность своего происхождения и некоторую финансовую стесненность семьи, юному Анзье удалось получить отличное образование в местном лицее в Мелене, а затем в знаменитом лицее Генриха IV. Некоторое время юноша подумывал о карьере актера или писателя (литературный талант даст знать о себе в будущем). Однако, закончив подготовительный курс, в 1944 году он поступил в Высшую нормальную школу, где был однокурсником Жана Лапланша и Ж.-Б. Понталиса, на философский факультет. Анзье с воодушевлением вспоминал студенческие годы, что неудивительно, если знаешь, какие преподаватели будут учить его и товарищей: кому-то нравилась логика, читаемая известным философом Жан-Туссен Дезанти, другим импонировал философ Луи Альтюссер, Анзье предпочитал психологию, читаемую Даниэлем Лагашем, и феноменологию Мориса Мерло-Понти.

На философском факультете Анзье встретил и свою любовь – Энни (в девичестве Пигер (Peghaire), 1924–2019), они познакомились, когда ему было семнадцать, а ей шестнадцать лет, и поженились в 1947 году[314]. Она так же, как и супруг, стала психоаналитиком, причем не только не находящимся в тени собственного мужа, но в чем-то даже превосходящим его. Так, в частности, она совместно с Флоренс Гиньяр была соучредителем Ассоциации детского психоанализа в 1984 году, затем – Европейского общества психоанализа детей и подростков в 1994 году, в котором заняла должность заместителя президента. Кроме этого, она работала еще и в детском отделении психиатрической больницы Сальпетриер. Кроме прочего, она написала ряд интересных трудов по психоанализу.

Именно благодаря ей, как рассказывает Э. Рудинеско, Дидье возобновил отношения с матерью: «Жена Дидье помогла ему снова найти свою мать. Энни получила психологическое образование, проходила анализ у Жоржа Фавеза и очень хотела познакомиться с женщиной, о безумии которой умалчивала вся семья. Она думала, что Маргарита, живущая одна, должно быть, недовольна тем, что потеряла всяческую связь с семьей. Встреча прошла очень просто. Однажды Энни увидела женщину возле многоквартирного дома, где она жила [мать Дидье. – Д. Л.], и подумала, что это, должно быть, Маргарита. Она была права. После этого Маргарита, никому не сообщая, приехала к своему сыну. Вскоре она снова стала частью семьи»[315].

В 1948 году Дидье получил степень бакалавра по философии и в том же году поступил в Парижский институт психологии, где в 1951 году стал ассистентом уже известного в то время Лагаша.

Именно Лагаш привлек его внимание ко многим современным направлениям в психологии и психотерапии, в частности – к психоанализу. Почему именно психология и психоанализ заинтересовали молодого человека, столь успешно изучавшего философию? Ответ куда проще и одновременно сложнее, чем можно было бы ожидать: «Я стал психоаналитиком, чтобы заботиться о своей матери. Не в смысле того, чтобы заботиться о ней буквально, хотя мне это удалось в последнюю четверть ее жизни, помогая ей найти относительно счастливое и спокойное существование. Я имею в виду: заботиться о матери внутри себя и других»[316].

В последующие годы Анзье работал в качестве психолога в отделении дерматологии, где ему встречались пациенты с экземой. Занимаясь с ними, он сделал ряд важных наблюдений, которые в будущем для него сыграли отдельную роль. Кроме того, Анзье изучал аналитическую психодраму, тест Роршаха и другие проективные методики. Результаты этой работы изложены в Les Méthodes projectives, написанной в соавторстве с психоаналитиком Катрин Шабер (Catherine Chabert). Несколько позже он трудился клиническим психологом в Центре психопедагогики Клода Бернара в Париже, оставаясь также первопроходцем в групповом психоанализе и групповой психодраме[317].

В 1949 году молодой человек начал проходить анализ у Жака Лакана, с которым познакомился еще в Высшей школе, где последний делал доклады по психопатологии. Причин проходить анализ было достаточно, и, вероятно, не в последнюю очередь – желание найти общий язык с матерью, очень далекой от него; давал о себе знать и страх перед наследственной «патологией». В какой-то момент Анзье все же добился своего и вплоть до смерти матери оставался ее надежной связью с реальностью. «Безумие очень быстро стало для меня внутренней реальностью, полной проблем, полной угроз, но реальностью, с которой я мог и все еще могу смириться»[318], – вспоминал Анзье в будущем. Сам Лакан с большим вниманием отнесся к Анзье, что очень польстило молодому философу. Поначалу анализ был очень продуктивным, но восторг от четырех лет удачной работы сменился на гнев, когда случайно Лакан узнал в пациенте сына той самой Эме, которую описывал в диссертации!

Впрочем, опираясь на интервью Анзье, мы можем предположить также наличие и других, менее очевидных причин для прерывания анализа. Так, Анзье говорит о том, что у него был сформирован позитивный отцовский перенос на Лакана; и вот спустя несколько лет работы техника Лакана преобразилась: сессии стали короче, «Лакан открывал дверь и указывал на избранного, который войдет в кабинет лишь затем, чтобы снова через десять – пятнадцать минут уйти»[319]. На сеансах Лакан также позволял себе вольности вроде чтения книг, бутербродов с чаем, ответов горничной, иногда покидая комнату, приговаривая: «Не позволяйте, чтобы сеанс прервался в мое отсутствие»[320]. Кроме этого, был ряд и других ситуаций, которые заставили Анзье прервать анализ в 1953 году. Как известно, именно тогда произошел первый раскол во французском психоанализе, и потому для Лакана расставание со своим анализантом, которого он попросил держать в тайне информацию о коротких встречах, было знаковым.

Так или иначе, но Анзье остался непреклонным и прервал анализ с Лаканом, а затем продолжил работу уже с Жоржем Фавезом (членом ФПО), аналитиком швейцарского происхождения, которого ценил за методичность и умеренность, позднее он занимался с Жюльеттой Бутонье[321]. В тот же момент он начал изучать анализ в рядах Парижского общества.

В 1953 году Анзье создал очень амбициозный проект – синдикат психологов и психоаналитиков, фактически «профсоюз», который возглавил Д. Лагаш, а Анзье стал автором устава. Организация просуществовала вплоть до 1970-х годов.

В 1955 году Анзье начал преподавательскую карьеру в стенах Страсбургского университета; спустя девять лет, в 1964-м, он перешел в Нантский университет, между прочим, крупнейшее образовательное учреждение по числу студентов во Франции. В Нанте Анзье активно участвовал в создании кафедры психологии, по образу такой же кафедры в Сорбонне, где преподавал Лагаш. Главная задача, которая в этот момент стояла перед Лагашем, Анзье и частью их сторонников, – это отделение психологии от других дисциплин в самостоятельную.

К 1957 году относится первый серьезный текст Анзье – диссертационная работа «Самоанализ: его роль в открытии Фрейдом психоанализа, его функция в психоанализе» (L'auto-analyse: son rôle dans la découverte de la psychanalyse par Freud, sa fonction en psychanalyse) под руководством Жюльетты Фавез-Бутонье. Работа опубликована в 1959 году под таким же названием и стала первым серьезным трудом молодого исследователя, однако это не окончательный ее вариант: труд редактировался и дополнялся как минимум дважды – в 1975 и 1988 годах.

В этой книге Дидье рассказывает о том, как Фрейд начал анализировать себя и как из этого опыта возник сам психоанализ. «Как был изобретен психоанализ […] – это история, которой посвящена эта книга […]. Это невозможно понять, если не принимать во внимание предысторию Фрейда. Это история внутреннего предприятия, которое опиралось на поддержку целого ряда психических процессов, являющихся результатом везения (good fortune) Фрейда, который осознал их до того, как, наконец, представил в собственной работе. Но это также история, тесно связанная с особым социальным, культурным и семейным происхождением, что влияло как на Фрейда, так и на многих его современников и пациентов, на их психологические проблемы определенного типа и определенное функционирование психического аппарата»[322].

В собственном анализе Фрейда, конечно, господствовала нарциссическая тенденция (которая не может сделать самоанализ исчерпывающим), но при этом Фрейду хватило воли на то, чтобы двинуться дальше, преодолевая сопротивление «Я». В качестве главной цели анализа Фрейд поставил не выяснение собственных комплексов, а изучение принципов работы психического аппарата как такового.

Анзье тщательно подошел к выбору источников, учитывая, что после смерти отца психоанализа существовало столько легенд и недобросовестных «свидетельств». Автор использовал переписку Фрейда с Флиссом (Фрейду был необходим слушатель, адресат его речи, пусть даже и молчащий – все как в анализе). Анзье исследовал автобиографические свидетельства, которые оставил Фрейд, и ряд откровений, которые он позволял себе в кругу знакомых (записанных с их слов), ряд интервью и воспоминаний, оставленных его родными, близкими и пациентами, хотя последние две группы источников не очень велики – Фрейд искренне сомневался, что он, а не его теория, может заслуживать интерес у публики, а также в целом был человеком, не желающим освещать подробности своей жизни для широкой аудитории. Однако наравне с этим важно помнить, что изоляция, о которой говорил Фрейд и которая считается неизменной частью психоаналитической легенды, существовала только со стороны научного общества; она не касалась социальной, профессиональной и эмоциональной жизни Фрейда, хотя о последней, как стало понятно благодаря Анзье, мы знаем не так уж и много.

Анзье привел ряд интересных наблюдений, показавших, что его работа интересна не только как психоаналитическое исследование, но и как настоящая биография (по крайней мере, раннего Фрейда). Так, например, автор объясняет выбор Фрейдом супруги: «Его привлекла веселость молодой женщины, которая, вероятно, бессознательно напомнила ему игривость, столь характерную для его собственной матери Амалии. Более того, Марте был 21 год, как и Амалии, когда родился Зигмунд»[323].

Или вот другой пример из этой замечательной работы. Опираясь на сновидение о сыне, приснившееся Фрейду в январе 1898 года, Анзье устанавливает момент окончательного разрыва с Флиссом и появление психоанализа как независимой дисциплины.

Вот это сновидение (цит. по тексту шестой главы «Толкования сновидений» Фрейда, откуда оно взято самим Анзье): «Выше я обещал высказаться относительно еще одного сновидения, в котором не проявляется мое “Я”, что и оно эгоистично. Я сообщил, что мне снилось однажды, будто профессор М. говорит: “Мой сын, Миоп[324]…” [der Myop. – Д.Л.], – и упомянул о том, что это лишь вступительная часть к Другому сновидению, в котором играл роль и я. Вот это главное сновидение, абсурдное и непонятное словообразование которого требует от нас разъяснения. Вследствие каких-то событий в Риме необходимо вывести из города всех детей.

Действие происходит у больших античных ворот (Porta romanae Сиене, я знаю, это уже в сновидении). Я сижу у колодца; я очень расстроен, чуть ли не плачу. Какая-то женщина – служанка, монахиня – приводит двух мальчиков и передает их отцу. Отец не я.

Старший из этих мальчиков похож на моего старшего сына, лица младшего я не вижу; женщина, приведшая мальчиков, хочет поцеловать его на прощание. У нее большой красный нос. Мальчик целоваться с ней отказывается, но подает ей руку и говорит „Auf Ceseres“, а нам обоим (или одному из нас): „Auf Ungeseres“.

Я смутно понимаю, что в последнем содержится предпочтение»[325].

Анзье начинает свой анализ, опираясь на те же свободные ассоциации, что и Фрейд приводит в «Толковании». Он показывает, что отношение Фрейда к своему наставнику постепенно менялось, становилось все более критическим: эта критика выражена в неологизмах der Myop, Auf Geseres и Auf Ungeseres. «Миоп – это особая форма, созданная сновидцем по образцу Зиклопа («Циклопа»).

Здесь есть четкая ссылка на «конгресс» в Бреслау[326]: «Мой друг рассказывал мне свои взгляды на биологическое значение двусторонней симметрии и начал предложение словами: “Если бы у нас был глаз посреди лба, как у циклопа…”. Циклоп существовал только в классической греческой мифологии. Скрытая мысль сновидца, вероятно, такова: использование аналогии с циклопом в предположительно научных аргументах “недальновидно” или одноглазо. Более ранняя часть анализа сновидения Фрейдом предполагает то же самое: “Я вспомнил, как на предыдущую Пасху мы с моим берлинским другом гуляли по улицам Бреслау, города, в котором мы были чужими. Маленькая девочка спросила меня, как пройти на определенную улицу, и я был вынужден признаться, что не знаю; и я заметил своему другу: “Остается надеяться, что, когда она вырастет, эта маленькая девочка будет проявлять большую осмотрительность в выборе людей, которые ею будут руководить”. Фрейд здесь выражает сомнения относительно своей собственной осмотрительности, выбрав Флисса в качестве руководителя с 1893 или 1894 года»[327].

Анзье продолжал и дальше, отмечая, что Фрейд неправильно выбрал дату: их пасхальный «конгресс» был в Нюрнберге, а общались они с другом перед Рождеством, то есть как раз перед сном, когда они встретились в Бреслау. Автор указывает, что этим ошибочным действием Фрейд хотел «замести следы» публикации «Толкования сновидений» – так дорого ему обошлось раскрытие личных подробностей… Не обходится стороной и та маленькая девочка, которая, по мнению Анзье, является частью женской/ пассивной идентификации Фрейда (он – маленькая девочка, которая выбирает не того человека, чтобы руководить собой). Интерес Фрейда, проявленный к теории о бисексуальности, но при этом смешанный с нерешительностью, Аньзе объясняет частью «комплекса» гомосексуальности самого Фрейда, который связывал его с Флиссом. Лишь после того, как Фрейд избавился от этой связи, психоанализ стал независимой дисциплиной и т. д.

Словом, текст этот способен по-настоящему увлечь любого читателя, не только профессионального аналитика. Однако невольно возникает вопрос (вполне в духе самой книги): почему именно Анзье стал автором этой работы? Не было ли в этом отголоска его собственной истории, не был ли «самоанализ» Фрейда частью «самоанализа» Анзье? Оба романтических героя проходят сложную и напряженную борьбу с самими собой, стремятся обрести равновесие, но еще более – добиться успеха, реализации себя.

В 1964 году, когда произошел новый раскол в среде аналитиков и Лакан был вынужден покинуть ФПО, Анзье не последовал за ним (по понятным причинам), а, наоборот, взял на себя ряд обязанностей внутри переформатированной французской ассоциации – Психоаналитической ассоциации Франции (Association psychanalytique de France), в частности, стал ее вице-президентом. Впрочем, на то была и другая причина: несогласие с лакановской техникой, особенно касательно принципа «бессознательного, структурированного как язык». Анзье полагал, что этот принцип заставляет лакановского психоаналитика играть в языковые игры: «для Анзье этот метод рискует превратиться в чистое упражнение на языковую виртуозность»[328]. Причем данное противоречие возникло задолго до 1963–1964 годов: еще в 1953 году, выступая в Риме, Анзье упрекал Лакана в напрасной систематизации, стремлении свести всю деятельность человека к языку. Другое обвинение состояло в том, что вдохновением для Лакана была не столько философия, сколько сюрреализм. Лакан, конечно же, не соглашался[329]. При обсуждении практики Лакана Анзье чистосердечно рассказывал об опыте своего анализа с Лаканом и о том, что его учитель просил его не рассказывать о коротких встречах[330].

Последующие годы были частью постоянной работы, преподавания и исследований. Так, 1972 год отмечен выходом книги Le travail psychanalytique dans les groupes – «Психоаналитическая работа в группах», в которой Анзье указывал, что они могут быть пристанищем для разных людей, даже наиболее эгоцентричных. Это то безопасное пространство, в котором человек сможет обнаружить себя: «Для людей малая группа представляет собой место, в котором одновременно или попеременно появляются надежды и угрозы. Расположенная между близостью (жизнь пары или личное одиночество) и общественной жизнью (управляемой коллективными представлениями и институтами), небольшая группа может обеспечить промежуточное пространство, которое иногда оживляет чувство контакта, а иногда помогает восстановить существенные пробелы между личностью и обществом»[331].

После 1983 года Анзье оставил преподавание, получив звание почетного профессора. Освободившееся время он проводил в написании работ и систематизации своего опыта. Именно опыт позволил ему судить о том, что характер современных пациентов изменился. В этом его мнение совпадает с мнением большинства коллег: «Со времен Фрейда и двух первых поколений его последователей психоаналитики занимались типичными истерическими, навязчивыми, смешанными неврозами и фобиями. В настоящее время большую часть психоаналитической клиентуры составляют те, кто страдает так называемыми пограничными состояниями, и/или нарциссические личности»[332]. Позволим себе комментарий общего характера: истинность или ошибочность этого суждения зависит от того, как именно будет определено понятие «невроза» и его сущности.

Другим образцом клинических наблюдений Анзье может послужить его текст «Парадоксальный трансфер. От парадоксальной коммуникации к негативной терапевтической реакции» (перенос, если переводить более «литературно»)[333]. В этом тексте автор описывает клинический феномен, знакомый многим клиницистам не понаслышке: когда в коммуникации и переносе между аналитиком и анализантом возникает двойственность желаний: с одной стороны, например, присутствует симпатия к аналитику, но параллельно с этим развивается и другая тенденция, противоположная симпатии. Анзье так описывает это через метафору двух дорожных знаков: знака «стоп» и знака «остановка запрещена». То есть человек попадает в пространство сразу двух противоположных требований – и решением их будет компромиссное образование в виде симптома.

В парадоксальных же ситуациях, которым статья и посвящена, речь идет о том, что «две антагонистические интенции действуют последовательно, а не одновременно; они не принадлежат одной и той же системе в том смысле, что не располагаются на одном уровне абстракции». То есть с точки зрения мышления и логики «ни одна, ни другая [тенденции. – Д. Л.] не могут быть истинной или ложной, следовательно – никакое из двух антагонистических требований не может быть удовлетворено… Истина не является больше противоположностью ложности». Анзье приводит пример такого парадокса, возможно, самого известного в истории: «“Все критяне лжецы”, – сказал критянин». Более всего интересна, на наш взгляд, часть выводов, касающихся современности, которые делает Анзье: «В наши дни, как мне кажется, отмечается все более и более значительное распространение парадоксального рассуждения в отношениях между индивидами, между поколениями, между социальными группами», – и несколько дальше: – «парадоксальное приказание: найти между двумя вещами различие, которого они не имеют, например различие между кругом и эллипсом, когда два сигнала все более и более сближаются, собака получает экспериментальный невроз». В какой-то мере эти слова могут звучать пророчески по отношению к той эпохе, в которую мы живем: а ведь невроз всегда имеет в том числе социально-исторические причины. В «Я – кожа» Анзье еще более подробно проясняет эту логику важности «отличий»: «Не ставя нигде границ, люди находятся на пути к катастрофам, а современные мыслители и художники приумножают плохое, выставляя эти катастрофы как неотвратимые»[334].

Жизнь Анзье – пример постоянного самоанализа, наблюдения за собой. Он признавался, что только в пятьдесят лет осознал некоторые важнейшие проблемы жизни: «Я осознал не то, чего мне не хватало, а то, чего у меня было слишком много»[335]. Именно в 1974 году выходит первая публикация по этой теме в Nouvelle revue de psychanalyse, а спустя десять лет, в 1985 году, – главная, пожалуй, работа всей психоаналитической карьеры Анзье «Я – кожа» (Moi Peau). Стоит отметить, что всяческие хвалебные отзывы, встречающиеся об этом тексте, – отнюдь не преувеличены, и, возможно, по достоинству оценить эту работу нам еще только предстоит в будущем. Эта книга, к счастью, уже переведена на русский, и потому любопытному читателю не составит сложности с ней ознакомиться самостоятельно. Однако остановимся, все же, на нескольких важных моментах, фактически подытоживающих более чем двадцатилетний опыт работы Анзье.

Говоря о творчестве Аньзе, следует не забывать о том, в какое время он жил: время напряженного противостояния между различными направлениями в психоанализе (инициатором которого был, к слову, не только Лакан, хотя свою собственную лепту в конфликт он, конечно, сумел внести). Анзье старался всячески избегать этих противоречий, отдалиться от них, сосредоточившись вокруг работы: «Психоаналитическая мысль отмечена внутренним конфликтом между эмпирической, прагматической, психогенетической ориентацией (более активной у англосаксов), для которой психическая организация происходит из детского бессознательного опыта (в частности, опыта объектных отношений), и структуралистской ориентацией (господствующей во Франции в последние десятилетия), возражающей против того, что структура есть продукт опыта, утверждая, напротив, что нет опыта, не организованного предсуществующей структурой. Я отказываюсь принимать участие в этом конфликте»[336]. Несколько дальше Анзье критикует и самого Лакана (прямо он его не называет, но в описании угадывается фигура мэтра): «На мой взгляд, в эти последние десятилетия XX в. психоанализ больше нуждается в исследователях с воображением, нежели в эрудитах, схоластах с абстрактным и формализированным умом»[337].

Именно в таком ключе – «воображения» – следует рассмотреть и гипотезу «Я – кожа», которая не является книгой лишь о «коже» как таковой. Анзье отмечает, что кожа – больше, чем орган, что это группа различных органов, чья «анатомическая, физиологическая и культурная сложность на органическом уровне предвосхищает сложность «Я» на психическом уровне»[338]. Он дает следующее определение: «Я – кожей я обозначаю некую конфигурацию, которую “Я” ребенка использует, основываясь на своем переживании поверхности тела, на протяжении ранних фаз своего развития для репрезентации самого себя в качестве “Я”, контейнирующего психическое содержимое»[339].

Главная задача кожи – это дифференциация, разделение, разграничение внутреннего и внешнего; она образует барьер, через который все, что проникает внутрь, должно быть и будет преобразовано в соответствии с особенностями внутренней среды человека: «Я – кожа – это посредническая структура психического аппарата: хронологически – посредник между матерью и младенцем, структурно – посредник между взаимным включением психики в примитивную фузионную организацию и дифференциацию психических инстанций, соответствующих второй фрейдовской топике. Без адекватного опыта в подходящий момент структура не поддерживается или преимущественно остается искаженной»[340].

Анзье также проводил четкое разграничение между Я – психическим и Я – телесным («Я – кожа» является скорее чем-то «между» телом и психическим, одновременно и тем и другим). Опираясь на пример из практики Пауля Федерна (Paul Federn, 1871–1950), австрийского психоаналитика, а именно на сновидение, Анзье сделал такое наблюдение, иллюстрирующее его собственные выводы: «Он резко проснулся и обнаружил себя в своей постели в состоянии полной деперсонализации; у него было чувство, что его тело лежало рядом с ним и не принадлежало ему. Его психическое “Я” проснулось первым. Телесное чувство “Я” не проснулось вместе с Я – психическим, потому что для пробуждения телесного чувства “Я” необходимо либидо, пригодное для нарциссического использования»[341]. Кожа становится метафорой некой особенной оболочки человека: чувствительной и одновременно прочной, эластичной и вместе с тем охраняющей от внешней среды. Порой «Я» проявляет свои особенности через буквальную кожу, например дерматологические заболевания, боязнь (или желание) прикосновения. Если внешний слой этой «Я – оболочки» «слишком приклеен к коже ребенка, то развитие его “Я” подавляется, оно захвачено одним из “Я” окружения… Если внешний слой натянут слишком слабо, “Я” лишено консистенции… Одна из патологий оболочки заключается в некоей инверсии структур: внешний слой, предложенный/ навязанный окружением, становится ригидным, резистентным, ограждающим (вторая мускульная кожа), а внутренний слой продырявливается и становится пористым (Я – кожа – дуршлаг)»[342]. Несомненно, это одна из важнейших работ в истории французского психоанализа, и мы имеем возможность осветить лишь малую часть тех интересных наблюдений и выводов, которые сделал Анзье. Книгу следует настоятельно рекомендовать к прочтению аналитикам и всем, кто интересуется психологией. Последние годы Анзье был вынужден бороться с болезнью Паркинсона, причем делал он это невероятно мужественно и с юмором, свойственным только по-настоящему сильным людям. Впрочем, даже несмотря на это, Анзье очень плодотворно работал вплоть до самого конца. Так, например, в год его смерти, в 1999 году, в Париже вышла работа «Группа и бессознательное. Образ группы» (Le groupe et l’inconscient. L’imaginaire groupal).

В 1995 году опубликовано новое издание «Я – кожа», Анзье активно участвовал в редактуре переводов на английский, итальянский и другие языки. Кроме научных и психоаналитических текстов, он работал также и над сборником рассказов, небольшими мультфильмами и даже пьесой. В область его интересов входили как психоаналитик Фрейд и философ Бэкон, так и писатели Борхес, Джеймс и, под конец жизни, Беккет[343].

Аристотель, давая определение бытию, говорил о том, что быть – значит действовать. Анзье считал, что если он перестанет двигаться, то умрет. В некотором смысле слова великого мыслителя и французского аналитика оказались тождественны[344].

Анзье умер 25 ноября 1999 года. Он может служить примером человека, который не только сумел преодолеть границы собственного невроза, но и вынести из него много важного – как для себя самого, так и для людей, его окружающих. Он стал примером для многих, кто считает, что бывает «слишком рано» или «слишком поздно» – вопреки всему, имея желание, можно достичь много большего, чем обещано самой судьбой.

Литература

1. Анзье Д. Я – кожа. Ижевск: ERGO, 2011. 302 с.

2. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М.: ИД «Территория будущего». 201 с.

3. Французская психоаналитическая школа. СПб.: 2005. 576 с.

4. Фрейд З. Толкование сновидений. Харьков, Белгород: Клуб семейного досуга, 2012. 510 с.

5. A skin for thought: Interviews with Gilbert Tarrab on Psychology and Psychoanalysis. Didier Anzieu / Karnac Books, London, New York, 1990.

6. Anzieu D. Freud's Self-Analysis / Translated from the French by Peter Graham, 1987.

7. Dictionnaire des sciences humaines, sous la dir. de Sylvie Mesure et Patrick Savidan, Paris, PUF, coll. Quadrige/Dicos poche, 2006 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.puf.com/Auteur%3ADidier_Anzieu (дата обращения: 20.01.2021).

8. International dictionary of psychoanalysis. Editor in chief – Alain De Mijolla, Thomson Gale, 2005.

9. Roudinesco E. Jacques Lacan //Translated by Barbara Bray – Columbia University Press, New York.

10. Segal N. Consensuality: Didier Anzieu, gender and the sense of touch / Radopi, Amsterdam – New York, NY2009.

Андре Грин

Неосторожное слово – и ребенок взрослеет, обманутая любовь – и человек ожесточается.

А. Моруа

Какое качество мы можем назвать наиболее значимым для мыслителя? Настойчивость в его изысканиях? Или, может быть, его интуицию? Может быть, интеллектуальное свободолюбие? Вероятно, все эти качества важны одновременно, но мало кому удавалось совмещать их с таким успехом, как это делал известный французский психоаналитик Андре Грин (André Green).

Будущий психоаналитик родился 12 марта 1927 года в Каире. Всего за пять лет до рождения Андре Египет был провозглашен формально независимым королевством, и Каир стал центром этого, как ни парадоксально, молодого государства, что, впрочем, стабильности ему никак не придало. Отчуждение правящей элиты, которая была откровенно подчинена Британии, от народа, где росли националистические настроения, порождало множество конфликтов, и ранние годы жизни Грина прошли на фоне забастовок, кризисов и острой политической борьбы.

Каир был шумным, пестрым и космополитичным городом, неформально разделенным на «европейскую» и «арабскую» части. К «европейской» части относились также и местные евреи, к которым принадлежала и семья Грина. Грин рос в семье евреев-сефардов[345], то есть его предками были евреи, изгнанные с Пиренейского полуострова, но сохранившие определенную культурную и языковую сплоченность.

Однако свое каирское детство Грин вспоминал как очень мрачный период жизни; сестра, на девять лет старше его, тяжело болела, и мать оставляла Грина на месяцы, пока она с больным ребенком пыталась найти помощь у французских врачей. Так, спасая одного ребенка, мать сделала шаг к тому, чтобы разрушить другого. И, как принято полагать, именно этот опыт и переживания позволили Грину в будущем сформулировать идею комплекса мертвой матери. Впрочем, позицию матери мы также сможем лучше понять, если отметим, что у нее умерла сестра, когда Андре было всего два года. Как пишет отечественный автор: «мама, одержимая страхом вновь потерять близкого человека, с головой ушла в заботы о больной дочери»[346]. Андре было тяжело и «непонятно». Ребенку сложно пояснить себе смысл происходящего, и образ утерянной, чужой матери со временем стал вызывать скорее чувство вины, грусти и печали, словно матери никогда и не существовало вовсе.

Бакалавриат он завершил во Французском лицее в Каире (Lycée français du Caire). Это учебное заведение – пример неспешного распространения французского влияния на Северную Африку перед Первой мировой войной; в классах звучала французская речь, читались лекции по французской культуре и истории. Детство и юношество Грина наполнено тремя языками – родным французским, английским и арабским; все три языка Грин знал одинаково хорошо. К тому же для многонационального города французский и английский служили языками общего употребления. Интересно, что спустя годы Грин вспоминал, что о Египте он даже тогда знал значительно меньше, чем о Франции. Это и есть ответ на вопрос о его настоящей родине.

Закончив образовательную программу по философии, Грин, тем не менее, решил стать врачом: так он хотел найти применение своего интереса как к гуманитарным, так и к естественным наукам. К тому же в возрасте 14 лет Грин потерял отца: теперь у него осталось еще меньше причин находиться в Каире, и для того, чтобы исполнить свой замысел, он в 1945 году отправился в Париж.

Столица Франции не сильно изменила расклад душевных обстоятельств жизни Грина: «С таким же успехом он мог переехать хоть на Луну – там ему было бы так же одиноко, как и в любом другом из уголков Земли» [347]. Что примечательно в этот новый, «парижский» период Грина – он больше никогда не увидится с матерью, вплоть до ее смерти, когда ему будет двадцать два года.

Грин женился в 23 года. Брак был счастливым, в нем родилось четверо детей, и в лице жены Грин обрел не только верную спутницу жизни, но и деятельного помощника и друга[348].

Образование давалось ему легко, оставалось время на современную литературу и интересные знакомства. Довольно скоро он решил остановиться на специальности психиатра – это в наибольшем смысле соответствовало его целям и задачам. Момент выбора профессии Грин считал днем своего нового рождения. Интересно, однако, то, что со временем Грин вовсе стал сомневаться в необходимости медицинского образования: «Сейчас я сожалею и сожалею о том, что молодой человек, который хочет связать свою жизнь с областью психического – психиатрией или психоанализом, – должен получать медицинское образование. Медицинская подготовка, вероятно, является одним из лучших способов скрыть разум»[349].

В 1953 году Грин начал проходить ординатуру в больнице святой Анны. В стенах больницы он познакомился с Анри Эем – известным психиатром, сторонником диалога между психиатрами, философами и психоаналитиками. Другим важным знакомством того периода была, конечно же, встреча с Жаком Лаканом. В этот же момент, в 1953 году, произошли два важных события, коснувшихся Грина: во-первых, раскол в ППО во главе с Сашей Наштом, исключившем из своих рядов Лакана, Лагаша и некоторых других аналитиков, которые основали собственное Французское психоаналитическое сообщество (ФПО). Второе событие – Лакан начал читать знаменитый семинар. Именно эти две встречи – с Эйем и Лаканом – и предопределили увлечение Грина психоанализом. К тому же Эй стал очень близким для Грина человеком. «Поистине, единственная фигура отца, которую я когда-либо имел», – сказал он. В будущем Грин продолжил дело Эя, когда тот вышел на пенсию, а также и его «лекции по средам».

Впрочем, будем откровенны, быть молодым врачом-психиатром, вращаться в интеллектуальных кругах своего времени и при этом не быть вдохновленным психоанализом или как минимум не пережить увлечения им – фактически невозможно. Да и больница святой Анны была менее всех прочих парижских больниц консервативна. Она была живым центром мысли, в ней читали лекции Лакан и Грин, в ней работал тогда еще малоизвестный Мишель Фуко, одним из ее руководителей был Анри Клод – психиатр, сделавший очень многое, чтобы психоанализ прижился на французской почве. Ищущий знаний Грин был просто обречен на психоанализ.

Примерно к 1956 году, после окончания обучения психоанализу, Грин стал активным членом ППО и начал свой анализ у Мориса Буве. Буве был талантливым аналитиком и теоретиком; справедливо полагать, что, если бы не его ранняя смерть в 1960 году (ему тогда было всего 48 лет), он оставил бы выдающееся наследие. Коллеги настолько высоко ценили его, что в 1963 году основали премию его имени, которая должна была поощрять молодых аналитиков. Вероятно, именно неожиданная кончина Буве послужила причиной прерывания первого анализа Грина. В 1960 году, видимо, как дань памяти ушедшему аналитику, Грин опубликовал статью «Работа Мориса Буве» (L’œuvre de Maurice Bouve), в которой передаются основные теоретические взгляды покойного. В дальнейшем свой анализ Андре Грин продолжил у Жана Малле и Катрин Парат.

В 1957 году Грин познакомился с людьми, с творчеством которых его однажды сравнили в будущем: это Дональд Винникот и Уильфред Бион, чьи имена тогда как раз заявляли о себе громче всего. С 1961 года Грин начал посещать семинары Лакана. Это было, в общем-то, смелое решение, ведь, будучи членом ППО, он рисковал впасть в немилость за симпатию к враждующей группе. Но для Грина было куда важнее поучаствовать в свежем интеллектуальном движении, которое, как ему казалось, может привнести много нового в психоаналитическую мысль. Ожидания его оправдались полностью, но довольно скоро Грин понял, что с Лаканом ему не по пути, и короткая история их отношений продлилась всего шесть лет, до 1967 года. Тогда случилось окончательное расхождение между Лаканом и Грином.

В будущем Грин часто нападал на Лакана, а после его кончины – на продолжателя его дела Ж.-А. Миллера. Однако даже на фоне этих нападений он признавал: «Должен честно сказать, что Лакан был потрясающий интеллектуальный стимулятор. Он побудил во мне, как и в других, горячее желание работать и думать. Он призвал нас не довольствоваться обзором текстов Фрейда, но попытаться извлечь из них саму его мысль…»[350]. Именно в момент посещения семинаров Лакана, в 1964 году, Грин опубликовал одну из первых важных статей под названием «Невроз навязчивости и истерия, от Фрейда до сегодняшнего дня. Клиническое, критическое и структурное исследование» (Névrose obsessionnelle et hystérie, leurs relations chez Freud et depuis. Étude clinique, critique et structurale).

Эта статья, опубликованная во «Французском психоаналитическом журнале» (Revue française de psychanalyse), давала ответы на вопросы, почему и каким образом в психоаналитической клинике разделяются неврозы навязчивости и неврозы истерии, а также какие между ними схожие и отличные черты и как они соотносятся с другими клиническими единицами[351]. На первый взгляд кажется, что такое различие очевидно: ведь психоанализ сполна овладел представлением о неврозах… что, впрочем, нам не мешает, по-прежнему если не путать, то по крайней мере весьма смутно представлять этимологию и смысл самих различий между неврозами, не на уровне «симптоматики» – ведь этот уровень нашего опыта часто и мешает увидеть «метапсихологические» причины того или иного феномена. Вот эту-то проблему и пытался решить Грин.

Автор указал, что разделение на два типа неврозов долгое время у Фрейда отсутствовало. Лишь позже, уже в 1900-х годах, Фрейд начал приходить к необходимости теоретического разграничения областей двух невротических состояний. Грин пишет: «Таким образом, навязчивый невроз и истерия будут различаться в зависимости от: времени травмы (более раннее время при навязчивом неврозе по сравнению с истерией); типа травмы (активная (actif) при обсессивном неврозе, пассивная (passif) при истерии». Далее он продолжает: «Фрейд замечает, что при навязчивом неврозе травма носит агрессивный и извращенный характер: удовольствие, полученное в опыте раннего полового акта, более или менее окрашено агрессией. Возращение травмы при навязчивом неврозе, отличающееся дополнительной особенностью, является истерией: пассивная травма охватывает активную травму и предшествует ей».

Текст во многом построен на детальном историческом разборе представлений о неврозах; сперва анализируются взгляды Фрейда, от до-психоаналитического периода до момента становления психоанализа (см. приведенный ранее пример) и более поздней метапсихологии. Вслед за этим Грин касается рассмотрения проблемы в текстах постфрейдистов, причем вполне критически. К примеру, Грин указывает на то, что вслед за Кляйн, полагавшей невроз навязчивости, в сущности, попыткой субъекта защититься от детской расщепленности мира. «Навязчивый невроз является лишь одним из способов исцеления, предпринимаемых эго с целью преодолеть это первое детское психотическое беспокойство». Чуть далее Грин скептично заявляет: «Многие авторы в настоящее время все еще верят, что смогут защитить гипотезу обсессивного невроза как защиты от психоза».

В ответ Грин перечисляет рад контраргументов, в частности не боится сослаться на статистические данные: «Тем не менее, мы знаем из многочисленных статистических исследований, которые показывают, что эволюция обсессивного невроза в психоз является крайне редкой и соответствует приблизительной цифре от 5 до 10 %». В целом же статья представляет собой ценность как теоретический обзор длиной в несколько десятков страниц; несомненно, собственные оригинальные взгляды Грину еще только предстояло описать.

В год разрыва с Лаканом Грин возглавлял Парижский институт психоанализа (l'Institut de psychanalyse de Paris), заново открытый уже в послевоенные 50-е годы благодаря покровительству Мари Бонапарт. А двумя годами позже, в 1969 году, Грин совершил интересный психоаналитический и литературный опыт – «И одного ока много» (Un oeil en trop: Le complexe d'Oepide dans la tragédie). Под обложкой собраны три психоаналитических эссе о негативной стороне эдипового комплекса в античной, елизаветинской[352] и классической трагедии. «Убийство матери сыном, изображенное Эсхилом в Орестее и Софоклом в Электре, дает возможность лучше понять смысл трех трагедий, относящихся к одной и той же теме самоубийства и наказания. Убийство жены мужем из-за безумия ревности раскрывается в Отелло Шекспира, где автор показывает течение паранойи», – говорится в аннотации к работе[353]. Создается впечатление, что для французских аналитиков начинать свое творчество с анализа литературы или авторов – хороший тон.

Первой по-настоящему оригинальной работой Андре Грина можно справедливо считать текст 1973 года «Дитя этого. Введение в пустой психоз»[354] (L'enfant de ça. Pour introduire la psychose blanche), написанную им в соавторстве с Жаном-Люком Донне[355]. В этой книге авторы вводят понятие «белого психоза» как психоза, который не сопровождается галлюцинациями или какими-то другими патологическими явлениями, но который проявляется через определенную пустоту в мышлении субъекта, которая нами будет понята как неспособность мысли как таковой, ослабевание ratio. Рассмотрение психоза через призму нарушения мышления в целом соответствует духу работ Биона, где можно при желании найти ряд высказываний, схожих по духу с размышлениями Грина, например: «Не будучи ни бредом, как в психозе, ни депрессией, белый психоз затрагивает саму мысль. Быть пораженным пробелом, неспособностью думать, чувствовать себя пустым, иметь пустую, дырявую голову…»[356].

«В конечном счете в “Я” могут сосуществовать первичные зоны, сырые и необработанные психотические зоны, направленные на разгрузку, и более проработанные зоны, которые ближе к вторичным»[357], – пишет Н. В. Кривуля. В данном случае мы говорим не только об особенностях функционирования, но и о различных способах мышления. Одна из задач «Я» – связывать эти две логики, первичную и вторичную, но если связать их не получается, то субъект как бы застревает между ними двумя, не имея возможности «думать», «мыслить» и ощущая бесконечную пустоту в себе, которую сложно, если вообще возможно, восполнить. «Я и есть сама пустота» – причем пустота эта не депрессивная, или параноидальная, или истерическая. Эта пустота и есть мое «Я».

Важно отметить, что «пустой психоз» – это не диагноз или симптом, это особый способ функционирования психики субъекта. И в первую очередь он связан не с экономическими особенностями или репрезентацией реальности, но с особенностями мышления субъекта; он может быть интерпретирован шире, в логике той нозологической категории, которую называют пограничной, поскольку там наблюдаются процессы, не свойственные невротическому способу функционирования, но и не относящиеся к психозам (пример – отсутствие галлюцинаций, бреда и т. д.)[358]. Субъекту в таком психотическом состоянии становится крайне проблематично высказать и отобразить свои мысли, чувства, представления; вновь и вновь он пытается «угадать», но в результате воспроизводит лишь уже существующий ранее опыт, и таким образом он терпит неудачу в реальности.

Мы уже обратили внимание на специфическую категорию «пустоты», которую описывает Грин в качестве одного из важнейших клинических проявлений пустого психоза. «Пустота» приобретает для Грина огромную важность: негативные галлюцинации[359], белый психоз, пустой траур (blank mourning)[360] – все это связывается с проблемой пустоты, отсутствия или негативности, которая возникает, по Грину, в результате первичной репрессии: декатектирование (очевидно, субъекта), оставляющее глубокие следы в бессознательном и порождающее «психические дыры».

Взгляды Грина на психоз заслуживают более детального рассмотрения. В частности, одно из определений психоза для Грина выглядит как «отсутствие третьего», место которого восполняется, например, бредом.

«Андре Грин (А.Г.): …Другими словами, тройственная структура не обязательно означает Эдип. Третьим может быть, например, искусство или тело в случае ипохондрика. Но важно помнить, что третий уже всегда здесь, даже если он незаметен.

Грегори Кохон: Когда исчезает третий, у нас возникает психоз.

А. Г. Да, действительно, в «пустом психозе» я описал ситуацию треугольника, в которой на самом деле вместо фигур отца и матери у нас есть два объекта: всемогущий злобный и слабый доброжелательный. В этом расщеплении важно не только разделение на “хороший” и “плохой” объект, но и то, что плохой всегда неизбежен [всегда уже есть. – Д. Л.], а хороший может исчезнуть»[361].

Еще одной характерной чертой понимания психоза Грином является его утверждение функции отца в качестве таковой, которая отвечает за дальнейшую судьбу человека. Примечательно, что, несмотря на многочисленные противоречия, такие корифеи психоанализа, как Лакан, Лапланш и Грин, утверждали, в общем-то, одно и то же: «на основе биографических заметок президента сената Шребера (Лакан), на примере Гельдерлина (Лапланш), а также клинических случаев (Грин) показать, что отец больного шизофренией не только “слаб”, не выполняет конституирующей и структурирующей функции, но и подвержен forclusion (так Лакан переводит и истолковывает фрейдовский термин “отвержение”) или аннигиляции (Грин)»[362].

Итак, отметим для себя важность элементов «отсутствия» и пустоты, о которых нам говорит Грин. Отсутствующий отец, мать, пустота… Кажется, Грин не только строит теорию, но, как и любой теоретик, осмысляет в первую очередь свой собственный опыт, проводит своеобразный самоанализ, как это делал Фрейд в «Толковании сновидений»[363].

В 1974 году вышла статья «Антипсихиатрический опыт», написанная в соавторстве с Филиппом Паумелем, Полем Беквардом и Коллет Шиланд (L'expérience antipsychiatrique, Philippe Paumelle, Colette Chiland, Paul Béquart). Она была переиздана в 1988 году. Движение антипсихиатрии к тому времени имело наибольшее влияние, и многие аналитики проявляли к нему известный интерес, как минимум потому, что представители этого движения, отрицая биологизм официальной психиатрии, противопоставляли ему психологические теории сумасшествия, в первую очередь базирующиеся, конечно, вокруг психоанализа.

Два года – с 1975 по 1977 – Грин был вице-президентом МПА. По всей видимости, избрание его на этот пост произошло на XXIX конгрессе Международного психоаналитического объединения, где Грин, в частности, выступил с речью в поддержку Маргарет Маллер, которая утверждала, что «имплицитной моделью аналитического исследования должны быть не невроз и классический эдипов комплекс, а психоз и психотическое, или нарциссическое, ядро личности»[364]. На самом деле это заявление было не таким уж радикально новым, ведь в той или иной степени перенести центр психоаналитической онтологии в сторону наиболее раннего детского опыта предлагала еще и Мелани Кляйн. Однако поддержка этой тенденции имела прямое отношение к мысли самого психоаналитика, ведь его интерес также был во многом сконцентрирован вокруг именно этих проблем, даже когда он некоторое время, с 1979 по 1980 год, читал лекции в Университетском колледже Лондона (University College London), одном из наиболее престижных университетов Британии, входящим в «Золотой треугольник» наравне с Кембриджем и Оксфордом.

Среди работ 1970-х годов важен текст «Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге (об изменениях в аналитической практике и аналитическом опыте)» (Theanalyst, symbolization and absence in the analytic setting). Эта большая статья посвящена памяти Дональда Винникота, о знакомстве Грина с которым мы упоминали ранее. Нельзя недооценить влияние взглядов британского аналитика на своего французского коллегу. Сам же текст[365], опубликованный впервые в 1975 году в «Международном психоаналитическом журнале» (№ 56), представляет собой довольно подробное изложение проблем, связанных с изменениями в аналитической практике. Так, Грин пишет о роли контрпереноса и фантазии у аналитика, о том, как влияет аналитический сеттинг на функционирование психики пациента, о сложностях, связанных с работой с нарциссическими пациентами, испытывающими трудности с построением объектных отношений. Грин подчеркнуто озабочен именно современным положением дел: «Я вынужден, к сожалению, отказаться от рассмотрения того, как психоанализ постоянно изменялся и развивался с самого начала»[366]. Для Грина изменения в психоанализе – теории и практике – это в первую очередь изменения внутри аналитика: «за рабочую гипотезу я приму идею о том, что осознание начинающих происходить сегодня изменений – это осознание изменений внутри аналитика»[367]. Чуть далее Грин отмечает особенность работы психоаналитиков, важность «субъективного фактора», принципиально неустранимого из практики. Более того, он указывает, что видимость разделения на «внешнюю» историю пациента и «внутреннее» отреагирование на нее аналитиком также неверно, поскольку «уже благодаря реальности переноса аналитик становится неотъемлемой частью материала пациента».

Далее в статье Грин указывает на сложности в современном понимании невроза, а также поднимает вопрос о «пограничных» пациентах, которые в то время все еще не обрели статус очевидности; он отмечает, что «лучше было бы назвать их “пограничными состояниями пригодности к анализу”», так как пограничный пациент испытывает куда больше сложностей в анализе, чем невротик. Грин замечает, что «пограничные состояния» схожи с понятием «актуального невроза» у Фрейда, «с той разницей, что пограничные состояния – это долговечные организации, способные по-разному развиваться»[368].

Текст в целом изобилует очень яркими и ценными наблюдениями – как всегда, Грин пишет лаконично, строго и по существу; однако в целом для текста характерен неудовлетворенный тон, выдающий тревогу автора касательно современных тенденций в психоанализе. Лучше всего это заметно в последних абзацах, где Грин прямо пишет: «Выход из кризиса, в котором находится психоанализ, не находится исключительно внутри самого психоанализа… Его будущее зависит от того, каким образом он сумеет, сохранив наследие Фрейда, объединить его с более поздними достижениями… Работы Фрейда стали основой наших знаний. Но аналитик не может практиковать психоанализ и поддерживать в нем жизнь, если он не будет преумножать знания»[369]. Преумножать знания, сохраняя наследие самого Фрейда, – таков был рецепт выхода из кризиса. Этот девиз, провозглашенный Грином, олицетворяет собой в целом попытки его поколения выйти из тупика, который после смерти Лакана, а затем и Грина, Лапланша и др. только усугубился.

Магистральная линия мысли Грина нашла продолжение только в 1983 году, когда свет увидела работа «Нарциссизм жизни, нарциссизм смерти» (Narcissisme de vie, Narcissisme de mort). Необходимо отметить, впрочем, что интерес и разработка темы нарциссизма впервые возникают в творчестве Грина еще в 1967 году[370], в момент, как мы помним, разрыва с Лаканом. Потребовалось более 15 лет, чтобы, основываясь в первую очередь на клиническом опыте, сформулировать новые гипотезы о нарциссизме, а именно идею о двух основных видах «первичного нарциссизма». Первым является «нарциссизм жизни» – это влечения, связанные с Эросом, – стремящиеся к поддержанию целостности в идентичности «Я»; с другой стороны, как нам известно, присутствует деструктивная сила Танатоса, пытающаяся нарушить целостность «Я», которая стремится вернуться к «нулю» как к «пустоте»; это Грин называет «нарциссизмом смерти». В качестве иллюстрации этого утверждения мы видим пример чувства пустоты, переживаемого депрессивным пациентом: «При скорби мир становится бедным и пустым, при меланхолии же таким становится само “Я”», – пишет Фрейд[371].

Для того чтобы лучше понять истоки этой «пустоты» и негативизма, следует обратиться к одному из наиболее значимых изданий Грина, которое увидело свет в 1986 году, – «О личном безумии» (On private madness). Книга является собранием текстов, одним из которых оказалась статья о «мертвой матери», в которой Грин вводит один из наиболее важных и узнаваемых своих теоретических концептов. Комплекс мертвой матери – один из наиболее сложных для понимания постулатов теории Грина. Эта мертвая мать – «воистину тысячеглавая гидра, и всякий раз кажется, что ей перерезали глотку. А отрубили лишь одну из ее голов. Где же шея этого чудовища?[372]». Отметим сразу, что «эта работа не рассматривает психические последствия реальной смерти матери; здесь поднимается вопрос о том образе матери, который складывается в психике ребенка вследствие материнской депрессии»[373]. Многое было уже сказано в психоанализе до Грина о шизофреногенной или невротичной матери, но вот о психически мертвой – совсем мало.

Грин пишет о том, что в силу некоторых причин ребенок в какой-то момент обнаруживает на месте уже известной ему матери – живой и любящей – отчужденную от него, почти безжизненную фигуру. Этот новый образ матери – уже мертвый – глубоко пропитывается инвестициями субъекта, но ничего назад не отдает. «Мертвая мать здесь, – пишет Грин, – вопреки тому, что можно было бы ожидать, – это мать, которая остается в живых; но в глазах маленького ребенка, о котором она заботится, она, так сказать, – мертва психически». Грин описывает, что следует за этой внезапной переменой – «трансформация психической жизни ребенка в момент резкой дезинвестиции его матерью при [ее] внезапном горе переживается им как катастрофа. Ничто ведь не предвещало, чтобы любовь была утрачена так враз».

Дитя не понимает, что произошло, ребенок в растерянности и некоторое количество времени будет пытаться вернуть мать или, вернее сказать, вернуться к матери. Но он бессилен что-либо изменить. После ночных кошмаров, бессонницы, и тревоги «Я» обратится к защитам другого рода: первая из них – «дезинвестиция материнского объекта и несознательная идентификация с мертвой матерью. В основном аффективная, дезинвестиция эта [касается] также и [психических] представлений и является психическим убийством объекта, совершаемым без ненависти».

Вторая – менее очевидная – потеря смысла. «Даже вообразив себе выворачивание ситуации субъектом, – пишет Грин, – который в негативной мегаломании приписывает себе ответственность за перемену, остается непроходимая пропасть между проступком, в совершении которого субъект мог бы себя упрекнуть, и интенсивностью материнской реакции. Самое большее, до чего он сможет додуматься, что, скорее, чем с каким бы то ни было запретным желанием, проступок сей связан с его образом бытия; действительно, отныне ему запрещено быть». Мертвый объект «увлекает “Я” за собой – к пустынной, смертоносной вселенной». Этот текст очень логично входит в общую, магистральную канву творчества Грина – то, что он сам называл «белая серия» – «негативная галлюцинация, белый психоз и белое горе, все относящееся к тому, что можно было бы назвать клиникой пустоты или клиникой негатива». Описывая комплекс мертвой матери, Грин вместе с тем поднимает огромное число проблем, соотнося открытия Фрейда и современный ему психоанализ, а также стремится указать на важность аффективных переживаний в бытии субъекта, противопоставляя себя «интеллектуализированной» ветви французского психоанализа – в первую очередь Лакану.

В 1986 году Грин возглавил Парижское психоаналитическое сообщество, лидером которого остался до 1989 года.

В последующие десятилетия Грин не отказался от бурной работы, в том числе многочисленных поездок за границу, в частности в Россию. Например, такой визит состоялся в мае 2004 года. На конференции Международного психоаналитического журнала Грин представил свой клинический случай, известный в литературе как «случай Ангела»[374]. Внимательно проанализировав этот случай, мы увидим не только Грина-теоретика, но и Грина-клинициста: внимательного к деталям, терпеливого и умеющего слышать. Немаловажно то, что Грин относился к той когорте аналитиков, практика которых не идет вразрез с клиникой, скорее дополняя друг друга; делать выводы из практической работы – одно их наилучших качеств для представителя фрейдовской профессии, и, кажется, Грин в совершенстве им обладал.

6 мая 1994 года молодой фотограф Мелани Грибински вошла в дом Андре Грина, предварительно сообщив ему, что готовит серию портретов психоаналитиков. По ее словам, согласились все – независимо от того, какую школу и направление они представляли[375]. Всего в объектив фотографа попало два десятка человек, среди которых Грин, Гранов, Лапланш, Анзье, Дяткин, Лебовичи, де Мьюзан, Понталлис и многие другие… – именно Грибински мы обязаны наиболее узнаваемыми фотографиями этих людей. Грин получился очень скромно, даже строго, что в целом соответствовало стилю его мышления, однако выражение его лица все равно осталось располагающим, словно приглашающим к беседе; но более всего выделялся этот внимательный, пронзительный, глубокий взгляд. После снимка между фотографом и психоаналитиком произошел диалог. Мелани спросила:

– Почему вы так смотрите на меня?

– Я смотрю так же, как вы смотрите на меня.

– А что вы видите?

– Я вижу, что кто-то пытается выяснить, что я думаю…

– Вас это беспокоит?

– Нет, совсем нет, но обычно это я пытаюсь узнать, что думает другой.

– А как вы это делаете?

– Я не смотрю, я слушаю[376].

Андре Грин действительно умел слушать и слышать – в этом он однозначно преуспел, как и в подлинном интересе к «негативной» стороне психической жизни: концепции мертвой матери, нарциссизма смерти, белого психоза и негативной галлюцинации занимают выдающееся место в его творчестве. Стоит быть по-настоящему волевым и интеллектуально мужественным, чтобы пуститься в путешествие по такому сложному пути.

Грин по-прежнему много работал… Вот только некоторые из конференций, в которых он принимал самое активное участие: конференция в Музее Фрейда 1995 года по проблеме аффектов, англо-французский коллоквиум 1997 года в Брайтоне (организованный Хейди Файмберг и Анн-Мари Сандлер), серия семинаров по Фрейду в Калифорнийском университете в 1998 году; дискуссии с Дэниелем Стерном, организованные Джозефом Сэндлером в Калифорнийском университете, конференция 2006 года о Мертвом отце в Колумбиии…[377] А летом 2009 года Андре Грин организовал в Париже семинар выходного дня по проблеме влечения к смерти. На протяжении выходных он выступал примерно девять часов в огромной аудитории: более 900 человек со всего мира съехались на семинар!

Во время одного из таких мероприятий в 2004 году Грин на протяжении четырех дней вел примерно часовые диалоги с каждым из участников (какова, однако, работоспособность этого человека!). После этого все участники встретились в главном зале международного культурного центра Серизи (Centre Culturel International de Cerisy), где, по-видимому, и происходило мероприятие – в старинном замке с соответствующим убранством и садом. Как вспоминает Розин Юзеф Перельберг (Rosine Jozef Perelberg), Грин говорил о том, что взволнован и доволен тем, что его усилия нашли место в нашей работе. «А теперь, – продолжил Грин, – вы должны пойти в сад, чтобы насладиться долгожданным солнцем после четырех дней непрерывного дождя. Не думаю, что в этот момент хотя бы у кого-то были сухие глаза».

Грин работал почти до самой смерти, только количество написанных им статей превосходит полсотни. Книги продолжали выходить даже после смерти – причем как работы самого Грина, так и его последователей, что, наверное, еще более важно – ведь если есть люди, готовые двинуться за тобой, по твоему пути, – значит, твои взгляды имеют некий вес. Не каждый аналитик может похвалиться таким наследием.

Этот мир Андре Грин покинул 22 января 2012 года в возрасте 84 лет.

Ни формат, ни задачи данной работы, несомненно, не претендуют на то, чтобы дать всеобъемлющий анализ творчества французского автора – взгляды Грина на речь, аффекты, формирование психики и либидинальную экономику остались почти не раскрыты нами. Хочется верить, что прилагаемый список литературы и сам текст смогут вновь пробудить интерес к Грину со стороны как читающей, так и практикующей публики, ведь Грин – одна из наиболее интересных и живых страниц истории французского психоанализа.

Литература

1. Грин А. Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге (об изменениях в аналитической практике и аналитическом опыте) – памяти Д. В. Винникотта [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: //https: //www.maap.pro/biblioteka/stati/grin_simvolizaciya_i_otsutstvie_v_analiticheskom_opyte.html (дата обращения: 20.01.2021).

2. Кривуля Н. В. Концепт «белый психоз» в творчестве Андре Грина [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psihoanalitiki.kiev.ua/2017/07/15/concept-of-white-psychosis-by-andre-green/(дата обращения: 20.01.2021).

3. Малеваль Ж.-К. Почему так много пограничных расстройств? [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// https://cutt.ly/NhLCgDG (дата обращения: 20.01.2021).

4. Нор Р. В мире чудовищ с Андре Грином [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://syg.ma/@rishiel-nor/v-mirie-chudovishch-s-andrie-grinom (дата обращения: 20.01.2021).

5. Сайт фотографа Мелани Грибински [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://melaniegribinski.com/andre-green (дата обращения: 20.01.2021).

6. Уроки французского психоанализа. М., 2007.

7. Французская психоаналитическая школа. СПб., 2005. 576 с.

8. Фрейд З. Скорбь и меланхолия [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://freudproject.ru/?p=796 (дата обращения: 20.01.2021).

9. Энциклопедия глубинной психологии. Т. II. Новые направления в психоанализе. Психоанализ общества. Психоаналитическое движение. Психоанализ в Восточной Европе. М., 2001. 752 с.

10. Green A. Illusions and disillusions of psychoanalytic work, London: Karnac, 2011.

11. Green A. On private madness London, New York, 1986/2005.

12. Green A. Névrose obsessionnelle et hystérie, leurs relations chez Freud et depuis. Étude clinique, critique et structurale // Revue française de psychanalyse, no 5–6, 1964.

13. Green A. Un Œil en trop: le complexe d'Œdipe dans la tragédie [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: //https://archive.org/details/unilentroplecomp0000gree/page/296 (дата обращения: 20.01.2021).

14. Perelberg R. J. Life and Death of the Dead Father: André Green Obituary [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: URL: https://rosineperelberg.com/life-and-death-of-the-dead-father-andre-green-obituary / (дата обращения: 20.01.2021).

15. Scuderi L. The work of André Green: an introduction, 2015. Teses, Dissertations, and Projects. 661 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: URL: htps://scholarworks.smith.edu/theses/661 (дата обращения: 20.01.2021).

16. The greening of psychoanalysis: André Green’s New Paradigm, in Contemporary Theory and Practice, Edited by Rosine Jozef Perel-berg & Gregorio Kohon//Karnac Books, 2017.

Жан Лапланш

Жан Лапланш родился 21 июня 1924 года в Париже в семье Луи и Альбертины Лапланш (Louis et Albertine Laplanche). Семья его отца производила вино, семья его матери – шампанское. От такого бурного союза должен был родиться воистину выдающийся человек. Впрочем, его подлинной родиной был не Париж, а Бургундия – регион в центральной Франции. Трогательную привязанность к малой родине он сохранил до конца жизни. Возможно, именно от Бургундии он перенял свой независимый характер – эта территория вошла в состав королевства Франции довольно поздно, только в 1477 году.

В будущем Лапланш часто возвращался туда, к себе в винодельческое поместье Поммар, в уютный дом, окруженный собственными виноградниками и небольшим винным заводом. «Жан-Луи Лапланш происходил из богатой семьи виноградарей из Бургундии и был вынужден вести двойную жизнь: по рабочим дням он был парижским интеллектуалом, а по выходным – бургундским виноградарем»[378]. Долгое время эти виноградники в департаменте Côte-d’Or (фр. «Золотой берег») принадлежали семейству Маре-Монж, однако в 1926 году, спустя два года после его рождения, виноградники были выкуплены семьей де Блик (de Blic), чей наследник Эммануэль де Блик спустя десять лет продал владение семье Лапланш. Продано было все – и 19 гектаров виноградников, и поместье Поммар, – единственное, что Эммануэль оставил, так это коллекцию антикварной мебели своего семейства (которая сохранилась до сих пор)[379].

О детстве Жана Лапланша известно не очень много. Мы знаем, что оно пришлось на относительно мирный период истории Франции, а также то, что много времени мальчик проводил в поместье.

Вероятно, мы можем предположить, что воспитание юного Жана было во многом традиционным для французской провинции, с большим уклоном в католичество; со временем он стал активистом «Католического действия» – общества, выступавшего против агрессивного антиклерикализма и секуляризма. Сильное влияние католицизма, «латинская» культура (значительно более «романская», чем немецкая), оказали свое воздействие на развитие психоанализа; возможно, именно поэтому «французское» прочтение Фрейда Лаканом или Лапланшем имело гораздо больший эффект, чем оригинальные труды основателя психоанализа.

На момент начала войны Лапланшу было всего 16 лет, и, как и для большинства молодых французов, поражение было большим унижением для него. Впрочем, военные действия не помешали ему в 1940 году переехать в Париж, чтобы поступить в лицей Генриха IV, престижное среднее учебное заведение, в стенах которого учились такие известные философы, как Ж.-П. Сартр и М. Фуко. В 1943 году Жан стал активным участником движения Сопротивления; сегодня, нам, впрочем, сложно говорить о результате и характере его борьбы, однако юноша проявил известную принципиальность и твердость характера.

На 40-е годы приходится и его увлечение философией, Лапланш принял решение поступить в Высшую Нормальную школу, где его преподавателями были М. Мерло-Понти, Г. Башляр, Ж. Ипполит. Морис Мерло-Понти был в то время наиболее авторитетным французским феноменологом, консультантом по архиву Эдмунда Гуссерля; Жан Ипполит был преподавателем нескольких престижных университетов, однако наибольшее его достижение – первый перевод Гегеля на французский (отметим, что это произошло только в 1939 году; для сравнения: русские переводы Гегеля появились еще в 1847-м!); Гастон Башляр – преподаватель естественных наук и философии, отличающийся оригинальным пониманием феноменологии (к примеру, работа «Психоанализ огня» 1938 года).

Произошло и изменение политических взглядов Лапланша – отдалившись от католического фланга, он примкнул к троцкистам, а затем к группе леворадикалов «Социализм или варварство» (1948). Однако после майских событий 1968 года Лапланш отошел от политики.

Лапланш проявил себя способным студентом и после окончания войны, в 1946–1947 годах, стажировался в Гарварде, где увлечение психоанализом стало более серьезным. Лапланш вспоминал: «Когда я поступил в Высшую Нормальную школу, получил годичную стипендию в Гарвардский университет и рекомендацию Рудольфу Левенштайну, бывшему аналитику Лакана в Париже и сооснователю “эго-психологии” в Америке. По пути в Гарвард я посетил его в Нью-Йорке. Левенштайн сказал мне: “Когда будете в Гарварде, не ходите на философский факультет, это не очень интересно. Идите на факультет социальных отношений. Там есть психоаналитики…”[380]».

Тогда же произошло знакомство Лапланша с Лаканом: «Я посетил Алкюи и попросил порекомендовать кого-нибудь. Он сказал: “Есть молодой аналитик на улице за углом, который организует семинар…” Это был Лакан»[381]. Лакан в ту пору не был еще знаменит, но его восхождение уже начиналось. Лапланшу было суждено стать не только свидетелем, но и активным участником этих событий.

Поначалу психоанализ привлекал Лапланша сугубо теоретически, но со временем он сам решил заняться психоаналитической практикой. Обращаясь к практике, Лапланш стремился не занимать радикальную позицию сторонников понимания психоанализа как вида психотерапии. Не разделял он и сугубо «философское» назначение анализа, вроде античного лозунга «познай себя – познай свое бессознательное»: «Для меня психотерапия так же стара, как и мир, а психоанализ начинается с Зигмунда Фрейда… Для нас психоанализ по-прежнему является изобретенным методом доступа к бессознательному. Психотерапия, напротив, идет в противоположном направлении от психоанализа, она идет в направлении синтеза. Во всей психотерапии, включая психоанализ, есть время реконструкции и время деконструкции. Но собственно анализ – время деконструкции. Это не значит, что психоанализ плюет на реконструкцию или что он отрицает ее…

В любом психоанализе есть, возможно, 90 % психотерапии и 10 % анализа или даже меньше»[382].

Одним из первых публичных выступлений Лапланша в психоаналитической среде была масштабная конференция 1960 года, организованная Анри Эем. На ней представители философии, психоанализа, психиатрии обсуждали проблему бессознательного. Лапланш и его коллега Серж Леклер, еще один ученик Лакана, представили совместный доклад. В своем докладе Леклер поддержал тезис о бессознательном-языке, заявив, что лаканизм – не просто философия языка, но действенный терапевтический метод, тогда как Лапланш утверждал, что бессознательное выступает условием языка. Сам же Лапланш хотел следовать духу лакановского учения, но в то же время противопоставил лакановское прочтение фрейдовских текстов и языковую концепцию самого Фрейда. Впрочем, Лакан не стал вступать в полемику, «здраво рассудив, что успех его учеников – его успех. Позже он не упустит случая назвать Лапланша уклонистом и обвинить в использовании его, Лакана, идей»[383].

Также благодаря настойчивости Лакана Лапланш поступил на медицинский факультет – Лакан, каким бы философом ни казался он нам, считал, что медицинское образование будет скорее помощью для психоаналитиков. Пока Лапланша заботили вопросы психоаналитической и психиатрической теории и практики, он успевал изучать языки и начал интересоваться творчеством немецкого поэта Гельдерлина. Свое триумфальное шествие в умах европейских интеллектуалов гениальный немецкий поэт и сумасшедший Фридрих Гельдерлин начал еще со времен Дильтея и Ницше; им интересовался Карл Ясперс, его постоянно цитировал Мартин Хайдеггер. Было лишь вопросом времени, когда им заинтересуются психоаналитики.

Сколь бы скептично мы ни относились к идее «психоанализа творчества» (стоит признать, что и у Фрейда самые слабые тексты те, которые носят прикладной характер), стоит, однако, признать, что попытка «расшифровки» и «толкования» по принципу, который применял Фрейд к мемуарам Шребера, иногда может быть вполне удачной. Нечто подобное попытался совершить и Лапланш, в 1961 году опубликовав свою первую большую работу «Гельдерлин и вопрос отца» (Hölderlin et la question du père), которая одновременно была его докторской диссертацией для получения научного звания.

Она издана в 1961 году, за шесть лет до выхода его знаменитого «Словаря». Интерес она представляет не только как первое самостоятельное исследование Лапланша, но и как важное биографическое свидетельство. В ней мы видим, как Лапланш-философ становится Лапланшем-психиатром, психоаналитиком. К тому же, кто оказывал на Лапланша наибольшее влияние в это время, хорошо видно из благодарности, которая предваряет сам текст: «Мой учитель по философии Жан Ипполит и мой учитель по психоанализу Жак Лакан знают, что эта работа просто не увидела бы свет без их рекомендаций и советов… Я также хотел бы выразить благодарность всем тем, кто консультировал меня по вопросам философии, медицины и психиатрии. Наконец, я хотел бы выразить свое искреннее признание Даниэлю Лагашу и тронувшей меня доброте, с которой он включил это эссе в “Психоаналитическую библиотеку”[384]».

Название работы может служить отсылкой к известному тексту Лакана «Имен-Отца». Впрочем, лакановский текст увидел свет только в 1963 году, через два года; однако многие его положения уже проступали на страницах работы о Гельдерлине. Теоретическая основа же – это третий семинар Лакана «Психозы» 1955–1956 годов. Работа написана основательно, как и все, что делал Лапланш. Проявляются характерные для его методологии черты: систематичность, внимание к мелочам, подробное, если не сказать дотошное, изучение источников. В частности, можно сказать, что «Гельдерлин» Лапланша – образец хорошего биографического повествования, ничем не уступающего фрейдовскому «Вудро Вильсону».

Одна из важнейших мыслей книги состоит в том, что литературный труд невротика представляет собой способ разрешения бессознательного конфликта, который в той или иной мере уже известен самому автору. «Конфликт явен, даже если он завуалирован и искажен: субъект знает, что он страдает от “диссонанса”, который несет в себе»[385]. Это не значит, что психотик не испытывает страданий, как невротик, но его творчество не указывает на саму причину бессознательного страдания, оно и есть способ решения этой проблемы: «…вместо открытия этого конфликта психотик представляет нам закрытую, непроницаемую безумную уверенность – как будто психоз и представил собой окончательное решение недоступной проблемы»[386].

Основываясь на произведениях поэта, а также на его биографических данных, Лапланш пытается анализировать внутреннее состояние поэта. Фактически Лапланш реставрирует его жизнь, этап за этапом. Он фактически иллюстрирует своей работой положение лакановской формулы психозов: исключение из символического порядка основополагающего элемента, структурирующего все поле означающих – так называемого Имени-Отца, или же отцовской функции. Именно эту пустоту пытался восполнить Гельдерлин во время затяжного периода йенской депрессии.

Место Имени-Отца в судьбе Гельдерлина[387] заняли две фигуры – философы Фридрих Шиллер и Иоганн Готтлиб Фихте. Фихте – идейный наследник и продолжатель дела Канта, создал мощную философскую систему, ставшую завершением немецкого классического идеализма.

Однако когда философы перестали занимать это место в центре психики поэта, «Гельдерлин, не найдя замещающего объекта для восполнения душевной пустоты, стал стремиться занять место своей матерью, которая в конечном счете и попала в положение отца»[388]. Однако усилия заполнить материнской любовью пустое место не увенчались успехом, и он медленно сходит с ума – ведь так у него появляется возможность заполнить недостающее в психике место фантазированием, творчеством. Именно эти мотивы, как полагает Лапланш, находят отображение в поэзии Гельдерлина.

Лапланш в момент выхода работы решает сразу несколько проблем. С одной стороны, он представляет клинический случай (пусть и столетней давности), с другой – указывает на некую теоретическую основу, положенную в фундамент понимания этого случая, с третьей – пробует себя в качестве автора серьезных уже исследований, требующих детального и методичного разбора. В будущем эти качества пригодились ему.

Тем временем, в 1963 году начался новый кризис во французском психоанализе. ФПО, основанное в 1953 году Лаканом и Лагашем, попало под удар МПА. Одним из главных обвинений было то, что Лакан практиковал короткие встречи, по 20–30 минут, вместо положенного часа или 55 минут. Кроме того, многие члены ФПО были учениками Лакана. Это фактически ставило под сомнение их профессиональную подготовку. Начатые с 1960-х годов расследования и фактически допросы анализантов Лакана только усиливали и без того напряженную обстановку.

Лапланш в этих событиях принимал активное участие. Поначалу он пытался, несмотря на давление, сохранять нейтралитет, но в октябре 1963 года стал одним из «глашатаев раскола» – на Генеральной ассамблее ФПО он озвучил и требовал исполнения решения МПА. Лапланш «потребовал отставки бюро, избрания временной комиссии и исключения из числа наставников Лакана»[389] (МПА согласилась на включение ФПО в международную структуру при условии исключения Лакана, Дольто и нескольких других «неугодных» из общества). 1 ноября 1963 года[390] Лапланш прервал свой анализ у Лакана. При этом Лапланш заверил своего аналитика, что он все равно останется его верным учеником; Лакан же вспыхнул и обвинил его в том, что он воспользовался им[391]. По словам Лапланша и Понталиса, «основная причина такого разрыва… понимание того, что возвращение к Фрейду было на самом деле возвратом к Фрейду с одобрения Лакана»[392]. В целом они действительно вернулись к Фрейду, но совсем по другому пути.

Наиболее значимой в раннем периоде творчества Лапланша стала другая работа. Этой книгой Лапланш попытался решить большую проблему. Полноценной традиции переводов Фрейда на французский тогда все еще не было, а потому не сложилось единого понимания всего психоаналитического «языка». Для того чтобы «выучить» подобный язык, был необходим как минимум «словарь». Именно его и создал Лапланш в соавторстве с Жаном-Бертраном Понталисом.

Несмотря на то что словари сами по себе читать «от корки до корки», как другие сочинения, не принято, существует несколько исключений из этого правила. К ним, в частности, можно отнести толковый словарь русского языка Владимира Даля или «Книгу узлов» Клиффорда Эшли. Еще одним исключением будет «Словарь по психоанализу» Ж. Лапланша и Ж. – Б. Понталиса.

История его создания интересна и весьма показательна для нашего рассказа и может послужить свидетельством из жизни как самого Лапланша, так и всего французского психоаналитического движения. Даниэль Лагаш – один из лидеров французского психоаналитического движения, всегда тяготел к «академическому» началу; он стремился к объединению психологии и психоанализа и пытался реализовать это начинание на собственных семинарах, которые вел в Сорбонне. Для подобной «унификации» ему, несомненно, требовалось создать более-менее научную базу, в основу которой он хотел положить некий «словарь» психоаналитической терминологии. Формально это должно было решить многолетние споры во французской психоаналитической среде касательно перевода, понимания и толкования некоторых фрейдовских концепций и понятий.

Однако семинар, на котором присутствовало по три – четыре десятка слушателей, был неподходящей основой для создания словаря, поэтому Лагаш делегировал работу двум своим талантливым слушателям: Лапланшу и Понталису.

Жан-Бертран Понталис был достаточно типичным представителем «третьего поколения» французских психоаналитиков – философ, учившийся в одном лицее с Лапланшем, окончивший Сорбоннский университет в 1945 году, слушавший лекции Сартра, со временем начавший собственную преподавательскую деятельность. В 1953 году он приступил к своему анализу у Лакана, по всей видимости, тогда же присоединившись к многочисленным семинарам, проводимым многими аналитиками.

Работа над словарем началась, по-видимому, еще в 1959 году, однако словарь был издан только в 1967 году под названием Vocabulaire de la psychanalyse; однако его английские издатели сделали более верный ход, окрестив детище Лапланша и Понталиса The Language of Psycho-Analysis («Язык психоанализа»). Думается, английское название полнее передает смысл работы.

Перед авторами стояла двойная задача: с одной стороны, нужно было создать текст, который отражал бы наиболее «верную» трактовку фрейдовских понятий, с другой стороны, в те времена не существовало еще должной методологии самого чтения Фрейда, и требовалось эту методологию изобрести. Эту методологию пытался создать Лакан, однако Лапланш критиковал ее: «Я не думаю, что у Лакана была методология. Я не думаю, что он знал немецкий настолько хорошо, и я не думаю, что когда-либо он прочитывал за один раз более нескольких строк. Я не думаю, что он прочитал на немецком какую-нибудь статью Фрейда целиком. Возвращение к Фрейду, которое было крайне важно, было скорее импульсом. Его интерпретации целиком и полностью спекулятивные, воображаемые» [393]. Действительно, методологию Лакана – или, вернее, его стиль, способ мышления, который мы можем представлять в качестве своеобразного «метода», сложно положить в основу систематического прочтения Фрейда. Поэтому, следуя лакановскому призыву «Назад к Фрейду!», Лапланш тем не менее вкладывал в него совершенно другой смысл, который лучше всего проявился в «Словаре по психоанализу». Лапланш методично и глубоко прорабатывал фрейдовские тексты, даже наиболее старые, такие как полузабытый текст 1895 года «Набросок психологии», к которому он нередко возвращался.

Словарь стал одной из наиболее востребованных книг по психоанализу современности; однако характерно, что он представляет собой скорее выжимку «французской мысли» – например, имена Лакана или Лагаша упоминаются в работе около десяти раз, в то время как имена «классиков» психоанализа – К. Г. Юнга, К. Абрахама, А. Фрейда, Ш. Ференци – в два раза реже (исключением является только М. Кляйн, упоминаний о которой в тексте около десятка).

В словаре даны не просто определения понятий, но в первую очередь указывается их эволюция по мысли Фрейда, то есть читатель рассматривает понятие с двух позиций – исторической и теоретической. Одно плавно проистекает из другого. Благодаря этому словарь можно преподнести как своеобразный «учебник»; однако это учебник отнюдь не по диагностике – например, в нем отсутствуют статьи «невроз» или «психоз». Впрочем, текст составлен таким образом, что при должном желании можно на его основании сформировать собственное представление о характере того или иного феномена, которому не нашлось места в перечне словарных статей.

Издание словаря лишь немного опередило драматические события мая 1968 года, которые возымели огромное влияние на французское общество, интеллектуалов и на Лапланша в частности. Как мы упоминали ранее, он был участником троцкистской организации «Социализм или варварство», и его политические взгляды того времени можно описать как взгляд «новых левых» – левых, чья доктрина сильно отличалась от традиционных, «официальных» марксистских, коммунистических идеологий. «Новые левые», в том числе и участники группы «Социализм или варварство», критиковали как капитализм, как власть, так и левых в правительстве, так и СССР с его политической бюрократией. При этом никакого единства в их взглядах не было, и многочисленные левые организации постоянно сотрясали конфликты, которые часто приводили к расколам и взаимному недоверию. Это же произошло и с группой Лапланша: она распалась в 1966 году, однако вплоть до событий 1968 года психоаналитик и философ участвовал в политической жизни. После «красного мая» Лапланш покинул политику, предпочтя ей собственные виноградники.

Очевидно, что без комментариев самого Лапланша нам сложно будет установить причины такого поступка. Но мы можем предположить, что в среде даже левых и «революционно» настроенных интеллектуалов многие отшатнулись от происходящих уличных протестов и беспорядков.

Возможно, тень революции, которую призывали ученые мужи, их в конечном счете и испугала. Увидев, как и к чему приводит неоправданный бунт, они вполне могли вспомнить пример России 1917 года, а также все последующие ее несчастья. А этим людям все еще было что терять, а потому многие решили остаться в стороне.

Спустя два года вышла новая большая работа Лапланша – одна из наиболее известных его книг. Достаточно изучив тексты Фрейда, их особенности и построив собственную методологию прочтения, Лапланш стал готовить работу, которая получила название «Любовь и смерть в психоанализе» (Vie et mort en psychanalyse). Появившаяся в 1970 году книга под таким названием не должна смутить читателя, который знает толк в психоаналитической литературе: речь идет не об абстрактных понятиях и даже не о современных Лапланшу философии и психоанализе. Предоставим слово самому Лапланшу – он не нуждается в нашей постоянной защите. Характер собственной работы он описал следующим образом: «Вехи размышлений относительно проблематики и истории психоанализа, представленные здесь, и их результаты нацелены, призваны прежде всего уточнить специфику отношения области аналитического к самой стихии жизни…»[394]. Психоанализ и жизнь – вот о чем эта работа. Но что это за плоскость, область «аналитического»? Лапланш понимает ее в первую очередь как область специфической психоаналитической терминологии, языка, словаря… «Наше исследование, – пишет Лапланш, – это в первую очередь и главным образом исследование фрейдовских текстов, одновременно письменное, критическое и интерпретационное».

Когда речь идет о смерти, Лапланш не впадает в крайности, свойственные сентиментальным философам вроде Шопенгауэра; смерть не идеализируется или героизируется им, она выступает как некий предел, который в той или иной мере способен определить существование субъекта. Обращаясь к клинике, он пишет: «В лечебной практике – хотя ее и нельзя определить иначе, как раскрытие истины – ссылка на смерть как на истину жизни или опыт истины может рассматриваться лишь как аксиоматический, недоступный интерпретации пограничный момент»[395]. Смерть – это то, что не поддается интерпретации, и это роднит ее с понятием «Реального» у Лакана. У нас нет представлений о смерти – этот опыт нам не дан, однако – и тут явно ощущается влияние лакановской и хайдеггерианской мысли – «если в лечебной практике открываются иные способы, посредством которых смерть дает о себе знать [вероятно, кроме влечения к смерти. – Д. Л.], то их необходимо искать не рядом с “представлением”, но в некотором внутреннем пространстве самой речи». Место смерти, таким образом, – где-то внутри самой речи.

Что сексуальность, то есть либидо, что смерть Лапланш не просто разбирает и интерпретирует – он пытается связать их с реальной жизнью, существованием субъекта вне клиники и психоанализа. Это весьма ценно, ведь подчас, читая аналитические тексты, мы думаем, что человек действительно живет в мире вытеснений и переносов; Лапланш же понимает, что наиболее общая категория человеческого бытия, несомненно, больше и шире самого психоаналитического поля, и потому утверждает, что «ни жизнь, ни смерть, представляемые, несомненно, различными способами, не имеют, следовательно, прямой связи с психоаналитической практикой»[396].

Лапланш еще в молодости подавал надежды стать отличным преподавателем. Как раз в момент выхода «Любви и смерти в психоанализе» он начал преподавать в университете Париж VII. Систематичность и строгость его мышления, прекрасное знание текстов Фрейда и некоторых других мыслителей, общая эрудиция делали его очень сильным лектором, чей авторитет подкреплялся приближенностью к фигурам тогдашнего французского интеллектуального олимпа. С другой стороны, мы имеем все основания полагать, опираясь на тексты его лекций, что он сохранял независимость мысли и при необходимости вступал в споры со своими коллегами. Собственно, вопрос о начале его преподавательской работы был изначально лишь вопросом времени.

Он преподавал психоанализ начиная с 1962 года в Нормальной школе и в Сорбонне, а с 1969 года – и в образовательно-исследовательском институте клинических гуманитарных наук университета Париж VII. Сама возможность преподавания психоанализа в университете появилась благодаря реформам высшего образования во Франции: тогда происходило объединение гуманитарных и клинических дисциплин в рамках одного курса. «Научно-образовательное объединение факультета гуманитарных клинических наук образовано для определенных целей, – говорит Лапланш своим слушателям 18 ноября 1970 года. – Оно стремится смягчить границы между преподаванием и образованием или даже между обучением, практикой и исследованием»[397]. С 1970/71 учебного года лекции Лапланша записывались, и на их основании создавались работы, отражающие, по словам самого автора, «проблематическое и интерпретативное изложение основных направлений психоаналитической теории»[398].

Такая форма публичных выступлений французских философов, психоаналитиков, как «семинар», получила свое распространение еще в первой трети двадцатого века. Собственные семинары вели Саша Нашт, Даниэль Лагаш (о котором мы уже упоминали), Жак Лакан и многие другие психоаналитики. Такой семинар имел мало общего с привычными нам университетскими семинарами и, хотя ставил перед собой образовательные цели, по форме напоминал скорее свободные дебаты, что-то среднее между академической лекцией и платоновскими диалогами, где присутствовали не только обучающиеся, но и прочая желающая публика. В качестве примера можно привести известные семинары Лакана или обратиться к семинарам Лапланша, которые получили название Problematiques – «Проблематики». Всего было издано семь таких томов, каждый из которых посвящен отдельной психоаналитической проблеме. Разумеется, представить краткую аннотацию к этим произведениям сложно. Во-первых, они отображают живой полет мысли Лапланша, во-вторых, содержат такое количество размышлений, предположений, интерпретаций и т. п., что крайне сложно проследить единственную, магистральную линию мысли Лапланша. В качестве примера рассмотрим первый том «Проблематик» (он переведен на русский в 2011 году); этот том посвящен проблеме страха.

Проблемное поле своего курса Лапланш описывает как вопрос о том, «что можно назвать негативными аффектами: неудовольствие, боль, страх?», Лапланш хочет и «обозначить их функцию: с одной стороны, в приведении в движение психического процесса; в каком смысле, например, Фрейд приписывает динамику процесса влечения более неудовольствию, нежели удовольствию, а с другой стороны, в формировании симптомов, поскольку страх здесь является центральным»[399]. Однако Лапланша интересует и внутренняя логика отношений между «негативными аффектами» – ведь в работе речь идет сразу о трех понятиях: страхе, боли и неудовольствии. Он хочет развести эти понятия, ведь «неудовольствие и боль абсолютно не являются синонимами, несмотря на некоторые несколько поспешные прочтения»[400].

Нужно отметить умеренный темп повествования: Лапланш не спешит, подробно объясняя свою мысль, подробно останавливаясь на тех пояснениях, которые ему кажутся важными. Автор все так же методично-выверенно и исторически движется по психоаналитической мысли, выделяя проблему страха из наиболее ранних разработок австрийского психоаналитика – от «неврастении, заболевания, выделенного до Фрейда»[401], до другой теории, которая была «представлена в тексте 1924 года: «Торможение, симптом и страх»»[402]. Лапланш рассматривает место «страха» в контексте многочисленных фрейдовских работ; полученный материал объединяется, структурируется, соотносится с мнением Лапланша и некоторыми другими теориями.

Кроме теоретических работ, Лапланш использует и клинические случаи Фрейда. Но если у Лакана они могли получить новую, необычную интерпретацию, то Лапланш методично препарирует их и подкрепляет добытыми фактами собственные предположения. Так, например, говоря о страхе, Лапланш в первую очередь опирается на случай «маленького Ганса». И несмотря на утверждение автора, что этот случай он лишь бегло просмотрит «по диагонали, следуя особой линии в соответствии с нашим нынешним разговором»[403], мы можем говорить о достаточно полном рассмотрении этого случая, благодаря которому многое проясняется как в самом «Гансе», так и в главной проблеме занятий.

Чтобы еще больше заинтересовать читателя в тексте первой «Проблематики», а возможно, еще и потому, что приведенный пример позволяет нарушить видимую герметичность психоаналитического дискурса, хотелось бы упомянуть об интересном (пусть и заочном) споре Лапланша и Жиля Делеза. В работе «Представление Захер-Мазоха (Холодное и Жестокое)» Делез «весьма легко показывает, что садист – это не обращенный мазохист, и vice versa. Действительно, неосторожно Фрейд смог в определенные моменты дать понять это слишком поспешному читателю, особенно в “Трех очерках…”»[404]. Лапланш признает, что «со стороны Фрейда присутствует опрометчивость сказать в какой-то момент, что речь идет о единой перверсии с двумя аспектами»[405].

Однако он возражает и касательно способа работы Делеза с текстами де Сада и Мазоха: «Я хочу сказать, что, читая тексты, подобные текстам Мазоха, он анализирует исключительно глубоко, интересно, но он ничего не понял из метода аналитической интерпретации»[406]. Лапланш говорит: «Делез, читая такой текст, как текст Мазоха “Венера в мехах”, пытается скрыть пробелы в речи, показать, как в маленькой точке… все может быть перевернуто, вся речь, возможно, может быть воспринята в другом значении – бессознательном. Думаю, что, к несчастью, Делез не понял, что есть интерпретация, новация, привнесенная аналитическим методом, по отношению к любой герменевтике»[407].

Проблема понимания сущности психоанализа стала одной из центральных, интересующих Лапланша. Она заключалась в том, что после Хайдеггера, Рикера и других мыслителей психоанализ стал пониматься как специфический вид герменевтики. Так, например, герменевтика трактовалась им как расшифровка символов, имеющих двойной смысл: буквальный и символический, и все эти символы находятся в рамках единого смыслового поля, текста, повествования.

Лапланш был не согласен с этим положением: как всегда, когда он сталкивался со сложной ситуацией, он обращался к раннему Фрейду. Подытожила его размышления по этой теме статья 9–10 августа 1994 года «Психоанализ как антигерменевтика». В этом тексте он указывал на то, что «с методологической точки зрения интересно последовать по пути, проложенному в “Исследованиях истерии”, или опять же, знаменитому сновидению об инъекции Ирмы, которая выступает главным примером в “Толковании сновидений”. Здесь Фрейд предоставляет нам двадцать страниц ассоциаций, дешифровки – но без какого-либо общего кода, разумеется, без каких-либо взаимных соответствий; двадцать страниц последовательного “развязывания” (unbinding) сновидения. Ассоциативные пути пересекаются, однако не объединяются в концептуальное единство»[408]. Как видим, ассоциативное толкование отдельных элементов он противопоставляет пониманию психоанализа тем же Рикером: «Мы настаиваем на том историческом факте, что к 1900 году аналитический метод уже завершен; и что это ни в коем случае не перевод, не понимание, не чтение. Метод состоит в “де-переводе” совокупности элементов, описанных как бессознательное (в этот момент Фрейд говорит о воспоминаниях или, скорее, о памяти в целом). Разумеется, это не означает, что эти элементы не связаны – но связь эта, скорее, спонтанна… Нет какого-либо изначального кода для дешифровки. Однако этот оригинальный момент фрейдистского метода скоро будет скрыт»[409]. С горькой иронией Лапланш отметил, что эти два метода – герменевтический, символический и собственно психоаналитический – принципиально не объединяемы, поскольку, по словам Фрейда, «когда говорят символы, ассоциации молчат»[410]. Однако, с другой стороны, Лапланш настаивает на том, что «единственным подлинным, оригинальным источником истолкования является человек. Каждый человек.

«В этом “Я” частично приближаюсь к идее Хайдеггера: на фундаментальном уровне герменевтика не может быть привнесена извне, как специфическая дисциплина. Это может быть только герменевтика человеческого существования, практикуемая самим человеком»[411].

Аргументация Лапланша действительно часто базируется на раннем Фрейде. В связи с этим хотелось бы вспомнить интересное сравнение, которое часто употреблял Лапланш, описывая смысл открытий Фрейда. Он сравнивает Фрейда с Коперником, однако говорит о том, что «коперниканская революция» не была завершена; Фрейд отошел от теории соблазнения в пользу теории, где главенствующую роль займет «Я». Это изменение теоретической траектории Лапланш сравнивает с движением от Коперника к Птолемею, который олицетворял «поворот не туда», который и ввел психоаналитическую мысль в тот тупик, откуда искали выход Лапланш и другие его французские коллеги. В каком-то смысле Лапланш выражает мысли, созвучные Лакану в его критике американской «Я-психологии» и тенденции отдаления от Фрейда. Однако лозунг «Назад к Фрейду!» каждый, разумеется, понимал по-своему. Да и оригинальность этого сравнения, конечно же, под сомнением – ведь это сам Фрейд первым сравнивал себя с Коперником, и то, что привнес Лапланш нового, так это критическое указание, что революция не была завершена. В более мягкой форме мы можем сказать следующее: фрейдовская революция действительно не была завершена, ведь в работе Фрейда не была поставлена логическая точка. Грубо говоря, развитие психоаналитической мысли Фрейда было прервано лишь смертью самого отца психоанализа, и потому единый, «конечный» взгляд на проблемы психоанализа так и не был достигнут. Именно под таким заголовком вышел сборник его работ 1967–1992 годов по теории психоанализа – «Неоконченная коперниканская революция» (La Révolution copernicienne inachevée, 1992).

В 1970 году одновременно с началом публикации лекций Лапланш сделал еще один важный шаг – основал «Исследовательский центр психоанализа и фундаментальной психопатологии» (Centre de recherches en psychanalyse et psychopathologie fondamentale) в университете Париж VII, где впоследствии занял пост почетного профессора. Это в целом соответствовало доктрине интеграции психоанализа в университетскую среду, которую французские психоаналитики последовательно проводили начиная с довоенных десятилетий. Во многом это движение – преподавание психоанализа в университетах – способствовало тому, что французское общество стало более благосклонно относиться к психоаналитикам, психоанализу в целом – психоанализ стал уже давно привычной практикой, а также частью философии, культуры, психиатрии и общественной жизни.

Последние годы жизни Лапланш наблюдал стагнацию во французском психоанализе. В одном из интервью он весьма разочарованно описывал современные ему процессы в психоаналитической среде: «Мы участвуем в конгрессах, но ничего не происходит. Круглые столы – это просто карикатура: мы организовывали круглые столы для того, чтобы дать слово десяти людям и больше, чьи статьи мы не читали. Настоящий же круглый стол должен стать пространством дискуссии. То есть пять или шесть человек разговаривают друг с другом и пытаются решить какую-то проблему. В настоящее время так называемые круглые столы – это просто сборища [juxtapositions. – Д. Л.]. Журналы находятся в таком же положении»[412].

В 2010 году умерла его жена – Надин Лапланш, женщина, с которой он прожил шестьдесят лет. Эта горячая и страстная корсиканка принесла в жизнь Лапланша те эмоции, которые он не всегда мог себе позволить; кроме того, она часто нарушала его излишне спокойный, созерцательный способ жизни, будучи общительной и активной женщиной[413].

Свою любимую жену Лапланш пережил всего на два года. Жак Лапланш скончался 6 мая 2012 года всего за несколько недель до своего 88-летия. Символично, что он умер как раз в день рождения Фрейда. Вместе с ним на шаг ближе к концу стала и блестящая эпоха в истории французского психоанализа и интеллектуальной мысли в целом. Даже в свое перенасыщенное интеллектуалами время Лапланш выделялся остротой мысли, глубиной знаний и подчас известной теоретической смелостью – пожалуй, с ним можно сравнить только самого Лакана.

Лапланш был отмечен множеством наград и титулов: профессор Сорбонны, почетный профессор университета Париж VII, доктор honoris causa университетов Лозанны, Буэнос-Айреса и Афин. Кроме этого, он был кавалером ордена Искусств и Литературы (1990), а также номинантом престижной американской премии по психоанализу Марии Сигурни (1995)[414].

После смерти Лапланша осиротел не только психоанализ – осиротел и прекрасный, налитый солнечным светом бургундский виноградник, чей хозяин, кажется, так до конца и не определился, что для него более привлекательно – заниматься психоанализом или делать вино.

Литература

1. Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа. М.: ИД «Территория будущего», 2010.

2. Лапланш Ж. Жизнь и смерть в психоанализе. СПб.: Владимир Даль, 2011.

3. Лапланш. Ж. Проблематики, Т. I: Страх: Angst в неврозе (1970–1971); Страх в топике (1971–1972); Моральный страх (1972–1973). Ижевск: ERGO, 2011.

4. Сайт виноделов Chateau de Pommard [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://chateaudepommard.com/families/famille-laplanche-1936-2003/ (дата обращения: 20.01.2021).

5. Сайт премии Марии Сугурни [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.sigourneyaward.org (дата обращения: 20.01.2021).

6. Braconnier А. Entretien avec Jean Laplanche [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-lecar-net-psy-2002-2-page-26.html (дата обращения: 20.01.2021).

7. Hewitson O. Jean Laplanche, Psychoanalyst, 1924–2012 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.lacanonline.com/index/2012/05/jean-laplanche-psychoanalyst-1924-2012/ (дата обращения: 20.01.2021).

8. Laplanche J. Hölderlin And Question Father, with an introduction by Rainer Nacele, edited and translated by Luke Carson.

9. Laplanche J. Psychoanalysis as anti-hermeneutics [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.radicalphilosophyar-chive.com/article/psychoanalysis-as-anti%C2%B7hermeneutics (дата обращения: 20.01.2021).

10. Roudinesco E. Jacques Lacan //Translated by Barbara Bray – Columbia University Press, New York.

11. Stanton M. Professor Jean Laplanche: Celebrated psychoanalyst [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.independent.co.uk/news/obituaries/professor-jean-laplanche-celebrated-psychoanalyst-7811666.html (дата обращения: 20.01.2021).

12. Scarfone D. A brief introduction to the work of Jean Laplanche [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://onlineli-brary.wiley.com/doi/pdf/10.1111/1745-8315.12063 (дата обращения: 20.01.2021).

13. Tutt D. Psychoanalysis and the Mad Artist: Hölderlin’s Empty Center [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL http://www.the-thepoetry.com/2012/01/psychoanalysis-and-the-mad-artist-holder-lins-empty-center/ (дата обращения: 20.01.2021).

Влияние философии на французский психоанализ

Момент расцвета французского психоанализа, охватывающий условно 1950–1980-е годы, совпадет с моментом возвышения французской философии. Очевидно, подобное совпадение неслучайно: ведь что аналитики, что философы были частью одного большого интеллектуального пространства, и взаимовлияние, которое они оказали друг на друга, сложно переоценить. Важно подчеркнуть: влияние было именно обоюдным, поскольку психоаналитическая методология надежно укоренилась в творчестве мыслителей от Сартра до Леви-Стросса и Бодрийяра.

Многие французские психоаналитики не только в той или иной мере интересовались философией, но и использовали ее в разработке собственных теорий. Зачастую речь идет о представителях «второго поколения» – Лакане, Лапланше, психиатре Анри Эе. Философия служила мировоззренческим фундаментом и теоретическим подспорьем, в рамках которого дополнительную аргументацию обретали новые или уже существующие взгляды. Это позволяло достичь известной глубины, доказывающей «онтологическую» укорененность проблем субъекта психоанализа в самой сердцевине европейской мысли.

Важное пояснение: психоанализ Фрейда был возможен лишь на почве европейской культуры, в самом широком смысле слова включающей в себя как непосредственно философию, так и религию, литературную традицию т. д. Если задаться вопросом об истории понятия «бессознательного», то мы обнаружим, что в той или иной форме оно встречается, например, у Платона, Спинозы, Канта, Ницше – то есть на протяжении всей интеллектуальной истории Европы, и что оно изначально укоренено в мышлении европейца. Так же обстоит дело и со многими другими элементами фрейдовской теории, вследствие чего мы делаем вывод, что подлинная гениальность Фрейда состоит не столько в нововведениях, сколько в последовательной и методичной работе по объединению, систематизации и придании нового смысла уже существующим понятиям и предметам.

Можно выделить несколько наиболее значимых направлений в философии, которые повлияли на французских аналитиков. Перечень этот весьма условный, и, говоря о творчестве отдельно взятого мыслителя, к нему следует добавлять имена, например, Платона, Аристотеля, или того же Ницше, или Спинозы, однако мы сейчас сосредоточимся лишь на философах – современниках французских аналитиков.

Экзистенциализм и феноменология. Попытка переосмысления европейской философии, начатая еще Эдмундом Гуссерлем и продолженная уже в собственной форме Мартином Хайдеггером, привела на сцену европейской мысли целую плеяду мыслителей, творчество которых условно объединяют под словом (пусть большинство из них и открещивалось от подобного названия) «экзистенциализм». Содержание экзистенциального учения у каждого философа отличается, но мы можем констатировать некоторые черты, общие для всех. Во-первых, это идея того, что «бытие определяет сознание», или же «экзистенция предшествует эссенции» – то есть сам по себе характер сущего (чего-либо существующего) вторичен по отношению к самому существованию (бытию). Экзистенциалисты переносят свое внимание с сущего на бытие как таковое, констатируя факт, что этому самому бытию свойственны те или иные данности (например, конечность – смерть, заброшенность в некое пространство и время) или те или иные способы «быть» – экзистенциалы. Экзистенциалисты утверждают, что главная задача философии – понять существование конкретного, уникального человека, его эмоции, переживания, страсти – словом, тот самый «душевный мир» «маленького человека», который в системах Гегеля и Канта играл далеко не главную роль.

Феноменология же, споры вокруг характера которой ведутся до сих пор (одни полагают ее вслед за Гуссерлем самостоятельной дисциплиной, другие, опираясь, например, на Хайдеггера, видят в ней лишь метод), позволяет взглянуть на вещь «саму по себе»; то есть фактически понять сущность предмета или явления, отказавшись от любого опытного о ней (вещи) представления, тем самым совершив так называемую феноменологическую редукцию. Лозунг феноменологии «Назад к самим вещам!» как нельзя лучше иллюстрирует задачу этого метода – увидеть, чем на самом деле является мир, нас окружающий, и мы сами, в этот мир включенные. Пересекаясь с экзистенциализмом, феноменология позволяет по-новому взглянуть на проблему «мира» и «реальности», утверждая, что каждый человек создает вокруг себя собственный мир и существует в нем, по словам Хайдеггера, как «бытие-в-мире».

Такие, пусть и описанные в максимально общих чертах принципы экзистенциализма и феноменологии, по понятным причинам (в первую очередь позволяющие проводить новые формы анализа интерпретации недугов) привлекали внимание со стороны «психопатологии» как психиатров (Э. Штраус, Э. Миньковский, Р. Лэйнг, Э. фон Габзаттель), так и психоаналитиков (Л. Бинсвангер, М. Босс). Однако в отношении психоанализа многие представители этого течения занимали скорее критическую позицию, приписывая Фрейду то «биологизм» (в виде создания homo natura), то пансексуализм, в целом указывая на «механичность» его подхода[415]. Человеку, знакомому с основами экзистенциализма, такая критика покажется вполне предсказуемой, да и рассуждать о ее справедливости не входит в наши задачи. Скажем лишь, что многое в критике «экзистенциалистов» проистекает от неверного понимания наследия Фрейда или искусственных попыток определить учение Фрейда как естественнонаучный проект.

Так или иначе, экзистенциализм позволяет подчеркнуть «трагическую» сторону человеческого бытия, которую в той или иной мере представляет и сам Фрейд во второй половине творчества. А. Руткевич отмечает: «Работы Фрейда конца 20-х годов все в большей мере приобретают характер мрачных пророчеств»[416], а вершиной этого «экзистенциалистского» движения выступает текст «По ту сторону принципа удовольствия». Французские аналитики, точнее, те из них, что интересовались философией Хайдеггера, Сартра или Кьеркегора, не раз указывали на родство – если не буквально теоретическое, то «идейное» – между Фрейдом и экзистенциализмом. Жак Лакан утверждал, что «родоначальники психоанализа уже соприкоснулись с той экзистенциальной негативностью, о которой столь шумно заявляет современная философия»[417]. «Моду» на экзистенциализм в психоанализе не оставил без внимания и Жан Лапланш, отмечая, что «влечение к смерти» в настоящее время представляет собой удобное пространство для тех, кто хочет развить в психоанализе любые «романтические», «пессимистические» и в конечном итоге хайдеггеровские концепции. Настало время отказаться от лозунгов и думать самостоятельно.

Другой причиной усиления влияния экзистенциализма выступает заинтересованность аналитиков в вопросе времени. Вслед за Кьеркегором и Хайдеггером время рассматривалось не как самостоятельная величина, но как неотъемлемая часть человеческого бытия. Время означает не что иное, как указание на «временность» существования человека в мире, «конечность» человеческого бытия. Именно эта конечность (читай: смертность) придает человеку уникальность, наполняет жизнь смыслом и потому является одной из самых существенных характеристик бытия.

Экзистенциализм также позволил по-новому взглянуть на понятие «субъекта», «личности». Фрейдовское учение совершило переворот в картезианском понимании человека. Фрейд настойчиво критикует рациональное сознательное начало как центр личности: «“Быть сознательным” есть чисто описательный термин, ссылающийся на наиболее непосредственные и наиболее надежные восприятия. Но дальше опыт показывает нам, что психический элемент, например представление, обычно не осознается длительно», – пишет основатель психоанализа в работе «Я и Оно». На место «рацио» приходит бессознательное, что фактически позволяет говорить о новой антропологии, опирающейся на психоаналитическую методологию поиска и открытия бессознательного. Эта критика «новоевропейского» субъекта находит место и у экзистенциалистов с их диалектикой подлинного и неподлинного существования вообще. Невротизация выглядит как отдаление от подлинности себя самого. В отдельных своих проявлениях антропологическо-экзистенциальный анализ близок к психоанализу, он перемещает «центр тяжести» субъекта с познавательно-сознательной части к неким напрямую неосознаваемым переживаниям – бытия, опыта у философов и бессознательного у аналитиков, хотя, конечно же, знак равенства между ними поставить невозможно.

В целом следует отметить, что экзистенциализм оказал скорее тактическое влияние на развитие психоанализа, идущего по стопам Фрейда. Не принимая мировоззрение и этику Сартра и Хайдеггера, психоаналитики тем не менее заимствовали отдельные понятия, концепции и в целом некий специфический взгляд на предмет человека. Однако для того чтобы проследить влияние экзистенциализма и феноменологии, следует обратиться к изучению творчества каждого аналитика в отдельности.

Говоря об экзистенциализме, следует отметить, что многие философы создавали собственные «версии» психоанализа. Так, например, Ж.-П. Сартр стал автором «экзистенциального анализа»; а П. Рикер предложил собственную интерпретацию фрейдовского учения, основанного не только на клиническом опыте психоанализа, но и на опыте философии. Рассмотрим некоторые небезынтересные положения этих систем.

Жан-Поль Сартр (Jean-Paul Sartre, 1905–1980) стал одним из наиболее узнаваемых французских философов всего двадцатого века. Сартр вошел в историю как автор художественных произведений, яркий политический деятель, а также как один из наиболее видных представителей экзистенциализма (и, вероятно, точно единственный, который открыто причислял себя к этому движению).

Сартр – идейный воспитанник Гегеля, Гуссерля и Хайдеггера, но, несмотря на это, он также испытывает сильное влияние Фрейда. Впрочем, как и для большинства левых интеллектуалов, психоанализ скорее удобная критическая методология, чем действенный способ описания реальности. Признавая заслуги Фрейда, Сартр и подобные ему мыслители тем не менее указывали на принципиальные «ошибки» Фрейда – начиная с неверного полагания цели жизни человека и заканчивая тем, что психоанализу приписывалась «буржуазность» в целом. Для революционно настроенного Сартра это было тем более важное обвинение, потому что целью своего философствования, по крайней мере политической части, он поставил освобождение человека от всякой формы контроля и власти, пусть и бессознательной. Именно поэтому в качестве ориентира он избирает для себя творчество в первую очередь уже упомянутых выше Хайдеггера и Гуссерля. В целом сартровская версия психоанализа близка к экзистенциально-феноменологическому подходу, однако имеет ряд характерных отличий от произведений того же М. Босса или Л. Бинсвангера, за что подвергалась критике со стороны психиатров-феноменологов. К тому же «сартровский анализ» имеет не клиническую, а теоретическую направленность и вырастает из критики психологии.

Проблема психологического подхода состоит в том, что он стремится объяснить общие тенденции патологии, не учитывая специфику конкретного симптома, происходящего из уникального существования человека; описывая структуру патологии или психики, психиатры и психологии не задаются вопросами об особенностях того или иного содержания, например бреда – почему человек воображает себя тем или иным деятелем, почему он видит ту или иную галлюцинацию и т. д. Этому «обезличенному» подходу Сартр противопоставляет экзистенциалистское понимание бытия, которое есть «…бытие неделимое, нерасторжимое – вовсе не субстанция, поддерживающая свои качества как существования низшего порядка, но бытие, которое насквозь есть существование» [418]. Совокупность принимаемых человеком решений, ориентиров, направленности на… формирует человека как «жизнепроект». Философ показывает, что содержание психологических феноменов является частью этих изначально существующих проектов человеческого существования.

Сартровский психоанализ отрицает существование бессознательного. В фундаментальной работе «Бытие и ничто» Сартр указывает, например, что даже понятие бессознательной цензуры в корне ошибочно, ибо цензура всегда уже сознательна. Он пишет: «Как цензура различала бы подавляемые влечения, не имея представления, как отличить их от других? Можно ли понять знание, которое было бы незнанием себя?.. Скажем точнее: всякое знание есть сознание знания»[419]. Таким образом, философ указывает, что человек изначально должен как бы осознавать вредный характер тех или иных мыслей, и только так, понимая это, он может их вытеснять как недопустимое[420].

Место бессознательного занимает отчасти первоначальный проект жизни человека, отчасти тот опыт, что у него уже есть. Отвергая бессознательное как таковое, Сартр противопоставляет ему идею «дорефлексивного сознания» (а не сознательного психического акта). К тому же история человека Сартру представляется результатом его сознательного выбора, а не следствием воздействия особой внешней или внутренней среды. В конечном счете экзистенциальный анализ полагает своей главной целью столкновение человека с неизбежностью выбора как возможности стать по-настоящему тем, кем личность является.

Другой мыслитель и современник Сартра, Поль Рикер (Paul Ricœur, 1913–2005), был одним из наиболее значительных философов Франции и, пожалуй, самым ярким представителем философской герменевтики после Хайдеггера. Несмотря на многообразие увлечений, Фрейд всегда был для Рикера очень важным мыслителем и оказывал на него влияние на протяжении всего творчества.

Психоанализ мыслился Рикером не только как сугубо клиническая практика: особенный характер психоаналитической встречи позволил Рикеру говорить о том, что именно на сеансе, в разговоре между аналитиком и анализантом, происходит открытие или, вернее сказать, «обнажение» «важнейших философских проблем – проблем другого, диалога, интерсубъективности, самости, повествовательного характера человеческого опыта, идеи нарративного построения “Я”…»[421].

Впрочем, осмысление психоанализа не было некритичным: мыслитель полагает, что учение Фрейда направлено на прошлое человека, его историю; фрейдовский психоанализ показывает, каким образом человек выходит из детства, однако не отвечает на вопрос о том, как человек становится взрослым, то есть способным на создание смыслов в культуре. Именно философия может помочь решить эту проблему. «Психоанализ Рикера» отличен тем, что, кроме «обратного» вектора – «откуда?», задается вопросом «будущности» – «куда?»; сублимационные достижения, скажем, да Винчи или Достоевского, наравне с бессознательным конфликтом указывают на своеобразный акт творения символа своего собственного страдания. Таким образом, по Рикеру, свести все проявления душевной жизни лишь к «феноменологии прошлого» – недостаточно: необходимо учитывать «творческий акт» симптома.

Важной составляющей философии Рикера служит его попытка пересмотреть понятие субъекта. Философ приходит к выводу, что психоанализ Фрейда не претендует на то, чтобы уничтожить самого «субъекта» или «сознание»: речь идет о том, чтобы децентрировать его по отношению к себе самому, сместив центр личности в плоскости бессознательного. На этом пути к «прозрачному Я» психоанализ и структурализм сумели утвердиться в качестве основных методологий, однако только в совокупности они могут достичь известного прогресса в этом вопросе. Сам же субъект, по Рикеру, соотносит себя с реальностью и с самим собой; именно субъект является источником означивания, символизации жизни, он формирует вокруг себя некое «бытие»: «согласно этому рассмотрению, установленный в процессе редукции субъект есть не что иное, как начало означивающей жизни, одновременное зарождение выговоренного бытия (l'etre-dit) мира и говорящего бытия (retre-parlant) человека»[422].

Впрочем, на наш взгляд, одним из наиболее познавательных и важных аспектов его учения стало расширение границ понимания «интерпретации». Ни для кого не секрет, что психоанализ построен вокруг проблемы языка, речи, «выговаривания» пациента и «слушания» аналитика; таким образом, психоаналитический процесс построен вокруг «нарративной функции» и устроен из необходимости дать толкование тем языковым феноменам, которые этот нарратив составляют. Рикер справедливо замечает то, о чем в своей «Римской речи» скажет и Лакан: пациент обращается в анализ, потому что есть некоторые части его прошлого, которые остаются пробелами, которым не находится места в целостности его (бессознательной) истории. Вот что пишет Рикер об интерпретации текста: «Сама работа интерпретации обнаруживает глубокий замысел – преодолеть культурную дистанцию, расстояние, отделяющее читателя от чуждого ему текста, и таким образом включить смысл этого текста в нынешнее понимание, каким обладает читатель»[423]. Нельзя ли то же самое сказать и о процессе анализа, с тем лишь отличием, что слово «текст» нужно заменить словом «бессознательное», а «читателя» подменить «анализантом»? Психоанализ должен ответить на вопрос «почему так?» и «что это значит?», а следовательно, также является герменевтикой. «И именно в единстве двух герменевтик, – пишет И. С. Вдовина, – фрейдовской и гегелевской – Рикер видит возможность подлинной интерпретации cмысла как такового, дополняя их необходимой соотнесенностью со Священным, имеющим абсолютное значение для существования и сознания человека»[424].

Неогегельянство. А. Кожев, Ж. Ипполит. История учения Гегеля во Франции весьма примечательна. С одной стороны, французы были одними из первых, кто проявил интерес к изучению Гегеля. Например, уже в 1817 году к нему приезжает Виктор Кузен, преподаватель Высшей нормальной школы из Парижа[425], с целью изучать гегелевскую философскую систему. Впрочем, современники критиковали Кузена, полагая, что он привнес слишком много собственного в систему Гегеля[426]. В 1930–1940-е годы во Франции следует издание ряда обзорных очерков о Гегеле и немецкой философии в целом – от «Очерка о философии Гегеля» 1836 года до четырехтомной «Истории немецкой философии», вышедшей в 1849 году[427]. Гегель вошел в ряд наиболее востребованных философов, в том числе из-за перипетий политических событий во Франции и Европе в «долгом» девятнадцатом веке. Тем удивительнее, что вплоть до 1939 года единственной большой работой Гегеля, переведенной на французский, была «Энциклопедия философских наук». Новая волна увлечения и переосмысления учения Гегеля относилась уже к первой половине двадцатого века и связана с именами Александра Кожева, Жана Ипполита, Жана Валя и др. И хотя сложно дать исчерпывающую характеристику неогегельянству, ведь каждый интерпретатор Гегеля по-своему мыслил его учение, Кожев и Ипполит окажут существенное влияние на французскую философию и на психоанализ. Жан Ипполит (Jean Hyppolite, 1907–1968) – крупный французский мыслитель, известный главным образом благодаря выполненному им полному переводу «Феноменологии духа» на французский язык (1939). Занимаясь преподавательской работой в Коллеж де Франс и будучи автором большого числа трудов, посвященных Гегелю, Ипполит находил время, чтобы быть активным участником семинаров Лакана. На страницах семинаров Лакан часто благодарит его за помощь в работе над некоторыми текстами Фрейда. Александр Кожев (Кожевников, 1902–1968) заслуживает нашего внимания в еще большей степени: ведь его интерпретация Гегеля стала настоящим философским, интеллектуальным событием и повлияла на всю французскую мысль от Сартра, Лакана и Мерло-Понти до Бретона, Фуко и Деррида. Сохраняя хайдеггеровские и феноменологические ориентиры, Кожев не только создает собственную версию «гегельянства», но выступает как вполне самостоятельный философ со множеством оригинальных идей. Понимание Кожевым Гегеля может быть названо скорее «антропологическим» – в том смысле, что на первый план в ней выдвигается проблема человека, «человеческого» как такового. В блестящем предисловии к «Введению в чтение Гегеля» Кожев обозначает проблематику работы: «Человек – это Самосознание. Он сознает себя, сознает, что он – человек, что в бытии человеком заключено его человеческое достоинство и что этим-то он и отличается от животного, которому выше простого Самоощущения не подняться. Человек осознает себя в тот миг, когда – впервые – говорит: “Я”. Понять человека, поняв его “происхождение”, – значит понять, откуда берется это раскрывшееся в слове “Я”»[428]. Такая постановка вопроса весьма соблазнительна в том числе и для психоаналитиков; однако подлинной вершиной мысли Кожева является диалектика отношений Раба и Господина.

Указывая, что человек появляется лишь тогда, когда предметом его желания становится Желание другого человека, Кожев дает жизнь другой важной мысли: «Всякое человеческое, антропогенное, порождающее Самосознание и человечность Желание сводится в конечном счете к желанию признания»[429]. Именно в этой борьбе не на жизнь, а на смерть – борьбе за признание со стороны другого – проявляется диалектика Раба и Господина. «Без этой борьбы не на жизнь, а на смерть, – пишет автор, – которую ведут из чисто престижных соображений, человек на земле так никогда бы и не появился»[430]. В этой борьбе, в которой Раб пытается получить признание, а Господин стремится не утратить свою позицию, разворачивается главная драма жизни человека, его главный вызов и трагизм. Стоит ли говорить о том, что «Желание», «Другой», «борьба за признание» – термины, знакомые для всех, кто интересовался лакановским анализом, и, несомненно, «Гегель» Лакана эпохи «Стадии зеркала» – это «Гегель» Кожева.

Структурализм и культурологические ориентиры. Как и неогегельянство, и экзистенциализм, «структурализм» нельзя назвать сугубо французским открытием. Однако то, что именно французским интеллектуалам удалось развить и увековечить структурализм в своих трудах, сделав фактически визитной карточкой национальной философии, заслуживает известного внимания.

Структурализм появился изначально в лингвистике и связан с именем известного швейцарского ученого-языковеда Фердинанда де Соссюра (Ferdinand de Saussure, 1857–1913), но со временем он перешел в разряд общегуманитарных методов. Суть этого подхода заключена в том, что при изучении какого-либо объекта или явления стоит обращать внимание на логику связей и отношений, в которые предмет вписан; то есть его природа – относительна, а не субстанциональна и познается только в рассмотрении его места в общей системе. Такая установка противопоставлялась как абстрактному «экзистенциализму» с его «антропоцентричным» подходом, согласно которому человек создает и окружает себя собственным же миром, так и позитивистской методологии, утверждающей независимость постигаемого предмета от сознания. Особенностью такого подхода стало то, что он был интегрирован не только в философию, но и в историю, социологию и, конечно же, в психоанализ. Собственно говоря, именно «структуралистом» называют Лакана (в те моменты, когда не считают «хайдеггерианцем» или «гегельянцем»).

Структурализм по-своему возвращается к проблеме значения, и, как писал один из наиболее ярких его представителей Ролан Барт: «Со времен Соссюра и иногда независимо от него ряд направлений современной научной мысли постоянно возвращается к проблеме значения; психоанализ, структурализм, гештальт-психология, некоторые новые направления литературной критики, примером которых могут служить работы Башляра, изучают факты только в той мере, в какой они что-то значат»[431].

Одним из наиболее влиятельных «структуралистов» был, конечно же, Клод Леви-Стросс (Claude Lévi – Strauss, 1908–2009). Изучая мифологию, культуру, традиции, быт и языки различных народов, Леви-Стросс пришел к выводу, что нужно обращать внимание именно на логику построения социальных связей и культурных феноменов. В частности, он заметил, что в основе всех мифологий народов, которые даже никогда не встречались, лежат одни и те же структуры и смыслы, которые сформировали мышление (причем как современного, так и первобытного человека) и радикальной разницы между которыми фактически нет. Так же дело обстоит, например, и с психоанализом: «единственная разница между шаманским лечением и психоанализом – это различное происхождение мифа. В одном случае он обнаруживается как индивидуальное достояние, а в другом является плодом коллективного творчества»[432]. Действующий, «лечащий» механизм психоанализа и «шаманизма» остается одним и тем же, пусть даже наши предки не имели концепции бессознательного – они тем не менее знали, как надо воздействовать на неосознаваемую часть психики субъекта, для того чтобы «лечить» его: «Шаманская медицина занимает промежуточное положение между нашими органотерапией и психотерапией (как, например, психоанализ)»[433].

Подтверждал Леви-Стросс и гипотезу Фрейда о том, что именно первичное табу, связанное со смертью отца, и является основой культуры как таковой. В одной из своих работ автор так и пишет: «Наше отношение к “Тотему и табу” скорее еще более утвердилось с годами». Структуры родства, то есть логика построений социальных связей начиная с семьи и заканчивая оппозицией власти – общества, выстроена в языке; «тотемы и табу» обретают смысл только в рамках своей языковой (символической) природы. Эти структуры тем не менее порождаются отнюдь не сознательным, рациональным усилием, а бессознательным, которое имеет языковую природу.

Оппозиции («чистый/грязный», «темный/светлый» и т. д.) играют важную роль как в структурной лингвистике, придавая значение и смысл своей противоположности (одновременно ее определяя), так и в исследованиях структуралистов. Нечто подобное можно увидеть и в текстах Ролана Барта (Roland Barthes, 1915–1980), другого известного философа и эссеиста. Например, в работе «Мыльные порошки и детергенты», которая посвящена анализу рекламы соответствующих средств (из книги «Мифологии»), Барт пишет: «Полезно было бы сравнить психоанализ отбеливателей (хлорированных, например) с психоанализом мыльных порошков («Люкс», «Персил») или детергентов («Омо»). Отношения между злом и исцелением, между грязью и конкретным продуктом очень различаются в каждом случае»[434].

Структурализм на время придал импульс развитию гуманитарных наук, вокруг него оформилось мощное интеллектуальное течение, и появились тексты, ставшие классическими. Кроме цитируемых выше сочинений, в качестве примеров можно выделить работу философа и психолога Мишеля Фуко и его «Историю безумия в классическую эпоху» (1961), ознаменовавшую торжество «нового подхода» над старым картезианским субъектом; тексты историка Фернана Броделя, такие как «Грамматика цивилизаций» (1963), «Система моды» (1967) уже упомянутого Барта и т. д.

Следует отметить, что, несмотря на свою популярность и востребованность, уже в 1970-е годы структурализм стал критиковаться, причем часто теми авторами, что сами работали в прежней традиции. Это еще раз подчеркнуло условность «обобщения» данного подхода и дало очередной – на этот раз, вероятно, последний – толчок к развитию интеллектуальной мысли во Франции.

«Марксизм» и «новые левые». Каких бы политических взглядов ни придерживался читатель, без включения данного раздела наше повествование было бы неполным. «Левые» имели крепкие связи с психоанализом еще со времен Альфреда Адлера и Вильгельма Райха; психоаналитическая теория бессознательных конфликтов хорошо сочеталась с теорией классовой борьбы; необходимость освободить невротика от собственных симптомов связывалась едва ли не с удачей революционной борьбы за освобождение. И, несмотря на частую критику психоанализа, левые все же прониклись критическим методом Фрейда, чья мысль встала в один ряд с мыслью двух других великих критиков – Ницше и Маркса.

Франция после Первой мировой войны сама по себе переживала известную поляризацию политической жизни. В 1930-е годы привычными стали столкновения разномастных «правых» и «левых» по всей стране, особенно в Париже. Монархисты, националисты, фашисты, консерваторы на улицах и страницах множества журналов боролись с анархистами, социалистами всех мастей, коммунистами. Послевоенная Франция, как и вся Европа, была захвачена пафосом «левых» идей. Этот поворот влево после господства условно «правых» сил был предсказуем, и именно коммунистический Советский Союз внес основной вклад в победу над Германией.

Мало какой интеллектуал избежал если не симпатии, то влияния «левых» идей; Лапланш, Лебовичи, Дольто – список можно продолжать – были близки к той или иной форме «левого» политического поля; в некоторой степени это влияло и на их теоретические взгляды.

Одним из самых значимых марксистов-интеллектуалов был Луи Альтюссер (Louis Althusser, 1918–1990). Альтюссер использовал в том числе и теории Фрейда и Лакана, чтобы показать, как работает идеология. В частности, он утверждал, что идеология функционирует на бессознательном уровне, находится вне времени, не подчиняется общепринятой логике развития: «идеология вечна, как бессознательное»[435]. Идеология для Альтюссера находит свой аналог со структурой сновидения у Фрейда. Альтюссер боролся также с «экзистенциалистским» прочтением Гегеля и Маркса А. Кожевым. Так, в эссе «Человек, эта ночь» он пишет: «Маркс-экзистенциалист Александра Кожева – это травести, в котором марксисты не видят никакой пользы. Маркс плохо понятен, если забывать, как это делает Кожев, об объективном (или субстанциальном) аспекте гегелевской негативности»[436].

Подводя итоги, отметим, что прямо или косвенно, но французская философия сильно повлияла на психоанализ. Во многом именно это позволило психоанализу заявить о себе по-новому, в качестве не столько клинической, сколько культурной практики. К тому же отход от «медикализации» психоанализа сделал возможным привлечение к нему широких слоев интеллектуалов, а следом – и всего общества. Своеобразный «упадок» французской мысли в 1980–1990-е годы ознаменовал и постепенное забвение французского психоанализа.

Литература

1. Руткевич А. М. От Фрейда к Хайдеггеру. М.: Политиздат, 1985. 175 с.

2. Барт Р. Мифологии [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://yanko.lib.ru/books/cultur/bart-all.htm#_Toc34617000 (дата обращения: 21.01.2021).

3. Вдовина И. С. К выходу в свет «рукописей и выступлений» Поля Рикера [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://phisci.ru/files/issues/2015/09/RJPS_2015-09_Vdovina (дата обращения: 21.01.2021).

4. Кузнецов В. Н. Французское неогегельянство. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1982. 200 с.

5. Лакан Ж. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа (семинар, книга 2). М.: Гнозис, 2009. 520 с.

6. Леви-Стросс К. Структурная антропология, М.: Академический Проект, 2008. 555 с.

7. Поль Рикер – философ диалога. М.: ИФРАН, 2008. 143 с.

8. Рикер П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Академический Проект, 2008. 695 с.

9. Сартр Ж.-П. Бытие и ничто [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psylib.org.ua/books/sartr03/index.htm (дата обращения: 21.01.2021).

Хронология основных событий, упоминаемых в книге

19 июля 1870 – 10 мая 1871 года – Франко-прусская война. Поражение Франции.

2 июля 1882 года – родилась М. Бонапарт.

22 мая 1886 года – родился А. Эснар.

2 августа 1894 года – родился Р. Де Соссюр.

17 января 1898 года – родился Р. Левенштейн.

1900 год – работа З. Фрейда «Толкование сновидений».

10 августа 1900 года – родился А. Эй.

13 апреля 1901 года – родился Ж. Лакан.

23 сентября 1901 года – родился С. Нашт.

3 декабря 1903 года – родился Д. Лагаш.

6 ноября 1908 года – родилась Ф. Дольто (Маретт).

1910 год – З. Фрейд и его коллеги основывают Международную психоаналитическую ассоциацию.

1913 год – работа А. Эснара «Учение Фрейда и его школа».

Июль 1914 года – начало Первой мировой войны.

10 июня 1915 года – родился С. Лебовичи.

Октябрь 1917 года – Октябрьская революция в России.

Ноябрь 1918 года – окончание Первой мировой войны.

8 июля 1923 года – родился Д. Анзье.

21 июня 1924 года – родился Ж. Лапланш.

6 июля 1924 года – родился С. Леклер.

7 сентября 1924 года – родился В. Гранов.

1925 год – основание группы «Эволюция психиатрии» Е. Минковски.

12 марта 1927 года – родился А. Грин.

1932–1949 годы – статья Ж. Лакана «Стадия зеркала».

1934 год – создание Института психоанализа в Париже.

1938 год – доклад С. Нашта «Мазохизм».

1 сентября 1939 года – начало Второй мировой войны.

23 сентября 1939 года – умирает З. Фрейд.

Июнь 1940 года – поражение Франции, оккупация Парижа немцами.

Июль 1940 года – формирование «правительства Виши» во главе с маршалом Ф. Петеном.

Август 1944 года – освобождение Парижа.

1951 год – книга М. Бонапарт «Женская сексуальность».

1951 год – Ж. Лакан начинает читать свой семинар.

1952 год – Работа Р. Левенштейна «Психоанализ антисемитизма».

1952–1953 годы – первый раскол в Парижском психоаналитическом обществе. Группа Лагаша – Лакана покидает его, основывая Французское психоаналитическое общество.

1953 год – статья Ж. Лакана «Функция и поле речи и языка в психоанализе» («Римская речь»).

1957 год – диссертационная работа Д. Анзье «Самоанализ: его роль в открытии Фрейдом психоанализа, его функция в психоанализе».

1957 год – работа С. Леклера «Убийство ребенка».

1960 год – работа «Руководство по психиатрии» А. Эя, П. Бернарда и Ш. Бриссе.

21 сентября 1962 года – умирает М. Бонапарт.

1963 год – организация Ф. Дольто «Зеленого дома» в Париже.

1963 год – работа С. Нашта «Присутствие аналитика».

Лето – осень 1963 года – Второй раскол. Лакан и его сторонники покидают ФПО.

1963 год – Ж. Лакан читает вступление к несостоявшемуся семинару «Имена-Отца».

1964 год – Ж. Лакан и его сторонники создают «Фрейдистскую парижскую школу» (ФПШ).

1964 год – Лагаш и его сторонники формируют новую организацию – Психоаналитическую ассоциацию Франции.

1967 год – работа Ж. Лапланша и Ж.-Б. Понталиса «Словарь по психоанализу».

Май 1968 года – студенческие волнения в Париже, затем по всей Франции («май 68»).

17 апреля 1969 года – умирает А. Эснар.

1970 год – работа Ж. Лапланша «Любовь и смерть в психоанализе».

1970 год – работа С. Лебовичи «Познание ребенка через психоанализ».

29 декабря 1971 года – умирает Р. де Соссюр.

3 декабря 1972 года – умирает Д. Лагаш.

1973 год – работа А. Эя «Трактат о галлюцинациях».

1973 год – работа Р. де Соссюра и Л. Шертока «Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда».

1975 год – работа В. Гранова «Filiations: Будущее Эдипова комплекса».

14 апреля 1976 года – умирает Р. Левенштейн.

1976 год – работа Ф. Дольто «Когда рождается ребенок».

8 ноября 1977 года – умирает А. Эй.

Октябрь 1979 года – советско-французская конференция по проблеме бессознательного в Тбилиси (с участием С. Леклера).

9 сентября 1981 года – умирает Ж. Лакан.

1983 год – работа А. Грина «Нарциссизм жизни, нарциссизм смерти».

1984 год – работа Ф. Дольто «Бессознательный образ тела».

1985 год – работа Д. Анзье «Я – кожа».

1986 год – работа Ф. Дольто «На стороне ребенка».

25 августа 1988 года – умирает Ф. Дольто.

8 августа 1994 года – умирает С. Леклер.

25 ноября 1999 года – умирает Д. Анзье.

2 февраля 2000 года – умирает В. Гранов.

11 августа 2000 года – умирает С. Лебовичи.

22 января 2012 года – умирает А. Грин.

6 мая 2012 года – умирает Ж. Лапланш.

Послесловие

Подведем итоги. Мы специально позволим себе сформулировать их максимально кратко, чтобы читатель мог самостоятельно поразмышлять касательно каждого тезиса в отдельности: ведь выводы, которые делаем мы, не претендуют на истину.

Что такое история психоанализа? Это не история теории или науки. В ней нет поступательных этапов развития, преодоления одной теории другой. История психоанализа – это история отдельных психоаналитиков: ведь в психоанализе при построении той или иной теории огромную роль играет личность аналитика, его субъективный опыт, его собственное бессознательное. Так было начиная с Фрейда, так это и продолжается, и опыт французского психоанализа тому подтверждение. Именно поэтому мы выбрали, на наш взгляд, наиболее правильный способ изложения этой истории.

В каждой культуре существует собственный опыт «принятия» и усвоения психоанализа. Этот опыт зависит от исторической, культурной (в широком смысле слова) среды, а также связан с тем, кто именно «передает» идеи психоанализа. Во Франции в силу исторической ситуации (франко-прусского противостояния, уходящего корнями в еще более глубокие исторические конфликты, а также антагонизма французской и немецкой школ психиатрии и философии) психоанализ столкнулся с большим сопротивлением, которое удалось преодолеть, лишь создав возможность «французского» психоанализа (Лакан, Дольто, Лапланш и др.). Однако одновременно с этим делались попытки примерить Францию с психоанализом как сугубо клинической практикой, близкой к психиатрии (Лебовичи) или академической психологии (Лагаш).

Французское прочтение психоанализа стало популярным и узнаваемым во всем мире благодаря «интеллектуализации» этой дисциплины. Во времена Фрейда психоанализ оставался скорее клинической практикой: интеллектуалы мало интересовались им и уж тем более на его основании не стали бы выстраивать философскую систему. Французам же удалось заинтересовать психоанализом не только психиатров и художников, поэтов-сюрреалистов, но и философов, антропологов, критиков искусства и литературы и т. д. Если верно то, что постмодернизм был основан французами, то также верно и то, что фрейдизм был одним из источников вдохновения. Конечно же, на этом фоне особенно выделяется фигура Лакана – человека, ставшего для французского психоанализа тем же, кем был Вергилий для Данте. Сила и масштаб личности Лакана таковы, что он один стал своеобразным «симптомом», наиболее показательной, пусть и спорной фигурой в истории развития психоанализа.

Историю французского психоанализа можно условно разделить на три этапа или, если говорить о ней в лицах, поколения. Первое, довоенное (имеется в виду Первая мировая война), включало в себя первопроходцев, организаторов ППО. Характерно, что среди них было много евреев и представителей других национальностей – Сокольницка, Левенштейн, Соссюр и др. Это первое поколение сумело воспитать «второе» – Нашта, Лагаша, Лакана, Дольто и других аналитиков, чья молодость и начало карьеры пришлись на немецкую оккупацию. Но именно они стали «классиками», заложившими основы того мощного движения, в которое превратился психоанализ после 1945 года. Ими были «воспитаны» аналитики третьего поколения, такие как Грин, Лебовичи, Леклер, Понталис. Они стали достойными продолжателями дела своих учителей, однако после их смерти, к 2010-м годам, блеск французского анализа сошел на нет, оставив после себя обширное пространство для рефлексии. К тому же именно среди третьего поколения было довольно много аналитиков без медицинского образования.

Несомненно, важным и специфическим фактором в развитии психоанализа во Франции было (и остается) наличие большого числа организаций, школ и объединений. Многие из них переживали расколы, внутренние конфликты, в результате которых… зачастую появлялась новая школа или организация. Поэтому, говоря об истории французского психоанализа, следует упомянуть как минимум две даты: 1953 и 1963 годы, которые ознаменовали два крупнейших конфликта того периода. Сущность этого противостояния (в течение десятилетия 1953–1963 годов мы наблюдали один вялотекущий теоретический и политический конфликт) состояла в следующем. «Старая гвардия» Бонапарт – Нашт желала сохранения статуса-кво во французском движении, явного лидера к тому времени не имевшем. И когда на горизонте замаячила фигура Лакана и прекрасного организатора Лагаша (вынашивающего собственные амбициозные планы), то «старики» стали понимать опасность, исходящую от них: ведь «молодежь» несла на знаменах различные неортодоксальные идеи, теоретические и практические новшества и т. д. Более всего была заметна фигура Лакана (который, признаться, сам-то ни в первый, ни во второй раз конфликта особенно не желал, предоставляя оправдываться за него в основном своим ученикам), вызывающая у одних трепет, а у других только раздражение.

Окружив себя учениками и сторонниками, будучи частью большого интеллектуального общества, куда более заметной, чем его коллеги, он, конечно, оказался тем, чье присутствие в рядах сообщества само по себе нарушало покой. В первый раз схлестнувшись касательно принципов преподавания, группа Лагаша – Лакана резко отмежевалась от «деспотии» Нашта; во второй раз Лакан и некоторые его единомышленники стали точкой преткновения для вступления ФПО в международную ассоциацию. Справедливо ли было ставить учеников и друзей Лакана перед таким сложным выбором (членство в МПА или Лакан?) – вопрос риторический и неоднозначный с точки зрения этики. Но и «драматизм» событий переоценивать не стоит, так как движение это было в чем-то, увы, закономерным.

Требование МПА по исключению Лакана из ФПО было лишь последней каплей в и без того напряженных отношениях мэтра с окружением, которых он упрямо не желал замечать. Так, постепенно, мы приближаемся к вопросу о Лакане, который попросту нельзя игнорировать.

Сущность «лакановского» вопроса состоит не в том, «хороший» или «плохой» он был аналитик или теоретик. Формулировки такого характера носят претенциозный характер, и их цель – либо «вычеркнуть» Лакана и «лаканизм» (то, что мы под ним силимся понимать) из скрижалей психоанализа, либо же, наоборот, возвести мэтра в ранг небожителей, а его учение сделать единственно верным вариантом аналитической теории. Фактически перед нами стоит политический аспект «лакановского вопроса», но смысл его в другом: сумел ли интеллектуальный эксперимент Лакана привнести в практику и теорию психоанализа нечто принципиально новое и пошло ли это на пользу аналитикам? По понятным причинам это требует всестороннего и тщательного изучения, поиска способов интерпретации и понимания, что для части аудитории уже задача невыполнимая. Но, отвечая именно на этот вопрос, можно понять значительно больше, чем если давать «оценки» и развешивать ярлыки.

Позволим себе сделать еще один вывод, более общего порядка. Психоанализ возник в «эпоху вероятностей» – времени, когда привычный мир стремительно, скачкообразно изменялся, порой буквально опережая и пугая себя самого. В такие моменты меняются не только «знания», но и сама структура знаний, то, как эти знания устроены, то, как они функционируют. Обыватель в таких случаях путается в реальности, которая поминутно изменяется. Более искушенный наблюдатель не без азарта делает ставки, желая угадать, что же будет потом, завтра; и мало кто удивляется, что часто такие предсказания не оправдывают себя. И наконец, находятся некоторые смельчаки, которые, не боясь, отправляются в исследовательскую авантюру, чтобы сгинуть в безвременье («эпоха вероятностей» обеспечивает примерно одинаковую вероятность на то, чтобы выжить или погибнуть под обломками собственных амбиций). Именно таким смельчаком был Фрейд, которого справедливо было бы сравнивать скорее не с доктором Фаустом или другим образчиком «сумрачного немецкого гения», а с испанским конкистадором, каким-нибудь Кортесом (хотя самому Фрейду такое сравнение пришлось бы, возможно, и не по душе). Поставить все на карту, броситься в отчаянную интеллектуальную авантюру, желать найти золотой город… и в результате отыскать нечто большее, намного большее, чем удастся когда-либо кому-либо одному до конца осмыслить, поставить точку.

В другой раз эпоха вероятностей произошла в послевоенный период (или же она все еще продолжалась). С ее наступлением связано появление мощного интеллектуального движения в Европе, пересмотр литературы, философии, науки и, конечно, самого психоанализа. Французские аналитики – вот что их по-настоящему роднит между собой – сумели стать во главе этой «ревизии» да так увлеклись конспектированием и переводами Фрейда, что незаметно для себя вышли за пределы фрейдовской мысли, расширили ее, в чем-то оправданно усложнив, в чем-то неоправданно упростив. Именно это движение и заставило весь мир считаться с «французами», определившими интеллектуальную моду на десятилетия вперед.

Какой урок мы могли бы извлечь для себя? Сегодня, когда над Восточной Европой да и над миром в целом проносится призрак новых «вероятностей», когда кризис стал новой формой производства (в том числе смыслов), нам выпадает шанс внести свою лепту в осмысление и развитие психоанализа. Было бы чрезвычайно несправедливо по отношению к будущим поколениям не воспользоваться такой уникальной возможностью. Тем более что пример французских коллег и их история у нас уже есть, и это можно уяснить в нескольких относительно простых тезисах.

Следует умерить свою тревогу и не бояться нового, не бояться самостоятельной и живой мысли, даже если она идет вразрез с общепринятыми взглядами; стоит решить нарциссическую проблему и не ждать харизматических лидеров, но становиться ими (и обратно – не мешать таковым появляться, дать им шанс состояться); надо преодолеть иррациональную вину и не стесняться использовать национальную культуру, особенности истории, языка, ведь на их основе, интуитивно понятной обществу, можно будет дать такую интерпретацию психоанализа, которая вызывала бы меньше сопротивления и больше поддержки у максимально широкой аудитории; стоит решить проблему профессиональной идентичности и не пытаться уподобить психоанализ психиатрии или психологии, научиться понимать важность сохранения независимости аналитической практики и теории; и наконец, всем нам следует научиться не бояться ошибок: ведь они самое человеческое, что у нас есть.

21.10.2020

Киев

Примечания

1

Фрейд З. Очерк истории психоанализа [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Psihol/freyd/och_ist.php (дата обращения: 01.02.2021).

2

Мижолла А. Некоторые особености истории психоанализа во Франции [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://psychoanalysis. by/2019/04/19/%D1%81%D1%82%D0%B0%D1%82%D1%8C%D1%8F-%D0%B0%D0%BB%D0%B5%D0%BD-%D0%B4%D0%B5-%D0%BC%D0 %B8%D0%B6%D0%BE%D0%BB%D0%BB%D0%B0-%D0%BD%D0%B5 %-D0%BA%D0%BE%D1%82%D0%BE%D1%80%D1%8B%D0%B5-%D0%BE%D1%81%D0%BE%D0%B1/ (дата обращения: 01.02.2021).

3

Элленбергер Г. Ф. Открытие бессознательного, часть II, с. 493.

4

Стоит отметить, что сами пруссаки в 1870 году испытывали такие же чувства, что и французы, ведь полвека назад, в 1806–1807 годах, войска Наполеона нанесли несколько унизительных поражений Пруссии. Как и в любой подобной ситуации, каждая сторона имела свою собственную историю поражений и «ущемленной гордости», которая должна была теоретически оправдать новую войну.

5

Астения – болезненное состояние, проявляющееся повышенной утомляемостью с крайней неустойчивостью настроения, ослаблением самообладания, нетерпеливостью, неусидчивостью, нарушением сна, утратой способности к длительному умственному и физическому напряжению, непереносимостью громких звуков, яркого света, резких запахов.

6

Turbiaux M. Un psychiatre-psychanalyste à l'ombre des épées. I. Angélo Hesnard, р. 554.

7

Судьба этого корабля драматична: крейсер активно участвовал в Первой мировой войне и затонул, торпедированный немецкой подводной лодкой в 1916 году. Из всего экипажа выжил только один моряк.

8

Turbiaux M. Un psychiatre-psychanalyste à l'ombre des épées. I. Angélo Hesnard, р. 555.

9

International dictionary of psychoanalysis, р. 741.

10

См. детальнее главу об Анри Эе.

11

Turbiaux M. Un psychiatre-psychanalyste à l'ombre des épées. I. Angélo Hesnard, р. 556.

12

Сайт, посвященный Анри Эю. [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.ey.asso.fr/regis-hesnard.htm (дата обращения: 25.12.2020).

13

Фрейд З. К истории психоаналитического движения [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://freudproject.ru/?p=1136 (дата обращения: 25.12.2020).

14

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 604.

15

Сайт семьи Эснар [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// bernard.hesnard.free.fr/Hesnard/Angelo/aHesnard30.html (дата обращения: 25.12.2020).

16

International dictionary of psychoanalysis, р. 742.

17

Лафорг станет на время вообще любимцем Фрейда, благословившего его на создание французского объединения.

18

Сайт семьи Эснар [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// bernard.hesnard.free.fr/Hesnard/Angelo/aHesnard30.html (дата обращения: 25.12.2020).

19

Сайт семьи Эснар [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// bernard.hesnard.free.fr/Hesnard/Angelo/VSaigon7.html (дата обращения: 25.12.2020).

20

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 599.

21

Цит. по: International dictionary of psychoanalysis, р. 742.

22

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 598.

23

2

24

Свидетельские показания Анжело Эснара по делу адмирала Даррьена [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://archive. wikiwix.com/cache/index2.php?url=http%3A%2F%2Fbernard.hesnard.free. fr%2FHesnard%2FAngelo%2FDerrien.html (дата обращения: 23.12.2020).

25

Turbiaux M. Un psychiatre-psychanalyste à l'ombre des épées. I. Angélo Hesnard, р. 564.

26

Более детально о причинах, ходе и следствии расколов в 1953 и 1963 годах читатель сможет узнать в главах, посвященных отдельным действующим лицам этого противостояния.

27

В это время Бонапарт делает следующее предположение: возможность получать оргазм у женщины зависит от расстояния между влагалищем и клитором. Для того чтобы доказать истинность своей гипотезы, она будет исследовать несколько сотен женщин, и в конце концов, даже после анализа у Фрейда, не откажется от идеи экспериментально подтвердить свою теорию. Она перенесла несколько операций на своих гениталиях, но ей так и не удалось добиться желаемого результата с помощью хирургии.

28

International dictionary of psychoanalysis, р. 199.

29

Там же.

30

Джонс Э. Жизнь и творения Зигмунда Фрейда [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://royallib.com/book/dgons_ernest/gizn_i_tvoreniya_ zigmunda_freyda.html (дата обращения: 23.12.2020).

31

Бонапарт М. Символизм трофеев головы, с. 5.

32

Bertin С. Marie Bonaparte: a life, р. 70.

33

Там же, р. 76.

34

International dictionary of psychoanalysis, р. 199.

35

Bertin С. Marie Bonaparte: a life, p. 253.

36

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 112.

37

Reading French Psychoanalysis, р. 55.

38

Roudmesco E. Jacques Lacan & Co.: a history of psychoanalysis in France, р. 205.

39

Там же.

40

Roudmesco E. Jacques Lacan & Co.: a history of psychoanalysis in France, р. 205.

41

International dictionary of psychoanalysis, р. 1101.

42

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 599.

43

Фрейд З. Анализ конечный и бесконечный [Электронный ресурс] Режим доступа: URL: http://royallib.com/book/freyd_zigmund/analiz_konechniy_i_ beskonechniy.html (дата обращения: 23.12.2020).

44

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 103.

45

International dictionary of psychoanalysis, р. 1102.

46

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 116.

47

Там же, с. 119.

48

International dictionary of psychoanalysis, р. 1102–1103.

49

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 107.

50

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 605.

51

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 107.

52

Reading French Psychoanalysis, р. 113.

53

Roudmesco E. Jacques Lacan & Co.: a history of psychoanalysis in France, p. 214.

54

International dictionary of psychoanalysis, p. 1102.

55

Pascale G. La Présence, p. 5.

56

Там же, р. 31–32.

57

International dictionary of psychoanalysis, р. 988–989.

58

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 19.

59

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 61.

60

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 70.

61

Lacan J. Television, p. 65.

62

Malcolm J. Psychoanalysis: the impossible profession, р. 8.

63

Hartmann H., Kris Е., Loewenstein R. M. Notes on the Theory of Aggression [Электронный ресурс]. режим доступа: URL: http://www.tandfonline.com/doi/abs/10.1080/00797308.1947.11823076 (дата обращения: 23.12.2020).

64

Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа, с. 214.

65

Loewenstein R. Christians and jews: a psychoanalytic study, р. 9.

66

Там же, р. 33.

67

Там же, р. 40.

68

Loewenstein R. Christians and jews: a psychoanalytic study, р. 30.

69

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 600.

70

Dagfal А. La psychanalyse à l’intérieur de la psychologiе… [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-essaim-2002-1-page-33.htm р. 34 (дата обращения: 23.12.2020).

71

Впрочем, сегодня нам тоже следует задаться вопросом о статусе психологии и ее месте в ряду общественных и гуманитарных наук.

72

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 60.

73

Цит. по Dagfal А. La psychanalyse à l’intérieur de la psychologiе… [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-essaim-20021-page-33.htm р. 35 (дата обращения: 23.12.2020).

74

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 600.

75

Там же.

76

Французская психоаналитическая школа, с. 60.

77

Dagfal А. La psychanalyse à l’intérieur de la psychologiе [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-essaim-2002-1-page-33.htm р. 35. (дата обращения: 23.12.2020).

78

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 155.

79

Dagfal А. La psychanalyse à l’intérieur de la psychologiе… [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-essaim-2002-1-page-33.htm, р. 35 (дата обращения: 23.12.2020).

80

The Work of Daniel Lagache: Selected Papers [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://books.google.com.ua/books?id=nXJDsihVj9kC&dq=Dan iel+Lagache&hl=ru (дата обращения: 23.12.2020).

81

Там же.

82

Логос, № 6 (57) 2006, с. 182.

83

The Work of Daniel Lagache: Selected Papers [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://books.google.com.ua/books?id=nXJDsihVj9kC&dq=Dan iel+Lagache&hl=ru (дата обращения: 23.12.2020).

84

Там же.

85

Читатель, должно быть, понимает, почему я не имею возможности пересказать весь ход мысли Лагаша, хотя он и может быть занимательным: это заняло бы слишком много места в обзорной биографической статье, а во-вторых, потребовало бы гораздо лучшего перевода, чем тот, что может предоставить автор.

86

The Work of Daniel Lagache: Selected Papers [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://books.google.com.ua/books?id=nXJDsihVj9kC&dq=Dan iel+Lagache&hl=ru (дата обращения: 23.12.2020).

87

Tам же.

88

Tам же.

89

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 112.

90

Там же, с. 127.

91

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 606.

92

The Work of Daniel Lagache: Selected Papers [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://books.google.com.ua/books?id=nXJDsihVj9kC&dq=Dan iel+Lagache&hl=ru (дата обращения: 23.12.2020).

93

Шерток Л., Соссюр С., де. Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда, c. 34.

94

International dictionary of psychoanalysis, p. 1536.

95

Там же.

96

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, c. 483.

97

Saussure, de. R. La méthode psychanalytique – Introduction.

98

Saussure, de. R. La méthode psychanalytique, p. 1.

99

Там же, р. 35.

100

Там же, р. 166.

101

Saussure, de. R. Remarques sur la technique de la psychanalyse freudienne, p. 37.

102

Там же.

103

Там же.

104

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 599.

105

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 98.

106

Шерток Л., Соссюр С., де. Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда, с. 34.

107

Там же, с. 100.

108

Леви-Стросс К. Структурная антропология [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://ecdejavu.ru/s/Sorcerer.html (дата обращения: 23.12.2020).

109

Saussure, de. R. Le miracle grec, р. 105.

110

Там же, р. 148.

111

International dictionary of psychoanalysis, р. 1536.

112

Шерток Л., Соссюр С., де. Рождение психоаналитика. От Месмера до Фрейда, с. 33–34.

113

Там же, с. 220.

114

Maggiori R. Mort de Serge Lebovici, figure de la psychiatrie de l'enfant [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://next.liberation.fr/culture/2000/08/17/mort-de-serge-lebovici-figure-de-la-psychiatrie-de-lenfant_334345 (дата обращения: 23.12.2020).

115

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 153.

116

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 153.

117

International dictionary of psychoanalysis, p. 954.

118

Guedeney А. Serge Lebovici’s Creativity: A Student’s Point of View, р. 66.

119

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 14.

120

Там же, с. 15.

121

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 590.

122

Там же.

123

Moro, Marie Rose – Serge Lebovici. Un maître, un guérisseur et un homme bon.

124

Guedeney А. Serge Lebovici’s Creativity: A Student’s Point of View, р. 64.

125

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 90.

126

Там же, с. 17.

127

Там же, с. 15.

128

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 118.

129

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 90.

130

Там же, с. 15.

131

Maggiori R. – Mort de Serge Lebovici, figure de la psychiatrie de l'enfant [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://next.liberation.fr/culture/2000/08/17/mort-de-serge-lebovici-figure-de-la-psychiatrie-de-lenfant_334345 (дата обращения: 23.12.2020).

132

Примечательна история этой газеты. Libération, одна из трех крупнейших национальных французских газет (две другие – голос «умеренно-правых» Le Figarо и леволиберальная Le Monde), была основана в 1973 году при участии Жана-Поля Сартра, она изначально стала рупором радикальных левых, со временем заняв более умеренную, социально-либеральную позицию. Иронично: сегодня газетой, которая отказывалась публиковать рекламу, чтобы подчеркнуть свою неангажированность и приверженность левой доктрине, владеет французский миллиардер и медиамагнат Патрик Драи.

133

International dictionary of psychoanalysis, р. 955.

134

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 609.

135

Там же.

136

Geissmann C., Geissmann P. A History of Child Psychoanalysis, p. 246.

137

Там же.

138

Там же, p. 246.

139

Там же, p. 246.

140

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 34.

141

Там же, с. 16.

142

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 8.

143

Guedeney А. Serge Lebovici’s Creativity: A Student’s Point of View, р. 66.

144

Geissmann C., Geissmann P. A History of Child Psychoanalysis, p. 246.

145

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 15–16.

146

Доклад, впервые прочитанный на франко-русском коллоквиуме в Москве в 1997 г.

147

Уроки французского психоанализа / Под ред. П. Качалова, В. Россохина, с. 242.

148

Там же, с. 244.

149

Там же, с. 247.

150

Лебовичи С. Во взрослом – младенец, с. 19.

151

Уроки французского психоанализа / Под ред. П. Качалова, В. Россохина, c. 460.

152

Там же, c. 465.

153

Там же, c. 466.

154

Там же.

155

Guedeney А. Serge Lebovici’s Creativity: A Student’s Point of View, р. 67.

156

В отличие от других героев этой книги, о Лакане написано очень много, и в процессе написания автор столкнулся с очевидным вопросом: зачем писать биографию Лакана, если уже есть, например, на русском книга А. Дьякова «Жак Лакан. Фигура философа», куда более подробная, чем наше эссе. Обнадеживает, что изначально объем книги не подразумевал детального погружения в жизнь Лакана и что читателю будет проще сперва ознакомиться с наиболее общим очерком жизни и творчества, прежде чем переходить к фундаментальным и подробным сочинениям Дьякова, Рудинеско и т. д. (см. литературу).

157

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 11.

158

Там же, р. 13.

159

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 41.

160

См. подробнее об истории этой женщины в главе о Дидье Анзье.

161

Антология французского сюрреализма, с. 320.

162

Lacan S. A Father. Puzzle, p. 9.

163

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 112.

164

Лакан Ж. Символическое, Воображаемое и Реальное [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://bookap.info/clasik/lakan_imena_ottsa/gl3. shtm (дата обращения: 24.12.2020).

165

Там же.

166

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 265.

167

Миллер Ж.-А. Жизнь Лакана, с. 22–23.

168

Лакан Ж. Имена-Отца [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https:// bookap.info/clasik/lakan_imena_ottsa (дата обращения: 24.12.2020).

169

Миллер Ж.-А. Жизнь Лакана, с. 9.

170

Там же.

171

Там же, с. 17.

172

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 268.

173

Миллер Ж.-А. Жизнь Лакана, с. 22.

174

Там же, с. 5.

175

Лакан Ж. Семинар, кн. 2, с. 15.

176

Фрейд З. Толкование сновидений, с. 122.

177

Лакан Ж. Семинар, кн. 2, с. 19.

178

Лакан Ж. Семинар, кн. 2, с. 509.

179

Там же, с. 512.

180

Там же.

181

Лакан Ж. Семинар, кн. 7, с. 293–294.

182

Ж. – А. Миллер удачно по этому поводу пишет: «Невротику как раз недостает оправдания и смысла своей жизни. И потому его страсть располагается – если мы позволим себе немного изменить фразу Лакана – в области “нехватки смысла бытия”. А раз уж невротику не хватает смысла жизни, он его себе сам и создает» («Введение в клинику лакановского психоанализа», с. 31).

183

Кожев А. Введение в Гегеля, с. 12.

184

Фрейд З. Я и Оно [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https:// freudproject.ru/?p=1115 (дата обращения: 24.12.2020).

185

Назьо Х. – Д. Пять уроков по теории Жака Лакана, с. 84.

186

Кожев А. Введение в Гегеля, с. 16.

187

Эванс Д. Вводный словань лакановского психоанализа, с. 67.

188

Лакан Ж. Семинар, кн. 5, с. 556.

189

Лакан Ж. Семинар, кн. 3, с. 237.

190

Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://royallib.com/book/lakan_gak/funktsiya_i_ pole_rechi_i_yazika_v_psihoanalize.html (дата обращения: 27.12.2020).

191

Лакан Ж. Функция и поле речи и языка в психоанализе [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://royallib.com/book/lakan_gak/funktsiya_i_ pole_rechi_i_yazika_v_psihoanalize.html (дата обращения: 28.12.2020).

192

Лакан Ж. Телевидение, с. 10.

193

Лакан Ж. Семинар, кн. 3, с. 19.

194

Миллер Ж.-А. Введение в клинику лакановского психоанализа, с. 24.

195

Лакан Ж. Семинар, кн. 11, с. 148.

196

Лакан Ж. Имена-Отца [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https:// bookap.info/clasik/lakan_imena_ottsa/#o (дата обращения: 28.12.2020).

197

Лакан Ж. Семинар, кн. 3, с. 112.

198

Лакан Ж. Семинар, кн. 5, с. 221.

199

Лакан Ж. Семинар, кн. 5, с. 222.

200

Там же, кн. 5, с. 223.

201

Там же.

202

Там же, с. 222.

203

Там же.

204

Там же, с. 225.

205

Там же, с. 170–171.

206

Лакан Ж. Семинар, кн. 3, с. 65.

207

Лакан Ж. Семинар, кн. 2, с. 141.

208

Назио Х.-Д. Пять уроков по теории Жака Лакана, с. 74.

209

Roudinesco E. Serge Leclaire (1924–1994) o la pasión del psicoanálisis [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.apdeba.org/wp-content/ uploads/Roudinesco.pdf (дата обращения: 28.12.2020).

210

Дьяков А. Жак Лакан, фигура философа, с. 140.

211

Дьяков А. Жак Лакан, фигура философа, с. 110.

212

International dictionary of psychoanalysis, р. 957.

213

Дьяков А. Жак Лакан, фигура философа, с. 113–114.

214

International dictionary of psychoanalysis, р. 957.

215

Лакан Ж. Семинар, кн. 2, «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа, с. 80.

216

Там же, с. 82–83.

217

Leclaire S. Les éléments en jeu dans une psychanalyse. A propos de l’analyse, par Freud, de l’homme aux loups [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://cahiers.kingston.ac.uk/vol05/cpa5.1.leclaire.html (дата обращения: 28.12.2020).

218

Там же.

219

Leclaire S. The Truth Criterion [Электронный ресурс]. URL: http://www.apres-coup.org/mt/archives/title/2005/01/the_truth_crite.html#more (дата обращения: 12.01.2021).

220

Впрочем, требовательный читатель или переводчик может перевести заголовок самостоятельно как-то иначе: Les grands rythmes de la cure psychanalytique.

221

Leclaire S. Les grands rythmes de la cure psychanalytique.

222

Дьяков А. Жак Лакан, фигура философа, с. 235.

223

Roudinesco E. Serge Leclaire (1924–1994) o la pasión del psicoanálisis. [электронный ресурс] URL: http://www.apdeba.org/wp-content/uploads/ Roudinesco.pdf

224

Laplanche J., Leclaire S. and Coleman P. The Unconscious: A Psychoanalytic Study // Yale French Studies, No. 48, French Freud: Structural Studies in Psychoanalysis (1972), p. 118–175 [Электронный ресурс]. URL: https://www. jstor.org/stable/2929626?read-now=1&refreqid=excelsior%3Aa80183023d86 a3e4b31656c38e8d3168&seq=1#page_scan_tab_contents (дата обращения: 12.01.2021).

225

Дьяков А. Жак Лакан, фигура философа, с. 242.

226

Roudinesco Е. Jacques Lacan, р. 257.

227

Дьяков А. Жак Лакан, фигура философа, с. 265–266.

228

Слово «psychanalyser» перевести на русский довольно непросто, потому что это глагольная форма слова «психоанализ», буквально: «психоанализировать», «подвергать психоанализу». Однако так как в русском языке первого слова нет, а второе звучит явно неблагозвучно, правильнее всего название этой работы перевести как просто «Психоанализ».

229

Leclaire S. Psychoanalyzing: On the Order of the Unconscious and the Practice of the Letter [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books. google.com.ua/books?id=OvB2xW-dXSAC&printsec=frontcover&dq=Lec laire+Serge&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwiGlruMjefbAhXSw6YKHQlVD_ wQ6AEIJzAA#v=onepage&q=Leclaire%20Serge&f=false, р. 70 (дата обращения: 14.01.2021).

230

Leclaire S. Psychoanalyzing: On the Order of the Unconscious and the Practice of the Letter, [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books. google.com.ua/books?id=OvB2xW-dXSAC&printsec=frontcover&dq=Lec laire+Serge&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwiGlruMjefbAhXSw6YKHQlVD_ wQ6AEIJzAA#v=onepage&q=Leclaire%20Serge&f=false, р. 73 (дата обращения: 14.01.2021).

231

Leclaire S. Psychoanalyzing: On the Order of the Unconscious and the Practice of the Letter [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books. google.com.ua/books?id=OvB2xW-dXSAC&printsec=frontcover&dq=Lec laire+Serge&hl=ru&sa=X&ved=0ahUKEwiGlruMjefbAhXSw6YKHQlVD_ wQ6AEIJzAA#v=onepage&q=Leclaire%20Serge&f=false, р.74 (дата обращения: 14.01.2021).

232

Дьяков А. Мишель Фуко и его время, с. 197.

233

Там же, с. 198.

234

Именно таков, на мой взгляд, правильный в данном контексте, перевод «hidden desire that we are made to live out» – проживать желание, проживать желанием (родителей).

235

Leclaire S. – A Child is Being Killed: On Primary Narcissism and the Death Drive [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books. google.com.ua/books?id=qP6omXZs-2gC&dq=Serge+Leclaire&source=gbs_ navlinks_s&redir_esc=y (дата обращения: 14.01.2021).

236

Reading French Psychoanalysis [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://books.google.com.ua/books/about/Reading_French_Psychoanalysis. html?id=TdesAgAAQBAJ&redir_esc=y (дата обращения: 14.01.2021).

237

Roudinesco E. Serge Leclaire (1924–1994) o la pasión del psicoanálisis [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.apdeba.org/wp-content/ uploads/Roudinesco.pdf (дата обращения: 14.01.2021).

238

Леонтьев А. А. Методологические альтернативы психологии бессознательного [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: www.vash-psiholog.info/ b/252-2013-11-13-10-53-59/21169-metodologicheskie-alternativy-psixologii-bessoznatelnogo.html (дата обращения: 14.01.2021).

239

Там же.

240

Там же.

241

Gaffuri А. La psychologie, un genre médiatique devenu rentable [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.memoireonline.com/01/09/1903/m_ La-psychologie-un-genre-mediatique-devenu-rentable9.html (дата обращения: 14.01.2021).

242

Там же.

243

A Law Regulating Psychoanalysis in France. An Historic Turning Point for Psychoanalysis [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: www. psychomedia.it/jep/number18/roudinesco.htm (дата обращения: 14.01.2021). A Conversation with Elisabeth Roudinesco // www.psychomedia.it/jep/ number18/roudinesco.htm (дата обращения: 14.01.2021).

244

International dictionary of psychoanalysis, p. 957.

245

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, c. 15.

246

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, c. 15.

247

Беседа о Жаке Лакане (с участием Владимира Гранова и Ален-Дидье Вэйля) [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://lacan.narod.ru/ind_ lak/lac_z11.htm (дата обращения: 14.01.2021).

248

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, с. 16.

249

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, с. 18.

250

Дьяков С. Жак Лакан. Фигура философа, с. 140.

251

Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа (Семинар, кн. I (1953/54)), с. 268.

252

Там же, с. 271–272.

253

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, с. 14.

254

Lacan J., Granoff W. Fetishism: the symbolic, the imaginary and the real [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.psychaanalyse.com/pdf/ lacan_pas_tout_lacan_1956-00-00a.pdf (дата обращения: 14.01.2021).

255

Там же.

256

Там же.

257

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, c. 20.

258

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, c. 242.

259

Беседа о Жаке Лакане (с участием Владимира Гранова и Ален-Дидье Вэйля) [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://lacan.narod.ru/ind_ lak/lac_z11.htm (дата обращения: 14.01.2021).

260

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, c. 23.

261

Там же, c. 24.

262

Гранов В. Filiations: будущее эдипова комплекса, c. 208.

263

Беседа о Жаке Лакане (с участием Владимира Гранова и Ален-Дидье Вэйля) [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://lacan.narod.ru/ind_ lak/lac_z11.htm (дата обращения: 14.01.2021).

264

Три фильма о Франсуазе Дольто / Francoise Dolto en Trois Films [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.youtube.com/ watch?v=qE86cKOZjYE (дата обращения: 15.01.2021).

265

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 8.

266

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 8.

267

Tам же, р. 12.

268

Там же.

269

Там же.

270

International dictionary of psychoanalysis, р. 427.

271

Дольто Ф. Психоанализ и педиатрия, с. 3.

272

Там же, с. 135.

273

Классический александрийский стих состоит из двенадцати слогов. Его характерные особенности – фиксированные ударения на шестом и двенадцатом слогах, цезура (ритмическое ударение) после шестого слога, которая делит строку на два равных полустишия.

274

Три фильма о Франсуазе Дольто / Francoise Dolto en Trois Films [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.youtube.com/ watch?v=qE86cKOZjYE (дата обращения: 15.01.2021).

275

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 16

276

Интервью с дочерью Франсуазы Дольто [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.b17.ru/article/11379/ (дата обращения: 15.01.2021).

277

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 16.

278

Там же.

279

International dictionary of psychoanalysis, р. 427.

280

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 16.

281

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 116.

282

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 24.

283

Три фильма о Франсуазе Дольто / Francoise Dolto en Trois Films [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.youtube.com/ watch?v=qE86cKOZjYE (дата обращения: 16.01.2021).

284

Энциклопедия глубинной психологии. Т. II, с. 627.

285

Theory and Practice in Child Psychoanalysis: An Introduction to the Work of Françoise Dolto, р. 20.

286

Варпаховская О. Г., Франсуаза Дольто – детский психоаналитик, шагнувший в «гущу жизни» [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// www.gdoor.narod.ru/articles/dolto_analitik_shagnuvshij_v_gushu_zhisni.pdf (16.01.2021).

287

Дольто Ф. На стороне ребенка, с. 306.

288

Дольто Ф., Назио Ж.-Д. Ребенок зеркала, с. 3.

289

Дольто Ф. Бессознательный образ тела, с. 67.

290

Дольто Ф. Бессознательный образ тела, с. 68.

291

Дольто Ф. На стороне ребенка, с. 435.

292

Дольто Ф. На стороне ребенка, с. 51–52.

293

Варпаховская О. Г. Франсуаза Дольто – детский психоаналитик, шагнувший в «гущу жизни» [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// www.gdoor.narod.ru/articles/dolto_analitik_shagnuvshij_v_gushu_zhisni.pdf (дата обращения: 16.01.2021).

294

Беккер Р. А., Быков Ю. В., Морозов П. В. Выдающиеся психиатры ХХ века, с. 227.

295

Перцев A. B. Молодой Ясперс, с. 228.

296

Гаррабе Ж. История шизофрении [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.twirpx.com/file/2862258/ (дата обращения: 16.01.2021).

297

Брейлер Э. Руководство по психиатрии, с. 7.

298

Беккер Р. А., Быков Ю. В., Морозов П. В. Выдающиеся психиатры ХХ века, с. 228.

299

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 45.

300

Беккер Р. А., Быков Ю. В., Морозов П. В. Выдающиеся психиатры ХХ века, с. 229.

301

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 65.

302

Straus E., Natanson M. Ey H. Psychiatry and Philosophy, р. 115.

303

Минковский Э. Шизофрения, с. 63.

304

Эй А. Шизофрения [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https:// www.klex.ru/l0 (дата обращения: 16.01.2021).

305

Belzeaux P. Place de la psychanalyse dans les études psychiatriques d'Henri Ey, р. 56.

306

Сайт о творчестве Эя [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// psydoc-fr.broca.inserm.fr/Ey/textesdebats.htm (дата обращения: 16.01.2021).

307

Сайт о творчестве Эя [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psydoc-fr.broca.inserm.fr/Ey/BiblioEy_Images.html (дата обращения: 16.01.2021).

308

Более детально ознакомиться с историей Маргариты Анзье можно в работе А. Дьякова «Жак Лакан. Фигура философа», в классической книге Элизабет Рудинеско «Jacques Lacan», а также непосредственно в самой диссертации Лакана «De la psychose paranoïaque dans ses rapports avec la personnalité» (переиздана в издательстве Seuil).

309

A skin for thought: Interviews with Gilbert Tarrab, р. 10.

310

Там же, р. 9.

311

Там же, р. 2.

312

Там же, р. 1.

313

Там же, р. 2.

314

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 188.

315

Там же, р. 188–189.

316

A skin for thought: Interviews with Gilbert Tarrab, р. 10.

317

International dictionary of psychoanalysis, р. 104.

318

A skin for thought: Interviews with Gilbert Tarrab, р. 6.

319

Там же, р. 28.

320

Там же.

321

International dictionary of psychoanalysis, р. 104.

322

Anzieu D. Freud's Self-Analysis, р. 2.

323

Anzieu D. Freud's Self-Analysis, р. 21.

324

По-видимому, от лат. miops – близорукий.

325

Фрейд З. Толкование сновидений, с. 347.

326

«Очень вероятно, – пишет Анзье, – что Фрейду приснился сон “Мой сын, Mиоп” где-то между 29 декабря и 4 января… Это был его первый сон – или, вернее, опубликованный сон – после открытия им эдипова комплекса. Позже Фрейд принял теорию психической бисексуальности, переработав ее и забыв, что автором идеи был Флисс. Это послужило причиной их ссоры в 1900 году и их окончательного разрыва в 1904 году // Anzieu D. Freud's Self-Analysis, р. 257.

327

Anzieu D. Freud's Self-Analysis, р. 257–258.

328

Dictionnaire des sciences humaines [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.puf.com/Auteur%3ADidier_Anzieu (дата обращения: 18.01.2021).

329

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 132.

330

Там же, с. 243.

331

Цит. по: Segal N. Consensuality: Didier Anzieu, gender and the sense of touch, р. 34.

332

Анзье Д. Я – кожа, с. 9.

333

Читателю можно ознакомиться с текстом в сборнике «Французская психоаналитическая школа», под ред. А. Жибо, А. В. Россохина.

334

Анзье Д. Я – кожа, с. 10.

335

A skin for thought: Interviews with Gilbert Tarrab, р. 4.

336

Анзье Д. Я – кожа, с. 6–7.

337

Там же, с. 8.

338

Там же, с. 17.

339

Там же, с. 45.

340

Там же, с. 6–7.

341

Там же, с. 102.

342

Там же, с. 69.

343

Segal N. Consensuality: Didier Anzieu, gender and the sense of touch, р. 28.

344

Segal N. Consensuality: Didier Anzieu, gender and the sense of touch, р. 29.

345

Scuderi L. The work of André Green: an introduction, 2015. Teses, Dissertations, and Projects, с. 661. [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: htps:// scholarworks.smith.edu/theses/661 (дата обращения: 20.01.2021).

346

Нор Р. В мире чудовищ с Андре Грином [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://syg.ma/@rishiel-nor/v-mirie-chudovishch-s-andrie-grinom (дата обращения: 20.01.2021).

347

Нор Р. В мире чудовищ с Андре Грином [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://syg.ma/@rishiel-nor/v-mirie-chudovishch-s-andrie-grinom (дата обращения: 20.01.2021).

348

Scuderi L. The work of André Green: an introduction, 2015. Teses, Dissertations, and Projects, 661. [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: htps:// scholarworks.smith.edu/theses/661 (дата обращения: 20.01.2021).

349

Там же.

350

Green A. On private madness London, New York, 1986/2005, р. 7.

351

Green A. Névrose obsessionnelle et hystérie, leurs relations chez Freud et depuis. Étude clinique, critique et structurale// Revue française de psychanalyse, no 5–6, 1964, p. 679–716.

352

Имеется в виду эпоха правления королевы Елизаветы I во второй половине XVI века.

353

Green A. Un Œil en trop: le complexe d'Œdipe dans la tragédie [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://archive.org/details/ unilentroplecomp0000gree/page/296 (дата обращения: 20.01.2021).

354

Касательно перевода этого термина существует уже устоявшаяся традиция: psychose blanche переводят как «белый психоз»; однако, на наш взгляд, более справедливым был бы термин «пустой» или «холодный психоз», поскольку он лучше описывает содержание этого клинического явления и использует менее известное значение французского слова blanche. Тем не менее, справедливо использовать все три варианта перевода «белый/ пустой/холодный» как синонимичные друг другу.

355

Жак-Люк Донне (Jean-Luc Donnet) – французский психоаналитик. С 1983 по 2000 год руководил Центром психоаналитического консультирования и лечения Парижского психоаналитического общества.

356

Кривуля Н. В. Концепт «белый психоз» в творчестве Андре Грина [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psihoanalitiki.kiev.ua/2017/07/15/ concept-of-white-psychosis-by-andre-green (дата обращения: 20.01.2021).

357

Там же.

358

Детальнее о «белом психозе» и пограничных структурах читатель может ознакомиться в тексте Жан-Клода Малеваля «Почему так много пограничных расстройств?» [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// https://cutt.ly/NhLCgDG (дата обращения: 20.01.2021).

359

Негативные галлюцинации характеризуются потерей реальности сенсорного впечатления.

360

The greening of psychoanalysis, p. 175.

361

Там же, p. 53.

362

Энциклопедия глубиной психологии, том II, с. 185.

363

Опасным – ведь это может привести к слишком «психологизированным» выводам, хоть и интересным делом могло бы быть рассмотрение связей между теорией и личной историей того или иного аналитика – отчасти то, чем автор занимается в данном тексте и других текстах, настоящую работу составляющих. В какой мере можно считать теорию, из-под пера аналитика возникающую, способом своеобразного «контейнирования» своего опыта, продолжения собственного анализа?

364

Энциклопедия глубинной психологии, том 2, с. 171.

365

Грин А. Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге… [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.maap.pro/ biblioteka/stati/grin_simvolizaciya_i_otsutstvie_v_analiticheskom_opyte.html (дата обращения: 20.01.2021).

366

Грин А. Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге… [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.maap.pro/ biblioteka/stati/grin_simvolizaciya_i_otsutstvie_v_analiticheskom_opyte.html (дата обращения: 20.01.2021).

367

Грин А. Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге… [электронный ресурс] URL: https://www.maap.pro/biblioteka/stati/grin_ simvolizaciya_i_otsutstvie_v_analiticheskom_opyte.html (дата обращения: 20.01.2021).

368

Грин А. Аналитик, символизация и отсутствие в аналитическом сеттинге… [электронный ресурс] URL: https://www.maap.pro/biblioteka/stati/grin_ simvolizaciya_i_otsutstvie_v_analiticheskom_opyte.html (дата обращения: 20.01.2021).

369

Там же.

370

Scuderi L. The work of André Green: an introduction, 2015. Teses, Dissertations, and Projects. [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: htps:// scholarworks.smith.edu/theses/661, р. 30. (дата обращения: 20.01.2021).

371

Фрейд З. Скорбь и меланхолия [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://freudproject.ru/?p=796 (дата обращения: 20.01.2021).

372

Здесь и далее ссылки на работу приводятся по русскому изданию в сб. «Французская психоаналитическая школа», изд. Питер, 2005, с. 333–361.

373

Французская психоаналитическая школа / сборник, с. 333.

374

Подробнее об этом случае см. в Уроки французского психоанализа / сборник, М., 2007, с. 193–206.

375

Сайт фотографа Мелани Грибински [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://melaniegribinski.com/andre-green (дата обращения: 20.01.2021).

376

Там же.

377

Perelberg R. J. Life and Death of the Dead Father: André Green Obituary [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://rosineperelberg.com/life-and-death-of-the-dead-father-andre-green-obituary/ (дата обращения: 20.01.2021).

378

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 142.

379

Сайт винодельцев Chateau de Pommard [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://chateaudepommard.com/families/famille-laplanche-1936-2003/ (дата обращения: 20.01.2021).

380

Лапланш Ж. Жизнь и смерть в психоанализе, с. 8.

381

Там же, с. 9.

382

Braconnier А. Entretien avec Jean Laplanche [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-le-carnet-psy-2002-2-page-26. html, р. 32 (дата обращения: 20.01.2021).

383

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 235.

384

Laplanche J. Hölderlin And Question Father, р. 2.

385

Laplanche J. Hölderlin And Question Father, р. 5.

386

Там же, р. 5.

387

Tutt D. Psychoanalysis and the Mad Artist: Hölderlin’s Empty Center [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL http://www.thethepoetry.com/2012/01/ psychoanalysis-and-the-mad-artist-holderlins-empty-center/ (дата обращения: 20.01.2021).

388

Там же.

389

Дьяков А. Жак Лакан. Фигура философа, с. 254.

390

Hewitson O. Jean Laplanche, Psychoanalyst, 1924–2012 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://www.lacanonline.com/index/2012/05/jean-laplanche-psychoanalyst-1924–2012/ (дата обращения: 20.01.2021).

391

Roudinesco E. Jacques Lacan, р. 256.

392

Scarfone D. A brief introduction to the work of Jean Laplanche [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://onlinelibrary.wiley.com/doi/ pdf/10.1111/1745-8315.12063 (дата обращения: 20.01.2021).

393

Лапланш Ж. Жизнь и смерть в психоанализе, с. 13.

394

Лапланш Ж. Жизнь и смерть в психоанализе, с. 367.

395

Там же, с. 73.

396

Там же, с. 73–74.

397

Лапланш. Ж. Проблематики, Т. I: Страх, с. 5.

398

Там же с. 13.

399

Там же, с. 15.

400

Там же, с. 15–16.

401

Там же, с. 22.

402

Там же, с. 49.

403

Там же, с. 77.

404

Там же, с. 305.

405

Там же.

406

Там же, с. 306.

407

Там же, с. 306.

408

Laplanche J. Psychoanalysis as anti-hermeneutics [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.radicalphilosophyarchive.com/ article/psychoanalysis-as-anti%C2%B7hermeneutics, р. 8 (дата обращения: 20.01.2021).

409

Там же.

410

Там же.

411

Там же, р. 10 (дата обращения: 20.01.2021).

412

Braconnier А. Entretien avec Jean Laplanche [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.cairn.info/revue-le-carnet-psy-2002-2-page-26. html, р. 31 (дата обращения: 20.01.2021).

413

Stanton M. Professor Jean Laplanche: Celebrated psychoanalyst [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://www.independent.co.uk/news/ obituaries/professor-jean-laplanche-celebrated-psychoanalyst-7811666.html (дата обращения: 20.01.2021).

414

Сайт премии Марии Сугурни [электронный ресурс] URL: http://www. sigourneyaward.org

415

В качестве примера такого рода критики можно привести текст Л. Бинсвангера «Фрейд и его концепция в свете антропологии» или статью Р. Мэя «Возникновение экзистенциальной психологии».

416

Руткевич А. От Фрейда к Хайдеггеру, с. 16–17.

417

Лакан Ж. Семинар, кн. 2, с. 514.

418

Сартр Ж.-П. Бытие и ничто [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psylib.org.ua/books/sartr03/index.htm (дата обращения: 21.01.2021).

419

Там же.

420

Примечательно, что в этом вопросе Сартр выказывает себя весьма посредственным читателем Фрейда, не учитывая, что цензура может быть расположена в пространстве предсознательного. Кроме того, само «Я», если следовать за развитием фрейдовской теории, имеет бессознательные части. В дополнение к сказанному отметим, что бессознательное является не просто совокупностью влечений, но сложной структурой, обладающей собственным мышлением и логикой, отличной от сознательной.

421

Вдовина И. С. К выходу в свет «рукописей и выступлений» Поля Рикера, с. 81 [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://phisci.ru/files/ issues/2015/09/RJPS_2015-09_Vdovina.pdf (дата обращения: 21.01.2021).

422

Рикер П. Конфликт интерпретаций, с. 365.

423

Там же, с. 40.

424

Поль Рикер – философ диалога / сборник, с. 40.

425

Кузнецов В. Французское неогегельянство, с. 6.

426

Примечательно, что подобного рода критике будет подвержен Лакан, уже в связи с учением Фрейда; в целом мы можем сделать предположение, что французской мысли свойственно не только «усвоение», но и характерная «творческая» обработка, опирающаяся на французские традиции и культуру.

427

Там же, с. 8.

428

Кожев А. Введение в чтение Гегеля, с. 9.

429

Там же, с. 16.

430

Там же.

431

Барт Р. Мифологии [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http:// yanko.lib.ru/books/cultur/bart-all.htm#_Toc34617000 (дата обращения: 21.01.2021).

432

Леви-Стросс К. Структурная антропология, с. 234.

433

Леви-Стросс К. Структурная антропология, с. 229.

434

Барт Р. Мыльные порошки и детергенты (из книги «Мифологии») [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://psyberlink.flogiston.ru/ internet/bits/barthes1.htm (дата обращения: 01.02.2021).

435

Альтюссер Л. Идеология и идеологические аппараты государства [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: https://magazines.gorky.media/ nz/2011/3/ideologiya-i-ideologicheskie-apparaty-gosudarstva.html (дата обращения: 21.01.2021).

436

Альтюссер Л. Человек, эта ночь [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://xz.gif.ru/numbers/77-78/cette-nuit/ (дата обращения: 21.01.2021).

Content

Дмитрий Лобачёв
История французского психоанализа в лицах

Предисловие

Мари Бонапарт и Анжело Эснар

Саша Нашт

Рудольф Левенштейн

Даниэль Лагаш

Раймон де Соссюр

Серж Лебовичи

Жак Лакан: очерк биографии

Краткий очерк учения Лакана

Серж Леклер

Владимир Гранов

Франсуаза Дольто

Анри Эй

Дидье Анзье

Андре Грин

Жан Лапланш

Влияние философии на французский психоанализ

Хронология основных событий, упоминаемых в книге

Послесловие

Примечания