Лина Бернштейн

Магда Нахман. Художник в изгнании

Виктории Александровне Швейцер

И от судеб защиты нет…

А. С. Пушкин

Lina Bernstein

Magda Nachman:

An Artist in Exile

Русский текст Л. Бернштейн

© Lina Bernstein, text, русский текст, 2020

© Academic Studies Press, 2020

© Оформление и макет ООО «БиблиоРоссика», 2020

От автора

Работа над биографией художницы Магды Нахман началась осенью 2010 года, когда Виктория Александровна Швейцер, автор книги «Быт и бытие Марины Цветаевой», подарила мне копии писем Нахман и ее подруги, художницы Юлии Оболенской, и некоторые другие документы, которые она собирала на протяжении многих лет в различных архивных хранилищах. Я бесконечно благодарна ей за знакомство с Магдой и Юлией и за разрешение пользоваться собранными материалами. Ей я посвящаю перевод этой книги.

Я благодарна Марку Ястребенецкому за внимательное прочтение моего перевода и за редакторские замечания.

Я признательна коллегам-биографам, которые читали мою англоязычную рукопись на различных стадиях работы, за их критические замечания и горячую поддержку: Мэри Дирборн, Эрику Лаурсену, Дэвиду Перкинсу, Мэри и Роберту Бэгг. Я благодарна внимательным читателям моей рукописи Аннет Аронович и Алле Зейде за интереснейшие замечания.

Я благодарна Ларисе Алексеевой – автору книги «Цвет винограда», повествующей о Юлии Оболенской и Константине Кандаурове, – за обсуждение наших главных героев и за знакомство с рукописными и живописными материалами из собрания Государственного литературного музея в Москве.

Людмила Максимовская помогла мне попасть в Усть-Долыссы, где Магда Нахман жила с осени 1919 до осени 1920 года, работая в Народном театре. Она снабдила меня копиями невельской газеты «Молот» – бесценным источником информации о жизни провинции во время Гражданской войны.

Оле Бирк Лаурсен, знаток архивных материалов, связанных с анархистами, щедро делился со мной своими знаниями и снабжал меня важными архивными документами. Примавера Боман-Бехрам открыла для меня архив своей матери Хильды Хольгер и разрешила использовать письменные и фотографические документы из него. Маргит Франц поделилась со мной сведениями о культуре Бомбея между двумя войнами и о жизни там европейских беженцев. Я благодарю Кеннета Роббинса, знатока индийской культуры, за знакомство с прекрасным человеком и замечательным скульптором Кармел Берксон, которая сорок лет прожила в Бомбее / Мумбаи и которая в свою очередь связала меня с Кармен Кагал, а та представила меня нескольким кураторам мумбайских музеев и владельцам работ Магды Нахман.

Члены большой семьи Магды Нахман, проживающие в Швеции, Англии, Уэльсе, Швейцарии и в России от Москвы до Сибири, щедро делились со мной своими воспоминаниями, семейной перепиской, работами Магды и фотографиями, без чего история Магды Нахман была бы еще более неполной, чем это, к сожалению, есть. В частности, я благодарна Тео Ленеру, Софи Сейфалиан, Маргрет Прайс, Наталии Микаберидзе, Оксане Селивановой и Алексею Кнорре.

Джеру Чавда, дочь художника и друга Магды Шиавакса Чавды, была моим верным спутником на художественных выставках и в прогулках по Мумбаи.

Владельцы произведений Магды в Индии поделились со мной своими воспоминаниями и позволили сфотографировать принадлежащие им картины; это Ширин Сабавала, Хира и Адреан Стивен, Сарью Доши, Рошан Купер, Майя и Айеша Малхотра, Шаред Патель, Дэррил и Брайан Д’Монте. Я также благодарна другим владельцам работ Магды, которые нашли меня в интернете и прислали мне репродукции принадлежащих им картин, а именно Жаклин Хейл (США), Ноаму Муалему Йосефу (Израиль), Джону Бернсу, Энн Вудхолл и Луи Прайсу (Великобритания).

Я выражаю благодарность Оиндриле Райчаудхури, архивисту Института фундаментальных исследований Тата в Мумбаи.

Я благодарна редакторам издательства Academic Studies Press – Анджеле Бринтлингер и Екатерине Яндугановой за их профессионализм и доброжелательность, а Александре Глебовской – за квалифицированную и деликатную редактуру русскоязычного текста и чувство юмора.

Я приношу свою благодарность колледжу Franklin & Marshall за финансовую поддержку моих исследований, позволившую мне работать в России, Великобритании и Индии.

Я особенно обязана моему другу и коллеге Лене Неклюдовой, которая работала со мной в нескольких московских архивах, сопровождала меня в поездке в Усть-Долыссы и стала соавтором трех статей, связанных с этой биографией. Ее острый слух и требовательные вопросы спасали меня от фальши.

Я в долгу перед Давидом Крамером – моим самым проницательным читателем, беспощадным критиком, придирчивым редактором английского текста, неизменным вдохновителем.

Предисловие

В моем рассказе о художнице Магде Нахман будет много белых пятен, которые трудно заполнить. Ее поколение ушло, и сведения о ее жизни и творчестве приходится собирать по крохам в архивах, периодических изданиях того времени, по музеям и частным собраниям, в биографиях ее друзей и родственников. К тому же ей выпало жить в период эпохальных исторических сдвигов, которые не пощадили ни ее картин, ни свидетельств о ней. Я начала свое знакомство с Магдой по ее письмам. Их сохранилось и попало в мои руки немало. Благодарить за это надо ее ближайшую подругу, художницу Юлию Леонидовну Оболенскую, и исследователя жизни и творчества Марины Цветаевой Викторию Александровну Швейцер.

Виктория Александровна собиралась писать книгу о Марине Цветаевой. Она работала в РГАЛИ (ЦГАЛИ в ее время), изучая среди всего прочего фонд Оболенской – приятельницы Волошина и частой гостьи Коктебеля, сыгравшей важную роль в жизни Цветаевой. В архиве Оболенской нашлись и письма художницы Магды Нахман, автора единственного прижизненного живописного портрета Цветаевой: он был написан в Коктебеле в 1913 году. Закончив книгу «Быт и Бытие Марины Цветаевой» (1988), Виктория Александровна решила заняться историей Коктебеля как артистической колонии начала XX века. Она собрала много архивных документов из фонда Оболенской и из фонда Максимилиана Волошина в ИРЛИ, но времени на большую работу не нашла. В конце концов часть собранного ею материала попала в мои руки. С этого и началось мое исследование.

К сожалению, архив Оболенской оказался разрозненным. Сама художница надеялась поместить его целиком на хранение в Третьяковскую галерею. В конце 1920-х годов она отдала туда некоторые подготовленные ею материалы. Туда же в 1941 году, перед эвакуацией из Москвы, принесла зашитые в мешок дорогие ей письма. После ее смерти в 1945-м оставшийся архив (дневники, письма, картины) был свезен в Государственный литературный музей (ГЛМ) и оприходован как «выморочное имущество». Так как объем этого «имущества» оказался для ГЛМ неподъемен, часть его отдали в Третьяковскую галерею, часть попала в Р(Ц)ГАЛИ, большое количество документов разошлось по другим хранилищам[1]. Очевидно, в момент поступления этого материала в архивы мало кто понимал его ценность. Кое-что было списано «за ненужностью». Многое долго лежало неразобранным. А между тем здесь были картины самой Оболенской и картины, отданные ей на хранение, ее дневники (в том числе коктебельские), воспоминания о Л. С. Баксте и художественной школе Е. Н. Званцевой, письма известных поэтов, писателей, художников и письма ее друзей.

Интереснейшая часть архива – это письма подруг Оболенской, молодых художниц, учениц Л. С. Бакста, М. В. Добужинского и К. С. Петрова-Водкина в художественной школе Е. Н. Званцевой, открытой ею в Петербурге в 1906 году. Эта дружеская переписка велась с 1908 по 1922 год – до тех пор, пока события не разбросали подруг по всему свету. Все они превосходно владели словом, ярко описывали свою эпоху с точки зрения обыкновенного человека, оказавшегося в гуще исторических событий, культурных и политических. Часть этой переписки я и получила в дар от Виктории Александровны.

Перечитав письма несколько раз, я решила, что буду писать биографию Магды Нахман. Надо признаться, это было смелое решение: кроме ее имени, писем из разных городов и селений с упоминаниями неизвестных мне инициалов и одной картины ее работы (портрета Цветаевой), я ровно ничего о ней не знала. Где и когда она родилась; в какой семье выросла; каким художником была; почему переписка оборвалась в 1922-м – все это было мне неизвестно. Но по письмам я почувствовала, что Магда – родной мне человек, а ее жизненный опыт отражает историю первой половины XX века.

Рис. 1. Магда Нахман. Хильда Хольгер (Hilde Holger Archive © 2001 Primavera Boman-Behram, London UK)

Имя Магды в интернете в сочетании с именем Марины Цветаевой тут же выдало мне портрет поэта и цитату из письма Магды о смерти младшей дочери Цветаевой Ирины. Письмо было написано в Москву Юлии Оболенской из деревни Усть-Долыссы. Каким образом, зачем Магда оказалась в этой деревне в 1920 году? Как она узнала там о смерти Ирины, когда ее подруга в Москве об этом еще не знала?

С каждой находкой в интернете множились и загадки. Нашлись ссылки на рисунки Магды для детского еврейского альманаха, выпускавшегося в 1928–1931 годах в Берлине. И тут же было сообщение, что на обложке перевода романа В. В. Набокова «Подвиг» (Glory, 1971) – портрет писателя работы М. Нахман 1933 года. Значит, Магду надо искать и в Берлине.

Виктория Александровна упомянула однажды, что, кажется, Магда вышла замуж за какого-то индийца, приехавшего в Россию на второй съезд Коминтерна, по фамилии Ачариа или Ачарья. М. П. Т. Ачария оказался хорошо известным деятелем индийского национально-освободительного движения. Из статьи в интернете я узнала, что он действительно провел несколько лет в Советской России, но покинул ее в 1922-м «с русской женой». Умер Ачария в Индии. Если Магда действительно вышла за него замуж, поехала ли она за ним в Индию?

Я начала искать европейских беженцев, проживавших в 1930-40-х годах в Индии, и наткнулась на имя известной танцовщицы Хильды Хольгер, которая приехала из Вены в Бомбей в 1939 году и открыла там школу современного танца. На ее сайте в разделе «Archive Art Collection» я напечатала «Магда Нахман» и увидела рисунок с подписью: «Бомбей – Хильда. Работа Магды Нахман» (рис. 1).

Я не поверила своим глазам. Но за этой находкой последовали другие: несколько портретов Хильды, ее маленькой дочери Примаверы и эскизы костюмов к балетным постановкам в школе танцев – все работы Магды. С создателем сайта можно было связаться по электронной почте. Им оказалась сама Примавера Боман-Бехрам. Прим, как я стала скоро звать ее, жила в Лондоне, куда ее мать вместе с мужем, известным гомеопатом доктором Ардеширом Кавасджи Боман-Бехрамом, и дочерью переехала из Бомбея в 1948 году. Теперь трехэтажный лондонский дом Прим заполнен архивом ее матери, документирующим ее долгую, богатую событиями карьеру, в том числе и индийский период с 1939 по 1948 год. В этих документах остался и след Магды.

Таким образом, получалось, что Магда жила в России в эпоху Серебряного века, двух революций 1917 года и Гражданской войны. Она была в Германии во время прихода к власти Гитлера (о чем говорит время написания портрета Набокова). И она же была свидетельницей освободительной борьбы в Индии и установления там независимости. Ну и выпало же на ее долю!

Скитания Магды по белу свету подтвердились самым неожиданным образом. Пока я искала следы Магды в интернете, ее внучатая племянница Софи Сейфалиан проводила свои собственные генеалогические исследования и в поисках своей дальней родственницы нашла меня, так как к этому времени мое имя уже было связано с именем Магды в нескольких моих публикациях. Когда я увидела письмо Софи на экране компьютера, моим первым порывом было лететь первым же рейсом в Лондон, где она жила. Поостыв немного, я решила ей позвонить. Скоро я стала обладательницей семейных преданий и фотографий, газетных вырезок из Индии – критических статей и некрологов, копий картин Магды, сохранившихся у ее сестры в Швейцарии.

Передо мной развернулась картина моих будущих путешествий: города и деревни, где Магде приходилось жить, где-то год, где-то десять лет, где-то дольше. Мои маршруты пролегали через Россию, Германию, Швейцарию, Индию и доходили до Англии. Мне надо было найти ее работы и понять, что значило для нее искусство, удалось ли ей остаться художницей несмотря на все трудности эмигрантской жизни. Я отправилась в путь в поисках Магды.

Глава 1

«Великая маленькая леди художественного мира Бомбея»

По следам Магды

Магда Нахман умерла в Бомбее 12 февраля 1951 года на шестьдесят втором году жизни.

Судьба нанесла жестокий удар миру искусства. Печальная новость ожидала множество художников и любителей живописи, пришедших в этот понедельник в выставочный зал Института иностранных языков на открытие выставки многогранного художника Магды Нахман. Магда Нахман, как было объявлено, скончалась за несколько часов до открытия выставки[2].

Из этого некролога, опубликованного в бомбейской «Free Press Bulletin» и многих других индийских газетах, ясно, что Магда была известна и пользовалась уважением публики, интересующейся искусством, а также любовью друзей, в чьих воспоминаниях она предстает скромным, чутким и деликатным человеком. В одном из некрологов ее называют «Великой маленькой леди художественного мира Бомбея». Половина номера журнала «Aesthetics» за январь – март 1951 года посвящена статьям о Магде, написанным европейцами и индийцами, хорошо ее знавшими[3]. Все авторы отзываются о ней с искренней теплотой и сочувствием.

В письме к Хильде Хольгер Чарльз Петраш, венгерский журналист, эмигрировавший в Индию в 1930-х годах, друг и почитатель Магды, создатель Института иностранных языков (ИИЯ) в Бомбее и организатор многих художественных выставок[4], писал:

12.2.51 умерла Магда Нахман, за два часа до открытия своей выставки в ИИЯ в Бомбее, так что Оскару Брауну[5] пришлось открыть ее как мемориальную. Пришло более 500 человек, и через час было продано картин на 6000. В газетах появились заметки о ней и о выставке. В них пишут, что Бомбей никогда не видел такого блестящего общества, как в тот вечер. Да, поздновато… не так ли?

Действительно, поздновато. Магда прожила всю свою взрослую жизнь в нищете, часто голодая, не имея возможности купить хорошую бумагу и необходимые краски. В Индии она наконец стала признанным художником и наставником нового поколения индийских живописцев.

Магда попала в больницу с инсультом за месяц до открытия персональной выставки в ИИЯ, которая была организована друзьями, чтобы собрать деньги на ее лечение. Больница Святого Георгия, где она умерла, была больницей для бедных, в которой санитарные условия и медицинская помощь оставляли желать лучшего. Тем не менее, возможно, о Магде там заботились лучше, чем о местных: все-таки она была «белая», что в 1951 году, совсем вскоре после того, как англичане покинули страну, все еще давало определенные преимущества.

Индия! Какое маловероятное место эмиграции для девушки из Санкт-Петербурга. Известно, что после революции 1917 года и Гражданской войны русские эмигранты устремились в Константинополь, Прагу, Ригу, Берлин, Париж, Харбин; в 1930-х годах европейские евреи бежали в Палестину, Южную Америку или Соединенные Штаты. Но очень немногие из тех, кого коснулись события того времени, оказались в Индии. Опасаясь профессиональной конкуренции и социального бремени, британцы, как известно, скупились на визы, а те немногие, которые они выдавали, предназначались молодым профессионалам. Британская политика ограничивала въезд в Индию даже лицам, не замеченным в политической неблагонадежности, и тем, чьи друзья или родственники в Индии были готовы оказать им финансовую поддержку. Цифры пугают: с января 1938-го по февраль 1939 года правительство Индии, решив, что не более 150 иностранцев будут допущены к участию в конкурсе на работу в стране, выдало всего 269 въездных виз еврейским беженцам, в их числе было 128 женщин и 16 детей[6]. Петрашу, Хольгер и Нахман просто повезло. Среди других, получивших права на въезд в страну, были чешский редактор, сценарист и кинематографист-авангардист Вилем Хаас и его друг композитор и музыковед Уолтер Кауфманн, родом, как и Хаас, из Богемии, который в 1936 году создал позывные для All-India Radio. Несколько австрийских художников и коллекционеров тоже попали в Бомбей, а затем сыграли заметную роль в продвижении и поддержке современного индийского искусства.

Рис. 2. Ученицы Хильды Хольгер на пляже Джеху в Бомбее (Hilde Holger Archive © 2001 Primavera Boman-Behra, London UK)

Магда прожила в Бомбее с 1936 до 1951 года. Город был застроен англичанами в стиле неоготики. В середине 1930-х Бомбей превратился в строительную площадку. На осушенных участках, отвоеванных у Аравийского моря, строились дорогие многоквартирные дома и офисы в стиле ар-деко. Открывались новые кинотеатры, напоминавшие дворцы. Наряду с автомобилями, все еще использовались легкие кареты, частные и наемные. Город утопал в зелени. Жители роскошных домов заказывали Магде свои портреты.

Городская беднота селилась в рабочих кварталах. Их обитатели, базары, где крестьяне продают свой товар, уличные торговцы, мальчишки-разносчики населяют картины Магды. Она жила среди них и писала их, передавая человеческое достоинство и физическую красоту своих моделей.

Я приехала в Мумбаи, чтобы пройти по нему вместе с Магдой. Моя первая прогулка началась наутро после приезда.

Я не знала, что гостиница, где я остановилась, расположена недалеко от океана: ночью, когда я приехала, его видно не было. Проснувшись утром, я первым делом поглядела в окно и чуть не замурлыкала от восторга. Передо мной открылся вид на серый безбрежный простор. Я быстро собралась, съела оставшийся апельсин, вышла из гостиницы и очутилась на пляже.

Рис. 3. Ученицы Хильды Хольгер на пляже Джеху (Hilde Holger Archive © 2001 Primavera Boman-Behram, London UK)

В этот ранний час пляж, окутанный легким туманом, был почти пуст. Несколько человек занимались йогой, кто-то совершал пробежку вдоль воды, фотографы расставляли свои лотки в ожидании заказчиков, одинокий нищий вяло бродил от одного к другому. Ко мне подошла девочка лет восьми с младшим братом; дети поздоровались по-английски и пожали мне руку. С ними был мужчина, очевидно отец; он поощрительно кивал головой. Я спросила, как называется это место, и услышала в ответ: пляж Джуху. У меня перехватило дыхание. Это был пляж, куда Хильда Хольгер привозила своих учениц; здесь она с ними танцевала в костюмах, сшитых по эскизам Магды. Позже я узнала, что в центральной части города, где была расположена студия Хильды, пляжи были гораздо меньше и многолюдней. А здесь были простор, свобода (рис. 2 и 3).

Хильда и Магда стали близкими подругами. Хильда родилась в Вене в 1905 году в еврейской семье. Ее призванием стал современный танец. Она с успехом выступала на европейских сценах. В 1926-м она открыла студию современного танца в Вене, которая быстро приобрела известность. Но весной 1938-го ей, как еврейке, было приказано закрыть студию и прекратить выступления. По рассказам ее дочери Примаверы, Хильда отнеслась к этому легкомысленно, не поверила в серьезность происходившего. Подумала, что сезон все равно идет к концу, приближаются летние каникулы. Там видно будет.

Однако к осени положение оказалось гораздо страшней, чем она предполагала, а весной 1939-го стало угрожающим. Случайно столкнувшись со знакомым на улице, она пожаловалась ему. Он предложил переправить ее в Индию. Через день она была на пути в Марсель, а там пересела на пароход до Бомбея. Ее мать даже умудрилась отправить сундук с ее костюмами и фотографиями с тем же пароходом. Вся семья Хильды осталась в Вене и погибла в Катастрофу.

Так в Бомбее встретились и подружились две беженки: Хильда из Вены и Магда из Петербурга. Магда с детства говорила по-немецки так же хорошо, как и по-русски. Французский и английский выучила в школе и владела ими свободно. Я предполагаю, что между собой подруги говорили по-немецки, а на людях по-английски.

В Бомбее, в 1941 году, Хильда вновь открыла студию танца, которую она назвала «Школа современного художественного движения». Магда делала эскизы костюмов и декораций для ее спектаклей. Сохранилось несколько картин с изображением танцующей Хильды и несколько карандашных портретов Примаверы, выполненных в 1946–1948 годах (рис. 4 цв. вкл.).

Одна из учениц Хильды, Нергиш Теджани, вспоминает о Магде:

Я никогда не забуду Магду Нахман. Хильда нарядила меня в костюм клоуна <сшитый по эскизу Магды>. Магде он очень нравился, и она меня в нем нарисовала. Магда была небольшого роста, полная, с короткой шеей и полными ногами с толстыми щиколотками, возможно, опухшими. Когда мы были знакомы, она, кажется, начинала седеть. Ее муж был невысоким, очень худым, смуглым человеком в очках с темной оправой. Он бродил по квартире в одном лишь полотенце, обернутом вокруг пояса. Мне запомнилось, что он обращался к ней так, как будто был все время раздражен. Возможно, ему не хватало уединения: натурщики и модели постоянно приходили в дом. Еще там было много кошек, которые входили и выходили, когда хотели.

У Магды и ее мужа – кажется, его звали Ачария – было множество кошек, они меня постоянно щекотали, пока я позировала для портрета у них дома, где-то за Марин-Драйв – рядом с водой. Она сильно огорчалась, когда я двигалась, даже если кошки делались несносными[7].

Это воспоминание Нергиш о детстве относится к 1945 году. Очевидно, Магда уже хворала.

В студии Хильды Магда познакомилась с другими художниками, приходившими делать наброски с учениц. Среди них был Шиавакс Чавда, ученик Владимира Полунина, в свое время работавшего с труппой Дягилева в Лондоне, а до этого учившийся у Бакста, одного из создателей русских балетов в Париже и одного из основных художников труппы Дягилева. А ведь Магда тоже была ученицей Бакста – тоненькая ниточка связи, ведущая к пониманию друг друга. По программам спектаклей Хильды видно, что иногда Чавда и Магда работали вместе.

Какой счастливый случай привел меня в первый же мой день в Индии на пляж Джуху, где некогда танцевала Хильда в костюме, сконструированном Магдой? Я решила, что это хорошее предзнаменование.

В Мумбаи меня ждала комната в большой квартире, в которой я намеревалась провести полтора месяца. После прогулки по пляжу Джуху я взяла такси и отправилась к хозяйке квартиры. Оказалось, что в одной из комнат доживала свой век сестра ее покойного мужа, другие комнаты сдавались. Квартира была расположена в самом удобном для меня районе города. Я могла дойти пешком до всех музеев и библиотек, которые наметила посетить.

Рис. 4. Магда Нахман. Портрет Примаверы, 1948 (Hilde Holger Archive

© 2001 Primavera Boman-Behram, London UK)

Полтора месяца. Был только день первый, но я уже чувствовала, что время ограниченно. Сразу после ухода моей хозяйки (которая сначала повозила меня по магазинам, а потом накормила обедом в своем клубе) я собралась звонить тем, с кем хотела встретиться. Длинный список имен и мест я составила заранее и понимала, что нельзя терять ни минуты. Первую встречу я хотела назначить на следующий день на девять часов утра. К счастью, в квартире жил помощник, который готовил всем завтраки и обеды. Когда я попросила его принести завтрак в полвосьмого, потому что мне надо быть в городе к девяти, он сказал: «К девяти? Гм… Почему бы вам не назначить встречу на десять тридцать или одиннадцать? Это будет девять по индийскому времени». Разумеется, он оказался прав.

На следующее утро я встретилась с Майей Малхотра. Ее портрет Магда написала за несколько месяцев до своей смерти, в 1950 году – Майе было тогда девять лет. Когда я договаривалась о встрече, она была в шумной компании. Единственное, что я смогла расслышать в телефонной трубке:

– Приходите в «Бомбей-Джимхана», к двенадцати.

– Что? Куда?

– Да просто спросите кого-нибудь. Вам скажут.

Мне действительно сказали. «Бомбей-Джимхана» – это клуб. Почти все состоятельные жители Мумбаи принадлежат к какому-нибудь клубу (как моя хозяйка, например), и названия клубов хорошо известны.

Родители Майи хотели заказать Магде портреты своих троих детей, но Магда успела написать только портрет старшей дочери (рис. 5 цв. вкл.).

Рис. 5. Магда Нахман. Портрет Майи Малхотра, 1950 (пастель, любезно предоставлено Ayesha Malhotra)

Как вспоминала Майя – шестьдесят четыре года спустя, – в течение недели каждое утро семейный шофер привозил ее к Магде. (По другим свидетельствам, Магда работала над портретами гораздо дольше.) Майя помнила светлую просторную студию в квартире на третьем этаже, с большими окнами, выходящими на океан. Внизу был круглый сад. Майя все время повторяла, что это был хороший район, хороший адрес, Малабар-Хилл, при этом она помнила, как ее родители говорили, что Магда очень бедна и замужем за коммунистом.

Я хотела увидеть то место, где жила Магда. Майя сразу согласилась отвезти меня к ее дому. Мы взяли такси и быстро оказались на Малабар-Хилл. Точного адреса Майя не знала, но помнила, что дорога шла вверх, к дому вела извилистая подъездная дорожка. Мы подъехали к группе строений под номером 64 по Уалкешвар-Роуд. На письмах Ачарии к племяннице Магды в Швейцарию, копии которых переслала мне Софи, значился дом под номером 63 по той же улице, на другой стороне, ближе к океану. Но там не было извилистой подъездной дорожки, ведущей вверх. Подвела ли Майю память? Или номер дома изменился? В любом случае, Майя вряд ли могла знать номер дома. Жители Мумбаи / Бомбея пользуются не номерами домов, а их названиями. Например, диктуя свой адрес, они могут сказать: «Мой дом называется “Ласточка”; он стоит около банка напротив большой старой смоковницы на такой-то улице».

Мы стояли, рассматривая дом 64, и вдруг Майя вспомнила, что в этом доме живут ее знакомые. Ее неуверенность сменилась решимостью. Она позвонила мужу, узнала номер их телефона, и через несколько минут мы уже поднимались на четвертый этаж. Как оказалось, весь комплекс построек под номером 64 принадлежал ее знакомым, а до этого домами владели их родители. Они знали здесь все и всех. О Магде они никогда не слышали.

Нам предложили чай, от которого нельзя было отказаться, хотя таксист ждал нас внизу. За чаем выяснилось, что племянник нашего хозяина зачислен в колледж, где я преподаю, а другой племянник поступает туда же на следующий год. Странное совпадение, но оказалось, что в Мумбаи мой колледж пользуется популярностью и молодые люди определенного класса стараются в него попасть. Это расположило хозяев ко мне, и впоследствии они стали моими проводниками по Малабару.

Вопрос о квартире Магды на время остался открытым. Несколько дней спустя я встретилась с Ширин Сабавалой, вдовой известного индийского художника Джехангира Сабавалы (1922–2011). В 1942 или 1943 году, когда Ширин было лет двадцать, она, как и Майя, позировала Магде для портрета в ее студии. Но она помнила маленькую, скудно обставленную комнату, заваленную газетами, в жалкой лачуге на улице Уалкешвар на стороне океана. Она повторяла, что Магда и Ачария были очень бедны, очень бедны. Очевидно, им кто-то разрешил поселиться в этой лачуге[8].

Воспоминания Ширин явно противоречили описанию Майи: большая светлая комната на третьем этаже с видом на океан! Майя могла перепутать студию Магды и квартиру своих знакомых с другой стороны улицы. Более вероятно, что к концу сороковых годов Магда и Ачария переехали в другую, более благоустроенную квартиру, куда и привозили Майю.

Рис. 6. Магда Нахман у входа в свой дом в Бомбее, 1938 (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Но оказалось, что Магда и Ачария поселились на Малабар-Хилл даже раньше 1943 года. Рассматривая каталоги Бомбейского художественного общества, я наткнулась на адрес Магды в выпуске за 1937 год: 56 Ridge Rd., Malabar Hill, Bombay 6, а через несколько месяцев получила подтверждение еще из одной пачки открыток, которые мне переслала Софи. Эти открытки бабушка Софи, сестра Магды, посылала своей дочери. В одной из них, с датой «1938 год», был указан «новый» адрес Магды, такой же, как и в каталогах (56 Ridge Rd., Malabar Hill). Здесь же была фотография, присланная Магдой сестре, где она стоит на фоне своей квартиры, расположенной на первом этаже (рис. 6). На обратной стороне фотографии написано по-немецки: «Позади дверь и окно моей квартиры. Перед входом во двор. Как видишь, я отрастила волосы, чтобы выглядеть аккуратней. Снято в январе».

Малабар-Хилл – полуостров на юго-западе Бомбея, омываемый Аравийским морем, – стал домом для Магды если не сразу после ее переезда в Индию в 1936 году, то вскоре после этого.

По описанию Ширин Сабавалы, Магда была «небольшого роста, милая, с очаровательным лицом». Портрет, для которого Ширин позировала в красном сари, писался долго. Магда странно держала кисть: ее большой палец был искривлен («возможно, артрит» – сказала Ширин). Когда портрет был закончен, бабушка Ширин отказалась заплатить за него сто рупий, и портрет пропал. А жаль. Я познакомилась с Ширин, когда ей было под девяносто, но она и тогда была красива и грациозна и преподавала йогу. Про себя я обращалась к ней, используя французский эпитет distinguee.

Ширин показала мне портрет своего мужа, написанный Магдой в 1942 году (рис. 7 цв. вкл.). Они оба хорошо знали Магду и были о ней высокого мнения. Маленькая, скромная, тихая, она вызывала уважение. По своему стилю работы Магды были далеки от работ художников того круга, к которому принадлежал Джехангир Сабавала. Тем не менее они относились к ней с почтением, восхищались ее картинами и многому у нее научились. Ширин печально качала головой: «Не красавица, но с очень хорошим лицом. Вдумчивые глаза. Вдумчивые глаза».

Рис. 7. Магда Нахман. Портрет художника Джехангира Сабавалы, около 1943 (любезно предоставлено Shireen Sabavala)

Майя привела меня в район, где жила Магда. Она связала меня с людьми, которые могли мне его показать. Малабар-Хилл – один из старейших районов Мумбаи. Высотные здания, выросшие здесь в последние годы, затеняют старомодные, небольшие дома на Уалкешвар-Роуд. Некоторые бунгало, как их здесь называют, изысканные по своей архитектуре и утопающие в зелени, все еще гнездятся по краям полуострова. Здесь находится священный лес с «Башней Тишины», куда благочестивые парсы привозили своих мертвых и оставляли на съедение стервятникам. Стервятников больше нет. Они вымерли, поедая туши коров и буйволов, которым при жизни давали лекарство диклофенак. Над башней действительно тишина.

Рис. 8. Магда Нахман.

«Бомбейская улица» (Каталог Бомбейского художественного общества, 1937)

На вершине холма стоит старинный индуистский храм, перед ним – священный пруд. И храм, и пруд были здесь задолго до возникновения города. Слово «Уалкешвар», название главной улицы Малабара, значит «Бог песков». По легенде, по пути на Ланку (Цейлон) в поисках своей жены Ситы бог Рама остановился на том месте, где теперь стоит храм. Следуя совету браминов-аскетов, он, чтобы вернуть свою жену из лап Раваны, бога демонов Ланки, построил здесь лингам, символ божественной творящей силы, для поклонения Шиве. Рама отправил своего брата Лакшману в Бенарес за лингамом высшей силы, а сам тем временем создал лингам из песка на морском берегу и совершил над ним Прану Пратишту, или церемонию создания жизни. Я не сомневаюсь, что Магда знала эту легенду.

Окруженный лесом особняк губернатора занимает большую часть полуострова. Леса здесь – доисторические джунгли. Вот как видела Магда свой район (рис. 8) – и даже эта черно-белая репродукция отражает поток света, заливающий полуостров.

Хотя Магда и не жила в зданиях под номером 64, куда привела меня Майя, там жил другой художник – Кришнэджи Хоулэджи Ара (1914–1985), который стал другом и учеником Магды. Он занимал небольшую комнату на первом этаже главного дома. Ара был сыном шофера из низшей касты. Он не получил формального образования и зарабатывал мытьем автомобилей, а в свободное время занимался живописью. Несколько человек сыграли ключевую роль в творческой жизни этого крупного индийского модерниста, и Магда была одной из них[9]. Она была на двадцать пять лет старше Ары, но так же бедна, как и он. Они жили через дорогу друг от друга и стали друзьями. Магда давала уроки рисования молодому художнику. Позже, когда я увидела портреты Ары, меня поразили глаза его моделей – они напомнили мне портреты, написанные Магдой.

О том, что Магда и Ара жили по соседству, я узнала от одного из старейших художников Мумбаи – Акбара Падамзее, к которому я отправилась через несколько дней после моего визита на Уалкешвар. Мне сказали, что господин Падамзее болен. Он сидел в инвалидном кресле за маленьким столиком в глубине светлой гостиной, как махараджа на помосте, и принимал посетителей. Несколько гостей уже сидели перед ним полукругом на некотором расстоянии. Я спросила, знал ли он Магду. Тихим, старческим голосом он ответил:

Вы говорите, она умерла в 1951-м? Я слишком молод, чтобы помнить ее. Я уехал в Париж в 1950-м или, может быть, в 1951-м. Я был мальчишкой, очень молодым. В городе было Бомбейское художественное общество[10], они проводили выставки. Там выставлялись Хусейн, Раза и Соуза. И был этот человек, Шлезингер, он был евреем, приехал из Германии. Он пришел на выставку Бомбейского художественного общества, Хусейн заметил иностранца и решил подойти к нему. Шлезингер сказал Хусейну: «Вы художники, но вы не знаете, что такое искусство». «Что такое искусство?» – спросил Хусейн. И Шлезингер ответил: «Эгон фон Шиле – это искусство. Приходите ко мне домой. Я покажу вам, что такое искусство». Шлезингер показал ему свои художественные альбомы. Хусейн ничего не знал об этом искусстве. Затем все художники начали использовать его дом в качестве библиотеки. Потом Раза пошел поговорить со Шлезингером. Он посмотрел на картины Оскара Кокошки и увидел, что пейзаж можно нарисовать сверху.

– Да, – вставила я, – картина Разы «Вид Бомбея с Малабар-Хилл» – это вид сверху, как если бы он был написан из окна студии Ары.

– Ах, Ара, – задумался господин Падамзее:

Я очень часто ходил к нему в студию. Однажды на выставке набрался храбрости и подошел к нему, мне было около 17 лет, а он уже был известным художником. Но я хотел поговорить с ним, и он пригласил меня к себе в мастерскую. <…> О… О… подождите… Конечно, я знал Магду Нахман! Она жила напротив студии Ары. Однажды я пошел к Аре, и он сказал, что Магда горько жалуется на Бомбейское художественное общество. Они не приняли ее работу. Ара тогда сказал, что Магда придет. А потом она действительно пришла. Она была сильной женщиной, небольшого роста, совсем некрасивой, некрасивой, но очень сильной, очень сильной. Теперь я вспомнил. Она вбежала с какой-то бумагой в руке и закричала: «Они меня отвергли! Они отвергли меня! Кто они, чтобы отвергнуть меня? Что они знают об искусстве? Они отвергли мою работу!» Она стояла там… ужасно. Затем Ара познакомил нас, она подвела меня к окну и показала свою студию. Я видел ее, я разговаривал с ней. Теперь я вспомнил.

Я гуляла по Малабар-Хилл, заходила в богато украшенные индуистские и джайнистские храмы, о которых, должно быть, знала и Магда. Даже сейчас этот район отличается от остальной части города. В нем есть что-то домашнее – дети, играющие вокруг водоема на вершине холма, молодые женщины с корзинами для белья.

Рис. 9. Магда Нахман. «Возраст» (Каталог Бомбейского художественного общества, 1947)

Магда и Ара запечатлели свой район и его людей в красках: дома, океан и тяжелую жизнь бедняков, своих постоянных спутников. Хотя Малабар был хорошим местом, как утверждала Майя, многие покинули город в годы войны, и хозяева с удовольствием сдавали жилье и по более низким ценам (именно поэтому даже Ара мог позволить себе комнату здесь). Как вспоминала родственница знакомых Майи, во время войны какие-то «иностранцы» жили в лачуге в комплексе номер 63 по Уалкешвар, и детям из соседних домов не разрешалось беспокоить их. Это, должно быть, была Магда – иностранка!

Как мне хотелось увидеть образы, встававшие перед глазами тех, кто делился со мной воспоминаниями! Очевидно, это были разные образы, но для всех была узнаваема картина Магды «Возраст» (рис. 9). Во дворах Малабара растут такие деревья.

Художники, которых господин Падамзее упомянул в нашем разговоре, встретились в Бомбее в конце 1930-х годов и к концу 1940-х объединились в Группу прогрессивных художников, или прогрессистов. Во многих газетных сообщениях имя Магды окружено их именами: хотя ее работы были в совершенно ином стиле, она выставлялась вместе с ними. Лидером прогрессистов был Фрэнсис Ньютон Соуза. Искусствовед Парта Миттер описал годы формирования бомбейских прогрессистов: «С европейским модернизмом их познакомили три эмигранта из Вены: Вальтер Лангхаммер, Руди фон Лейден и Эммануэль Шлезингер, которые увели этих художников далеко от провинциального модернизма Великобритании»[11].

Другой историк искусств, Яшодхара Далмия, в своей книге «Создание современного индийского искусства: прогрессисты» подтверждает слова Миттера: «По причуде судьбы эмигранты военного времени из Европы, поселившиеся в Бомбее, оказались глубоко вовлеченными в <современное> искусство и заняли центральное место в его развитии в Индии в годы его становления». Она называет те же три имени. Хотя Магда и не упоминается в этих книгах, она участвовала в развитии описываемых авторами тенденций. Эти художники и меценаты не только покровительствовали прогрессистам, но и привили им европейский взгляд на искусство, который радикально отличался от подхода Королевской академии художеств, преподаваемого в художественных колледжах Индии[12].

Бомбейские прогрессисты происходили из разных слоев общества и представляли различные религии, этнические группы и языки. Немногочисленную, но яркую группу отличала исключительная творческая смелость, что стало привлекать внимание городской элиты. Одним из покровителей индийского авангарда был Кеку Ганди, позже основатель знаменитой галереи современного искусства в Бомбее (Chemould Art Gallery). К сожалению, господин Ганди и его жена Шаред, которые знали всех и всё в индийском современном искусстве, умерли за год до моего приезда в Мумбаи. Я познакомилась с их дочерями. Они живут в родительском «бунгало» – палаццо в районе Бандра, на севере города. Здесь я увидела картину Вальтера Лангхаммера. Впоследствии я видела еще несколько картин Лангхаммера, а также некоторые работы другого учителя и сторонника прогрессистов А. Р. фон Лейдена. Сами они не были великими художниками, тем не менее они познакомили своих учеников с новыми идеями, показали им прекрасные примеры современного европейского искусства и вдохновили их на эксперименты.

В своих автобиографических заметках Кеку Ганди писал:

Лангхаммер влюбился в свет и цвет Индии и в молодых художников. Он говорил, что здесь он видит будущее современного искусства, что в Европе все кончено. Ара, Раза, Хусейн, Соуза и Райба – великие художники-прогрессисты – стали его учениками. Каждое воскресенье для них была открыта его студия в доме на Непеан-Си-Роуд.

Он рассказывал им, что такое хорошая картина. Делился своим европейским опытом и рассказывал о событиях в мире искусства, в которых участвовал лично. Этот учитель стал для них даром небес. Он относился к ним с любовью и привязанностью. Не только художники, но и их окружение в некотором роде способствовало рождению прогрессистов. Были и другие факторы, такие, как неуклонное приближение независимости, ощущение, что теперь индийским художникам не нужно будет проходить через Вестминстер, что у Индии будут свои посольства в разных странах мира и что мы сможем устанавливать свои собственные связи…

Помимо Лангхаммера, были еще доктор Э. Шлезингер и Руди фон Лейден, оба немцы. У Руди… был младший брат А. Р. Лейден, скульптор, который в живописи подражал Лангхаммеру, за что его прозвали «маленьким Лангхаммером». Они прибыли [в Индию] до Лангхаммера, потому что их отец предвидел приход Гитлера к власти двумя или тремя годами ранее. Все они были обаятельными и общительными людьми, щедрыми <…> неожиданное прибытие всех этих европейцев, большинство среди которых составляли евреи, бежавшие из Австрии, положило начало Прогрессивному движению… С Лангхаммером приехало много профессионалов, врачей… своего рода мини-приток евреев. Они ценили искусство и с энтузиазмом покровительствовали художникам… – кому еще оно было интересно?[13]

Кеку Ганди хорошо знал Магду и любил ее; даже его дочь Ширин, которая не очень интересовалась рассказами своих родителей о старом Бомбее, помнит, что отец полюбил говорить о Магде много лет спустя после ее смерти и рассказывал про нее всем, кто был готов слушать, да и тем, кто не готов, тоже. Одна из коллекционеров из Мумбаи, искусствовед Сарью Доши, сказала мне, что именно Кеку Ганди предложил ей купить картину Магды из своей коллекции (рис. 10 цв. вкл.).

Рис. 10. Магда Нахман. Портрет женщины из Бирмы (любезно предоставлено Saryu Doshi)

Глава 2

Давным-давно

Как-то раз, уже в Индии, Магда написала подруге о своей жизни в Петербурге: «Может быть, та жизнь продолжается на некой далекой планете, но я покинула ее навсегда». Как же девочка, родившаяся и выросшая в столице Российской империи, стала «великой маленькой леди художественного мира Бомбея»?

Магда Матильда Елизавета Нахман родилась 20 июля 1889 года в Павловске, пригороде Санкт-Петербурга; ее родители вскоре переехали в столицу. Она выросла в обеспеченной семье, и это открывало ей доступ к культурной жизни города. Годы спустя, в Бомбее, Магда с ностальгией вспоминала серебряную свадьбу родителей, отмечавшуюся в 1900 году:

[Празднование] было грандиозным, с большим званым обедом, театральной постановкой и т. д. Моя мама – изящная, в серебристо-сером шелковом платье и с серебряными цветами в волосах. Я была маленькая и должна была играть роль эльфа. И я до сих пор помню серебряную корзину с чудесными орхидеями, которые мои родители получили в подарок.

Вспоминая это в Бомбее, Магда писала: «Но как далека я сейчас от их размеренной и благополучной жизни!»[14].

Ее отец, Максимилиан Юлианович Нахман, родился в Риге в 1843 или 1844 году в еврейской семье. В 1864 году он поступил на юридический факультет Петербургского университета, а в 1870-м защитил диссертацию, получив звание кандидата юриспруденции. В 1875-м он женился на Кларе Эмилии Марии фон Рёдер. Клара Александровна, как называют ее подруги Магды, принадлежала к большому петербургскому немецкому клану, который имел связи с Ригой. Ко времени рождения Магды – шестой из семи детей Нахманов – Максимилиан стал успешным юристом, работал юрисконсультом в немецком посольстве, представлял интересы нефтяной компании братьев Нобель и был держателем их акций[15], а также вел дела частных клиентов, то есть имел звание стряпчего.

При том что браки между православными и иноверцами-нехристианами были в Российской империи запрещены, лютеранская церковь против таких союзов не возражала при условии, что дети будут воспитаны в лютеранской вере. Я располагаю всего тремя метриками детей Нахманов, в том числе и метрикой Магды, но можно предположить, что все, как и эти трое, были крещены в лютеранской церкви Святой Екатерины в Петербурге. Во всех трех метриках Максимилиан вписан как исповедующий иудаизм. Однако в письмах Магды и в письмах ее друзей и родственников нет и намека на их связь с еврейством. В документах о крещении Магды в качестве ее крестных родителей упомянуты Матильда Холсон (урожденная Шоендорф), жена некоего профессора, и адвокат Артур фон Ливен (фон Ливены принадлежали к одному из старейших семейств балтийских немцев, и многие из них состояли на государственной и военной службе). Крестные других детей также были из русско-немецкой среды. Когда дети выросли и создали свои семьи, братья и сестры Магды выбирали мужей и жен в основном немецкого происхождения.

Неясно, почему, при таком окружении, Максимилиан не перешел в лютеранство, как поступали многие, в том числе его родные сестры и братья. Ведь такой переход открыл бы для него много дверей, которые оставались закрытыми даже после либеральных реформ Александра II, дал бы ему большую свободу, более широкие профессиональные возможности и полную защищенность от драконовских законов Александра III. Но Максимилиан этого не сделал. Возможно, это объяснялось чувством почтения к родителям или к другим родственникам старшего поколения, оставшимся в Риге.

Отец Максимилиана, Израиль (Юлий), в какой-то момент был купцом первой гильдии. (Внутри купеческого сословия принадлежность к гильдии зависела от состояния купца и могла изменяться с подъемами и падениями рынка.) Значительное количество Нахманов из Риги принадлежало к интеллигенции или купечеству, а некоторые из них активно участвовали в жизни еврейской общины города.

Евреи Российской империи подпадали под множество ограничений в отношении места проживания, образования и профессиональной деятельности. Однако несколько факторов позволили Максимилиану обосноваться в Санкт-Петербурге и получить диплом юриста. Будучи членом зажиточной семьи, проживавшей в более либеральной части Российской империи, он смог закончить классическую гимназию. К моменту его зачисления на юридический факультет Петербургского университета реформы Александра II предоставили евреям, получившим диплом о высшем образовании, право жительства в городе. Это право исчезнет к концу века, после убийства Александра II в 1881 году и восхождения на российский престол его сына Александра III. Но те, кто, как Максимилиан, получили право на жительство ранее, сохранили его даже при новом царе.

Примечательно, что в письмах к друзьям, написанных между 1908 и 1922 годом, Магда упоминает мать, братьев и сестер, племянниц и племянников, но в них нет ни слова об отце. Скорее всего, это объясняется тем, что Максимилиан умер до 1908 года.

Рис. 11. Фотография Магды Нахман и ее младшего брата Вальтера (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Рис. 12. Максимилиан Нахман, отец Магды (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Адреса Нахманов отражают их социальное положение и материальный достаток. Долгое время они жили на Мойке, 11, недалеко от Невского проспекта. Потом переехали на Кирочную улицу, название которой происходит от немецкого «Kirche» – церковь. На этой улице расположена одна из старейших лютеранских церквей города – церковь Святой Анны. Позже они поселились на Большой Дворянской, в новом здании с лифтом, который был необходим болезненному младшему брату Магды. Это был последний адрес Магды в Санкт-Петербурге.

Фотографии Магды, ее родителей, братьев и сестер были сделаны в фешенебельных ателье Петербурга или за границей. Они источают чувство благополучия. Фотография, на которой изображены Магда и ее младший брат Вальтер, одетый по моде того времени в платьице, была сделана в ателье Хенца Ренца и Ф. Шредера, фотографов, награжденных медалями и похвальной грамотой самого царя, как сообщается на обратной стороне паспарту (рис. 11).

Максимилиан Нахман, отец Магды, еще совсем молодым человеком запечатлен на фотографии Альфреда Лоренса, одного из старейших фотографов Петербурга (рис. 12).

Лоренс открыл студию на Невском проспект в 1855 году. Его фотографии с видами столицы и ее знаменитых окрестностей были удостоены высоких наград как в России, так и в Европе[16].

Рис. 13. Максимилиан и его жена Клара фон Редер (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Рис. 14. Две старшие сестры Магды, Эрна и Адель (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Рис. 15. «Квартет»: Магда Нахман, Юлия Оболенская, Наталья Грекова и Варя Климович-Топер (РГАЛИ, фотография из «Альбома с фотоснимками учеников школы Званцевой». Ф. 2080. Оп. 1. Д. 109)

Более поздняя фотография Максимилиана и Клары сделана в Мюнхене во время каникул (рис. 13).

А фотография двух старших сестер Магды, Эрны и Адель, в шляпах с садом искусственных цветов, была снята в Ницце (рис. 14).

Как и все ее сестры и братья, Магда училась в Училище Святой Анны (Анненшуле), основанном в 1736 году для детей из немецких семей, проживающих в Санкт-Петербурге. К концу XIX века в состав этого учебного заведения входили мужская и женская гимназии, реальное училище, начальная и подготовительная школы, а также сиротский дом. Магда училась в гимназии в момент ее наивысшего расцвета и окончила ее в 1906 году, успешно сдав экзамены по русской литературе, немецкому, французскому и английскому языкам, истории, географии, математике, физике, естественной истории, пению и стенографии. Она получила серебряную медаль, которая давала право служить гувернанткой и преподавать в прогимназиях без дальнейшего экзамена.

Как и многие молодые женщины их поколения и их круга, старшие сестры Магды не думали о призвании или профессии. Они вышли замуж вскоре после окончания гимназии, хотя старшая сестра, Элеонора, была талантливой певицей и продолжала брать уроки пения некоторое время после своего замужества. А следующая сестра, Эрна, как и Магда, получила диплом гувернантки и учительницы прогимназии, но воспользовалась им только по нужде в 1930-е годы. Третья сестра, Адель, вместе со своим мужем из Пруссии открыла училище иностранных языков в Лозанне, но неизвестно, преподавала ли она сама там.

Магда, младшая из сестер, оказалась наиболее независимой. Социальные нормы менялись, все больше женщин приобретали профессии (особенно в области образования и медицины), а Санкт-Петербург давал возможность для профессионального выбора. Магда не собиралась останавливаться на полученном в гимназии образовании. Надо было только избрать путь. Она могла стать переводчиком с немецкого, французского, английского и даже итальянского языков. Была квалифицированным стенографистом. Увлекалась историей и даже подала прошение на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета (гимназический диплом позволял ей записаться в качестве вольнослушательницы). Но самым большим увлечением Магды было искусство. Она начала посещать занятия по живописи в Обществе взаимного вспомоществования русских художников еще до окончания экзаменов в гимназии. Там она встретила других начинающих художников, и некоторые из них стали ее ближайшими друзьями: Юлия Оболенская, Наталья Грекова и Варя Климович-Топер («наш квартет», как называли себя девушки) (рис. 15). Все четверо вскоре стали ученицами великого художника и педагога Льва Бакста.

Весна 1906 года, Магде – семнадцать лет. Ее юность пришлась на время появления новых художественных форм в литературе, искусстве, театре, балете и музыке; на время социального брожения, политической нестабильности и меняющихся социальных норм, вкусов и даже моды в одежде и прическах. Такая обстановка давала надежду и звала испробовать свои силы.

Глава 3

Школа и учитель[17]

Весна двадцатого века застает нас во время полной распутицы направлений в живописи. Многое оттаяло под горячими лучами; многое разрушилось. Нагретый воздух туманен и кишит новыми существами, с блестящими, хрупкими крылышками. Быть может, им суждено жить всего лишь один день… Новые направления, новые школы растут с неимоверною быстротою.

Лев Бакст

В начале XX века в художественных школах Санкт-Петербурга господствовала консервативная методика преподавания, применяемая в Императорской академии художеств. Выставки работ учеников петербургских школ, по словам видного художественного критика Александра Ростиславова, производили «странное впечатление. Представьте себе художественную школу, в работах учеников которой менее всего сказывается именно истинная, оригинальная художественность». После посещения выставки в музее Училища барона Штиглица критик писал: «Странно выносить с выставки художественной школы впечатление, что истинная цель школы не художество, а почтенные качества: усидчивости, трудолюбия и аккуратности»[18].

Передвижники, покинувшие Академию в 1860-х годах в знак протеста против ее консерватизма, уже не могли предложить ничего нового, а некоторые из них вернулись в Академию и учили по старинке.

Позже, в 1926 году, подруга Магды, художница Юлия Оболенская, так описывала художественное образование в Санкт-Петербурге в первое десятилетие двадцатого века:

В это время Академия художеств уже не пользовалась никаким авторитетом, и преподаватели, сами академисты, отговаривали учеников от поступления в Академию. В свое преподавание они вносили ту же бессистемность, какую сами получили из Академии: оно сводилось к указанию отдельных ошибок в рисунке, а в живописи – к отдельным маленьким рецептам, различным у каждого преподавателя…. Молодежь бродила впотьмах, приходила в отчаянье, пыталась переменить школу[19].

Такова была ситуация в Обществе взаимного вспомоществования русских художников, где Магда и Юлия начали заниматься в 1906 году после окончания гимназии. Как отмечает Юлия в своих мемуарах, некоторые учителя были лучше других, и поэтому группа студентов (в том числе Юлия, Магда, Наталья Грекова и другие) обратились к администрации с просьбой дать им возможность заниматься только у этих учителей. Администрация отказалась. В знак протеста Магда и ее друзья-единомышленники решили в конце весеннего семестра 1907 года оставить Общество и пригласить одного из лучших учителей, Дмитрия Кардовского[20], вести занятия, которые молодые художники взялись финансировать сами. Они назвали будущую мастерскую «Новая школа», арендовали помещение и планировали начать занятия осенью после окончания каникул.

Но когда наступила осень, ремонт нанятого помещения еще не был завершен, и поэтому открытие «Новой школы» задерживалось. Магда и несколько ее товарищей, в том числе Юлия Оболенская и Наталья Грекова, решили использовать эту задержку и начали посещать занятия в школе Званцевой, открывшейся в 1906 году, для которой ранее они не считали себя достаточно подготовленными. Подход Льва Бакста (1866–1924), художественного руководителя школы Званцевой и одного из основателей «Мира искусства», потряс их, перевернул их представления об искусстве и его преподавании. Как позже вспоминала Юлия, «уже через месяц обучения именно у Бакста прозревшие глаза <учеников> видели остро и ярко, и мы ходили как в чаду от нахлынувшей радости нового зрения»[21].

Когда к концу осени «Новая школа» наконец открылась и им пришлось покинуть Бакста, молодые художницы восприняли это как большое несчастье. Их подавленность переходом от Бакста к Кардовскому была настолько ощутима, что через месяц соученики освободили их от обязанности платить за «Новую школу» и разрешили им вернуться в школу Званцевой. Бакст стал ключевой фигурой в их становлении как художников. Здесь же они нашли близких по духу друзей. Так, осенью 1907 года началась их серьезная профессиональная подготовка.

Следуя совету друга детства и близкого родственника, художника К. А. Сомова (1869–1939), Елизавета Николаевна Званцева (1864–1921) в 1906 году открыла в Санкт-Петербурге художественную школу. Сомов уверял ее, что «в Петербурге <была> настоятельная потребность в хорошей школе»[22]. Сама Званцева в молодости училась в Московском училище живописи, ваяния и зодчества (1885–1888), а затем в Императорской академии художеств в классе И. Е. Репина. Сильная, независимая, в каком-то смысле даже своенравная и в то же время мягкая и добрая, Званцева очаровала Репина. Он влюбился в нее, и в 1889 году, во время визита в ее усадьбу Тарталей под Нижним Новгородом, написал пять ее портретов[23]. Репин умолял ее отозваться на его чувство, посылал многочисленные письма и страдал:

Как я Вас люблю! Боже мой, боже, я никогда не воображал, что чувство мое к Вам вырастет до такой страсти. Я начинаю бояться за себя… Право, еще никогда в моей жизни, никогда никого я не любил так непозволительно, с таким самозабвением… Даже искусство отошло куда-то и Вы, Вы – всякую секунду у меня на уме и в сердце. Везде Ваш образ. Ваш чудный, восхитительный облик, Ваша дивная фигура с божественно-тонкими, грациозными линиями и изящнейшими движениями!!! Как я прежде не видел всего этого? Удивляюсь, не понимаю! Как не мог видеть раньше Ваших душевных особенностей, Вашей нравственной красоты. Ваша душа так неподражаема, так изящна, в ней столько простоты, и правды, и глубины ума…[24]

Письмо подписано «Ваш раб». Званцева не могла ответить Репину взаимностью, хотя и оставалась его преданным другом. (Елизавета Николаевна замуж не вышла, а позже – по крайней мере с 1906 года – установила отношения с Еленой Ивановной Кармин, с которой она провела всю оставшуюся жизнь.)

В 1897 году Званцева оставила Академию и вместе с Сомовым переехала в Париж, где она посещала мастерские Коларосси и Жюлиана, которые, в отличие от консервативной Французской академии художеств, принимали женщин и давали им возможность писать обнаженную мужскую натуру. Женщины-художники из многих стран Европы и Америки приезжали в Париж для занятий в этих мастерских[25], а по возвращении домой многие из них открывали художественные школы, становились хозяйками художественных салонов и всячески способствовали женскому образованию. Званцева, как и ее соученики, приобрела опыт более прогрессивного обучения искусству. Кроме того, она имела возможность познакомиться с работами знаменитых выпускников этих мастерских, таких как Пьер Боннар и Эдуар Вюйар. В отличие от многих российских художников и любителей живописи, она была хорошо знакома с импрессионизмом и постимпрессионизмом. Ее собственные художественные вкусы начали медленно меняться в сторону более абстрактных подходов (но еще в 1898 году Сомов называл ее «моя дорогая передвижница»).

Званцева вернулась в Москву в 1899 году и открыла частную художественную школу, в которой преподавали известные художники Константин Коровин, Валентин Серов и ученик Серова – Николай Ульянов. В первые годы ее московская школа пользовалась популярностью, но постепенно, по разным причинам, интерес к ней пропал, и в 1906 году по совету Сомова Званцева перевела школу в столицу. В качестве учителей Сомов рекомендовал Званцевой своих близких друзей и коллег Бакста и Добужинского (1875–1957). Елизавета Николаевна последовала его совету, а Бакст и Добужинский приняли ее предложение. Художественная мастерская Званцевой (Школа Бакста и Добужинского) просуществовала в Петербурге до 1917 года.

Бакст и сам давно думал о реформах в художественном образовании и принял руководство школой с энтузиазмом. Осенью 1906 года, сразу после открытия, Бакст писал жене: «По моему предложению переменили всю систему преподавания. Посмотрим, что из этого выйдет»[26].

Художественное мировоззрение Магды развивалось под влиянием преподавателей школы Званцевой – Бакста, Добужинского, а с 1910 года и Петрова-Водкина (1878–1939) – в ответ на множество конкурирующих тенденций, которые бушевали вокруг нее. Как писал Бакст, «весна двадцатого века застает нас во время полной распутицы направлений в живописи». Бакст вел своих учеников по этой распутице, делясь с ними своими взглядами на то, что считал ценным в современном искусстве, и помогая каждому найти свое место в нем, уводя их и от русского академизма, и от стиля модерн, в котором сам еще недавно работал.

К тому времени, когда Званцева открыла свою школу, всего через два года после закрытия журнала «Мир искусства», одним из основателей которого был Бакст, он вышел за рамки своих экспериментов в стиле модерн и его ретроспективизма. Будучи известен как мастер психологического портрета, выдающийся рисовальщик и сценограф, Бакст не оставлял поисков, постоянно меняя свой стиль и жанры. Александр Бенуа, друг и коллега по «Миру искусства», писал о нем:

У Бакста «золотые руки», удивительная техническая способность, много вкуса, пламенный энтузиазм к искусству, но он не знает, что ему делать. Бакст лихорадочно мечется и раскидывается, а между тем годы уходят и положительно становится досадно, что он не желает смириться, не желает понять круга своих весьма выдающихся способностей[27].

Именно то, что Бенуа казалось слабостью в Баксте-художнике: его метания, нежелание придерживаться единой линии и развивать один найденный стиль и жанр, готовность страстно увлекаться новыми идеями и экспериментами, – на деле явилось сильной стороной Бакста-учителя и в конечном итоге способствовало его собственному художественному росту[28].

Бакст основывал свои педагогические принципы на теоретических работах поэта и теоретика символизма Вячеслава Ивановича Иванова (1866–1949). Бакст и Добужинский были завсегдатаями собраний в «Башне» Иванова, которая находилась этажом выше в том же здании, что и школа Званцевой (рис. 16).

Рис. 16. «Башня», где находилась квартира Вячеслава Иванова (© v-ivanov.it; фотография на сайте https://arzamas.academy/materials/831; любезно предоставлено владельцем сайта Андреем Шишкиным)

Непосредственная близость «Башни» постоянно ощущалась учениками. Например, впервые придя в школу еще до появления там Бакста, Магда увидела человека, которого она приняла за него. Оказалось, это был один из самых значительных поэтов Серебряного века Михаил Кузмин, забежавший к Званцевой по дороге на «Башню». Спустя годы, в эмиграции, Добужинский вспоминал:

Званцева была своим человеком у Ивановых и была близка ко всему их кругу, а Волошин, один из ближайших друзей Вяч. Иванова, даже и поселился в квартире Званцевой и женат был на учившейся в нашей школе Маргарите Сабашниковой[29].

Все это как-то домашним образом сближало школу с «башней», и школа не могла стоять в стороне от того, что творилось «над ней». Некоторые ученики, по примеру Бакста и моему, бывали тоже посетителями гостеприимной «башни». Сама же школа под «башней» становилась не только школой, а маленьким «очагом», как бы содружеством, где в исключительной атмосфере зрело немало будущих художников[30].

Бакст использовал идеи Вячеслава Иванова о духовной «соборности» в развитии культуры в качестве философской основы для формирования художественной школы как сообщества единомышленников, объединенных общей целью. Позаимствовав термин «соборность» из русской православной религиозной философии, Иванов наполнил его более широким смыслом, связав его с выражением общих ценностей, взятых из единого источника:

Соборность есть, напротив, такое соединение, где соединяющиеся личности достигают совершенного раскрытия и определения своей единственной, неповторимой и самобытной сущности, своей целокупной творческой свободы, которая делает каждую изглаголанным, новым и для всех нужным словом. В каждой Слово приняло плоть и обитает со всеми, и во всех звучит разно, но слово каждой находит отзвук во всех, и все – одно свободное согласие, ибо все – одно Слово[31].

Бакст, основываясь на этом определении, развил собственные взгляды на современные художественные тенденции в своей главной теоретической статье «Пути классицизма в искусстве». Он писал, что, в противовес «соборности», среди врагов искусства «самый грозный, искусству вообще, школе в особенности – конечно индивидуализм, торжественно провозглашенный четверть века назад, как залог законности существования художника»[32].

Бакст считал, что европейское искусство, которое процветало с XIII века до конца XVIII, было рождено из общего желания и общего стремления всех представителей художественных школ и движений, от мастеров до подмастерьев, к общей цели – к общему пониманию того, что составляет истинное искусство; каждая школа вбирала в себя достижения своих предшественников. Но в XIX веке классическое искусство деградировало и пришло к своему концу. Оно окостенело в руках академических эпигонов.

Целью Бакста было создание художественной школы, в которой идеи и их техническое воплощение были бы разработаны в атмосфере общих усилий, как это было в древности и в эпоху Возрождения. В такой школе ценность вклада каждого в общее видение способствовала бы свободному индивидуальному развитию. Иными словами, «соборность» создавалась бы, не мешая, а способствуя развитию индивидуального «Слова». Юлия Оболенская вспоминала: «Ввиду того, что, направляя учеников к общей цели, Бакст не накладывал руку на их природные склонности, сразу стало выясняться разнообразие этих склонностей». Перефразируя своего учителя, она назвала атмосферу, созданную Бакстом в мастерской, «дыханием жизни»:

…бессознательное самочувствие было удивительным. Никогда не быть одиноким, оторванным от целого, быть частью целого, исполняющего свою задачу в общей работе, смотреть на мир такими большими глазами всей школы, и вместе с тем оставаться самим собой вопреки решительно всем другим школам, порабощенным преподавателем или образцом, всё это создавало незыблемую почву под ногами[33].

В общих усилиях Бакст видел путь к подлинно современному русскому искусству, которое, по его мнению, в тот момент находилось в зачаточном состоянии. Он считал, что современные художники не должны искать образцов в прошлом; нужно разработать новые идеалы красоты, а также формы, в которых эти идеалы могли бы найти выражение. Соответственно, копирование старых мастеров – оно являлось основным учебным методом академического обучения – было в школе Бакста запрещено. Как писала Юлия:

Разбор вещей Рембрандта и других старых мастеров должен был иметь для нас только какое-то воспитательное значение: ведь никакой непосредственной преемственности между искусством их законченной культурной эпохи и нашими попытками молодых дикарей быть не могло[34].

Бакст щедро делился со своими учениками собственными интересами: страстным изучением искусства Древней Греции, Египта, Азии, в частности японских мастеров – его восхищало их владение линией. Хотя рисунок в школе преподавал Добужинский, Бакст также был превосходным рисовальщиком. Следуя за японскими мастерами, он настаивал на важности изящной линии, выявляющей пластическую форму и главную характеристику модели. В картине Магды, сделанной десятилетия спустя после ее школьных дней, в Индии, урок, преподанный Бакстом, очевиден (рис. 17 цв. вкл.).

Рис. 17. Магда Нахман. Брат и сестра (Baroda Museum and Picture Gallery, Vadodara, India)

Неистощимое желание Бакста экспериментировать со взаимным влиянием цветов выливалось в учебные задания. Когда Магда с друзьями впервые пришла в школу Званцевой, им в глаза бросилась картина Надежды Лермонтовой, к этому времени уже год проучившейся у Бакста. На картине была изображена обнаженная женщина, полностью выполненная в оттенках зеленого. Добужинский назвал картину «зеленый самовар», не совсем понимая, к чему стремилась художница. То, что картина была монохроматической, с использованием оттенков одного цвета – зеленого, – явно бросало перчатку канонам академического искусства. Изумление, которое испытали Магда и ее друзья, увидев это изображение, уступило место желанию экспериментировать, заставить цвета говорить друг с другом или даже вступать в споры в рамках неожиданных комбинаций. Это желание стало еще сильнее, когда картина Лермонтовой была отмечена Бакстом как лучшая среди летних работ учеников. Новые ученики пытались подражать Лермонтовой, но без особого успеха: они не могли справиться с заученными навыками и предубеждениями. И только в результате длительной работы, после многих этюдов с использованием двух или трех цветов, выполненных обычно широкими мазками кисти на очень грубом холсте – типичное задание Бакста – достигалась свобода в использовании цвета.

На своем занятии Бакст обычно выбирал одну ученическую работу, все собирались вокруг нее, и учитель подробно разбирал картину, не смягчая выражений, указывая на все недостатки и ошибки в тоне и линии, в цветовых отношениях, в композиции, таким образом вырабатывая общее понимание общих целей. Однако он не предлагал никаких рецептов, как преодолеть трудности, на которые он указывал; решение художественных проблем разбираемой работы было предоставлено самому ученику – автору картины. В одном задании ученикам было предложено написать натурщицу, которая лежала частично на зеленой ткани, частично на красной. Комментируя работу Юлии, Бакст объявил, что это уже не спор красок, а жестокая драка. В воспоминаниях Юлия пишет о нескольких мучительных днях, по ходу которых она пыталась поправить дело. Наконец, во сне она поняла, что красный и зеленый должны отражаться в тонах тела натурщицы. Утром она кинулась к мольберту и с успехом применила свое открытие. Эту работу Бакст выбрал для студенческой выставки. После этого Бакст позволил Юлии использовать краплаки, которые раньше ей были запрещены, потому что она обращалась к ним всякий раз, когда не могла найти правильный цвет. «Бакст нередко налагал на учащихся подобные эпитимьи», – вспоминает она[35].

Поиски Юлии, а затем ее триумф, когда она нашла то, что искала, послужили уроком для всех учеников. Согласно ее воспоминаниям, «…это был поворотный момент в работе всего класса. Успешные работы начали появляться одна за другой»[36].

Увлеченность Бакста была заразительна и делала его преподавание увлекательным, что отмечали многие из его учеников. Юлия вспоминает, что их «занимал мир цвета яркого, звонкого, контрастного; жизнь этого цвета в его развитии, в его столкновениях с другими цветами; <их> занимали простые и важные силуэты вещей и людей с неповторяемыми типическими особенностями каждой вещи, чуждыми всякой схематичности»[37]. Вспоминая своих соучеников, она пишет и о Магде:

М. М. Нахман очень ярко проявляла себя в школе. Она отличалась чрезвычайной нервностью и остротой цвета и некоторой вычурностью рисунка, которую её товарищи почему-то называли «гиацинтами». <Нередко> маленькой, тихой и кроткой Нахман сдоставалось от учителях «Что это, наваждение? – говорил Бакст, с вежливым изумлением глядя на ядовито-пятнистый этюд ее: – Нахман, холера? – и потом с сердцем: – Хуже! Чума!»[38]

Несмотря на это, Бакст приобрел по крайней мере одну картину Магды, отобранную для студенческой выставки в 1910 году и отмеченную как «собственность Бакста». Уязвленный критическими замечаниями Бакста, его самый известный ученик – Марк Шагал – исчез на некоторое время из школы, но потом одумался и вернулся. Другой ученик, П. В. Андреев, описал разбор работ учителем с теплотой и любовью:

Передать бакстовского остроумия нельзя. Обычным добрым тоном говорится вся правда, без деликатности, но и без тени грубости и развязности. Иной раз замечания бьют больно, но всегда как-то по-отечески добродушно[39].

Юлия отмечает, что преданные ученики Бакста, ядро школы, никогда не чувствовали себя оскорбленными. Напротив, его критика придавала им энергию и упорство. Случайные люди надолго не задерживались.

Мало-помалу каждый ученик выработал индивидуальный подход к живописи в рамках общего видения, которое позволило приобрести большую свободу в обращении с цветом. Выбор цвета ограничивался лишь сущностью предмета, которой он должен был соответствовать. «Что же в конце концов давала школа Бакста своим ученикам? Очень трудно в немногих словах передать то, что было постигнуто годами непрерывных совместных упражнений, причем упражняли не столько руку, как восприимчивость»[40], – заключает Юлия.

В оценке студенческой выставки 1910 года Бакст кратко изложил результат своего преподавания:

Совместная работа школы была всегда моим принципом. Я сказал бы, что за четыре года в школе этюд писался одною общею рукою, несмотря на все разнообразие манер, исходящих от природных особенностей каждого ученика. И этот этюд постепенно совершенствовался и совершенствуется, одушевленный одним стремлением, одною задачею, понятою всеми учениками. Я старался не столько учить, сколько будить желание искания, старательно оберегая ищущий молодой глаз от фальши и рутины[41].

Рис. 18. Магда Нахман. Зарисовка выставки учеников художественной школы Званцевой, «Vernissage», 1910 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 106. Л. 19)

Бакст и сам был учеником в своей школе. За это время стиль его портретов начал понемногу меняться. Как отмечает его биограф Ирина Пружан, его «рисунок делается более скупым и обобщенным, линия приобретает особую плавность и чистоту». Особенно это заметно в более поздних портретах, «сделанных обнаженной линией, почти без использования светотени»[42]. Бакст, точно так же, как и его ученики, учился у японских мастеров. В 1909 году он прекратил работать в области графики, которая была запрещена в школе. С его собственной живописью произошло нечто, удивившее его самого: «Я окончательно перелез в ярчайшую гамму тонов, вероятно, это новая полоса, пришедшая натурально»[43]. В письме к художнице «Мира искусства» А. П. Остроумовой-Лебедевой он повторял: «Я утонул в цвете; я не хочу даже слышать о графике»[44]. Бакст отметил в себе то, к чему он вел своих учеников.

Рис. 19. Магда Нахман. «Аноним № 2». Шарж на Юлию Оболенскую, 1910 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 106. Л. 6)

Рис. 20. Магда Нахман. «Аноним № 5». Шарж на Марка Шагала, 1910 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 106. Л. 3)

Рис. 21. Магда Нахман. «Аноним № 6». Шарж на Наталью Грекову, 1910 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 106. Л. Па)

Рис. 22. Магда Нахман. «Я вас уверяю, Юлия Леонидовна! (Посетитель с принципами)» Шарж на Александра Зилоти, 1910 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 106. Л. 12)

В руках другого педагога такие, казалось бы, противоречивые требования, как общие усилия и оригинальность, высокий уровень технического мастерства и запрет на подражание и копирование, могли привести к хаосу или, возможно, свести проявление таланта лишь к одному аспекту. Успех Бакста-учителя свидетельствует о его педагогическом гении. Так, в статье, посвященной Баксту, его ученица Софья Дымшиц-Толстая замечает: «На моем учебном и самостоятельном пути я встречала многих преподавателей, но не видела никого равного Баксту»[45]. Несмотря на свои разногласия с мэтром, Шагал писал в автобиографии, что «судьбу мою решила школа Бакста и Добужинского. Бакст перевернул мою жизнь. Я вечно буду помнить этого человека»[46].

Энтузиазм Бакста заражал; его требование к ученикам работать по шесть часов в день и писать по этюду каждый день летом принималось беспрекословно. Такая напряженная работа стала для многих из них привычкой и важной составляющей жизни. Вот выдержка из письма Магды 1911 года к Юлии:

Сегодня дописала свой первый <летний> этюд. Чувствую, что путь будет верен – только путь, хоть отдельные его этапы никакой цены не имеют.… Писать и жить – это одно и то же – настолько же насколько форма и содержание одно и то же <выделено автором>. Поэтому и любишь форму, заключая в ней всю милую текучесть жизни[47].

К концу 1908–1909 учебного года Бакст счел, что его ученики готовы к выставке. 9 мая 1909 года один из одноклассников Юлии, Александр Зилоти, писал ей: «Бакст говорил, что хочет весной 1910 года сделать выставку из нас и сам выставить там несколько вещей»[48]. Магда, которой Юлия сообщила об этом, пишет скептически: «Что касается новости, то это, по-моему, одна из многих бакстовских затей, никогда не осуществляющихся, да и всем, думаю я, рано ещё выставлять»[49]. Но Юлия возразила: «Почему ты столь презрительно смотришь на Майг’ову затею, я сразу отнеслась к ней серьезно»[50].

Выставка учеников открылась 20 апреля 1910 года в помещении журнала «Аполлон». В духе коллективизма школы и для того, чтобы подчеркнуть единство художественных устремлений, картины были выставлены без имен авторов. Тем не менее мы знаем создателей многих работ, потому что Магда сделала эскиз выставки, на котором она изобразила себя подглядывающей за двумя посетителями-искусствоведами: Александром Ростиславовым, в пенсне, и Адрианом Праховым, с оперной шляпой в руке (рис. 18 цв. вкл.)[51]. Даже из этого скромного наброска видно, что основным интересом учеников-художников было соотношение цветов, влияние красок друг на друга. Рисунок Магды – единственное свидетельство об этой учебной выставке (позже кто-то, возможно Юлия, вписал имена участников). Тогда же Магда сделала карандашные портреты-наброски участников. Несколькими штрихами наметив в общих чертах контуры фигур, она сделала их абсолютно узнаваемыми (рис. 19–22).

Ко времени открытия студенческой выставки в самом конце выставочного сезона Бакст уже был в Париже. Он готовил декорации и костюмы для балетной адаптации «Шехеразады» Римского-Корсакова в антрепризе Сергея Дягилева – премьера состоялась 4 июня 1910 года в опере Гранье. Выставка не привлекла большого внимания, хотя появились четыре отзыва, в том числе очень критический, даже враждебный отзыв Репина. По словам Юлии, проносясь по выставочному залу «бурей», Репин сыпал ругательствами, а в опубликованной рецензии назвал выставку «“лепрозориум живописи”, а нас к нашему восторгу “одноглазые циклопы и пифоны”»[52]. Он, видимо, нашел предлог выплеснуть накопившееся раздражение против современных художественных экспериментов и все громче звучавшей критики в адрес Академии, где он сам был профессором[53]. Реакция Репина на выставку показала, как далеко от академизма, который Юлия называет «бесцветным, безвкусным и бесформенным»[54], Бакст увел своих учеников.

Три других отзыва были положительными, среди них – один, написанный самим Бакстом (цитировавшийся выше) как оценка его собственных методов и результатов. Бакст считал, что

истерическая форма, которую приняла за последние годы ищущая живопись, есть один из самых красноречивых показателей того, что современная живопись задыхается и мечется, не зная, как найти себя, свое законное выражение, как задыхается рыба, выброшенная из своей стихии на песок[55].

Бакст видел выход из этого безвоздушного пространства, в частности, в работе «фаланг художников ищущих, в школах художников»[56], то есть в работе не в одиночку, а совместно.

Он считал, что общность взглядов и подходов к искусству, выработанная его учениками, привела к желаемым результатам и удерживает их от бесплодного отрицания старого и от механического подражания западным художникам, направляя к новому органическому стилю.

Другие два отзыва были написаны Ростиславовым (фигура которого изображена на эскизе Магды) для газеты «Речь» и С. К. Маковским, поэтом, искусствоведом, организатором художественных выставок, издателем и главным редактором журнала «Аполлон»[57]. Маковский поздравил учеников и похвалил их учителей за то, что они не позволили молодым художникам полагаться на простые формулы и имитировать своих предшественников, «обратное тому, что мы наблюдаем хотя бы в Академии»[58], – добавил он. В выставленных картинах его особенно привлекали эксперименты в цвете, «строгий вкус» в рисунке и чувство формы, искусно переданное на холсте.

Учеников Бакста не задел ядовитый сарказм Репина; напротив, его желчность однозначно свидетельствовала о его верности реализму, который для них остался в прошлом. Что касается Маковского, хотя его журнал и стал важным форумом для обсуждения множества современных тенденций в поэзии, живописи, музыке и театре, в своих вкусах и наклонностях издатель «Аполлона» оставался преданным последователем стиля модерн. Званцевцы высмеяли эстетику Маковского и его журнала в неопубликованной пародии, которую они назвали «Дафна» в честь греческой нимфы, сбежавшей от Аполлона. Они полагали, что оба критика, положительно оценившие их работы, не поняли, чего добивался их учитель. Юлия писала:

Никому не приходит в голову, что под руководством Бакста молодежь воспитывалась на принципах совершенно противоположных основам «Мира Искусства», противопоставляя его ретроспективизму – наивный глаз дикаря, его стилизации – непосредственность детского рисунка, его графичности – буйную, яркую «кашу» живописи, и, наконец, его индивидуализму – сознательный коллективизм[59].

Читая это описание принципов и устремлений, которым учил Бакст, естественно спросить, почему эти художники не присоединились к русскому авангарду, к таким группам, как «Гилея» (футуристы), «Бубновый валет» и «Ослиный хвост». Ведь и сам Бакст наставлял своих учеников: «Пусть художник будет дерзок, несложен, груб, примитивен. Будущая живопись зовет к лапидарному стилю, потому что новое искусство не выносит утонченного – оно пресытилось им»[60].

По мнению Бакста, современные художники идут «к детству нового, большого искусства, а не к вырождению», и на этом этапе особенно важны «искренность, движение и яркий чистый цвет, пленительные в детском рисунке»[61]. Необходимо отбросить существующие стереотипы и стремиться к «детскому зрению». Бакст призывал своих учеников вернуться к наивному, неиспорченному взгляду ребенка, которым он смотрит до того, как взрослые научат его, так сказать, «видеть».

Его слова можно сравнить со множеством манифестов и заявлений авангардистов, например с тем, как описывает выставку радикальной группы «Ослиный хвост» поэт Бенедикт Лившиц (1912): «…все смешивалось в сумасшедшем вихре распавшегося солнечного спектра, в первозданном хаосе красок, возвращавшем человеческому глазу дикарскую остроту зрения»[62].

Эти слова – почти дословное повторение слов Юлии. Оба автора призывают к свободе цвета и к нетронутому, неискалеченному цивилизацией зрению.

Прошло полвека с момента появления импрессионистов во Франции, и новый способ видеть стал обычным явлением в искусстве. Как только художники начали «видеть по-другому», весь мир открыл глаза и последовал за ними, рассмотрев то, что раньше не улавливалось зрением. Во всех европейских художественных центрах появились художники, отстаивавшие в своих манифестах новые способы видеть, утверждавшие правомерность своего особого видения.

Взгляд, воспитанный Бакстом у своих учеников, отличался от взгляда громко заявлявшего о себе русского авангарда и в особенности от взгляда футуристов. Бакст восстает против склонности этих художников к epatement du bourgeois (эпатированию буржуазии); он называет это снобизмом. Он отрицает необходимость разрушительного и так ожидаемого многими катаклизма, который якобы должен очистить место для нового искусства. Он с уверенностью говорит, что ростки нового искусства уже появились и пойдут в рост, то есть хотя он и отрицает прямую преемственность между искусством вчерашнего дня и современностью, все-таки, в отличие от своих оппонентов, он предполагает некую эволюцию. И он не сбрасывает старых идолов «с парохода современности» – они не мешают появлению нового:

Повторяю, не вслед за катаклизмом, не из-под свежеразрушенного здания вдруг забьет живительный ключ здоровья; он давно незаметно пробивается среди густых зарослей, и только местами яркая окраска зелени выдает источник свежести, спрятанный в глубине[63].

Для Бакста, всегда элегантно одетого, с прекрасными манерами, было неприемлемо вызывающе-вульгарное поведение футуристов как в искусстве, так и в жизни, – оно ярко выражено в высказывании Давида Бурлюка, поэта и художника: «Душа – кабак, а небо – рвань. / Поэзия – истрепанная девка, / а красота – кощунственная дрянь» (1912). До конца жизни Бакст будет спорить с футуристами, которые, по словам Маяковского, «мир обложили сплошным “долоем”»[64]. Бакст мог бы подписаться под словами своего друга и коллеги А. Н. Бенуа, который считал эксперименты левых художников «беспомощным дилетантизмом квазиноваторов»[65].

В 1914 году в журнале «Столица и усадьба» появляется статья Бакста «Об искусстве сегодняшнего дня», в которой он так описывает расстановку сил в современном искусстве:

Два течения господствуют в настоящую минуту в искусстве. Одно – раболепно ретроспективное; другое, враждебное ему, футуристическое, горизонты которого далеко впереди, в оценке потомства. Первое течение тянет нас назад к предкам, к искусству покойников, к освященным канонам; второе рушит все старое и готовит почву для будущего искусства, которое будет оценено нашими правнуками. Где же искусство наше, где же искусство современное, где сегодняшние радости и сегодняшнее наслаждение искусством, отражающим нашу, именно нашу, а не дедушкину и не правнуков жизнь?[66]

В завершении статьи Бакст пишет: «Я, по крайней мере, не стыжусь сознаться, что прошлое меня интересует чрезвычайно мало, но, главным образом, я чихать хочу на будущее». И даже в 1924 году, по воспоминаниям Добужинского, при их последней встрече в Париже, Бакст «неистово ругал футуристов», имея в виду конструктивистов и супрематистов[67]. Такова была позиция Бакста, которую он привил и своим ученикам.

Бакст старался выработать коллективное понимание того, что есть живопись, и воспитать художников, которые создадут «сегодняшние радости и сегодняшнее наслаждение искусством». Молодые художники вняли призыву своего учителя; их художественные убеждения, усвоенные на его занятиях, остались с ними на всю жизнь[68]. Они отвергли чрезмерный эстетизм стиля модерн и отвернулись от экспериментов футуристов, в которых видели произвол и бледную имитацию западных моделей, в отличие от их собственных серьезных поисков органического искусства. Уже в 1919 году, в письме к Юлии, Магда наказывала: «Имажинистов пороть нещадно – вот мой завет. Чем-то они гаже футуристов – и какая суета!»[69].

После своего отъезда в 1910 году Бакст больше никогда не будет жить в России. В 1912-м он вернулся в Санкт-Петербург, но был изгнан властями как еврей, который не имел вида на жительство. Ему было приказано покинуть город в течение сорока восьми часов, и только обращение его друзей к царю позволило ему остаться на две недели[70]. В течение этих двух недель он нашел время навестить своих учеников в школе Званцевой и заверить их, что их новый учитель, Кузьма Петров-Водкин, ведет их в правильном направлении. Бакст рекомендовал этого художника как своего преемника. Его интересовал подход Петрова-Водкина к цвету и преподаванию. Отношения учеников с новым учителем складывались неровно. Тем не менее те, кто остался в школе, многому у него научились. Формальный подход к цвету и открытую перспективу – характерные черты творчества Петрова-Водкина – можно увидеть на картине Магды «Крестьянка» (рис. 23 цв. вкл.). Это одна из немногих ее картин, выполненных в России, местонахождение которой известно[71].

Рис. 23. Магда Нахман. «Крестьянка», около 1916 (Музей изобразительных искусств Республики Татарстан, Казань)

Глава 4

«Leo созвездие»

Учеников Бакста, которых в честь учителя Юлия назвала «Leo созвездие»[72], связывала замечательная дружба. Группа близких друзей запечатлена на одной из сохранившихся фотографий (рис. 24).

Юлия вспоминала:

Как работали вместе, так вместе и выходили из школы. Отправлялись бродить по городу в поисках интересных вывесок или кустарных игрушек, к которым влекла нас их примитивность. Уже при выходе нас поджидала конка, возившая в Таврический Дворец членов Государственной Думы. Она вечно была пустой, и потому кондуктор задерживал отправку до нашего приближения. С шумом заполняя верх и низ мы под дирижерством Зилоти выполняли перед Государственной Думой «Боже, Царя храни» в минорном тоне, звучавшее необыкновенно зловеще[73]. Ездили вместе за город, все время ища живописных впечатлений. Однажды, любуясь друг на друга в странном освещении белой ночи на островах, мы открыли <нрзб> какие-то откровения в области портрета. Следили за выставками, симфоническими концертами, театральными постановками, докладами, вечерами поэтов и разговаривали цитатами из «Балаганчика» или «Сетей»[74].

О запомнившейся поездке на острова Юлия писала Магде, уже уехавшей из города на летние каникулы:

…В Питере последние дни мы провели большею частью вместе.

Поездка состоялась уже после отъезда А. Ал. <3илоти>, кот<о-рый> по этому поводу был у меня раза 3. Наконец написал письмо и всё-таки не попал. Он напечатал мне все снимки: меня, Н<адежды> В<ладимировны Лермонтовой>, и в тот же день я была у В<еры> И<вановны Жуковой>, которая просит тебя ей написать. Я дала ей твой адрес, кажется, не переврала. Ездили мы в количестве Николая Андреевича <Тырсы>, Козлова, Надежды Владимировны и меня, а «Вареньку» <Климович-Топер> знакомые не пустили. Вернулись белой ночью, все

меня провожали. На пароходе Над. Вл. начала зябнуть, я предложила перевестись в закрытое отделение и принялась ее отогревать: она держала меня за талию, а я хотела провести руку сзади, за её шеей и ненароком обняла какого-то nature-mort’a, который очень оскорбился.

Новость: Бакст намерен весной 910 г. устроить из нас салон и сам выставлять. Сплетни: сей же муж одобрял твои успехи перед посторонней публикой, именно – Маней Пец.

Кажется, обстоятельно изложено всё, что можно о Leo созвездии, а что не можно, того не надо. Низко кланяюсь тебе, моя милая.

Твоя Ю. Оболенская[75]

Рис. 24. Группа друзей. Сидят слева направо: Мария Петц, Варя Климович-Топер, Надежда Лермонтова, Юлия Оболенская, Магда Нахман. Стоят слева направо: Николай Тырса, Александр Зилоти, Наталья Грекова, не позже 1910 (РГАЛИ, фотография из «Альбома с фотоснимками учеников школы Званцевой». Ф. 2080. Оп. 1. Д. 109)

Рис. 25. Магда и ее друзья на конке на пути к Таврическому дворцу, не позже 1910 (РГАЛИ. Фотография из «Альбома с фотоснимками учеников школы Званцевой». Ф. 2080. Оп. 1. Д. 109)

А вот как о той же поездке на пароходе писала Юлии Надежда Лермонтова: «Ах, скорее бы увидеть Ваше живое лицо (хотя я его и так вижу), милое, круглое, и горячие глаза, которые Магд очка не могла нарисовать. Да ведь она же не видела Вас на стрелке в безумную по красоте ночь!»[76]

Софья Дымшиц-Толстая писала о своих соучениках, что они «выносили из школы не только теоретические знания, но и большую культуру в широком понимании этого слова»[77]. А культурное богатство Петербурга им было доступно. На Александра Зилоти, чей отец был выдающимся русским пианистом и дирижером, полагались как на надежного поставщика билетов и контрамарок на самые востребованные концерты и выступления. Вот его записка к Юлии, с которой он посылает пригласительные билеты на выступление Айседоры Дункан. Ему удалось выманить их у самой танцовщицы:

Многоуважаемая Юлия Леонидовна!

Во-первых, извиняюсь, что пишу карандашом – правда чернильным. Мне нездоровится, поэтому я не был вчера «в классе», и поэтому же не могу идти сегодня вечером. Не желая однако, чтобы вся моя беготня и красноречие перед Дункан в пользу ее поклонниц пропали даром и чтобы ее высшая любезность, т. е. что она мне собственноручно из своего бокового кармана подарила ложу, остались без результата, – я присылаю ее, т. е. пять талонов, и прошу Вас пригласить еще Наталью Петровну <Грекову> или Надежду Владимировну <Лермонтову>, может быть пойдет Николай Андреевич <Тырса> или Варвара Петровна <Топер> – во всяком случае, если идете Вы, Магда Максимилиановна и Козлов, то есть еще 2 места. <…> Но я, так же как в разговоре, не могу остановиться. Да здравствует воздержание XX века и школа Бакста![78]

Зилоти часто заканчивал свои письма, как и на этот раз: «Да здравствует школа Бакста!»

Два дня спустя он отправил Юлии пять билетов на концерт Баха и Равеля: «Вероятно, захотят идти и Магда Максимилиановна, и Наталья Петровна <Грекова>. Потом спросите Лермонтову и Козлова»[79]. Когда в Петербург приехал Пабло Казальс, именно Зилоти встретил его на вокзале и, конечно, снабдил своих друзей билетами на его концерт: «Утром еду встречать Казальса. Поклон Магде Максимилиановне – скажите, что после этого так о себе стану много думать, что Вам с ней будет со мной еще труднее справляться»[80].

Но молодые художники думали не только о билетах на концерты и о походах в театр. В своей переписке друзья обсуждали эстетику Ницше, Рёскина и Оскара Уайльда; русскую, немецкую, французскую и английскую литературу, которую они часто читали в оригинале – Шекспира, Монтеня, Гёте, Стефана Георге, Флобера, Жорж Санд, Метерлинка. Они читали греческих философов (Платона, Аристотеля), неоплатонического философа Плотина, переводы Рабиндраната Тагора на русский язык и русскую символическую поэзию (Вяч. Иванова, Блока, Кузмина). Студенты Бакста также изучали книги Гастона Масперо по истории, религии, искусству и археологии Египта[81]. Интерес их учителей к этим предметам был заразительным. В письме к Юлии Зилоти спрашивает:

Как поживает «Ваш» Maspero? Я перечел свои конспекты и начинаю Сеннахериба[82], кончивши его и всю книгу, прочту две книги его же Les contes populaires de l’Egypte ancienne [1906] и Causeries d’Egypte [1907][83], а потом перечту еще раз первое, т. к. если хорошо знать это, то это в главном уже основание. Это две книги не очень большие (те же, что себе купила Магда Максимилиановна…)[84].

Как видно из писем этого времени, Магда собирала библиотеку. (Позже, в пору бедствий и голода во время Гражданской войны, она распродавала свои книги, чтобы удержаться на плаву.) Вот, например, ее записка, посланная Юлии:

Милая Юлия, в понедельник мне предлагают место в ложе на Хованщину, а так как мой абонем. тоже в понедельник, то я предлагаю тебе поменяться со мной. Твой абонемент, кажется, во вторник? Если согласна на мое предложение, напиши. – У Вольфа продаются книги [Stefan] George (Das Yahr der Seele, Der siebente Ring[85]) – вчера я спрашивала[86].

Вспоминая своих друзей в 1926 году, Юлия отмечала, что ей не приходит на память ни единой ссоры или недоразумения, кроме разве каких-то забавных принципиальных разногласий в Эрмитаже между Тырсой и Зилоти. Не было никакой зависти к успехам того или другого товарища, достижение одного было праздником для всей школы. Оно незаметно ложилось в основу дальнейшей работы, преломляясь у каждого по-своему[87].

Лермонтова, немного старше остальных, была признана самым талантливым и опытным художником среди них.

Они так сильно были вовлечены в жизнь друг друга, что пропустить даже несколько дней в школе было трудно, а расставание на лето становилось горькой печалью. Однажды весной простуженная Грекова написала Юлии записку из дома: «Что-то вы все теперь? Право не знаю, как я буду без вас летом». А потом, летом, уже из своего поместья: «Очень мне не хватает вашего общества, друзья мои! Я часто чувствую себя одиноко. Да, я думаю, и работалось бы лучше вместе»[88].

Однако Петербург – неприветливый город для художников. Лето короткое и дождливое. Влажные зимы наступают рано, а в зимнее солнцестояние дневной свет длится лишь шесть часов под облачным небом, так что очень часто даже в дневное время город окутывают сумерки. Лучше всех об этом сказал Гоголь в «Невском проспекте»: «Не правда ли, странное явление! Художник петербургский! художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно»[89].

Магда жаловалась на долгую петербургскую зиму: «горюю о ненормальности нашей художественной жизни – 8 месяцев сидеть в комнатах!»[90] Она мечтала о лете, когда можно будет сбежать из города и рисовать на открытом воздухе. В 1912 году, с нетерпением ожидая отъезда из Петербурга, она рисует и посылает подруге, которая уже покинула город, открытку и подписывает ее: «Вид из моего окна в дождливый петербургский день». На открытке изображен монохромный, туманный городской пейзаж, контрастирующий с южным пейзажем, полным цвета и солнечного света (рис. 26 цв. вкл.)[91].

Рис. 26. Магда Нахман. Открытка Оболенской с акварельным рисунком автора. «Вид из окна в дождливый петербургский день», 1912 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 59)

В мае, когда школа закрывалась на каникулы, друзья разъезжались на дачи в Финляндию, Крым, на Кавказ или отправлялись к родственникам и друзьям в усадьбы в Пермской, Саратовской, Владимирской и Нижегородской губерниях, как свидетельствуют адреса на конвертах их писем. Разбросанные по разным уголкам империи, члены «Leo созвездия» продолжали зимние беседы в своих письмах, сообщая о работе, обсуждая то, что они читают, делясь новостями и сплетнями о друзьях, а также тоской по своему учителю и привычному ритму школы. Зоркий глаз Бакста не давал им покоя даже летом.

После первого года обучения у Бакста, 1907–1908, Магда провела лето в Финляндии. Она жила там сначала у подруги, а потом в популярном финском курортном городе Оллила[92]с семьей своей старшей сестры Элеоноры, которая была замужем за Джемсом Шмидтом, ученым-искусствоведом, хранителем Отделения картин Эрмитажа. В ее обязанности входили занятия с племянницей, маленькой Магдой. В своем письме того лета, первом в череде многих других последовавшей длительной переписки, Магда затрагивает характерные темы – задания Бакста, круг чтения, природа:

Дорогая Юлия Леонидовна,

Немного больше недели прошло с последнего дня, проведенного в мастерской, а мне кажется, что я по крайней мере уже месяца два не занимаюсь. Должно быть, в этом виновата перемена обстановки: я теперь в Финляндии у подруги, почти ничего не делаю, написала всего три этюда.

Когда я в первый раз собралась писать, оказалось, что я позабыла белила; я чуть не расплакалась от досады. Знаете, Бакст задал мне очень трудную задачу, отношения приводят меня прямо в отчаяние. Я заклинаю дух Бакста, но он не является.

Читаю я также немного; скучаю над Рёскиным. Читала «Короля на площади» и «Незнакомку». К[ороль] н[а] пл[ощади] нравится мне больше Незнакомки, но в нём есть какие-то отголоски современности, которые мешают.

Чуть не забыла главного: «Intentions»[93] О. Уайльда произвели на меня огромное впечатление, там затронуто так много вопросов о которых я давно уже думала. Уайльд много мне выяснил из моих собственных мыслей. Например, воззрения Уайльда на отношение природы к искусству прямо поразили меня. Хотелось бы мне поговорить с Вами об этой книге, как Вы к ней относитесь?

Сегодня я совсем не могла работать, т. к. шёл снег. Странно было видеть зелень деревьев, проглядывающую сквозь белизну снега: получается какое-то болезненное впечатление.

Жду весточки от Вас

Ваша Магда Нахман[94].

В письмах просматриваются характеры обеих сочинительниц: мечтательный и философский взгляд Магды, обаяние и общительность Юлии:

Дорогая моя Магда Максимильяновна,

Вчера получила Ваше письмо и очень обрадовалась. Живу я легкомысленно – вот всё, что могу сказать. Да и нельзя мне иначе, когда вечно точит один препротивный червяк. Чтобы не быть докучной – смотришь на вещи легче, чем может быть следовало бы. Писать начала только третьего дня, есть 3 неудачных этюда, Бакст меня отравил. Стало трудно работать, критическое чутьё развилось до болезненности, хотя начинаю снова надеяться, что рано или поздно справлюсь с неудачами. Не нынче, конечно, так школы хоть после. Только бы он помог.

Относительно школы – ничего не знаю. Близ. Ник.[95] сдала перед отъездом свою квартиру, а Кузю выселили к Вячеславу Иванычу[96]. Искать будут осенью и Ел<изавета> Ник<олаевна> надеется найти, а Ел. Ив.[97] мрачна и ни на что не надеется. Кто прав, покажет зима. Что касается меня, то я думаю, что ученикам нечего и думать о самостоятельном открытии мастерской, имея перед глазами плачевный пример Вознесенских (Лысой горы)[98], у которых ещё было преимущество – Голостенов[99]. У нас же нет никого, кто бы имел столько времени, охоты и денег; к тому же главный вопрос о квартире останется всё равно нерешённым, а ведь Елиз. Ник-у может задержать только это.

Что это Вы хвораете, мой друг? За лето надо бы поправиться. Плохо, я вижу, Вы себя ведёте, сразу видно, что меня нет. Да, вот Вы ехали на извозчике и смеялись, что больше меня не увидите, а за садом была заря и газовые фонари в ней тускнели и еле светили. Все это было точно настоящее и вот его больше нет. «Куда ж эти дни улетели, и годы, часы и недели не те ли? Те ли?»[100]

Ах, не браните Кузю, душа моя, он мудрее мудрых, и даже с «набожностью» я примирилась, только вот: «одна нога на облаке, другая – на другом» меня смешит. А что за «стиль Блока» в «Сетях»? Я не вполне просмотрела их и не знаю, о чем Вы говорите так. В общем они меня опьянили. Всего Вам доброго, кончаю, ибо иду на вокзал, пусть письмо уйдёт с поездом. Ваша Ю. Оболенская[101].

В ответ Магда пишет:

Милая Юлия Леонидовна, что Вы это пишете «плачевный пример Вознесенских»? Разве у них дела так уж плохи? Я этого совсем не знала. Жаль их.

Что касается стиля Блока у Кузмина:

«С тех пор всегда я не один,

Мои шаги всегда двойные,

И знаки милости простые

Даёт мне вождь и Господин.

С тех пор всегда я не один».

Или:

Я цветы собираю пестрые

И плету, плету венок., и т. д.

[конец I][102]

Не знаю, как Вам, мне эти стихотворения напоминают стиль Блока; но из этого, конечно, не следует, что я нахожу большое сходство. Вы не знаете, вышел последний сборник стихотворений Блока или нет? Я уж заранее мечтаю о нем. Что Вам рассказать о моей жизни? Я считаю проходящие часы, дни и радуюсь, что осень близка, меньше, чем полтора месяца до сентября! Вы приедете к первому? Мастерская мне снится каждую ночь, а недавно даже снилось, что я сдаю у Сомова[103] экзамен по истории искусства.

Вообще я люблю свои сны: просыпаюсь и так страшно жаль, что все виденное только сон, что эти скучные дни и скучные заборы – действительность. Некуда как-то деться: дети шумят, брат играет на скрипке. Я теперь совсем не рисую; пробовала и напугалась – ровно ничего не выходит. Я не понимаю, что это значит – и это тоже причина, почему я мечтаю об осени.

Вы правы, нужно жить более легкой, более поверхностной жизнью, не мучая себя. Самоистязания ни к чему не приводят, только всё больней и трудней становится жить.

Прощайте, милая Юлия Леонидовна, пишите мне.

Скоро увидимся!

Ваша М. Нахман Писала Вам Евгения Максимовна?[104] Меня она, кажется, совсем забыла; счастливый она человек, я ужасно завидую ее характеру[105].

Из лета в лето Бакст присутствует незримо, и обязанность беспрекословно выполнять его задания вызывает серьезное беспокойство. Так, например, Магда пишет Юлии уже следующим летом:

Когда я вспоминаю слова Бакста, они кажутся мне насмешкой. «Серия портретов», когда и одного не придется написать. Всякое комарьё и мошкара меня также порядочно изводят, хожу я вся с головы до ног измазанная красками, да и все каким-то непонятным образом ухитряются измазаться и обвиняют в этом меня, приписывают мне все пятна на своих платьях, что довольно досадно[106].

На что Юлия отвечает: «Портрет тебе очевидно придется опять с меня писать, а что насчёт пятен, то я с твоими домашними согласна и готова даже свои здешние приписывать тебе»[107]. В письме к Юлии обеим художницам доверительно вторит Зилоти:

Финляндия в этом году меня менее возмущает, так как мне «задано» писать «плейеры», и я буду заставлять сидеть сестер по очереди. Вот Вы бы тут написали воздух, ярко и тонко по отношениям, очень трудно. Практически же нас художников обидела судьба – пианисты могут зубрить в комнате, только открыть рояль, – тут извольте мараться, мыть кисти, вытирать палитру и отмахиваться от комаров только из принципа, т. к. все равно вся физиономия распухла от укусов[108].

Уже во втором письме того лета из Оллилы Магда начала тосковать по зиме и регулярности занятий (подруги все еще обращаются друг к другу на «Вы»):

Если бы Вы знали, как часто я вспоминаю милую зиму, работу и разговоры и всё и всех. И я считаю дни, которые проходят, а они так медленно проходят, длинные, и светлые, и кажется, они будут проходить так без конца, ровные, светлые, скучные, и осень никогда не придет. Вот я уже вторую неделю в Оллиле. По вечерам фальшивит скрипка и гнусавит граммофон, дачники кричат, плачут дети. Что ещё достопримечательного?

Пыльные, серые дороги и заборы без конца, тоненькие тоскливые деревья – такое уродство, что я буквально плачу от обиды. Пишу очень мало. Как Вы теперь, не попробовали снова написать что-нибудь?

Бакст меня повесит осенью[109].

Неудовлетворенная опубликованными переводами Уайльда, Магда частично переводит, частично пересказывает его по-русски для Юлии, которая не знала английского. Самое большое впечатление на нее произвели идеи Уайльда из статьи «Упадок искусства лжи», которые были созвучны ее собственным мыслям об отношениях между искусством и природой. С доверием и энтузиазмом она соглашается с Уайльдом, с его защитой «искусства лжи». По словам Уайльда (в пересказе Магды), «эстетика – как искусственный подбор – делает жизнь прекрасной и полной чудес, наполняет ее новыми формами, поощряет прогресс, разнообразие, перемену»[110].

Письма Магды выходят за рамки жажды новостей, сплетен или обмена идеями. В них – поиск себя и своего места в мире, поиск идеалов, отрицание общепринятого. С максимализмом юности «все или ничего», она смотрит на оллильских отдыхающих и отвергает их ничтожные заботы, банальность их разговоров, пошлость их любительских театральных представлений. Ее романтический взгляд, противостоящий буржуазной банальности повседневной жизни, – всего лишь защита, необходимая любому юному созданию для определения своих целей и ценностей. Идеи, которые Магда обдумывала, которыми делилась с Юлией, – это вечные вопросы о смысле жизни, о призвании, об одиночестве и человеческих отношениях. Постоянная тема размышлений Магды – природа времени:

Хочу верить в свою надежду, всё лето жила ею, всё лето непрестанно мечтала о зиме, не могу себе даже представить, что всё прахом пойдёт. Мои планы будущего рушатся каждый год, и каждый год я строю новые.

Не следует думать о будущем, надо жить настоящим, каждой минутой, каждым мгновением, чтоб было одно вечное настоящее без прошедшего и без будущего, знаете, найти вечное настоящее индийских мудрецов, которые знали, что времени нет, а нам никогда не отделаться от обмана вечной перемены, и потому мы ничего не понимаем, не знаем ценна или ничтожна жизнь.

Простите, странные мысли мне теперь в голову приходят. Уйти от времени, от человеческой жизни и чувствовать вечную живую тишину, всегда, не только проблесками. Только так можно найти тайное вечное царство. Я, кажется, начинаю заговариваться, потому перестаю писать, о моей жизни писать нечего; начинает чувствоваться осень приближающаяся. Дачная жизнь идёт по-прежнему. Представьте себе, была в дачном театре, понятно, до конца не осталась, слишком безмерна пошлость. Увы, видела произведения наших патронов на строительной выставке, рыженький наш не отличился, Доб<ужинский> лучше[111].

Прощайте, напишите Ваш адрес в Ярославле, я много думаю о Вас.

Пишите, Ваша М. Нахман[112].

И в ответ на возражения Юлии (письмо утеряно) Магда продолжает:

Милая Юлия Леонидовна,

Вот Вы говорите, что надо бросить грезы, но разве возможно не грезить о будущем, не бредить о невозможном? Так хочется забыть все тяжелые переживания настоящего и прошедшего, скуку жизни и длинную вереницу безрадостных дней – и если с каждым днём и с каждым часом всё ближе подвигаешься к концу – что из этого? Не верю я в бездонную пустоту. Смерть – таинство, через которое надо пройти, посвящение в мистерию вечной жизни; последняя ступень отрешения от времени. Известны ли Вам эти таинственные слова:

Wem Zeit ist wie die Ewigkeit

Und Ewigkeit wie diese Zeit

Der ist befreit von allem Streit[113].

В них есть загадка смерти, никем почти не разгаданная. И так думаю о смерти и брежу осенью – прошедшей осенью, нежным золотом тонких берёз, склонившихся над глубоким оврагом, пряным благоуханием разлагающейся листвы, далью потемневших полей, покрытых последними пятнами светлолиловых цветов, милым горьким запахом полыни – и гляжу на заборы, на бесконечные заборы, на кошмарные дачи. Горько ужасно, что всё лето пропало даром. Ничего не сделала, много жизни с болезнью ушло.

Вы должны понять, почему я думаю Бог знает о чём, о возможном и невозможном, не осуждайте за такое времяпровождение. Отчего Вы думаете, что я землю не люблю, я люблю её, только иначе, чем Вы. Я даже чувствую иногда, что ближе к ней, чем к человеческому; с тех пор, как помню себя, помню это чувство единства с вещей жизнью земного и небесного, с жизнью деревьев и камней и колеблющегося воздуха. Иногда просыпается такое яркое, мгновенное сознание и понимание этой жизни. Удивительное чувство, которого нельзя высказать и объяснить. Больше всего похоже на какую-то огромную радость.

Всё ближе и ближе приближается срок моего переезда в город; я уж скоро начну считать часы. Скоро всех увижу, начнётся зима, это так хорошо, что почти непостижимо. Писала мне Евгения Максимовна <Каплан>; Николай Андр. <Тырса> упорно молчит. Не знаю, что с ним приключалось. О Зилоти и говорить нечего. Очень бы мне хотелось позлить его. Евг. Макс, он тоже ничего не прислал; уж осенью он не уйдет наказания.

К сожалению, его адреса не знаю. Ник. Андр. написал мне: Зилоти, Финляндия, но по такому адресу письмо едва ли дойдёт. Прощайте, милая Юлия Леонидовна, рада, что скоро Вас увижу.

Ваша М. Нахман[114].

Жалоба Магды – «Мои планы будущего рушатся каждый год, и каждый год я строю новые» – станет лейтмотивом через несколько лет, когда будущее выйдет из-под ее контроля в результате революций и войн. А пока, к концу лета 1908 года, все опять съехались в Петербург и началась привычная и любимая студийская жизнь.

После студенческой выставки весной 1910 года группа званцевцев (Николай Тырса, Надежда Лермонтова и с ними Мария Пец) уехала с художником Александром Блазновым в город Овруч Житомирской области расписывать восстановленную старинную церковь. Надежда Лермонтова писала Юлии оттуда, что они работают по семь часов в день, на лесах и в крайне неудобных позах. Тем не менее работа всех вдохновляла, а результаты вышли великолепными[115].

В Овруч вскоре ненадолго приехал Кузьма Петров-Водкин: он направлялся в Петербург, чтобы подменить Бакста, который должен был провести осень в Париже. В то время еще никто из студентов не знал, что Бакст не вернется в Россию осенью и что Петров-Водкин станет их постоянным учителем. В октябре, когда Петров-Водкин принял художественное руководство школой, по словам Юлии, «произошёл временный раскол дружной группы, сопровождавшийся обменом резких писем. Часть продолжала работать с Водкиным, часть осталась верна Баксту и возмущалась “изменниками”».

Лермонтова, Тырса, Зилоти покинули школу. Члены «Квартета» – Магда Нахман, Юлия Оболенская, Наталья Грекова и Варя Климович-Топер – остались и сблизились еще сильнее. Вскоре между двумя группами было установлено перемирие, и дружба продолжалась. Тем не менее потеря сплачивающего влияния Бакста ощущалась всеми и сказалась на их развитии как художников. Петров-Водкин увел своих учеников в сторону монументального стиля. Оценку перемен Юлия дала многими годами позже:

Действительно, подход к цвету остался основанным на споре контрастных красок, но спор этот перешел в окончательно непримиримую вражду: строго выдерживалась абстрактная обособленность каждого цвета. Сам цвет сделался отвлеченным: мы только «называли цветом» вещь, не заботясь о разнообразии реальных оттенков, которые П.-В. называл «физиологией» и требовал «аскетизма». Живые оттенки и полутона сменились разбелами одной и той же краски. Интерес к живому цвету сменился интересом к пластическим возможностям отдельных красок. <…> Коренная ломка произошла в области формы и рисунка. Место характерного силуэта заняла характерная объёмная форма. Тщательно изучалась конструкция вещей, переходы частей формы из одной в другую и монументальное общее. Воздвигались огромные монументальные фигуры: ультрамаринные, краплачные, киноварные. Живопись представлялась существующей независимо от подчинения натуре, архитектуре, размерам холста – самодовлеющим явлением, как «луна», например[116].

Сравнение ученических работ до и после появления Петрова-Водкина могло бы наглядно продемонстрировать разницу в подходе к живописи двух учителей. К сожалению, почти все работы более раннего времени утеряны. Картина Магды «Крестьянка» (1916; рис. 23 цв. вкл.) явно написана под влиянием Петрова-Водкина.

Дружеская переписка званцевцев отражает их рост от юных подмастерьев до уверенных в себе и преданных своему делу художников, а позже, в трудные времена революций и Гражданской войны, их письма показывают, как мужественно они пытаются выжить и остаться художниками в то время, когда просто физическое выживание давалось нелегко[117].

Магда оставалась в школе до весны 1913 года, когда, наконец, сочла, что пришло время завершить формальное образование. В письмах того периода она говорит о радостном ремесле художника, которое должно было стать делом ее жизни.

Глава 5

Коктебель и выставка «1915 год»

Лето 1913 года Юлия и Магда провели в Крыму. Они бывали там и раньше – в 1910 и 1911 в Мисхоре, на юге полуострова. На этот раз они решили провести лето на восточном побережье Крыма – менее популярном среди дачников, чем западное и южное с их пышными курортами и дворцами, – и оказались, случайно или не совсем случайно, в Коктебеле на даче М. А. Волошина (1877–1932). Юлия со своей семьей – матерью, Екатериной Ивановной Оболенской, и ее гражданским мужем, Федором Константиновичем Радецким (отец Юлии умер в 1906 году), – приехала туда раньше Магды. Они отправились из Петербурга в Феодосию в середине мая. Возможно, Юлия уже слышала о даче Волошина – она наверняка знала о Волошине-поэте.

Вот как она об этом вспоминала в предисловии к своим дневникам лета 1913 года, написанном в 1933-м, через год после смерти Волошина:

В мае 1913 г. я с моими близкими <…>, как обычно, поехала в Крым. Нам хотелось попробовать новые места, но в Коктебель мы не собирались. Нас загнал туда проливной дождь и невообразимо глупые заметки местных газеток о коктебельских обычаях, вызывавшие в читателе впечатление, совершенно обратное намерению их авторов.

Нас встретила Елена Оттобальдовна Волошина, в сафьяновых сапогах, в шароварах, с серой гривой, орлиным профилем и пронзительным взглядом. «Комнаты плохие, – отрывисто заявила она, – удобств никаких. Кровати никуда не годятся. Ничего хорошего. А впрочем, сами смотрите. Хотите оставайтесь, хотите – нет». Мы остались[118].

Поощрять, вдохновлять на творчество было любимым делом Волошина и его матери, которую друзья и гости называли Пра. «Одним из жизненных призваний Макса, – как писала Марина Цветаева, – было собирать людей, создавать встречи и изменять судьбы» [119]. Длинный список гостей, проведших в Коктебеле несколько дней или несколько месяцев в 1910-20-х годах, включает в себя имена знаменитостей и имена только начинавших свой путь в искусстве, как Магда и Юлия. Волошин связал друг с другом многих замечательных современников, чей талант в то время только входил в силу. Эти знакомства в дальнейшем оказались для обеих художниц решающими и заметно повлияли на их жизнь в период войн и революций.

Через несколько дней после приезда в Коктебель Юлия написала «угрожающее письмо» Магде, которая все еще оставалась в Петербурге. Это утерянное письмо, видимо, было отправлено 16 мая или около того. Вдогонку, 17 мая, Юлия посылает открытку:

17. V.1913. (Открытка с надписью: «Крым. Коктебель. Вид на дачи с севера. Профиль Пушкина»[120])

Послав тебе довольно угрожающее письмо об удобствах, посылаю в качестве реабилитации Коктебеля – его изображение, чтобы ты знала, куда едешь. Мы живём близ самого моря. Адрес: Крым, Коктебель близ Феодосии, дача Волошиной. Вулканообразные горы – рядом[121].

Ответное письмо Магды, в котором она пишет: «Я только что получила твое письмо», – было отправлено из Петербурга 20 мая и проштамповано Феодосийским почтамтом через три дня. Вот оно:

Адрес: Крым, Коктебель близ Феодосии, дача Волошиной. ЕВ Юлии Леонидовне Оболенской. Почт, штемпель: С.-Петербург.

20.5.13

Феодосия 23.5.13

Милый мой друг, только что получила твое письмо, и мне стало от него весело, несмотря на все ужасы, о которых ты говоришь. Вчера вдруг почувствовала, что зимнему конец – что уезжаю. Почувствовала это на набережной в белую ночь, немного душную и по-петербургскому безнадежную. Ночи белые, дни ослепительные, пахнет городским летом.

Ничем путным не занимаюсь: возилась с родственниками, одну отправила за границу. Сегодня уезжает последняя. У меня всё время чувство конца. Скоро будет чувство начала, и я ему радуюсь. Это постоянные проводы то одного, то другого как-то меня утомили. Комнату рядом с вами думаю взять, а то, что мне жить покинутой – ещё туземцы съедят – а бензин они пьют?

Как, вообще, дело с ними обстоит?

Горы, кажется, очень хороши, жаль, что нет крымского запаха и отсутствуют Ахметы, Мехметы и Облеизы. А есть инжир?

Как странно думать, что скоро снова буду въезжать в глубину чёрных ночей, и в окно будет пахнуть цветущим хлебом. Поклонись Максу от меня и спроси его о глаголе «тутнуть». Помнишь: «…и тутнеть»?

Хорошо, что у него хорошая библиотека, ещё лучше, если можно читать его книги. Меня интересует, можно ли в Коктебель деньги посылать или нужно в Феодосию?

Итак, мой друг, через неделю увидимся!

Привет маме и Ф. К. Загорела ты или нет?

Твоя Магда[122].

Магда просит Юлию передать привет «Максу». Возможно, Юлия в своем письме упомянула, что именно так называют его близкие (мы видели это выше в статье Цветаевой). Такое имя было бы немыслимо для них в прямом обращении к старшему и маститому поэту. В течение долгих лет дружбы и переписки они обращались друг к другу по имени и отчеству.

Слово «тутнуть», которое Магда просит разъяснить, встречается в стихотворении Волошина «Гроза» (1907): ясно, что современная поэзия была для подруг знакомой территорией.

Рис. 27. Открытка, посланная Магдой из Коктебеля сестре Адель в Швейцарию, 1913 (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

К концу мая Магда была в Коктебеле, а 6 июня она отправила оттуда открытку (рис. 27) своей сестре Адели в Швейцарию:

Милая Деля, шлю тебе один из видов Коктебеля. Маленькую бухту, которая тут начинается, один из здешних жителей называет «Яичной», т. к. он говорит, что эти камни – жабы, которые высиживают яйца. Дальше берег еще более скалистый и неприступный. Сегодня я бродила между этими камнями. Магда[123].

Рис. 28. «Босоножки», групповая фотография на фоне дачи Волошина. Коктебель, 1913. Слева – Юлия; справа – Магда (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 108. Л. 38)

Поселок Коктебель лежит примерно в двадцати километрах по побережью к юго-востоку от Феодосии. Здесь потухший вулкан Карадаг резко врезается в море[124], а сто лет тому назад узкий берег, окаймленный валунами, был покрыт сверкающими полудрагоценными камешками.

Не каждый снимавший комнаты у Пра принимался во внутренний круг обитателями дачи. В предисловии к упомянутому выше дневнику Юлия отметила, что хотя она и увидела Волошина сразу по прибытии на дачу, сначала «не было настоящей близости» ни с ним, ни с большой группой друзей, которые занимали другие комнаты на даче и называли себя «обормотами». В это время на даче жила Марина Цветаева, ее муж Сергей Эфрон, его сестры Елизавета (Лиля) и Вера, начинающий поэт Майя Кювилье (будущая жена Ромена Роллана), ученый-правовед Михаил Фельдштейн и его жена, художница Ева Леви, актер Владимир Соколов. Наездами бывал В. А. Рогозинский, архитектор из Феодосии. Но вскоре после прибытия Магды и появления на даче двух старших художников, Константина Богаевского из Феодосии и москвича Константина Кандаурова, которого Волошин представил Юлии как «московского Дягилева», положение изменилось. Кандауров, художник по свету Малого театра и организатор художественных выставок, заметил молодых женщин, усердно работавших над своими этюдами. После знакомства с Кандауровым Магду и Юлию стали приглашать на поэтические чтения под звездами на крыше мастерской Волошина, на экскурсии в горы Карадаг и Сююрю-Кай, в совместные поездки для работы над этюдами, на ночные морские прогулки, на танцы босоножек на траве по системе эвритмии Далькроза (рис. 28), на импровизированные пьесы и шарады, на обсуждения работ друг друга. И они обе читали вслух свои стихи перед этой августейшей компанией. (Некоторые из стихотворений Юлии того лета сохранились, стихи Магды пропали.) Подруги делали наброски и зарисовки на листах одного альбома и, в духе школы, не подписывали свои работы (так что теперь почти невозможно установить точное авторство). Они сменили платья на широкие, просторные шаровары. Магда получила прозвище Тишайшая. Другое прозвище, которое несколько раз встречается в письмах Магде или о ней, было Палачиха. Почему палачиха? Была ли это роль, которую она сыграла в одном из спектаклей? Или ей дали это имя за гиперчувствительность, отмеченную многими, и ее твердые принципы, в соответствии с которыми она не спускала ни себе, ни другим моральных огрехов?

Дух дачи располагал к работе. Подруги выезжали на этюды в степь, в горы, в Феодосию, часто с Богаевским и Кандауровым. Елизавета Редлих, которая жила в то лето в Феодосии, вспоминает:

Богаевский в то лето подолгу жил в Коктебеле; приезжая в Феодосию, он с Волошиным всегда приходил к <нам>. С ними часто приходил и Константин Васильевич Кандауров. Его продолговатое лицо напоминало бы людей Эль Греко, если бы не глаза, всегда добрые, веселые, и улыбка, сверкающая золотыми зубами. Много лет он работал осветителем в Малом театре, знал всех в Москве. Писал превосходные натюрморты, состоял в правлении выставки «Мир искусства». Часто он приводил с собой двух молодых художниц – Юленьку Оболенскую и Магду Нахман, учениц Бакста и Петрова-Водкина. Они приносили прекрасные этюды, написанные в Феодосии и Коктебеле. И когда раскладывали их на полу, и все рассматривали эту прекрасную живопись, склонив к плечу головы, начинало казаться дерзостью думать, что и я напишу, пусть не очень скоро, сколько-нибудь похожее[125].

Отношения и дружба с новыми знакомыми, начавшиеся тем летом в Коктебеле, продолжались для обеих женщин в течение многих лет. Возможно, именно знакомство Магды с Волошиным, а затем дружба с его первой женой, художницей Маргаритой Сабашниковой, которая была серьезным последователем Рудольфа Штейнера, положили начало ее интересу к антропософии. Магда начала серьезно изучать работы Штейнера и время от времени участвовала в регулярных учебных занятиях, которые проводила Сабашникова, что отразилось в ее письмах годы спустя.

Тем летом Магда написала портрет Марины Цветаевой, единственный живописный портрет поэта, выполненный с натуры при ее жизни. Несколько месяцев спустя она подарила законченную картину Марине и Сергею. В своем дневнике Юлия пишет о портрете Цветаевой:

Тишайшая тоже кончила свой портрет. Он хорош и только вялость оранжевых складок слегка огорчает меня: неизвестно, каково их значение в композиции. Меж тем, как если бы она вложила в них ясно выраженное стремление к отвесу – их роль была бы ясна. <…> И еще ошибкой мне кажется: цвет фона слишком близок к лицу[126].

Я не могу согласиться с оценкой Юлии. На этом портрете фигура Цветаевой врывается в пространство картины, входя из левого нижнего угла и устремляясь по диагонали к верхнему правому. Колорит построен на сочетании яркого кобальтово-синего платья и разных оттенков малинового в фоне. Эти контрасты и асимметрия позы – лиризм округленного левого плеча и прямая линия правого и руки, поддерживающей фигуру, а также обозначенные четкими линиями нос и подбородок – подчеркивают силу характера Цветаевой. Ее лицо задумчиво, взгляд голубых глаз направлен в сторону от зрителя – будто модель углубилась в раздумья и не замечает художника. Это портрет сильного, независимого и одинокого человека, который не полагается ни на что и ни на кого, кроме себя. Магда уловила сущность своей модели. Но читатели могут судить сами (рис. 29 цв. вкл.)[127].

Рис. 29. Магда Нахман. Портрет Марины Цветаевой, 1913 (Фотокопия. РГАЛИ. Ф. 1190. Оп. 2. Д. 215)

Тогда же был сделан эскиз к портрету Сергея Эфрона, законченному уже в Москве осенью 1916 года (Марина жаловалась Лиле, что Магда работает медленно, «сводя его с ума своей черепашестью»[128].) Портрет сохранился только на фотографии Анастасии Ивановны Цветаевой, снятой в ее комнате незадолго до ареста. Вот при каких обстоятельствах Анастасия Ивановна его впервые увидела:

Рис. 30. Групповая фотография в Коктебеле: Магда (с палитрой), Пра, неизвестная, Вера Эфрон, Майя Кювилье, Сергей Эфрон, Марина Цветаева, Владимир Соколов (на переднем плане). Коктебель, 1913 (РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 109. Л. 26)

Мы в Марининой комнате. Аля ластится к матери. Напротив дверки, чуть вправо, над спартанским ложем, – пружинный твердый матрац. На дощатой раме, крытой рыжим рядном, висит портрет Сережи, почти в натуральную величину.

– О, Магда закончила (я, отойдя, чтобы лучше охватить взглядом) хорошо… чудная кисть ее! И очень похож.

Сережа смотрел на нас, лежа в шезлонге, и была во взгляде его тишина[129] (рис. 31).

Рис. 31. Фотография Анастасии Цветаевой. Над ней, в правом верхнем углу – портрет Сергея Эфрон работы Магды Нахман (любезно предоставлено В. А. Швейцер)

Магда написала портрет Пра, о котором на конкурсе двустиший актер Владимир Соколов продекламировал: «Пра, с портретом вставши рядом, / Проглотила Магду взглядом»[130]. На сохранившейся групповой фотографии Магда сидит с палитрой, изучая лицо Пра, а поза Эфрона в шезлонге напоминает его позу на портрете, законченном Магдой позже (рис. 30).

Одна из сохранившихся работ того лета – карандашный портрет Кандаурова (рис. 32).

Рис. 32. Магда Нахман. Портрет К. В. Кандаурова, 1913 (© Государственный музей истории российской литературы имени В.И. Даля)

Константин Васильевич Кандауров сыграл важную роль в жизни Магды, но для Юлии встреча с ним в то лето определила весь последующий ход ее судьбы. Любовь вспыхнула сразу, пылко, с обеих сторон. Кандауров был старше Юлии на 24 года и долгие годы состоял в браке с Анной Поповой, которая тоже приехала с ним в Коктебель в то лето. Узел отношений оказался неразрешимым: Кандауров не мог просто оставить Анну, но не мог отказаться и от Юлии[131].

Общеизвестно, что все несчастные menages a trois[132] несчастны по одной причине. Очень непростые отношения Юлии с Кандауровым продолжались до его смерти в 1930 году. В течение нескольких лет они виделись в Коктебеле летом; Кандауров периодически приезжал к Юлии в Петербург. В конце концов Юлия переехала в Москву (но об этом позже).

Магда, частично по состоянию здоровья (доктор не разрешил ей селиться слишком близко к морю), но возможно и потому, что шум коктебельского сообщества ее несколько подавлял (ведь она была Тишайшая), жила летом в Бахчисарае, наездами бывая в Коктебеле. Юлины письма этих лет Магде – описания бурных событий, происходивших на даче.

Участвуя вместе с другими «коктебельцами» в оформлении местного ресторанчика «Бубны», Алексей Толстой сделал на нем надпись:

Шипит вулкан и плещет сажа,

В землетрясенье Коктебель.

И никого из экипажа

Живым не выбросит на мель[133].

Слова его оказались провидческими, как видно из писем Юлии. Влюбленности, разрывы и разбитые сердца постоянно сотрясали коктебельцев летом 1914 года.

Осенью 1914 года Кандауров начал планировать выставку живописи «1915 год», на которой он хотел показать работы художников, представлявших различные тенденции в русском искусстве. Хотя он не был поклонником футуристов, он не собирался их исключать. Но его главной целью и желанием было представить зрителям группу молодых художниц – учениц

Бакста и Петрова-Водкина, чьим искусством он восхищался и чьи работы, согласно его плану, заняли бы на выставке центральное место: «Лучше всех – писал он Юлии, – будут женщины-художники»[134]. Опасаясь провокаций футуристов, Кандауров приложил особые усилия, чтобы соблюсти декорум. Он сообщал Юлии: «С выставкой много приходится лавировать среди болезненно самолюбивых художников. Очень много у них странностей и нетерпимости друг к другу»[135]. И через несколько дней поделился своими опасениями: «Шуму будет много. Налаживается скандал с Маяковским, но я решил поступить круто и не допущу на выставку трюков»[136].

Но Кандауров просчитался. Он не учел, в какой степени провокационное, вызывающее поведение футуристов являлось неотъемлемой частью их искусства. Они изобрели художественную форму, которая позже приобрела название «хеппенинг», или «перформанс». Вот как филолог и московский меценат Андрей Акимович Шемшурин описал происходившее перед открытием выставки в письме художнику Василию Дмитриевичу Поленову:

Дело было так. Ларионов предложил устроить какой-нибудь трюк, т. к. картины уже никому не нужны. Участвующие согласились, но не было решено, что именно устроить. Когда же собрались на другой день, то увидали, что Ларионов написал свой автопортрет, который вышел прямо на стене. Т. к. тут же был вентилятор, то и он вошел в композицию. Помимо вентилятора, Ларионов наклеил картонку из-под шляпы, обрывки географических карт, протянул веревки, завернул полосы картона и т. п. Назвал все это лучизмом. Участники, как увидели, так и ахнули. Конечно, не от возмущения, а от оригинальной выдумки. Всем стало понятно, что публика только и будет говорить о Ларионове. Тогда решили как-нибудь стушевать оригинальность. И вот Лентулов приволок рубашку, панаму, мыло, повесил на стену, что-то подмалевал, назвал портретом Бурлюка. Картина эта будто бы уже куплена. Маяковский выставил свой автопортрет. Приклеил половину своего цилиндра, перчатку, книгу со стихами, сдачу карт игральных, обрывки «Русского слова», промежутки между этими вещами закрасил. Малевич и Моргунов поставили свои гербы, т. к. картины их в Петрограде. На гербах что-то намазано и воткнута деревянная ложка. Под гербами подпись: мы – февралисты, такого-то февраля мы освободились от разума. Такими произведениями трюк Ларионова был уничтожен. Самое оригинальное выдумал Вася Каменский: он принес мышеловку с живой мышью, сковороду, кажется, ступку и что-то еще из кухни[137].

Художественная выставка «1915 год» Кандаурова открылась в Москве, в Художественном салоне Клавдии Михайловой, 23 марта 1915. Каменский, назвав свой экспонат «передвижным», ходил со своей мышеловкой по выставочным залам, а Кандауров метался между посетителями и экспонентами, успокаивая дам.

В газетах не замедлили появиться отзывы на выставку. В критических статьях работы футуристов, бубново-валетовцев, участников группы «Ослиный хвост» рассматривались как отдельные части: в глазах критиков куски газет, обрывки афиш, обломки палок и обрезки веревок на выставленных произведениях так и оставались случайными предметами, не складывающимися в целое. Вот, например, что писал Яков Тугендхольд о произведении «Железный бой» Михаила Ларионова:

он взял доску, оклеил ее кусками военных карт, бумажками от карамели и национальными флажками, прикрепил к ней детский домик в виде крепости и черные палочки, символизирующие пушки, и провел кровавые реки и горы, в виде каких-то красных наслоений. Так получилась «военная игрушка», которую ребенок сделал бы куда лучше, ибо во имя декоративной стороны войны он забыл бы о ее крови…[138]

Читая такие отзывы, Надежда Лермонтова, которая дала свои работы на выставку, послала гневную телеграмму из Петрограда Кандаурову:

Присутствие футуристов считаю абсурдом. Прошу принять меры, чтобы выделить меня и единомышленников или выслать мои работы обратно. Письмо следует. Лермонтова[139].

Последовавшее вдогонку письмо было не менее раздраженным. Она обвиняла Кандаурова в чрезмерном «либерализме», который был вреден для нее и ее соратников, потому что и публика, и пресса возлагали на них ответственность за проделки футуристов: «Я футуристов ненавижу и считаю их не имеющими никакого отношения к искусству, а потому появление их на серьезной выставке считаю чистейшим абсурдом»[140].

Даже Магда, деликатная, тактичная, не любившая никого обижать, не могла согласиться с присутствием футуристов на выставке и последовала примеру Лермонтовой. Она написала Кандаурову, что для нее невозможно выставляться под одной крышей с ними. Обе художницы считали, что футуристы с презрением относятся к натуре, к живописи и подменяют искусство фокусами, выставляя себя в качестве экспонатов. Письмо Магды не сохранилось, но мы знаем о нем, потому что Магда получила ответ, правда не от Кандаурова, а от Владимира Рогозинского, их общего друга по Коктебелю. Рогозинский начал с обращения к Магде, использовав ее менее привлекательное коктебельское прозвище – «Дорогая палачиха!»: возможно, тем самым он хотел подчеркнуть губительный эффект ее письма. Хотя в конце концов все согласились участвовать в выставке, потребовалось немало усилий и писем между Петроградом и Москвой, чтобы убедить разгневанных художников в том, что Кандауров тоже невысокого мнения о футуризме. Он думал, что футуризм проиграет в соседстве с другими направлениями модернизма и при этом послужит стимулом для продолжения экспериментов и общественных дебатов. В любом случае, он считал, что футуристы имеют право быть представленными на выставке. Юлия поддержала Кандаурова, хотя в письме к Волошину отметила, что выставка «сорвана футуристами и попавшейся на их удочку критикой – пошли жалобы, угрозы и всяческая кутерьма»[141].

Взгляды на искусство, выраженные в письмах Надежды Лермонтовой и Магды, совпадают со взглядами Бакста; обе художницы смотрели на «выступления» футуристов с ужасом и отвращением и считали их эстетически и этически неприемлемыми. Нельзя сказать, что молодые художники «Leo созвездия» были конформистами или ханжами – в конце концов, они тоже были модернистами и далеко ушли от академического искусства. Но у них были другие представления о том, что такое искусство.

В своем личном поведении они, как и футуристы, не считали себя связанными буржуазными нормами. В «Башне» у Вяч. Иванова обсуждались новые подходы к гендерным ролям, и эти разговоры были хорошо известны ученикам школы Званцевой. Некоторые из них открыто вступали в гомосексуальные связи, и все они читали и ценили гомоэротическую поэзию Кузмина. Традиции дачи Волошина – нудистский пляж в тени Карадага; Пра в своем диковинном костюме и с трубкой, а также другие женщины, одетые в брюки и ездящие верхом на ослах; сам хозяин дачи Волошин в древнегреческом хитоне – вызывали негодование соседей, которые выражали свое осуждение и возмущение в местных газетах. Но эти художники, поэты и музыканты не занимались прозелитизмом и не требовали, чтобы другие следовали их примеру и освобождались от принятых норм и ограничений. В отличие от футуристов, они не выставляли себя в качестве предметов искусства.

Хотя страсти и накалились до предела, взаимные оскорбления и нападки одной фракции на другую не наносили вреда искусству. В целом Кандауров был прав: он организовал открытый обмен враждебными мнениями, что могло бы помочь как зрителям, так и самим художникам разобраться в «распутице» художественных направлений. В 1915 году, несмотря на войну, в России все еще оставались широкие возможности для художественного самовыражения. Эстетические споры еще не грозили физическим уничтожением той или иной стороны. Не желавшие соглашаться с другими художники могли отвернуться от своих заклятых врагов и искать собственные пути в модернизме.

Но вскоре за Первой мировой войной последуют гораздо более глубокие потрясения, и через два года ситуация резко изменится. Скандальное поведение футуристов, прямые атаки на буржуазный вкус были симптомом социальных сдвигов и одновременно орудием разрушения устоявшихся норм. Стремление к свободе выливалось в призывы к революции. В 1917 году многие из художников-футуристов с воодушевлением приветствовали катаклизм, которого они ожидали с таким нетерпением. С присущими им бурной энергией и политической слепотой, они вскоре заняли все эстетическое пространство, доступное искусству в создавшейся ситуации, а многим бывшим ученикам Бакста и Петрова-Водкина пришлось бороться за творческое и физическое выживание.

А пока что Магда даже удостоилась хвалебного упоминания в газете «Утро России». Художественный критик А. Койранский писал о выставке «1915 год»:

Большинство участников выставки ищет, кому подражать, чтобы казаться оригинальными. Некоторые эксперименты не лишены занятности. Экспериментаторы в духе Татлина, Ларионова и др. выставили целые постановки, собранные из кусочков жести, бутылок, инструментов, тряпок, проволоки и т. п. Мне уже приходилось высказывать ту мысль, что эти опыты скорее относятся к искусству сценическому, постановочному, чем к искусству живописи (если только они вообще относятся к искусству).

Есть на выставке и упорные работники, увлеченные чисто живописными задачами. Таковы – Машков, Валентина Ходасевич, Альтман, Куприн, Фальк, Нахман и др.[142]

Через несколько месяцев после выставки «1915 год» Юлия начала планировать переезд из Петрограда в Москву. Она, Кандауров и его жена Анна решили попытаться жить вместе в квартире Кандаурова на Большой Дмитровке. Квартира, прозванная «Ноев ковчег», была населена друзьями и представляла собой своеобразную коммуну. Эксперимент жизни втроем оказался неудачным, и Юлия вскоре вернулась в Петроград. Но ей хотелось быть ближе к Кандаурову, и весной 1916-го ее мать и отчим сняли большую квартиру в Москве на Тверской-Ямской, в которой Юлия устроила студию для себя и Кандаурова, иногда приглашая туда других художников для совместной работы. Кандауров делил свою жизнь между этой квартирой и «Ноевым ковчегом», проводя все больше времени с Юлией.

Магда переехала из Петрограда в Москву почти одновременно с Юлией. Следующие несколько лет ее жизни тесно связаны с семьей Эфронов: Лилей, Верой и Сергеем. Покинув Петроград летом 1916 года, Магда сняла квартиру в Сивцевом Вражке и предложила Вере Эфрон поселиться вместе. Это был самый безоблачный период ее дружбы с Эфронами. В письмах к Вере Марина Цветаева и Сергей Эфрон передают приветы Магде Максимилиановне. Осенью, перед отъездом Сергея в военное училище, Магда закончила работу над его большим портретом, оказавшимся после отъезда Марины Цветаевой из России у ее сестры Анастасии.

Магда и до этого бывала в Москве, а после лета 1913 года стала бывать там еще чаще. Здесь она познакомилась с московским кругом друзей сестер Эфрон, которые в то время жили, как и Кандауровы, своеобразной коммуной в квартире на Малой Молчановке – квартиру они называли «обормотник»[143]. Одним из жильцов «обормотника» был Борис Грифцов, литературовед, искусствовед, переводчик. В 1914–1916 годах Грифцов преподавал историю искусств на драматических курсах Халютиной, которые посещала Вера Эфрон[144].

О том, как начались и как развивались отношения между Магдой и Грифцовым, можно только догадываться. Она упоминает Грифцова в своих письмах еще до переезда в Москву в 1916 году. Был ли он причиной ее переезда? Так или иначе, к маю 1917-го произошел разрыв, о котором мы узнаём из ее писем из Бахчисарая, куда она отправилась на лето (а вернее, сбежала, чтобы не видеться с Грифцовым). Из последующих писем видно, какую тяжелую рану нанесла ей эта история.

Глава 6

Революции 1917 и последующие годы

Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые.

Ф. Тютчев

Лучше быть собакой в мирное время, чем человеком во время войны.

Фэн Мэнлун

Как и другие европейские романтики XIX века, великий русский поэт Ф. И. Тютчев полагал, что человеческая история и цивилизация возникли из изначального хаоса, что исторические «минуты роковые», такие как революции и войны, дают миру возможность прикоснуться к этому хаосу, пополнить свою энергию и переупорядочить себя и что такие события предоставляют возможность понять себя и историю человечества яснее и глубже. Из опыта хаотических времен рождается более мудрый человек, готовый созерцать новый облик мира.

Но бывает и так, что даже те, кто не был сметен в роковые минуты и выжил, приобретают знание себя и человечества ценой слишком больших утрат.

Мои главные герои, как и многие другие в Европе, стали свидетелями погружения мира в хаос. Некоторые понимали, куда движутся события; другие смотрели на творившееся вокруг с удивлением и недоверием и выжидали, когда воздух очистится; а некоторые бросили свои силы на поддержку и строительство «нового порядка».

Магда была в Москве во время Февральской революции 1917 года и отречения от престола Николая II. Событие, которого многие ждали с нетерпением, наконец свершилось. Ожидание Февральской революции ярко описала Ольга Фрейденберг, двоюродная сестра Бориса Пастернака:

Царская Россия прогнивала и разлагалась. Революция подготовлялась всенародно, от первого до последнего человека. Если б я не жила в эту эпоху, я не могла бы себе представить, что значит единодушие многомильонного народа, всех событий, всего происходящего. Огромное царство – степи, леса и горы – все устремлялось к перевороту. Я знала солдат из личной охраны Николая – его телохранителей; я имела знакомых среди царскосельских императорских гвардейцев. И они, и великие князья, родные Николая, и последний обыватель – все хотели революции[145].

В письме к Наталье Грековой Юлия писала о первых днях Февральской революции, о том, как разворачивались события в Москве:

Дорогая Наталочка,

Почему не пишешь так долго? Мое обширное послание ты должна была получить, т. к. оно было послано задолго до Мартовских событий, если они могли задержать почту. Но что было курьезно, так это получение твоей посылки с сушеньем и кофе для К. В. в первый день революции, когда за окнами ликовала улица и ехала артиллерия с красными флагами. Было чувство вихря, урагана – а по отношению к собственной конуре – необитаемого острова, куда попав случайно не можешь иметь сношений с людьми. И вдруг звонок и посылка с черной смородиной! Это чувство «острова», конечно, гипербола первого дня, когда все еще было неизвестно, а на самом деле даже телефон не переставал работать, запасы свеч, воды, сделанные некоторыми, были излишни, т. к. все было в идеальном порядке. Эти обстоятельства прибавили еще что-то к общей стройности, сказочности происходящего [146].

Ожидаемые многими перебои и неурядицы в повседневной жизни произошли не сразу В воздухе жила надежда. Настроение в письме Юлии похоже на описание американского журналиста Эрнеста Пуля, который сообщал из России, что вся страна полна надежды, испытывает «огромное и удивительное счастье… это было ослепительное откровение глубоких, глубоких сил братства и дружелюбия, сокрытых в человечестве»[147].

Из писем и мемуаров того времени создается впечатление, что февральские события дали толчок всей стране и привели в движение всех: солдаты бегут с фронта домой, новые правительственные власти и соперничающие с ними Советы отправляют своих представителей и комиссаров на фронт; обычные граждане испытывают желание встретиться, обсудить, решить, как жить дальше. Всеобщее движение, вызванное возбуждением и волнением от совершившегося, казалось, не имело определенной цели. Вот как В. Б. Шкловский описал Февральскую революцию в Петрограде в своих мемуарах «Сентиментальное путешествие»:

А по городу метались музы и эринии Февральской революции – грузовики и автомобили, обсаженные и обложенные солдатами, едущими неизвестно куда, получающими бензин неизвестно где, дающие впечатление красного звона по всему городу. Они метались, и кружились, и жужжали, как пчелы. <…> Улицы кипели летучими митингами [148].

В своем письме, приведенном выше, Юлия пишет:

На днях был большой митинг Московских художников и деятелей искусства, прошёл снотворно и бестолково – совестно за нашего брата. В Питере на таком же собрании все перегрызлись. И спорят все о каких-то мелочах, сводят личные счеты. У нас припасено кое-что к сведению художников, но пока идет у них эта каша, не стоит выступать с проектами, они всё провалят по бестолковости и какой-то озлобленности. Разрабатывает этот проект Макс и потом подкинет Конст. Вас., Грабарю и др. Это касается общей организации художников. Макс по-прежнему носится из дома в дом и кипит и бурлит известиями, планами, проектами.

Магду редко вижу, хотя в первый или во второй день революции они явились с Верой. <…> Магда еще была после того один раз с ночевкой – она все носилась по улицам в первые дни и, кажется, кончила простудой[149].

Но вскоре события подхватили Магду и понесли ее – в течение трех лет она металась между голодной и холодной Москвой и провинциальными городами и деревнями. Через два года после возвращения в Москву, осенью 1922 года, Магда покинула Россию навсегда. Вот перечень странствий Магды с лета 1917 по осень 1922-го:

Лето 1917-го: Бахчисарай, Крым

Зима 1917-1918-го: Москва

Весна – осень 1918-го: Ликино / Тюрмеровка, Владимирская губерния

Зима 1918-1919-го: Москва

Весна 1919-го: Иваново-Вознесенск, Владимирская губерния

Лето 1919-го: Ликино / Тюрмеровка, Владимирская губерния

Осень 1919 – осень 1920-го: Усть-Долыссы, Витебская губерния

Весна 1921-го – осень 1922-го: Москва и Русский Север

Осень 1922-го: Берлин, Германия

В годы странствований Магды Юлия оставалась в Москве. Письма, отправленные по почте или доставленные с оказией, были единственным способом связи. Так, Юлия писала Магде о своей жизни в Москве, а Магда сообщала Юлии о своей жизни среди крестьян в провинции. Непосредственность описаний и незаурядное писательское мастерство корреспонденток делает их переписку удивительным документом эпохи.

После февральских событий 1917 года ездить по стране стало трудно и опасно. Как писал Виктор Шкловский:

Люди, как фрукты в декоративных корзинах, горами громоздились на крыши вагонов. Все места на буферах были заняты. Наш маленький вагон-микст, отчаянно болтающийся в хвосте поезда, был переполнен[150].

Несмотря на огромные трудности передвижения по стране, летом 1917 года Магда уехала в Бахчисарай, за полторы тысячи километров от Москвы, как она делала это и раньше в течение нескольких лет. Возможно, покидать Москву во время таких больших перемен было неблагоразумно, но Магда спасалась бегством от последствий злополучного романа с Борисом Грифцовым. Она писала Юлии из Бахчисарая:

Никогда не прощу себе того, что в этом году вообще заговорила об отъезде из Москвы, надо было остаться. И хотя я уверена в том, что со всем этим надо расстаться совсем, потому что я этому человеку не нужна, все-таки невыносимо, что между мной и Москвой полторы тысячи верст и надо жить.

Если услышишь о Грифцове, напиши мне, хотя тебе неоткуда слышать[151].

Магда писала Юлии, что ее чувство одиночества вызвано «болью от раны и несправедливости»[152]. Эта рана, похоже, не зажила даже два года спустя, когда она писала Юлии:

Странно, что ты встречаешься с Грифцовым. Какой он из себя? Какое впечатление от встреч? Недавно я видела его во сне. Приснилась хорошая встреча, точно он раскаялся и стал относиться как простой хороший человек. Конечно, этого никогда не будет. И зачем вообще встретилась я с ним в этом мире? Не дай Бог никому такой встречи[153].

Магда говорила себе, что она «неразумна; нельзя страдать из-за прошлого»[154], тем не менее она не могла не страдать и признавалась в этом Юлии. На фоне общественных потрясений личные переживания Магды ничуть не утратили своей силы. То, что происходило в ее личной жизни, непосредственно влияло на ее решения и поступки, а внешние события оставались фоном, шумом, который можно было какое-то время игнорировать, тем более что вначале трудно было себе представить, как революция и ее последствия повлияют на личную жизнь. И вот летом 1917 года, как обычно, Магда уехала в Крым, откуда сообщала:

Здесь мало что изменилось, только много лавок закрыто и дачников больше, чем прежде. Все так тихо и мирно, точно революция произошла где-то в тридесятом царстве, и бахчисарайские буржуа относятся к ней с недоверием. Когда какие-то ораторы говорили им о свободе и что каждый может делать, что хочет, то они сильно усумнились в пользе такого нововведения и старики покачивают головами. Газет почти не читают, только дороже все стало. <…>

Меня томит неопределенность будущей зимы. Где я буду?[155]

Еще не раз по ходу этих революционных лет Магда напишет Юлии о мучительном и парализующем чувстве неопределенности. Непредсказуемость событий сделает ответ на вопрос «Где я буду?» весьма затруднительным. Неопределенность стала определяющей чертой жизни – политической, общественной и личной. Невыносимо жить в крайне нестабильной обстановке, когда нет смысла строить планы даже на ближайшее будущее. Невозможно принимать долгосрочные решения, когда все время надо от чего-то спасаться и бежать. В такой неопределенности Магда проживет следующие двадцать лет, пока наконец не попадет в Бомбей и не займет там достойное место художника. А пока ко всему еще примешалась «боль от раны и несправедливости» при воспоминании о Грифцове. Ее душевное спасение – в работе: «В смысле работы мне здесь совсем неплохо: я ни одного дня не пропустила зря, хотя очень устаю, и думаю, что живописные результаты этого лета будут»[156].

Магда знала из писем и газет, что бахчисарайская тишина обманчива. Кровавые июльские события в столице, повлекшие за собой многочисленные аресты, сделали более отчетливыми ее собственные политические страхи. В письме к Вере Эфрон она писала: «…опять варится большевистская мерзость»[157]. Двоевластие Временного правительства и Советов не обеспечивало стабильности. Большевики пытались использовать Петроградский Совет, чтобы спровоцировать переворот, который свергнет правительство. Однако Советы объединяли несколько разнородных партийных фракций, в которых большевики все же были в меньшинстве. Тем не менее их усилия по осуществлению государственного переворота усугубляли нестабильность ситуации. Неуверенность в ближайшем будущем овладела даже более оптимистичной Юлией:

Рада, что ты работаешь, т. к. это главное, если вдуматься. Жить вообще стало грустно от того, что видишь и слышишь. Я не хочу по-прежнему вдаваться в охи и все молчу; когда-то и для России настанет нечаянная радость[158].

К концу июля Магда начала думать о возвращении в Москву:

Думаю с тревогой о том, как отсюда уезжать будем – пишут о новой волне беженцев из Галиции – значит на южных дорогах. Все-таки рада, очень рада, что пребывание мое здесь приходит к концу, почему-то перемены приносят какую-то странную надежду, хотя я отлично знаю, что в Москве ничего не будет кроме новой тоски или вернее все той же и томительная боль и беспокойство при мысли о возможности встречи. <…> Впрочем, если судить по обещаниям газетных статей, жизнь к тому времени вся остановится, и мы скончаемся или еще раньше покачаемся на фонариках, впрочем, я наперекор всему в гибель и подлость России не верю. И все-таки тайно я больше люблю химерическую славянофильскую мечту о Царьгороде, о великой России, больше, чем эти сомнительные воплощения социалистических символов веры[159].

Магде удалось вернуться из Крыма в Москву в августе, в то время, как генерал Л. Г. Корнилов, который был назначен главнокомандующим российской армией только в июле, приказал своим войскам двинуться на Петроград для наведения порядка и поддержки (или, возможно, свержения – мнения историков об этом событии разнятся) Временного правительства, которое, боясь потерять власть, выступило против него и обратилось к большевикам за помощью. Корнилов был побежден и арестован, главным образом благодаря усилиям большевиков и Петроградского совета. Большевики в результате заняли выгодную позицию для захвата власти.

Надежда Лермонтова, отвечая на письмо Юлии с описанием кровавого большевистского переворота в Москве, который произошел между 25 октября и 2 ноября 1917 года (по старому стилю), сообщала о событиях 25 октября в Петрограде:

Получила Ваше письмо после разгрома Москвы. <…> Больше всего меня мучает мысль: буду ли еще когда-нибудь работать? Я уступила болезни и не работала с сентября, а теперь трудно начать и не только из-за нее, но и от общего плачевно-хаотического состояния страны. Поэтому советую Вам не бросать ни на минуту кистей и карандаша, а то захлестнет море нашей теперешней безобразной, бесформенной, безгосударственной <так> – безнравственной и бессмысленной российской жизни – и пропадет последняя надежда выплыть когда-нибудь на берег. <…> Александра Александровича <3илоти> я видела последний раз 25 окт. в балете в день первый или вернее ночь первую воцарения Льва Троцкого на престоле российского многострадания. Он был уверен, что все в скором времени само собой ликвидируется, но, кажется, никто не пророк в отечестве своем. Ал. Ал, как военнообязанный занимался в морском штабе при телегр. отделе, теперь же, когда большевики туда ворвались, не знаю, что он делает, по-видимому, продолжает работу, хотя в минимальном масштабе. О В<ере>. Иван. <Жуковой> пока не знаю ничего кроме того, что она сбежала куда-то со своей квартиры на Греческом проспекте. Если узнаю, сообщу вам.

Маня Пец все в Райволе и в Питер и приезжать не хочет, да теперь, когда всех громят, все же более лестно видеть погром своего жилища собственными глазами, чтобы было о чем вспоминать.

<…> 25-го октября в театре все сидели, как на пылающем костре, многие артисты не могли явиться из-за разведенных мостов, но главные действующие лица: Карсавина и Обухов превзошли все возможное в виртуозности, изяществе и недосягаемой высоте своего искусства. Этот ослепительный свет во тьме ночи, мраке испуганных душ и под звуки расстрела Зимнего Дворца легко не забыть до конца своей жизни. Они были героями искусства и истекая кровью, т. к. несомненно и они страдали, показали нам его вневременное и внепространственное существование; вечно холодное, вечно свободное: самодовлеющее.

Крепко жму Вашу руку, желаю быть здоровой и работать [160].

Надежда Лермонтова, Юлия, Магда, Наталья Грекова, Александр Зилоти и их друзья и корреспонденты стали пассивными свидетелями роковых событий, на которые они реагировали по-разному. По словам Лермонтовой, Зилоти был «уверен, что все в скором времени само собой ликвидируется». Но этого не произошло, и в конечном итоге он эмигрировал во Францию. Юлия искала любую примиряющую зацепку в новом облике мира. (После революции ее брат присоединился к большевикам и стал одним из первых дипломатов нового режима. Кандауров был безразличен к политике и считал, что она не слишком сильно повлияет на их жизнь.) В конце концов Юлия приняла новую реальность и прожила жизнь внутри нее.

Не зная, как относиться к происходящему, Грекова, братья которой сражались с большевиками в составе Добровольческой армии, переезжала с их женами и детьми с места на место, из имения под Саратовом на дачу в Павловск, оттуда в Ригу, а затем в Балашов, жила там в отцепленном железнодорожном вагоне и наконец попала в Крым, а оттуда – в Константинополь.

Магда редко писала о политике в письмах к Юлии, возможно, не желая обижать подругу, брат которой стал большевиком. Тем не менее, живя среди простого народа и наблюдая за поведением людей, она видела, как страна разрушается изнутри. Ее оскорбляла жестокость и глупость тех, кто теперь контролировал мир, в котором ей так и не удалось найти для себя место. Она покинула Россию в 1922 году.

Однако их всех объединяло, всем служило щитом ремесло художника, навык работы, жажда творчества и отношение к искусству, привитое в школе Званцевой. Их письма могут повествовать о холоде, голоде, боли и смерти, но всегда также и о работе. Лермонтова начинает и кончает свое первое послереволюционное письмо призывом не покладать карандашей и кисти, а ее описание балета – гимн искусству. Магда, зализывающая свои душевные раны, сообщает из Бахчисарая о творческих итогах лета, и Юлия одобряет это: «в конечном итоге <работа> является главным». Наталья Грекова, не зная, живы ли ее братья и как ей существовать, лишившись дома, пишет:

Милая Юленька!

Не знаю, получила ли ты мое письмо, где я пишу, что собираюсь делать иллюстрации к Майск. ночи. Я твое с «Заказом» получила. Я теперь переделываю начисто Аленушку и Конька и начала Майск. ночь. – Три иллюстр<ации> намечены уже, но ни одна не кончена. Работаю, для меня, т. е. сравнительно с тем, как я всегда работала, много. Много работы над переделкой. Дописываю кое-что, начатое в Гусевке. Рисовала как-то даже в парке, впрочем, пока только карандашом. Думаю и писать. Народу в парке днем мало, а места очень красивые. <…>

Когда мне почему-нибудь не удается поработать, я совсем раскисаю. А обычно запираюсь в своей комнате и работаю. Надо пользоваться, пока можно. Как-то в минуту сомнений и упадка духа, попалось мне письмо К. С. <Петрова-Водкина, неразб.> он пишет: «Насколько я вас знаю, вам больше нечего делать кроме живописи, т. е. вся ваша жизнь толкается в вас и возле и чтобы выразить ее вне вас в том спасенье и «реализм» вашей – (нашей) жизни. Что Вы имеете право и должны этим заниматься и что вы можете создать “живую” картину в этом порукой…» и т. д. Эти слова очень меня утешают. А то часто приходит в голову именно имею ли я право заниматься живописью особенно в такое время, когда всем так трудно жить. Но теперь, кажется, надо доказать, что эти слова К. С. правильны. Докажу ли я на деле? Создам ли «живую» картину? Жаль, что я не могу показывать тебе мои работы. <…> «Тоска по родине» душившая меня первое время пребывания здесь, теперь ослабела – все от работы. Прилагаю набросочек вещи, над которой теперь работаю – мои все в ужасе от лиловой головы, но я думаю, что она останется лиловой, мож. быть изменив оттенок. Длина этой штуки 2 арш., а шир. 10 вершк. Все дело теперь, чтобы эту голову хорошо вырубить[161].

Примерно тогда же, в августе 1918-го, Грекова писала о своем посещении Лермонтовой в санатории: болезнь почек, от которой та страдала в течение многих лет и от которой умерла в 1921 году в возрасте 36 лет, обострилась, по крайней мере отчасти, из-за нехватки еды и лекарств, а также из-за невозможности уехать в более теплые края. Однако Лермонтова, как и ее подруги, продолжала работать:

Получила твое письмо, дорогая моя Юлия. Ужасно меня радует, что ты энергично работаешь. Интересно будет когда-нибудь посмотреть «Потонувший Колокол» с твоими декорациями[162]. На днях была я у Надежды Владимировны, – она у Бадмаева[163]в санатории на Удельной. Ей теперь лучше, – (ведь она пять месяцев провела в постели), стала даже работать. Бадмаев настаивал, чтобы ей привезли вещи, дал ей отдельную комнату под мастерскую (бесплатно), а она, конечно, страшно рада, что может работать, ибо прежние доктора, боясь утомления, ей не разрешали. Показывала она мне свои работы – очень интересны рисунки тушью с введением цветного пятна. Есть иллюстрации к Метаморфозам, есть ее собственные фантазии. Хорошо. После я посетила и мастерскую ее в Петербурге, – Над. Влад, приехала с Удельной к тому времени. Я не видела ее работ уже 4 года. Мы устроили вроде выставки всех ее произведений. Ей бы надо непременно отдельную выставку устроить, вещей много и все вместе они вполне определяют ее как художника. Несмотря на недостатки, кот. конечно есть, – это очень хорошо и интересно. Особенно мне понравился «Человек-ангел». В санатории она думает пробыть еще недели 2 только, так как очень дорого, – в месяц 2 тысячи. Бадмаев говорит, что ей необходимо года на три в теплые края – но куда же теперь поедешь? Малейшая простуда грозит возвращением болезни. Она думает остаться в Петерб. в своем доме на Екатеринг<офском>, кот. у них не отобрали и работать в своей мастерской. С ней здесь сестра (была Саша, а теперь Кити) и брат. Очень жалеет о Москве. Ну, вот тебе о Лермонтовой. Был ли в Москве Кузьма Сергеевич? Я о нем так ничего и не знаю, кроме того, что он должен был уехать в Москву на съезд, а оттуда может быть в Хвалынск, где у него разгромили его дом. Так мне сказала Шихманова, кот. я встретила на музыке. От Магды получила на днях письмо, – мне очень понравилось ее выражение – «следуя политике страуса» – это она про себя говорит. Я, кажется, тоже следую политике страуса – стараюсь не думать, как мы будем жить зиму и что я предприму, ибо что-нибудь придется предпринять для заработка, – а как это сделать? – откладываю это на будущее время – а пока работаю – делаю свои картинки, которыми верно сыта не буду. Последнее время почему-то особенно усердно работаю (мож. быть предчувствуя, что нельзя будет вовсе). Делаю сразу иллюстрации и к Майск. ночи и к Царю Салтану и переделываю и оканчиваю Конька и Аленушку. Начаты масляные. Поэтому, т. е. от работы, чувствую себя хорошо. Иной день на улицу не выхожу, – сижу с утра до вечера в своей комнате. Первый раз в жизни испытываю от работы такую не радость – а полноту жизни. От осмотра Лермонтовских вещей еще больше захотелось работать, хоть и знаю, что она гораздо талантливее меня. Ну, вот тебе и обо мне. Времени не хватает на все, что хочу сделать[164].

Год спустя, получив снова неутешительные новости о состоянии здоровья Лермонтовой, Юлия писала Магде: «Ах, какая судьба печальная, и сколько таланта в ней погибает, и никто не знает, в сущности»[165]. Первая персональная выставка работ Надежды Лермонтовой была организована лишь в 2018 году в Москве.

Магда и ее подруги продолжали работать и выставляться еще несколько лет. Выставки, которые были запланированы до Октябрьской революции, не были отменены; открывались и другие, в некоторых из них участвовала и Магда[166]. Однако получить приглашение на участие в выставке становилось все труднее, а получить заказ, который теперь зависел от личных связей внутри государственного аппарата, стало почти невозможно. Хотя Магда и писала, что следует «политике страуса», давалось это нелегко. Надо было прокормить себя и обеспечить крышу над головой. Однако она упорно оставалась художником в каждой деревне и в каждом провинциальном городке, где оказывалась во время Гражданской войны, даже когда зарабатывала ручным трудом или служила в конторе. Так, в июне 1919 года она писала из деревни Ликино, где работала учетчицей в лесхозе:

Сегодня вытащила краски и казалось, что повеял запах какой-то великой родины. Смолистый масляный запах! Художник я или нет – эти пахучие тюбики моя родина. Другой нет у меня и от этой нищеты мне не грустно[167].

Будучи последовательницей антропософии Рудольфа Штейнера и впитав поэзию символистов, Магда понимала свою судьбу как самореализацию:

С одной стороны судьба, с другой случай, и через случай мы должны творчески воплощать судьбу. <…> Пора понять, что факты не изменишь, а что нужно до конца использовать, что получаешь. <…> Увы, тосковать о невозможном значит терять возможное и доступное и остаться нищим. Именно все это особенно выяснилось мне за лето[168].

Эти слова перекликаются с размышлениями юной Магды о природе времени – о прошлом, настоящем и будущем, – с ее собственным наставлением себе смотреть на настоящее открытыми глазами и использовать любую возможность для самореализации. Жизнь Магды можно рассматривать как подтверждение веры в то, что случайности не должны сбивать с избранного пути. На этом пути ей пришлось нелегко.

Те художники, которые считали, что политический переворот приведет к революции в эстетике, в человеческих ценностях и отношениях, вскоре нашли точки соприкосновения с новым режимом. Такие нашлись даже среди художников, возглавлявших объединение «Мир искусства», которое к этому времени превратилось в выставочное общество, а те, кто был менее политически ангажирован, остались за порогом. Так, в январе 1918 года Оболенская писала Елене Оттобальдовне Волошиной об открывшейся в декабре выставке «Мира искусства» и о том, что безнадежно представлять какие-либо картины Волошина враждебному и воинствующему жюри, где председательствовали бывшие члены авангардной группы «Бубновый валет»[169]. А в письме к Волошину она рассказывала более подробно:

Относительно выставки дело обстоит так: в прошлом году К. В. выдержал бой из-за Ваших вещей с бывшими Валетами (тогда их было двое), и на него произвело тягостное впечатление их отношение, насмешки и т. п. Теперь их прибавилось до восьми, они заполонили выставку и совершенно изменили ее характер. Они участвовали в жюри почти одни, т<ак> к<ак> других они не извещали – напр<имер>, П. Кузнецов, Ульянов и не знали о жюри. Я принесла Ваши акварели, но К. В. скоро вышел оттуда с изменившимся лицом и сказал, что настроение таково, что он ни за что их показывать не станет, что для будущего это имеет значение – и велел мне унести их обратно. <…> К. В. ручается, что акварели Ваши не могли пройти и что кроме издевательства ничего бы не было[170].

Антагонизм между радикальными авангардистами и единомышленниками Магды, так отчетливо выявившийся на выставке 1915 года, стал еще более выраженным после революции. Теперь разногласия возникали не только из-за эстетических расхождений, но и потому, что многие ключевые посты были быстро заняты людьми идеологически ангажированными – теперь они контролировали художественные комиссии и назначения. Многие из этих художников считали, что идут в авангарде воспитания «нового человека», свободного от буржуазных предрассудков. Они были недалеки от теорий Л. Д. Троцкого, который предсказывал реальное биологическое перерождение человечества. Одну из ведущих ролей в этом процессе Троцкий отводил искусству, которое поможет объединить политику и эстетику. Он писал:

Овладеть чувствами, понять инстинкты, сделать их прозрачными, протянуть провода воли в подспудное и подпольное и тем самым поднять человека на новую биологическую ступень, создать более высокий общественно-биологический тип, если угодно – сверхчеловека – вот какую задачу он <человек> себе поставит.

Повышаясь, человек производит чистку сверху вниз: сперва очищает небо от бога, затем основы государственности от царя, затем основы хозяйства от хаоса и конкуренции, затем свой внутренний мир от бессознательности и темноты. <…> Искусство – словесное, театральное, изобразительное – даст этому процессу соответственную форму. Вернее сказать, та форма, в которую будет облекать себя процесс культурного строительства и самовоспитания коммунистического человека, впитает в себя, разовьет все жизненные элементы нынешних искусств.

Человеческое тело станет гармоничнее, движения ритмичнее, голос музыкальнее, формы быта приобретут динамическую театральность[171].

Не было недостатка в художниках, писателях и поэтах, мечтавших создать новое искусство для «нового человека» и принявшихся за дело со всей творческой энергией и энтузиазмом, полагая, что они предвестники новой эры. В страшное время всенародного бедствия девятнадцатилетний Андрей Платонов, ставший впоследствии, пожалуй, величайшим русским прозаиком XX века, призывал к революции в сфере искусства. Предполагалось, что костры этой революции сожгут труп буржуазии с ее устаревшим искусством, уничтожив тем самым все банальное, грязное и пошлое. Платонов полагал, что эти пожары расчистят пространство для создания «прекрасного и возвышенного» будущего:

Это будет музыка всего космоса, стихия, не знающая граней и преград, факел, прожигающий недра тайн, огненный меч борьбы человечества с мраком и встречными слепыми силами. Чтобы начать на земле строить единый храм общечеловеческого творчества, единое жилище духа человеческого, начнем пока с малого, начнем укладывать фундамент для этого будущего солнечного храма, где будет жить небесная радость мира, начнем с маленьких кирпичиков[172].

Однако дух времени – после революций, красного террора, Гражданской войны – склонялся к разрушению, а не к строительству. Ожидаемого нового прекрасного мира, который должен был подняться на руинах старого, нигде не было видно. В 1923 году в своих «Письмах о пережитом» русский анархист В. М. Волин писал:

Русская революция, экономически, мятется между разрушенным ею капитализмом и разрушенным ею же государственным социализмом – в пустоте и хаосе обломков того и другого; и не может пока выбраться из-под этих обломков. <…> Полное разрушение, и – никакого созидания. Голая, обгорелая земля, и – ни признака хотя бы начатой новой постройки на ней. <…> Русская революция была, в первую очередь, гигантским – всеобъемлющим, всесторонним и законченным – разрушительным процессом. <…> сгорело и то, что имелось, и то, что намечалось… И пусто на пожарище. <…> Опустение, произведенное ею, исчерпывающе: экономика, политика, право, культура, труд, этика, религия, пол, семья, личность – все превращено в груду дымящихся развалин. Таков, прежде всего, смысл русской революции[173].

Герои писателя Платонова мечтали построить красивое будущее, но сумели создать лишь глубокую яму, примером которой является название его самого известного произведения – повести «Котлован» (1930).

В журнале «Вестник исполкома московских Высших государственных мастерских», целью которого, по заявлению редакции, было «объединение всех <художников> в один коммунистический творческий коллектив», Малевич восклицал: «Да здравствует красный уновис (Утвердители Нового Искусства), утверждающий новое искусство форм ибо в этом полнота коммунистического плана соответствий. <…> Да здравствует сооружение нового и долой живописная культура [так] – ненужный эстетический соус». А его коллега, книжный иллюстратор Сергей Сенькин, в том же журнале, в статье «Почему мы стоим за организацию Партии», призывал художественное объединение УНОВИС организовать себя как политическую партию, которая объединит всех создателей новых форм для новой жизни и искоренит все оппозиции: «новые формы бытия должны иметь одно и только одно новое искусство»[174].

Летом 1919 года Магда жила и работала в Ликино, в лесничестве Храповицкого, во Владимирской губернии. Юлия сообщала ей московские новости. Она писала об их общей подруге, художнице Раисе (Рае) Котович-Борисяк, которая служила в отделе санитарного просвещения:

Звонила Рая. Усталая, разбитая. Служба заедает. Самое тяжелое для нее, что эта служба не механическая, а требующая какого-то творчества – наряду с жюри из врачей, например. Она вечно не угождает, разумеется. Я согласна с ней, что это хуже конторы, но все-таки не представляю себе, как ты со счетами справляешься[175]

По словам Юлии, узнав об аналогичном положении Магды, «Рая отнеслась неожиданно элегически и сказала, что нам всем пора “ретироваться”, что мы эпохе нашей не нужны»[176]. Ответ Магды на это направлен против новых вождей искусства, особенно против конструктивистов – Владимира Татлина, Софьи Дымшиц-Толстой и Веры Пестель:

Досадно за Раю, за себя. Везде Эфросы сидят и ходу нет нам совсем. Отчасти это наказание за прошлую слишком эстетическую и обеспеченную жизнь, нет навыка к заработку, самоутверждения мало и зубов нет, чтобы кусаться и огрызаться, не отточены они у нас. Вот и без места она, а я в конторе на счетах щелкаю, и обе мы не у дела, а ведь есть у нас и вкус, и умение, и образование, а выходит так, что мы не нужны, а нужны Эфросы да Гогели да проходимцы искусства да безграмотные, вроде Татлина и Софьи и Пестель. Много своих ошибок сознаю, но их поправить не дано. Эх, кабы малейшая возможность отсюда выбраться, малейший досуг! Теперь я знаю, как активно нужно любить жизнь! Как нужно интенсивно воспринимать ее[177].

Магда сознавала, как неподготовлены были она и ее друзья к борьбе за физическое выживание. Большинство из них были женщинами из обеспеченных семей, которым никогда не приходилось думать о заработке. Еще в 1915 году двадцатипятилетняя Магда, все еще живущая со своей матерью, писала Юлии, что она хотела бы «наконец, когда-нибудь зарабатывать…». Но так как в то время в этом не было никакой насущной необходимости, она закончила предложение довольно вяло: «…а путей к этому у меня нет»[178].

Русский авангард – художники, на которых жаловалась Магда, – создал интереснейшие произведения. Мне всегда казалось, что разве что обыватель не способен оценить силу новых способов видения, которые были предложены футуристами, районистами, супрематистами, конструктивистами. Но я начала понимать, чем вызвано чувство враждебности по отношению к ним со стороны таких художников, как Магда и ее единомышленники, с которыми я сблизилась благодаря их письмам и их творчеству и которые тоже шли по пути модернизма. Званцевцы считали, что их оппоненты презирают изучение природы; что их интерес к формальным качествам цвета – игра, не имеющая отношения к искусству. Их конфликт, начавшийся как разногласие по поводу сущности и целей искусства, покинул стены мастерской и мольберты студии и перекинулся на политику и борьбу за физическое выживание. В письме к Волошину Юлия рассказывает:

А художественная жизнь кипит: Татлин с Соф<ьей> Ис<ааковной> орудуют. Татлин называет уже К. В. «товарищ» и дал мне сегодня понять, что мог бы нас продернуть в пяти газетах, кот<орые> «к его услугам», только не хочет[179].

Магда, оказавшаяся вдали от водоворота художественной жизни, чувствовала свою ненужность, удаленность от всех и всего: «Вот я волею судеб заброшена сюда в лес, а что будет дальше со мной? Денег у меня нет, заработка еще не нашла. И когда можно будет опять жить? Неужели я уже не художник и больше не буду писать?»[180] Жизнь без возможности заниматься избранным делом была бы просто существованием: «Кажется, я даже стены бы красила с удовольствием, только бы кисть в руках иметь»[181]. Но без официальных заказов не было ни бумаги, ни холста, ни красок, ни покупателей, ни денег. В эти годы, после суровой зимы и житейских неурядиц, когда хотелось вырваться на природу и получить эмоциональную передышку, Магда обычно уезжала из Москвы, оставляя тех, кого она любила и ценила. Но ее письма к друзьям в Москву выражают чувство покинутости и одиночества, которое заставляло ее снова и снова возвращаться в город, где условия для выживания были бесчеловечны.

В августе 1917 года, после возвращения в Москву из Бахчисарая, Магда поселилась в комнате в Мерзляковском переулке, в доме 16, в квартире, которую она делила с Верой Эфрон и несколькими другими давними знакомыми. В прошлые годы такие квартиры-коммуны, как «обормотник» Эфронов или «Ноев ковчег» Кандаурова, были средоточием юношеского веселья и взаимной поддержки. Но теперь, накануне политических и социальных катаклизмов, дело обернулось иначе. Топливо и продукты начали исчезать еще в августе. В октябре в Москве в течение семи дней продолжались кровавые уличные бои. Сергей Эфрон принимал участие в боевых действиях против большевиков. Ему пришлось бежать из города, и никто не знал, жив ли он (только позже пришло известие, что из Москвы он направился на юг, где вскоре присоединился к Добровольческой армии). Все ждали голодной зимы. Напряжение в квартире росло, возникали ссоры, формировались группировки. Коммуна превращалась в коммунальную квартиру советского типа. Немалую роль в этом сыграли внешние события, которые держали всех в состоянии нервного возбуждения. Хотя все соседи были если не близкими друзьями, то, во всяком случае, добрыми знакомыми, зима 1917–1918 годов далась им не без потерь.

Найти заработок становилось все труднее. Магда бралась за любую художественную работу: делала плакаты по заказу здравотдела, писала театральные декорации. Театральные заказы были ненадежны: театры быстро возникали и так же быстро исчезали; пьесы репетировались, но далеко не все ставились. Так, Юлия сообщает Волошину: «необычайное происшествие: моя “Снегурочка” приобретена кооперативами <театров> наравне с Борисячкиной “Русалкой” и “Тартюфом” Магды Макс<имилиановны>»[182]. Но гораздо чаще подруги пишут о несостоявшихся постановках, над декорациями к которым они трудились, но денег за них не получили. Наконец Магда, измученная зимними лишениями и болезнью, и Юлия, которая также нуждалась в деньгах, приняли участие в украшении Москвы к первомайским праздникам. Такой заказ они получили от своего соученика по школе Званцевой А. И. Иванова, который к этому времени занимал важный пост в Наркомпросе[183]. Это оказалось последней каплей для и без того напряженных отношений между Магдой и ее соседями. Сестры Эфрон, как и большая часть русской интеллигенции, считали любую поддержку нового режима недопустимой, тем более что Сергей Эфрон в это время находился в Добровольческой армии. Участие художниц в праздничном оформлении города они рассматривали как выражение согласия с большевиками, что вызвало их возмущение, приведшее к бойкоту Магды. К бойкоту присоединились соседи по квартире, их посетители и гости, а также Михаил Фельдштейн, к тому времени фактически ставший мужем Веры Эфрон, – все отказались с Магдой разговаривать. Мягкая, чуткая Магда невероятно страдала от остракизма. Это наказание молчанием упоминается в ее переписке с Юлией без каких-либо комментариев. В письме Волошину Юлия рассказывает о бойкоте подробнее:

Обормотов не вижу, они нас бойкотируют за некоторое участие в украшении города на 1-е мая. Марг<арита> Вас<ильевна> <Сабашникова> тоже хотела помогать, но не успела, поэтому ее, кажется, не трогают. Особенно досталось Магде Макссимилиановне>, рисовавшей звездочки и орнаменты: Вера и Лиля с ней уже месяц не говорят, а гости обходят ее стороной <…>. На меня же, кажется, серьезно обиделся по той же причине Михаил Солом<онович> <Фельдштейн>, т<ак> к<ак> несмотря на мои просьбы (через Еву Ад<ольфовну> <Фельдштейн>, приходившую объясняться со мною) – позвонить мне, – он упорно не дает о себе знать. Борисяк по этому поводу предлагает реферат на тему «Большевизм и русский орнамент». Кроме шуток, мне очень будет грустно, если восстановят против меня и Сережу <С. Я. Эфронах который Бог весть где теперь[184].

В мае 1918 года оказавшаяся на грани нервного срыва, обиженная и обескураженная Магда отправилась в Ликино, в деревню во Владимирской губернии, где муж ее старшей сестры Эрны работал в управлении большого лесного хозяйства. В прошлом Ликино было одним из мест летнего отдыха, где Магда с матерью навещали Эрну и ее семью. Магда была рада оказаться в кругу семьи: ее мать, Клара Александровна, была здесь же. Но за лето запасы художественных принадлежностей – бумага, краски, даже старательные резинки – кончились; пополнить их было невозможно даже в Москве, не говоря уже о деревне. Денег у Магды по-прежнему не было, и она зависела от своего зятя, который сам должен был кормить большую семью. Отношения и здесь становились напряженными. Перспектива провести зиму среди лесов приводила ее в ужас. Возвращение в Москву означало необходимость снова жить в недружелюбной коммунальной квартире в Мерзляковском. Но выбора не было, и Магда решила попробовать.

Рис. 35. Магда Нахман. Портрет матери, Клары Нахман (фон Редер), 1922 (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Московская зима 1918–1919 годов была особенно трудной. Чтобы выжить, Магда распродавала свою библиотеку (среди проданных книг – альбом офортов Каналетто и коллекция петербургских городских пейзажей, созданных художниками «Мира искусства»); продолжала искать театральные заказы, безуспешно пыталась найти частных учеников и расписывала железнодорожные вагоны плакатами агитпропа. Вероятно, последнее делалось под эгидой Пролеткульта. В своих мемуарах Маргарита Сабашникова, работавшая некоторое время секретарем в отделе живописи этой организации, писала, что у них возникла замечательная идея покрыть внешние стены железнодорожных вагонов «пропагандистскими картинами», которые в результате увидят по всей стране. За эту работу был обещан паек красноармейца и денежная плата. Сабашникова вспоминает:

Стояли жестокие морозы. Я должна была записывать имена и направлять художников к месту работы. Люди ждали, дрожа от холода и страха, что их не примут. Мучительно было видеть этих художников, среди которых я встречала знакомых, так униженных нуждой[185].

Зима действительно выдалась жестокой. Топить было нечем. От недоедания и холода Магда ослабла и заболела. Юлия писала в дневнике: «Ходила к Магде. Сидели за их обедом все в шубах. <…> У Магды мороз в комнате». И через несколько дней: «Ходила к Магде больной, лежит в морож. комнате; был доктор»[186].

Несмотря ни на что, круг друзей Магды и Юлии старался поддерживать видимость нормальной жизни. На новый 1919 год Юлия и Кандауров соорудили бумажную елку, пригласили друзей и обменялись подарками. Среди гостей был В. Ф. Ходасевич, который через несколько лет эмигрирует в Берлин; художница Раиса Котович-Борисяк и ее муж, виолончелист Андрей Борисяк, который в 1912–1913 годах учился в Париже у Казальса; эпидемиолог Леонид Исаев, который время от времени подбрасывал художницам работу по созданию медицинских плакатов, и его жена Вера, сестра Раисы. Они часто посещали «Кафе Поэтов». В мастерскую, устроенную в одной из комнат ее квартиры, Юлия приглашала Магду, Кандаурова, Сабашникову и Еву Фельдштейн, чтобы работать вместе. Они посещали концерты и лекции. В дневнике Юлии есть запись о лекции Андрея Белого «Пути культуры», в которой Белый, последователь Рудольфа Штейнера, делает попытку дать антропософское определение культуры. Но Юлия начинает с наглядного описания другого пути, реального, вьющегося среди руин их прежней цивилизации, который ей и ее спутникам пришлось проделать, чтобы добраться до лекции Белого:

Вечером доклад Белого. Ковыляли по ужасной дороге посреди улицы гуськом по льдистым выступам (между бывшими прежде рельсами), по бокам – озера. Постоянно проваливались ноги. Тротуар непроходим. АБ читал «Пути культуры – История становления “я” – родовое, личное, коллективное» (как теперь – голубиные шаги внутри нас и гроза снаружи). В перерыве Маргарита Васильевна <Сабашникова>… казалась страшно утомленной, измученной. Ее родители голодают в буквальном смысле. Ее не узнать. Она, как и Магда, просыпается ночью в ужасе. Как странно читать теперь книги, прежние романы. Я иногда на ночь читаю, чтоб это почувствовать: всю их нереальность, детскость. Все это игрушечное в сравнении с той жизнью, которая сейчас и неужели все это было веками?[187]

Помимо нехватки продовольствия и топлива, разрушалась инфраструктура города. Треснувшие трубы выплескивали на московские улицы нечистоты, и никто их не убирал. Граждане оставляли мусор во дворах и на улицах.

К этому времени коммунальные квартиры стали обычным явлением, особенно в больших городах. Поскольку вся недвижимость была национализирована, бывшие владельцы или съемщики больших квартир, которые находились под угрозой уплотнения, приглашали в дом родственников, друзей и знакомых. Некоторым удавалось лучше других адаптироваться к новым условиям. В такой родственный союз к 1918 году превратилась квартира Юлии на Тверской-Ямской. Один из «домочадцев» Оболенских, Михаил Исаев, пришел к ним по совету жителей другой коммунальной квартиры – собственно говоря, деревянного дома, располагавшегося на Патриарших прудах, в котором поселился большой клан Борисяков, Исаевых и их знакомых – близких друзей обеих художниц.

В письмах Оболенской много жалоб на разницу интересов жителей ее квартиры, на трения и тяжесть коммунального быта. Но рядом с ней жили два безоглядно любимых человека, которые понимали и во всем поддерживали ее, и это одновременно придавало силы и казалось оправданием условий, часто не оставляющих возможности для работы. В декабре 1919 года она пишет Магде:

У нас начинаются всякие артели, в одной (книжной и картинной лавке) записана и ты, но все глохнет, от холоду и голоду вероятно. Вера Исаева звала вчера на именины <…>. Я не имела сил пойти туда. Все время чувствуешь голод – но не думай, чтобы я жаловалась. Наоборот. Я с ужасом представляю себе, что очутилась бы в идеальных условиях и рядом не было бы К. В. <Кандаурова> и мамы – тогда лучше бы ничего не было. И теперь хочется лучшего из-за них главным образом[188].

Коммунально-квартирная жизнь Магды, у которой не было такой поддержки, складывалась в 1918–1919 годах гораздо драматичнее. Братья Магды и ее старшая сестра остались в Петрограде; другая сестра жила в Ликино, куда Магда могла периодически сбегать. Еще одна сестра вышла замуж и переехала в Швейцарию. Их мать жила то в Петрограде, то в Ликино, со своими старшими дочерями. Магда была одна. Ей приходилось довольствоваться квартирой в Мерзляковском, где напряженность отношений стала невыносимой, где она постоянно испытывала недоброжелательность и необоснованные нападки. Это касалось не только лично ее: о других серьезных конфликтах в этой же квартире известно, например, из переписки семьи Цветаевой. Впоследствии участники событий согласились, что конфликты были следствием мучительных внешних обстоятельств: «Я верю девам, что ссоры происходили от общих причин, дома я наблюдаю буквально то же самое», – пишет Оболенская спустя полгода. (Между собой Магда и Юлия называли жителей квартиры в Мерзляковском «девами», так как действительно там собрались одни женщины.) Но мягкая, тактичная Магда органически не выносила сцен, и в марте 1919-го, оказавшись опять без работы, она бросила в квартире все – краски, картины, книги – и отправилась в Иваново-Вознесенск, где знакомые обещали ей место художника.

Попытка оказалась неудачной. Позже Магда напишет Юлии о своем побеге:

Когда я ехала в Иванов, я была в состоянии умоисступления. За эту зиму меня замучило многое, и я еще сейчас с ужасом вспоминаю о жизни на Мерзляковском. Дорого я заплатила за эту комнату. Все-таки теперь душа стала спокойнее, не чувствуя больше непрерывной критики и вражды и того бесконечно бабьего суждения, атмосферы дурной женской природы. Они не пишут, наверное, новые причины нашлись для недовольства мной. Но Бог с ними[189].

Магда отправилась в Иваново-Вознесенск по совету Михаила Фельдштейна, у которого были связи с Ивановским политехническим институтом, переехавшим туда из Риги в 1918 году. Фельдштейн представил Магду своему другу и коллеге Эдуарду Понтовичу, которого Магда упоминает в своих письмах с теплотой[190]. Сам Фельдштейн в 1920–1922 годах периодически работал в Иваново в качестве лектора, между повторными арестами по сфабрикованным обвинениям в контрреволюционной деятельности.

Однако по прибытии в Иваново-Вознесенск Магда узнала, что Понтович не смог устроить ей работу. Возвращаться в Москву было некуда и не на что. И снова, как летом 1918-го, Магде пришлось на время уехать в Ликино к сестре Эрне и поступить на службу в контору Ликинского лесхоза. Работать учетчицей в конторе, конечно, было не тем, к чему Магда себя готовила, окончив художественную школу пять лет назад, но выбирать не приходилось. Как она писала Юлии:

И вот кажется, пока я сижу здесь, жизнь уйдет совсем от меня, что она уже прошла мимо меня и я этого не заметила, потому что была всегда слепой, беспомощной и глупой и сама виновата в своей судьбе.

<…> С ужасом думаю о том, что осенью не смогу вернуться в Москву, кажется, что зимы здесь не переживу. Ведь здесь даже освещения нет. Надо было не ездить в Иванов, но я была в таком отчаянии тогда. Он меня и погубил, нельзя было без денег возвращаться. Теперь из заработка каторжного и скудного надо понемножку будет выкраивать долги. Так что к осени денег накопить не удастся. Ты видишь, что только и остается поставить крест над собой и остаться конторщицей, ибо никакой прекрасный принц не явится спасать меня из плена[191].

Ликино действительно оказалось ловушкой, из которой выбраться было нелегко. Магда писала:

Поезд наш местный перестал ходить. Не дают больше паровоза. Так что тридцать верст от Волосатой хоть пешком иди. Почту возят пока на советских лошадях, но до 1-го июля – что дальше – не знаю. Окончательная отрезанность от мира. <…> Денно и нощно молю о спасении из плена, уж очень заедает тоска и конца не видно. А зима здесь? Как прожить ее?[192]

В этот период Юлия – ее моральная поддержка и главная связь с миром. «Твоя так называемая “старческая болтливость”, – пишет ей Магда, – единственный мой неоценимый источник сведений о внешнем мире. Я знаю благодаря тебе, что на белом свете ходят, живут, дышат люди»[193].

Еще год назад, решив вернуться в Москву из Ликино, Магда писала Юлии: «Не знаю, как получу пропуск в Москву – ведь теперь военное положение, а кроме того, у меня пропуск выдан Нахману, я не успела заняться им перед отъездом. Надо навести справки. Здесь всё очень сложно из-за ужасного отношения к интеллигенции – того и гляди в тюрьму угодишь, расправа коротка. Зять обещал все разузнать. Ведь для выезда отсюда тоже нужно разрешение»[194]. Теперь для поездок надо было иметь официальный документ с указанием личных данных и цели поездки, а для служащих – не просто увольнение со старого места, но и назначение на новое. Кроме того, к удивлению Магды, она оказалась военнообязанной: «Поступая сюда, я никак не думала, что вдруг окажусь военнообязанной и как бы крепостной»[195].

Тем временем жизнь в Москве стала еще сложнее. Юлия не советовала Магде возвращаться:

Хотя вообще, если говорить правду, было бы безумием тебе ехать сюда на зиму. Какая тут культурная жизнь. Не обманывай себя тем, что летом пригретые солнышком поэты с голодухи читают свои стихи перед публикой. Ведь летом даже близ полюсов какая-нибудь клюква цветет; так и мы теперь во всем покорствуем природе. Вот если до весны дотянем, пожалуй, приезжай, если будет на чем[196].

И Магда осталась, и продолжила служить в местном лесхозе, горько страдая от бездумной работы и невозможности рисовать. Она стала свидетелем разрушения ликинского лесничества. Весной, летом и осенью 1919 года она с тоской наблюдала за быстрым исчезновением леса, который, находясь под наблюдением ее зятя и его двоюродных братьев, а до этого – их деда, был известен как образец лесного хозяйства. Она понимала, сколько знаний, труда и любви ушло на выращивание и поддержание леса и насколько проще уничтожать, чем создавать и оберегать:

Что касается реальностей моей службы, то я проверяю счета и квитанции и хозяйственные книги. Высчитываю, сколько стоило столько-то лошадей в месяц, сколько смолото муки на мельнице, что и сколько всего в разных амбарах, так что непрерывное упражнение в арифметике, подсчитываю живой и мертвый инвентарь. Скучно все очень. Что же касается конторщиков и других, то лично от них зла не вижу.

Но глядя на все их поведение, отношение к делу и т. д., можно только плюнуть. Что они проделали со здешним управляющим служащими в конце 1917 года – прямо отвращение. Теперь, когда запахло в воздухе новым, и речи пошли другие и шепот о прошлых лучших временах. А ведь сами своими руками все разрушили. Тупость, хамская природа, короткая память, – все это не от темноты только, есть люди пообразованнее и тоже в этом роде поступают. Все это огромное и когда-то образцовое лесное хозяйство разрушено совершенно, работ никаких не производится и держится все одним надувательством. И везде кругом все так, нигде работ не производится. Даже для себя дров здесь нет. А лес кругом. Когда-то же отсюда возили дрова в Москву[197].

Удивительно, как быстро после революции установилось то, что стало советским образом жизни – «работ никаких не производится и держится все одним надувательством», – как будто давно поджидало, чтобы стать нормой.

То, что Магда видела своими глазами, было описано в одних из первых воспоминаний о русской революции: в книге И. Ф. Наживина, опубликованной в Вене в 1921 году. Автор стал свидетелем событий 1917–1918 годов во Владимирской губернии и, в частности, разрушения лесного хозяйства в Ликино:

Начались бестолковые порубки, на береженных посадках в большом и культурном лесном хозяйстве Храповицкого пасся, уничтожая их, скот, усиленно истреблялась по лесам и полям раньше охраняемая законом птица и зверь – «теперь все наше», и поэтому все гибло, безжалостно, бессмысленно[198].

Последнее письмо Магды из Ликино, скорее всего, было написано в сентябре 1919 года. В начале октября она получила неожиданное приглашение от Лили Эфрон на работу оформителя сцены и художника по костюмам в народном театре в деревне Усть-Долыссы под Невелем, в Витебской губернии, примерно в восьмистах километрах к западу от Ликино и в пятистах двадцати километрах к западу от Москвы. Лиля была принята туда режиссером.

Глава 7

Народный театр в Усть-Долыссах[199]

Кто-то взял нас в горсть, как семена, и разбросал по земле. Ах, как хочется прорасти колосом, думаю, что это мечта всякого зерна.

Магда Нахман

Приглашение Лили Эфрон работать в народном театре в Усть-Долыссах позволило Магде оставить работу в конторе ликинского лесхоза. В начале октября 1919-го, прежде чем отправиться вместе с Лилей к месту назначения, она провела несколько дней в Москве, в «своей комнате» в квартире Юлии. В это время Юлия записывает в дневнике: «Вчера письмо от Магды, что приедет на днях – единственное утешение». И через несколько дней: «Магде не верилось, что она в Москве. Дивилась на разрушенные заборы и вылезающую на улицу природу». Ее письма к Юлии из Усть-Долысс начали приходить в конце октября.

Усть-Долыссы – большая деревня с населением около тысячи человек, расположенная в живописном озерном крае, на берегу Долысского озера, примерно в двадцати километрах от ближайшего города Невеля, возникшего во времена Ивана Грозного на перекрестке языков, религий и империй. Город и его окрестности переходили от России к Литве, к Польше, а в 1772 году, после Первого раздела Польши, эта территория отошла России, став частью восточной границы еврейской черты оседлости. Невель и окружающие деревни были населены католиками, униатами, православными, старообрядцами и евреями. На старых картинах городского пейзажа изображены церкви с высокими шпилями, монастырь и деревянные и кирпичные провинциальные городские дома. В Невеле также было шестнадцать синагог и молитвенных домов.

Наряду с полезной информацией об истории, географии и климате, интернет сообщил мне имя реального человека, Людмилы Мироновны Максимовской, которая, как я узнала, была краеведом, автором книги «Усть-Долысские истории», основателем и директором краеведческого музея в Невеле. На мое письмо в музей Невеля ответила сама Людмила Мироновна. Она пригласила меня выступить следующим летом на ежегодной невельской конференции «Бахтинские чтения» и обещала отвезти в Усть-Долыссы, чтобы познакомить с девяностопятилетней Ниной Дмитриевной Галактионовой, которая, пятилетней девочкой, видела Магду. Несмотря на юный возраст в то время и прошедшие годы, она хорошо помнила Магду потому, что принимала участие в детских театральных постановках, которые та ставила, и потому, что ее мать работала швеей в народном театре, делая костюмы по эскизам Магды. Кроме того, Магда написала портреты всех членов семьи Нины Дмитриевны.

Судя по старым гравюрам города, не очень много осталось от былого Невеля. Советы начали с уничтожения церквей. Во время Второй мировой войны город сильно бомбили, а еврейское население было расстреляно недалеко от городской черты и похоронено в общей могиле. В центре города – братские могилы солдат, погибших на войне. Рядом стоит статуя Ленина. Большинство оставшихся церквей, которые пережили первые годы революции, были разрушены спустя десятилетия при Хрущеве и Брежневе.

Утратив свои доминанты, здания церквей и монастыря, улицы города стали широкими и несколько щербатыми; они застроены в основном трехэтажными, советского стиля жилыми домами из серого кирпича. Улицы до сих пор носят имена Ленина, Маркса, Энгельса – хотя под названием «Интернациональная» есть табличка с надписью «бывшая Кагальная»: напоминание о еврейской черте оседлости[200]. Дальше от центра город напоминает деревню: небольшие одноэтажные деревянные дома, окруженные фруктовыми садами и огородами.

Ежегодная конференция в Невеле учреждена в честь литературного критика и философа М. М. Бахтина, жившего в городе во время Гражданской войны. Весной 1918 года Бахтин бежал туда из голодного Петрограда к другу Льву Пумпянскому, прибывшему в Невель раньше[201]. Бахтин прожил в Невеле более двух лет, а затем, осенью 1920-го, переехал в Витебск, стены которого тогда расписывали Малевич, Шагал, Эль Лисицкий и их ученики. Пребывание Бахтина в Невеле совпало с пребыванием Магды в Усть-Долыссах. 8 ноября 1919 года Магда слушала лекцию Бахтина о музыке, за которой последовал концерт, о чем она сообщает в письме к Юлии: «8-го был концерт, сравнительно неплохой. Пианистом был питерский приват-доцент по имени Носков»[202]. Девяносто лет спустя Максимовская описала то же событие в своей книге «Усть-Долысские истории»:

Невельский симфонический оркестр выступал и в Усть-Долысском Народном Доме, тем более что усть-долыссцы постарались устроить свой Народный Дом наилучшим образом. <…> Ноябрьский концерт 1919 года в Усть-Долыссах был большим событием, воодушевившим и исполнителей, и слушателей. <…> От Внешкольного подотдела выступил М. М. Бахтин. «8 ноября, – писала газета “Молот”, – в праздник второй годовщины Октябрьской революции, в зале отстраивающегося театра при Усть-Долысском Центральном Обществе Потребителей Правлением Общества был устроен 1-й общедоступный бесплатный концерт-лекция. В нем приняли участие приглашенные члены проф. союза “Работников искусств”. <…> В начале концерта М. М. Бахтиным была прочитана лекция “Об искусстве”»[203].

В Невеле группа молодежи, в основном беженцев из Петрограда, вынужденных обстоятельствами вести кочевой образ жизни, создала кружок по изучению философии и религии; они же принимали участие в организации симфонических концертов и театральных представлений, читали публичные лекции по истории, музыке и литературе, проводили общественные диспуты о религии. Здесь у Бахтина возникли идеи, определившие его ранние философские работы. В связи с этим невельская конференция была названа в честь великого философа. Хотя среди докладов, представляемых каждый год на конференции, встречаются работы о Бахтине и его окружении, в основном выступления посвящены вопросам местной истории и знаменитым местным уроженцам (таким как великая пианистка Мария Юдина, родившаяся в Невеле и ставшая членом кружка Бахтина). Доклад о Магде и ее театре вполне подходил к теме конференции.

На следующий день после конференции я была в Усть-Долыссах. Деревня появилась на карте в 1852 году, когда по приказу Николая I была построена почтовая станция на прямом тракте, соединяющем Петербург с Киевом. Станция была построена в глубоком лесу, в нескольких верстах от старой деревни Долыссы. В течение полувека Усть-Долыссы привлекали поселенцев и предпринимателей, и старая деревня Долыссы потеряла свою значимость.

6 октября 1919 года невельская газета «Молот», под заголовком «Пример, достойный подражания», сообщала:

Усть-Долысским Центральным Кооперативом заканчиваются работы по оборудованию Народного Театра, имеющего целью обслужить район прилегающих четырех волостей. Стараниями гр. Котова было исходатайствено помещение, принадлежавшее Шоссейному Ведомству, для театра, библиотеки, динамо-машины, проведения электричества в них и в ближайшей деревне. Для постановки спектаклей на зимний сезон приглашены артисты Московских Государственных театров и другие профессиональные силы под режиссерством известной артистки Эфрон[204].

Единственной приглашенной артисткой оказалась Лиля Эфрон, у которой никакого опыта работы в театре не было. Под словами «другие профессионалы» скрывалась одна Магда. В 1923 году Лиля писала брату:

От голода <я> сделалась актрисой. Единственная профессия, которая оплачивалась лучше. Я сделалась и актрисой, и Хлестаковым. Про меня печатали в газетах как об актрисе Худсоже-ственного> театра. Эта моя эпопея невероятна. Я была режиссером, героиней, комической старухой, Магда декоратором. Конечно, самовольно я бы никогда на сцену не пошла, но было так: или умирай, или играй и ври, что ты актриса со стажем[205].

Повсеместное увлечение театром – примета того времени. В своих воспоминаниях князь С. М. Волконский пишет: «Нет деревни, то есть говорю о первых двух годах после революции: не было деревни, где бы не было сарая, превращенного в театр <…> Прежде, до революции, – так мне говорили в так называемом ТЕО, то есть в Театральном отделе, – во всей России было восемьдесят два театра; теперь в одной Москве одних красноармейских полтораста»[206]. Переосмысление роли театра в обществе началось в России еще до революции, под влиянием Вагнера и Ницше. Театр рассматривался многими как место встречи высокого искусства с народными массами. После революции в городах и в деревнях, в школах и даже в военных организациях появились народные драматические и кукольные театры. Был высокий спрос на театральных профессионалов. Еще до переезда в Усть-Долыссы Магда писала Юлии из Ликино:

На днях ко мне явилось два гимназиста 15 л. и объявили, что избрали меня почетным членом культурно-просветительного кружка. Не знаю, что буду с ними делать. Я не Лиля Эфрон. Они крайне речисты и самоуверенны. Конечно, начинают с театра и конечно с Чехова[207].

Железнодорожное сообщение с Ликино было прекращено; тем не менее Магда пишет, что «комиссар очень просит достать ему театрального инструктора. Зарплата минимум 2100 р. Обещает послать лошадей навстречу во Владимир. Так что ехать на поезде до Вл., оттуда на лошадях 40 в. Это сейчас лучше, чем в поезде. Только, по-моему, желающих не найти. Во всяком случае, исполняю обещание и пишу»[208].

Некоторые энтузиасты народного театра верили, что «зрелища и веселье – предохранительный клапан от беспорядков. Дайте людям возможность хорошо провести время, и это удержит их подальше от неприятностей»[209]. Но главная причина была не в этом. Менялось отношение личности к обществу, менялась роль каждого члена общества, менялась господствующая идеология. Театр взял на себя образовательную и идейно-пропагандистскую функцию, хотя репертуар для идеологического воспитания появился не сразу. Магда переписала для Юлии частушки – «местное народное творчество», – в которых точно отразились эти изменения:

Вот тебе частушки:

Раньше был он смазчик,

Смазывал вагоны,

А теперь на фронте

Носит он погоны.

Раньше был он вором,

Лазил по карманам,

А теперь в совете

Главным комиссаром.

Раньше был он повар,

Жарил он котлеты,

А теперь в Совете

Издает декреты.

Раньше была прачкой

И звалась Лукерьей,

А теперь на фронте

Сестрой милосердия.

Раньше была прачкой

И белье стирала,

А теперь в Совете

Комиссаршей стала.

<…> дети поют эти частушки и, очевидно, выражают довольно точно отношение народа к современности[210].

Как писал Троцкий, повседневная жизнь приобрела «динамичную театральность». Русско-американская анархистка Эмма Гольдман, ездившая по России в 1920 и 1921 годах, отмечала:

в случае с театрами не принималось никаких отговорок. Всем было разрешено продолжить выступления и спектакли в то время, когда фабрики были закрыты из-за нехватки топлива. Опера, балет и пьесы Луначарского ставились с большой пышностью, а Пролеткульт, организованный для развития пролетарской культуры, щедро субсидировался даже в самое голодное время. Верно и то, что правительственные типографии были заняты днем и ночью производством пропагандистской литературы и изданием старых классических произведений[211].

Театры в Невеле и окрестных деревнях – Чупрове, Чернецове и Усть-Долыссах – появлялись спонтанно, по инициативе снизу. Газета «Молот» опубликовала уведомление местного отдела просвещения о специальных курсах для «работников сцены в деревне»[212]. Театр предназначался не столько для развлечения, сколько для обучения и пропаганды, и как учреждение он перешел под контроль государственных органов просвещения: в центре – Наркомпроса во главе с А. В. Луначарским, а в провинции – под руководство подотделов внешкольного образования при отделах народного образования. После спектаклей в народных театрах пьесы и их постановки обсуждались зрителями, а критические отзывы о работе режиссеров и актеров публиковались в газете.

Выпуски газеты «Молот» за 1918–1920 годы рисуют интересную картину времени и места, где Магда жила и работала. Как и многие подобные органы печати, появившиеся в российской провинции сразу после Октябрьской революции, «Молот» изобретал собственные метафоры и обороты для выражения пламенного оптимизма и веры в победу революционных сил. Газета была еще одной сценой, на которой авторы статей, некоторые едва грамотные и плохо знакомые со своей задачей, исполняли свои общественные роли и стремились сформировать общественное мнение. Во многом роль печати, как и театров, сводилась к идеологическому просвещению и пропаганде.

Отдел печати Комиссариата по иностранным делам распространял информацию для местных газет о политических волнениях за рубежом, в том числе в колониальных державах, их колониях и на зависимых территориях. Контроль над общенациональными новостями находился в руках Российского телеграфного агентства (РОСТА). В книге «В Москве на приколе: история американки в русской тюрьме», в главе «Сбор новостей в Москве» американская журналистка Маргарит Харрисон, аккредитованная в Москве, писала:

Отделения РОСТА имеются в каждом городе; от них приходят полные отчеты о местных делах. Часто это сообщения о забастовках, крестьянских восстаниях, митингах и событиях, которые сами по себе не имели бы большого значения, но они, как соломинки, указывают, куда дует ветер в провинции. Такие сообщения либо кладутся по той или иной причине под сукно, либо не печатаются из-за недостатка места в очередных выпусках газет[213].

Контролируемые из центра газеты, подобные «Молоту», своими статьями производили впечатление всемирного пролетарского единства и поднимали боевой дух населения.

Происходящая «карнавализация» жизни (пользуясь понятием Бахтина) отражена на страницах «Молота». (Не здесь ли он и пришел к этому понятию?) В разделе «Объявления», после заметки о пропавшем брате, которого бойцы Красной армии сняли с поезда Петроград – Невель и с тех пор его никто не видел, следует запрос о пропавшей лошади. На протяжении 1918 года местная ЧК публикует в газете списки контрреволюционеров, расстрелянных в окрестностях Невеля и в ближайших уездах. Так, например, сообщается, что за попытку свержения Советской власти такие-то <список> «подвергнуты расстрелу»[214]. Под заголовком «Только цветочки – ягодки впереди» опубликован список расстрелянных в ответ на убийство Володарского и Урицкого и на покушение на тов. Ленина. «Витебская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности постановила: всякого члена, сотрудника или служащего в советских учреждениях, уличенного в вымогательстве, подлоге, взятничестве, и тому подобных действиях, позорящих идею Советской власти, предавать расстрелу». Выражается надежда, что и «Невельская Чрезвычайная Комиссия будет также беспощадно расправляться с негодяями, втершимися в Советские ряды». Не сдавшие огнестрельное оружие в пятидневный срок «будут немедленно расстреляны»[215].

«Молот», № 29, 1 октября 1918 года:

«Молот», 8 октября 1918 года:

Такие публикации исчезают в 1919 году. Обычная подпись под извещениями и распоряжениями ЧК – «Чрезвычайком».

Газета вносит предложение создать мастерские для обеспечения трудом проституток («Молот», № 38, 1 ноября 1918). В августе 1918 года открыт Народный дом им. Карла Маркса. Отдел просвещения, призывая к реорганизации среднего образования и введению всеобщей грамотности, сетует на то, что многие дети не посещают школу из-за голода и потому, что их отправляют работать на поля. Организуется единая трудовая школа. Есть сообщения о репетициях, а затем о постановке «Эдипа в Колоне» Софокла: «Постановкой руководят знатоки Эллады и Греции гр. Бахтин и Пумпянский»[216]. Спектакль прошел под открытым небом, с участием пятисот самодеятельных актеров – «учащихся трудовых школ города и уезда». «Николай Романов», как сообщается, был расстрелян, но его жена и сын были доставлены в безопасное место (дезинформация, пришедшая из центра)[217]. Открылись музыкальная школа и студия скульптуры, а также студия эстетического воспитания детей. Появляется директива о сборе яиц – по одному яйцу с дома – для отправки голодающим детям Петрограда. «Продовольственный вопрос заострен, беднота нуждается. Но достать его можно только товарообменом <так>, но товаров нет или очень мало» (№ 8, 19 июля 1918). «Галоши с 27-го июня выдаются во всех кооперативах по членским книжкам на 10 человек пару галош. Старые ордера на галоши аннулируются». Невыполнение «обывателями», несмотря на угрозу штрафа, «обязательных постановлений» «заставило Невельский Совет принять более репрессивные меры, вплоть до расстрела… Однако эти меры не должны вызывать недовольствия <так> обывателей». Только такая мера «может заставить всех паразитов отказаться от своих жалких ролей»[218]. «Ликвидация писчебумажного магазина. <…> За получением ордеров на бумагу следует обращаться в Правления Кооператива Рабочих»[219]. Объявлены курсы латинского языка: «На курсы будут приниматься лица с 4-х классным образованием». Резолюция крестьянского собрания: «Долой разбойничью Лигу Наций». Всем, занимающимся обработкой металла, предлагается «вступить в члены профессионального Союза металлистов. В противном случае лица, не записавшиеся, будут лишены ордеров на получение металла». Объявляется штраф «за пастьбу коров вне городского стада», а также штрафы и тюремное заключение за пьянство и изготовление самогона. Каждый день выходят новые указы, директивы и «обязательные постановления»: каждый домовладелец или жилец должен убирать часть улицы перед своим домом; все врачи, инженеры, бывшие пленные, «торговцы, лица, не имеющие определенных занятий, все ремесленники-кустари, работающие в своих мастерских и граждане, не занимающиеся общественно-полезным трудом», должны зарегистрироваться; велосипеды, запасные части, ненужное тряпье, запасы льна и льняных семян, а также лошади должны быть зарегистрированы («назначена дополнительная явка для учета лошадей, не явившихся по каким-либо причинам ранее», 9 июля 1919).

«Обязательные постановления», имеющие силу закона, обычно заканчиваются фразой: «означенное предписание входит в силу со дня его опубликования»; халатность или невыполнение караются революционным трибуналом, штрафами и арестами – заключением в Рабочий дом. Каким образом население уезда в 149 тысяч, на которое выпускалось 1500 экземпляров газеты два раза в неделю, должно было узнавать об этих постановлениях – неясно.

Каждый выпуск газеты полон отчетов, постановлений, призывов съездов, конференций, собраний, заседаний. В «Молоте» также можно прочитать, что всего за 1919 год симфонический оркестр Невеля дал двадцать концертов классической музыки, не считая концертов камерной музыки (Бетховен, Гайдн, Моцарт), а местные театры поставили пятьдесят пьес. Появляется рубрика «Театр и искусство». Крестьяне, которые не выполнили плана реквизиции, были расстреляны как предупреждение для других. В новом народном клубе «Карл Маркс» состоялся публичный диспут о «Боге и социализме»; зал был полон, и диспут длился почти до рассвета. Священникам православной церкви было приказано освободить свои дома, которые необходимы для общественного пользования. Следующий диспут о религии, «Христианство и его критики», длился два дня; «зал был полон». Во время этого мероприятия Бахтин и Пумпянский выступили с лекциями по истории христианства и об отношении к христианству немецких религиозных философов и Ницше: «говорили непонятно и научно». На том же заседании марксист Яков Гутман выступил с контрлекцией с точки зрения исторического материализма. Появляется рубрика «Что надо знать каждому крестьянину». В ней обсуждаются вопросы «кто такие большевики и кто коммунисты, чего они хотят, какое их отношение к церкви». Ряд лекций по философии, науке и религии будет прочитан «школьным работником Пумпянским».

Помимо местных постановлений и директив, в газете публикуются военные бюллетени, постановления правительства, новости о революционных событиях и экономических кризисах за рубежом. Отчеты о революциях и кризисах в капиталистическом мире написаны метафорическим языком с явной идеологической тенденциозностью («империалистические акулы», «контрреволюционные бандиты», «кровожадные империалисты», «змеиные гады», «международные хищники»)[220].

Декреты, содержавшие требования немедленного и справедливого перераспределения собственности, которые публиковались в «Молоте» и в других газетах, начинались с требования регистрации и реквизиции, но результаты редко приводили к желаемому перераспределению, для которого не было разработанного механизма, кроме ненавистного и поэтому непригодного капиталистического. К. И. Чуковский прокомментировал эту ситуацию в дневниковой записи:

30 ноября, 1919. Устраиваю библиотеку для Дома Искусств. С этой целью был вчера с Колей в Книжном фонде – ах, как там холодно, хламно, безнадежно. Конфискованные книги, сваленные в глупую кучу, по которой бродит, как птица, озябшая девственница – и клюет – там книжку, здесь книжку, и складывает в другую кучу[221].

Не было ни хлеба, ни топлива; был голод, холод и охота на ведьм – она велась, чтобы найти тех, на кого можно возложить вину за лишения. Тем не менее власти предержащие полагали, что перевоспитание населения сделает устаревшие рыночные механизмы ненужными. Газета «Молот» проникнута искренней верой в такое будущее, а главным орудием на этом пути является просвещение.

Под рубрикой «Уголок солдата Красной армии» «Молот» информирует читателей о новой рабочей библиотеке «Знание – сила» и сообщает о прошедшем собрании солдат: «…звучали призывы ко всем сознательным товарищам пожертвовать свое знание и энергию, дабы разбудить томящихся и дремлющих в невежестве и темноте»[222]. «В еврейской синагоге Юнгер состоится доклад заведующего народным домом Карла Маркса на тему “Абсолютная проблема Бытия”… о сущности Бога, Вселенной и человека».

Театру предписывалось идти в первых рядах в деле просвещения:

Советская власть взяла в свои руки театральное дело, стремясь приблизительно к тому идеалу Пролетарского театра, который, как путеводная звезда, освещает путь сценического искусства. Варьете, кабаре миниатюр чахнут и закрываются. Снова воспрянул театр, обновлен, очищен репертуар от всякой рухляди. Театр стал средством этико-художественного воспитания масс[223].

Вскоре для наблюдения за идеологически «обновленным, очищенным репертуаром» была введена театральная цензура. В 1921 году появился указ о советской театральной политике, согласно которому театр был объявлен «агитатором и пропагандистом коммунистической идеологии, воспитателем нового человека, создателем нового бытового уклада. Нет театра – развлечения, есть театр – школа, театр – трибуна, яркий, художественный и сильный рупор идеологии и воли рабочего класса»[224].

«Молот» призывал театр просвещать тех, кто погряз в величайшем неведении, – крестьян:

Народный Дом – центр просвещения деревни. Передвижные театры, неся радость деревне, должны заменить скуку и показать жизнь, во всех ее проявлениях. <…> Разбейте обывательско-кулацкие оковы. Пусть воспрянет над деревней свет знания, вытесняя тьму царскую. Новая жизнь требует нового человека и вы, неся свет знания в деревню, этим создадите этого нового человека, несущего освобождение всему миру[225].

Усть-Долысский театр, организованный осенью 1919 года с приездом Лили и Магды, расположился в здании бывшей почтовой станции, построенном в 1852-м. В начале XX века в здании открылось отделение почты и телеграфа, а местный житель Александр Васильевич Котов был назначен почтмейстером. Несмотря на некоторые трудности с ЧК (Котов успел превратиться в состоятельного человека, и его имущество было конфисковано сразу после революции[226]), он стал видным организатором. Он основал Усть-Долысский центральный потребительский кооператив, который должен был сочетать модернизацию с культурным обогащением: на бывшей почтовой станции был размещен электрический генератор для освещения крестьянских домов, а народный театр, предлагавший концерты, лекции и спектакли, был призван нести свет просвещения. Красивое здание станции, хотя несколько и обветшалое, все еще привлекательно – готические окна, несколько просторных помещений и большой зал, в котором размещался театр (рис. 33 цв. вкл.).

Рис. 33. Здание, в котором размещался Усть-Долысский театр (фотография Елены Неклюдовой, 2011)

Возможно, идея театра в Усть-Долыссах принадлежала Лиле и Вере Эфрон: у Эфронов в этих краях были родственные и дружеские связи; они не раз гостили в соседних имениях Жуковских и Трупчинских[227]. Кооператор Котов нашел помещение и деньги. Таким образом, у Лили появилась работа (в Москве у нее не было средств к существованию). В свою очередь Лиля вызволила Магду из конторы ликинского лесхоза. Жизнь в деревне была полна трудностей для обеих, но театр стал осмысленным трудом, за который обе были благодарны.

Крестьяне Усть-Долысс и других близлежащих деревень никогда не видели и не слышали – и никогда после того не увидят и не услышат – таких театральных постановок, симфонических, вокальных и поэтических концертов, лекций о музыке и литературе, как те, зрителями и слушателями которых им довелось стать в 1918–1920 годах. Лиля Эфрон и Магда Нахман оказались среди других беженцев из Москвы и Петрограда, которые поселились в Невеле и его окрестностях. Как упоминалось выше, Бахтин и члены его кружка ездили, совместно с городским симфоническим оркестром, в близлежащие деревни, в том числе в Усть-Долыссы, читали там лекции по искусству, литературе и музыке. Через неделю после уже упоминавшегося концерта 8 ноября 1919 года, данного в ознаменование второй годовщины Октябрьской революции, в Усть-Долыссах состоялся другой концерт, сопровождавшийся лекцией о М. В. Ломоносове, прочитанной местным историком и преподавателем литературы Н. И. Зориным[228]. В письме к Юлии Магда писала: «Я слышу здесь больше музыки, чем в Москве»[229]. Местные школы брали на работу университетских профессоров, например приват-доцента юридического факультета Санкт-Петербургского университета М. М. Носкова, который стал близким другом Магды. Он был также прекрасным пианистом, сопровождал вокальные концерты в Усть-Долыссах и преподавал в Чернецовской сельской школе. Валентин Иванович Пресняков, балетмейстер, преподаватель пластики и сценического движения в Санкт-Петербургской консерватории, часто гостивший в близлежащем имении Трупчинских, организовал успешную школу-санаторий для умственно отсталых детей в селе Семеново, наняв квалифицированных учителей, недостатка в которых среди беженцев не было. (Школа была закрыта в 1921 году за несоответствие советской идеологии, а врач В. П. Скачевский, одобрительно написавший об этой школе, за пропаганду организации подобных спецшкол был приговорен к смертной казни и чудом избежал ее.)

Большинство столичных беженцев расселилось в Невеле, где музыка и споры о философии, религии и социализме падали на благодатную почву. Хотя Лиля и Магда иногда видели других горожан, их окружали преимущественно крестьяне. Общественного транспорта не было, а частные поездки были слишком дороги. (О посещении знакомого в соседней деревне Магда писала: «Хочу сходить пешком, ибо нанимать лошадь не по средствам»[230].) Молодым женщинам приходилось работать с тем, что было под рукой: Лиле – с актерами-любителями, которые и в театре-то никогда не бывали; Магде – без рабочих сцены и с уменьшающимися запасами холста, красок, бумаги, керосина для разведения красок. Газета «Молот» объявила, что бумага будет выдаваться только владельцам особых документов. Магда часто жаловалась на отсутствие материалов и трудности работы:

Света почти нет, так что частенько сидим в темноте. Нет самых необходимых для работы вещей. Сделала эскизы декораций (2) и много костюмов (также для детского вечера). Приходится наблюдать и за их изготовкой. Так что работы много. Теперь надо писать декорации: без вечернего света и даже маляра-помощника нет. Как успеть не знаю[231].

А вот – о работе с актерами, в которой она тоже принимала участие, и опять об уменьшающихся запасах материалов для работы:

Акварель и бумага кончаются, а я мечтала летом этюды пописать, а теперь даже эскизы для театра не смогу делать. Точно мне топором отрублены рука и пальцы, какая-то ужасная безнадежность. Как же существуют московские художники? Не у всех же запасы. Прямо не знаю, как быть и что придумать. А сейчас хорошо бы писать. С полей сходит снег, вода в речке и озере синяя, синяя, земля тепло бурая, черная, неясные озими, соломенные крыши, нежнолиловые рощи безлиственных дерев. Писать хочется до исступления! Дети на солнце, как муравьиные яйца на муравейнике. Дрожу, что скоро наступит момент, когда в театре не будет материалов – холста совсем мало, красок тоже.

…Участвуют любители, почти все и в театре не были, совершенно некультурны. Развязать их, объяснить, что жесты, дикция, игра, ансамбль – все-таки очень много. Очень много, что в постановках нет фальши и дурного вкуса. Один очень талантлив и мог бы быть хорошим актером. Он долго жил рабочим в Пб., знает прекрасно все театры, актеров, певцов. Любимая его пьеса «Гамлет», он был на всех его постановках. Жил только театром, мечтал быть актером. Сейчас ему около сорока лет – семья и бедность и больше уже не мечтает. Он вообще очень тонок, очень умен. Называется у нас «папенька», ибо в инсценировке «Что танцуешь, Катенька» играл папеньку. Остальные мало интересны. Это племянница Котова, приказчик Аркадий, брат жены Котова, Иван Ефимович и Лиля. Это премьеры[232].

Магда и раньше посылала Юлии просьбы прислать краски и бумагу. Но такие вещи исчезли из свободного распространения вместе со всем остальным. Юлия писала еще в Ликино:

Что касается до бумаги, то ее ведь и при тебе уже нельзя было достать – ведь магазины закрыты и надо какие-нибудь специальные разрешения, удостоверения, также и на резинки[233].

Юлия пыталась помочь и в то же время ругала Магду за ее частые просьбы о предметах, которые исчезли из жизни. В письме, озаглавленном «Мемуары злополучного исполнителя поручений, том 1-й», она сообщала:

Милая Магдочка, мне только что принесли твое письмо и сто Рублёв на краски, бумагу и прочие несуществующие в природе вещи. Завтра побегу на поиски, хотя сильно сомневаюсь, чтобы резинки, например, давали без каких-либо карточек или разрешений. Что до «какой-нибудь простенькой бумаги» – то сразу видно, что просительница – глухая провинциалка…Насчет бумаги ума не приложу, нужны всякие документы…[234]

Одним из первых указов большевистского правительства, изданным через два дня после захвата власти, был декрет «О печати» (27 октября (9 ноября) 1917 года). Декрет сопровождался исчезновением бумаги из свободного обращения. Это была первая успешная мера советской цензуры, объявившей вне закона «буржуазную прессу» и направленная на подавление всех оппозиционных взглядов. Как писал В. Ф. Ходасевич:

Национализировав типографии и взяв на учет бумажные запасы, советское правительство присвоило себе право распоряжаться всеми типографическими средствами. Для издания книги, журнала, газеты отныне требовалось получить особый «наряд» на типографию и бумагу. Без наряда ни одна типография не могла приступить к набору, ни одна фабрика, ни один склад не могли выдать бумагу. <…> Ввести прямую цензуру большевики еще не решались – они ввели ее только в конце 1921 года. Но, прикрываясь бумажным и топливным голодом, они тотчас получили возможность прекратить выдачу нарядов неугодным изданиям, чтобы таким образом мотивировать их закрытие не цензурными, а экономическими причинами. Все антибольшевицкие газеты, а затем и журналы, а затем и просто частные издательства были постепенно уничтожены[235].

Не имея ни холста, ни бумаги, Магда сообщала Юлии:

А как хочется иногда писать – до умоисступления. За блага земные – коровье стойло и печенье хлеба – делаю портретные рисунки семьи театральной портнихи на обратной стороне каких-то похвальных листов министерства земледелия[236].

(Очевидно, это и были те портреты, которые помнила Н. Д. Галактионова, мать которой была театральной портнихой: они сгорели вместе с ее домом во время войны.)

Несмотря на все трудности, Магда и Лиля были полны энтузиазма. В одном из своих первых писем к Юлии из Усть-Долысс Магда перечисляет пьесы, которые они выбрали для постановок:

Сейчас готовим к Рождеству, шьются по моим рисункам костюмы для детского вечера (басни Крылова, козлик и др.), выходит хорошо. Затем пойдет «Первый винокур» Л. Толстого, «Скряга Скрудж» Диккенса и «Ночное» Стаховича. К первому я должна написать декорации, причем света еще нет! А когда будет электричество еще не известно, т. к. рабочих мало[237].

Из писем Магды и писем Лили к сестре Вере мы знаем о репертуаре их театра – он был удивительно богат. Помимо вышеперечисленного, они поставили несколько пьес Чехова («Медведь», «Предложение») и инсценировали его рассказы («Неудача», «Канитель», «Злоумышленники»). Шли пьесы Островского «Без вины виноватые», «Не было ни гроша, да вдруг алтын», «На бойком месте»; Пушкина – «Пиковая дама» (в живых картинах), «Анджело» и «Жених», инсценировка «Майской ночи» Гоголя. Кроме «Первого винокура», была поставлена пьеса Л. Н. Толстого «От ней все качества» (по словам Магды, «скучнейшая вещь») и пьеса А. Потехина из крестьянской жизни «Чужое добро впрок не идет». Для детей было инсценировано несколько басен Крылова. С большим успехом исполнялись инсценировки народных песен «Не шей ты мне, матушка…», «Катенька», «Стрелочки», проводились музыкально-поэтические чтения. Магда мечтала о кукольном театре:

Я убедила здесь устроить и кукольный театр. (Конечно, Петрушку твоего только). Напиши, мне, можно ли получить набор кукол и сколько это будет стоить? Или это безнадежно? Скажи, что это для Народного дома при Усть-Долысском кооперативном товариществе. Еще просьба: пришли твоего Конька-Горбунка. Дай его переписать. Кооперация за это заплатит, сколько бы ни стоило[238].

Это амбициозная программа осуществлялась с минимальными человеческими и материальными ресурсами. Почти все актеры и сценические помощники были местные крестьяне. Даже Лиля – главный постановщик и ведущая актриса – не была профессиональным театральным режиссером, хотя этого никто не подозревал. Магда писала о ней и о своей работе:

Написала пока один задник – небо – к нему разные приставки для леса и поля. Сделала эскизы декорации для Анжело <так> и костюмы. Делала эскизы декораций для «Пиков, дамы» и костюмы. Костюмы для Пателэна, для Диккенса, часть эскизов для Островского «На бойком месте» и костюмы. Костюмы для «Жениха» Пушкина. Теперь предстоит «Русалка» Пушкина.

Сейчас по эскизам для Анжело работает плотник. Делает картонные задники. Двери, готические арки из дерева и картона, кресла, балдахины. Работает он даже слишком хорошо, хочет сделать все совсем настоящим. Так арки он сделал совсем рельефные, на круглых столбах из брусков и картона. Впрочем, я этого хотела, чтобы декорация была простой и не фальшивой. Значит, черный фон с цветными фонарями, арки, справа дверь из замка – вот и все. <3десь в тексте письма – рисунок сцены с арками, занавесом, дверью.> Остальные так же просты. Делаю плакаты простейшие – объявления о спектаклях. Гримирую всех действующих лиц и придумываю грим. Бываю на репетициях и критикую нахально (впрочем, профессионалов нет, поэтому не так уж нахально). Критикую mis en scene’bi, жесты, интонации, придираюсь к Лиле – ее легко сбить, и она огорчается, впрочем, она как режиссер талантлива, хотя и без определенных взглядов и больше интуитивно. Лиля способна и очень красива на сцене и несколько однообразна, иногда с восторгом хохочет и говорит: «если бы они знали, что я не актриса!»[239]

В письме от 9 июня 1920 года Магда подвела итог зимнего сезона: «Постановок было не мало – больших и малых вместе 24. <…> Многие повторены». И как будто этого мало, Магда сообщает: «Много путешествовала пешком за 8 и 9 верст, устраивала спектакли в 9 верстах отсюда»[240]. Лиля и Магда искренне пытались создать серьезные постановки, которые могли бы тем не менее понравиться их неискушенной публике.

В отчетах газеты «Молот» о культурных мероприятиях в деревнях под Невелем, в обзорах концертов и спектаклей театр Усть-Долысс удостоился особой похвалы за качество своих постановок и, в частности, за профессионально выполненные костюмы и сценические декорации. Как и в обычные времена, похвалы в адрес театра вызвали зависть и соперничество. Так, Магда сообщает:

Жизнь здесь не без маленьких бурь, а именно у театра есть враги. Один невельский лесничий по имени Швецов мнит себя актером. На первом вечере его выпустили читать стихи – читал убийственно. Следующий раз Лиля заставила его прочесть стихи (Гальпериной) заранее и не выпустила его. Он воспылал местью. Стал писать бурные и угрожающие письма с подчеркиваниями и т. д. Письма до того замечательны, что я их выпросила себе в собственность. Затем он явился сюда с демоническим видом, курил, не кланяясь ни мне, ни Лиле, и наконец повел пространную речь с выпадами. Говорил о служении народу, о том, как он мечтает устроить театр (ему этого никто не предлагал) и кончил личными выпадами. Его категорически оборвали Котов и члены рабиса – музыканты. После этого он стал плакать! Теперь написал униженное письмо, где пишет о своей молодости и непонятости и просит все забыть. Вчера было другое нападение со стороны другого народного дома, кот. считает Долыссы конкурентом. Нападение опять-таки со всякими угрозами. Но и это, очевидно, удастся отразить[241].

В письме к Вере Лиля процитировала этого «врага»: «Вы приглашаете профессионалов, а мы против профессионалов, долой их! Мы не знаем, что кроется под их профессией!»[242]. Магда писала о подобных «нападениях» не один раз:

Недавно было новое нападение, а именно от волостного отдела нар. обр. Заведующий устроил у себя нар. дом, но дела его не идут, и он возгорелся завистью. В один прекрасный день явился он и стал требовать, чтобы его пустили ставить у нас (он портной по профессии). Когда ему сказали, что сцена занята и что, считая себя ответственными за художественность постановок, не могут допустить непроверенной постановки, то он преисполнился злобы, стал угрожать и интриговать, но все атаки отбили победоносно. Это второе по счету нападение. Удивительные существа люди, не могут видеть чужой удачи[243].

Своим успехом театр был отчасти обязан энтузиазму всех участников, но больше всего серьезному, профессиональному подходу Магды и Лили к выбору репертуара, чтению и интерпретации пьес для «актеров» и работе с каждым из них индивидуально. Несмотря на это, критики высказывали свое мнение, и Магда писала Юлии, защищая себя и Лилю:

Положение стало невозможным. К Лиле здесь отношение ужасное. Жалуются на ее болезненность (не веря ей) и на ее характер, что она отталкивает людей, что слишком мало постановок. Все это несправедливо, хотя при большей сдержанности с ее стороны было бы многое лучше. Каждую вещь надо выбрать, прочесть и продумать, затем обучать каждого актера отдельно – они этого не понимают. И человеческий материал здесь неблагодарный. Мне же предъявляется претензия, что я делаю декорации не так, как сказано в популярной книжке, а по-своему![244]

Тем не менее местные власти в Невеле были ими довольны:

Здешний предс. проф. союза был в восторге от нашей работы и приглашал к себе в вновь открываемый театр, затем предлагают быть инструктором по театру в уезде, пока не знаю, взять что-нибудь здесь или вернуться в Москву[245].

Надежда на возвращение в Москву была лейтмотивом писем Магды. И все же она колебалась. Она слишком хорошо знала, какие трудности ждут ее там. Кроме того, Юлия писала о «московской диете» и о своей болезни:

…мороженая картошка на рыбьем жиру прошлогодней покупки, мороженая горькая капуста и глинистый горький хлеб /190 р. фунт! Хочешь выздоравливай, хочешь – помирай и становись в очередь за гробом. <…> Еще для праздника пила кофе с черным сухарем и сахарным песком (немного выдали). Сухарь пахнет мылом, сахарный песок керосином, кофе ничем не пахнет, потому что его там и нет. Все время чувствуешь голод – но не думай, чтобы я жаловалась[246].

Из деревни Магда могла посылать Юлии кое-какие продукты, что ту очень поддерживало:

Дорогая Магдочка, не знаю, как и благодарить за полученную сегодня вместе с письмом посылку. Ты можешь догадаться о степени благодарности, представляя себе, как мы прозябаем. (И в прямом и в Прутковском значении этого слова). Фюрстова комната сверкает инеем, в твоей идет снег, водопровод и канализация давно замерзли. Живем, как на постоялом дворе проездом через глухую деревню, с той только разницей, что сам двор удален от нас на пять этажей, и с каждой чашкой помоев надо бегать с изрядной высоты вниз. Не так тяжело отсутствие воды, как то, что некуда ее выливать. В этом отношении современнее такие квартиры, как Борисячья (хотя у них тепло и без того), т. к. близко двор, но вот новая история: их дом назначен на слом для отопления. Ты не узнаешь Москвы: везде руины, в одном месте открылась стена с печкой и двумя ватер-пруфами, висящими во втором этаже. Я говорю, что придется туда лазить, за неимением этих учреждений в замерзших квартирах… Питаемся преимущественно мерзлой картошкой и желудями[247].

Письма Юлии изобилуют такими описаниями. Вот один из ответов Магды:

Получила твое письмо, после него и сахар здесь стал мне горек, уж очень больно за вас. Как хорошо я знаю все это! Носку и пилку дров, топку печей, лед на окне и медленно коченеющие руки и ноги. В этом году кроме всего и питание хуже. Холод же этот и топку изучила[248].

Нерешительность, колебания, сомнения Магды по поводу возвращения в холодную и голодную Москву понятны. Письма Юлии о Москве, о том, как поживают их общие друзья, и о том, что может ждать Магду, обескураживают:

Москва. 9.III.20.

Теперь, например, мы, кажется, живем в Лондоне, тк если выглянешь в окно, то горизонт в лучшем случае кончается за Василием Кесарийским, а сейчас так и Василия не видать, а среди молочной белизны брезжит в воздухе золотой крест. Все это «воспарение», вероятно, от неубранных снегов, превратившихся в океан воды. Что творится на улицах – не поверишь. Я думаю, будут дни, когда придется безвыходно сидеть дома, так мы условились уже с Котом.

Но вот завтра мне надо итти <так> в каторжные работы, т. е. очищать жел. – дор. от снега. Не знаю, что надеть на ноги: сегодня не дошла до Садовой, как насквозь промочила ноги. Весьма негуманно сожалею, что тебя нет: вдвоем бы превесело отработали день. Единственно против чего душа моя восстает – это против очистки крыш: я непременно упаду с моими головокружениями. Чистим, кроме того, навоз на дворе; то есть должны чистить… но нечем и не на чем везти, т. к. нужно впрягаться самим, а воз так тяжел, что его и пустым не могут сдвинуть с места все наши мужчины. Вот каковы дела общественные[249].

Юлия обладала счастливым талантом находить смешное в самых неприятных ситуациях. Она пишет с юмором о дне «каторжных работ», когда толпе плохо одетых и плохо обутых москвичей было приказано очистить привокзальные линии одной из московских железных дорог:

Скажи, не твои ли вагоны я видела на пути в каторжную повинность?[250] Когда нас гнали по путям мимо ржавых паровозов и расписных вагонов, мне бросились в глаза два характерных длинношеих юноши синего цвета с газетами в руках и <нрзб.>. Много было любопытного и характерного в этом похождении. Жаль, места мало, чтобы все написать. Поднялись мы в 7 час. <…> В такую рань даже испакощенный город имеет в себе нечто от природы – нежный свет, хрустящие мостовые. Добрались до Сущевского комиссариата: толпа аж на улице. Большинство рабочие, мелкие служащие: буфетчицы, судомойки. Долго мерзли на улице, слушая незначительные, но чудо какие характерные разговоры. Наконец, протиснулись в тесное, душное и грязное помещение, видя только спины впереди. Это была запись явившихся. Покончив с этим, опять мерзли на улице в ожидании отправки двух первых партий и формировки пятой – мы попали в 4-ю. Наконец, всю толпу погнали на Александровский вокзал. Там ожиданье пропуска; наконец, впихнули на платформу; опять ожиданье, наконец, шествие вдоль весьма загаженных путей: в обледенелом снегу кучи золота, лужи, по-счастию подстывшие, а то бы не пройти. Наконец, мы у сарайчика с односкатной крышей, кое-как сколоченного из досок. На нем отличная вывеска: «рукопожатия отменяются». Нет, надо быть Максом, чтобы оценить это! Рая взбесила меня «горькой иронией»: «интересно-де знать, кому там руку стоит подать» – это тупо, совсем, совсем не то! Ну, в этом сарайчике были лопаты и кирки: «Бабы, бери лопаты!» Но прежде была перекличка: «Кто из вас хорошо грамотный?» Грамотный читал список, все перекликались. Наконец, опять погнали и предоставили расколоть и погрузить в вагоны несколько куч снегу. Работа проста, но мне абсолютно не по силам. Пока было низко кидать, я кое-как справлялась, но когда уровень повысился, я совершенно не могла даже поднять лопату. Бабы обижались: «Почему же мы можем?», – а надсмотрщик: «И какую ты тут трудность нашла, никакой трудности нету, это ведь не читать-писать!» Ну, разве не прелесть? Рая снова возмутила меня своим вечным «хамье», почему? Разве он виноват, что ему «читать-писать» то же, что для меня кирка и лопата? Эх, Макса нет! Разговоры при этом прямо в роман исторический. Продежурили мы, однако, ровно восемь часов на этой работе натощак. Только в 7 часов вечера, сдав инструменты, отбыв новую перекличку, построились в очередь у какого-то нового сарайчика и расписавшись неоднократно получили I фунт хлебу, 53 р. денег и расписку. Тут остроты толпы, настроенной вообще иронически – возобновились: «Деньги-то в рамочку дома вставьте», «Прежде бы на 8 р. и колбасы, и водки на всю компанию! Все бы вместе и в трактир пошли» и тп. – На след, день я лежала от усталости, а домашние очищали двор от золота, тк была неделя очистки. Я уже не в состоянии была принять участие, два дня есть не могла. А что у вас делается в этом смысле? Патриаршие все отвертелись, даже и мужики не идут. Ну, вот тебе сведения о моем последнем заработке[251].

По этому и другим письмам Юлии видно, как расслаивалась интеллигенция. С одной стороны – Юлия и ее ближайшее окружение, не слишком приспособленные выживать в наступившей реальности, но настроенные доброжелательно и оптимистично; с другой – менее идеалистичные и более предприимчивые жители дома на Патриарших. Один из них, Михаил Михайлович Исаев, впоследствии сделался судьей Верховного Суда СССР.

Тяжело приходилось и близкому другу Юлии Владиславу Ходасевичу От недоедания и холода он страдал фурункулезом, от которого не мог получить никакого облегчения. Он проделал дыру между своей комнатой и кухней, чтобы хоть какое-то тепло доходило до его истощенного тела. Юлия писала:

Всё мечтаем собраться к Владиславу. Я задумала для него в подарок картинку след, содержания: Ночь. Interieur: в глубине через проломленную стену видна кухня. Окно замерзло, на водопроводе сосульки, под окном лужи. Видно, как спит под шубами кухарка. Перед стеной с проломом – письменный стол. Висит электрическая лампа и не горит, а светит огарок в бутылочке. За столом, с одной стороны, сидит Владислав в шубе, шапке, валенках, унылый, кислый. С другой стороны Пушкин, закутанный в тот плэд, что Кипренский изобразил на его плече. Он – ясный, немного удивленный и очень деликатный.

Ходасевич (из «Ревизора): – «Ну что, брат, Пушкин?»

Пушкин: «Да так, брат… Так как-то все…»[252]

Юлино чувство юмора и готовность смеяться над абсурдом поддерживались в ней настоящей человеческой теплотой. Рядом с ней жили два безоглядно любимых человека – ее мать и Кандауров, – которые понимали и во всем поддерживали ее, и это придавало силы. Забота о матери во время ее болезни стала для Юлии актом самореализации. Однако наибольшую поддержку она находила у Кандаурова. Читая письма Юлии, в которых та рекомендует ей оставаться в Усть-Долыссах, Магда чувствовала очарование и влечение Москвы, где возникали серьезные человеческие отношения, которых ей так не хватало в ее деревне. Ее юность уходила, пока она скиталась по захолустью, одна, просто пытаясь выжить. Из ее писем видно, что она страдала от одиночества и неприкаянности, чувствуя, что где-то далеко есть другой мир с друзьями-единомышленниками и поэзией. Конечно, это была и зависть, но главное – она жаждала любить и быть любимой. Еще прежде, из Ликино, она писала: «Но мне нужно совсем другое, еще общечеловеческое, человек, которому я была бы нужна до самого дна своей души. Не так как я нужна маме – случайно, а с глубочайшей неизбежностью»[253]. И опять из Усть-Долысс:

Как я знаю все эти ужасы моск<овской> жизни. Как больно за тебя и за эту трату жизненных сил. За это мучение – и все-таки – как я подумаю, что есть в жизни такой великий свет как любовь – мне завидно – ибо мне не дана эта великая радость[254].

Уверения Юлии в том, что она не одинока в этом мире, что друзья помнят и любят ее, только заставляют Магду глубже чувствовать свое одиночество:

…Милый друг, конечно, я никогда не скажу, что я совсем одна в этом мире, раз ты и К. В. есть, и я тебе уже раньше нечто в этом роде писала, но у меня такое чувство оторванности, отдаленности, так мало надежды свидеться, что уж казалось: одиночество так одиночество, не все ли равно: в Иркутске или здесь. Раз уж нельзя жить с теми, кого любишь, а здесь не дает дышать всякая сволочь, не лучше ли поехать на край света, хоть новое увидишь[255].

В какой-то момент ей показалось, что ее друг Носков может стать источником любви и дружбы, которых она так жаждала.

Глава 8

Михаил Михайлович Носков: М. М.-2

Магда познакомилась с Михаилом Михайловичем Носковым вскоре после своего приезда в Усть-Долыссы, на концерте, где он выступал в качестве аккомпаниатора. Носков сразу привлек ее внимание. Как она писала Юлии:

Здесь нашелся один человек довольно приятный и очень музыкальный – оставленный при университете юрист, бывший правовед и человек образованный, впрочем, он бывает только на концертах, наружностью сильно смахивает на крысу…. Но, конечно, пока не нашла «своего», человека какого-нибудь встретить не пришлось. Все люди каких-то других категорий[256].

Однако через несколько недель Магда, по-видимому, приняла Носкова как «своего»:

…Я здесь взамен прежнего Михаила нашла нового Михаила, и гораздо лучшего. Зовут его также Михаил Михайлович, и он тоже юрист и также состоял при петербургском Университете, но на этом сходство и кончается. Это сдержанный, скромный и нежный человек. Очень любит музыку, оттуда и наше знакомство, т. к. он является сюда в качестве аккомпаниатора. Он в восьми верстах отсюда служит школьным работником. Живет в одной комнате с калекой матерью, скрюченной ревматизмом. Она обожает своего «Мишеньку», а он с ней очень нежен и терпелив, как женщина. Он совсем некрасивый и какой-то очень молодой, всегда почти растрепанный, немного напоминающий лицом Гоголя. Улыбка и взгляд у него прелестны. Видишь, сколько я написала про нового Михаила, вполне утешившего меня в потере старого. Только прошу особых выводов пока не делать. Хорошо, что нашелся человек по душе. <…> Новый Михаил меня упорно называет Марией (не Марьей), я же пока не наставляю его на путь истинный – имя мне нравится, хотя не понимаю, как можно не расслышать моего имени. Все, что ты пишешь о старом Михаиле, препротивно. <…> Мне даже неприятно его вспоминать. И как я в нем ошибалась раньше. В Мих. Сол. я тоже разочаровалась, зато надеюсь, что в третьем не разочаруюсь. Из троих он самый молодой, самый некрасивый и самый милый. Все-таки забавно, что все трое юристы и будущие профессора[257].

«Прежним» Михаилом был московский знакомый Михаил Михайлович Исаев (1880–1950), юрист и специалист по уголовному праву В письмах к Магде друзья часто дразнили ее тем, что она была в него влюблена, хотя все отзывы Магды о нем весьма критические. У Исаева были жена и дети, и неизвестно, был ли флирт между ним и Магдой реальным или воображаемым. В своих письмах Магда называет этого Михаила Михайловича М. М.-1, а Носкова М. М.-2. Объясняя, как она сделалась «Марией», Магда описывала свою первую встречу с Носковым:

Только он меня озадачил тем, что перекрестил меня в «Марию». Я думала, что он не расслышал моего имени, но оказывается, ему так больше нравится. Главное, он сразу так меня назвал. Теперь, с одной стороны, странно все-таки так сразу переименовать незнакомого человека, с другой стороны, он так мило это сделал, что я так разрешала себя называть. Так что я теперь «Мария», неожиданно для себя. И для тебя, верно, тоже. «Старого Михаила» бесповоротно разлюбила, пусть Копельман не мечтает уже устроить роман, у него, кажется, это было где-то в мыслях[258].

Магда писала о Носкове так тепло и подробно, что Юлия и другие московские друзья не могли не «сделать выводов из этого», и они начали поддразнивать ее. Юлия даже предложила отправить ей флердоранж – сувенир, хранившийся со свадьбы матери Магды, на который она натыкалась каждый раз, роясь в сундуке в поисках того, что та просила прислать. В ответ Магда несколько иначе описывала Носкова, подмечая в нем довольно слабый, детский характер, не вполне подходящий для роли потенциального жениха:

Милый друг, твои предположения насчет fleurs dbrange’a весьма преждевременные, ничего такого не предвидится, так что опровергни, пожалуйста, вымысел Борисяков насчет прис. поверенного и вообще самый факт. М. М. очень милый взрослый мальчик и очень мне нравится, но от этого до такого реального события еще очень далеко[259].

Вскоре после этого она снова писала об особенностях характера Носкова:

М. М.-2 все-таки ужасно странный. В нем очень много элементов «Идиота» Достоевского. Я часто возмущаюсь им, часто руками развожу. В нем чрезмерное простодушие, чрезмерная незлобливость, какая-то нелепость. За глаза я ругаю его, но когда видишь его, то сердиться очень трудно, уж очень непонимающе и покорно он дает себя ругать. Кроме всего, он такой путаник, такого второго на свете нет. Трудно разобраться в нем, полюбить же его – это взять на себя тяжкий крест. Я этого не хочу, и поэтому пусть Рая не радуется. Но бывает в его нежности и веселье какая-то детски-трепетная прелесть. Он в некоторых отношениях крайне некультурен, живописи не понимает совсем (японские эстампы долго считал моими рисунками), спрашивает современный ли мастер Гольбейн. По-моему, он не дошел даже до представления о живописи «мазками». Литературу и философию – особенно современную – знает плохо. А между тем учен: занимается римским правом, сравнительным языкознанием, богословием, готовится к профессуре. Характер легкий и слабый до отчаяния[260].

Носков действительно был «путаник». Преподавание в сельской школе, безусловно, не было идеальным занятием для такого человека. Как Магда сообщала:

Ему в его школе наделали неприятностей, он хочет уйти, и в компенсацию его начальство предлагает ему (если он хочет) выбрать другое место. Он собирается переводиться к нам и предлагает мне преподавать тогда рисование. Впрочем, это еще не решено[261].

Но из перевода в Усть-Долыссы ничего не вышло:

Кажется, бедного М. М. переводят за 15 верст от нас. Ему так хотелось сюда, что он перестарался, по обыкновению, напутал и кажется, дело провалилось, хотя я еще надеюсь. Таким блаженным иногда везет. Он все-таки очень трогательный со всей своей нелепостью, переходящей иногда все границы. Не представляю себе его дальнейшей жизни при таких условиях, как сейчас. Он как Борисяк – герой ненаписанного романа[262].

Теперь, чтобы повидаться с М. М.-2, надо было преодолевать 15 верст, что было непросто:

Недавно был М-2. На днях опять будет. Полдороги, т. е. 8 верст прошел пешком. Хворал 3 дня. Ужасно исхудал, не знаю почему, грустен. Лиля сразу схватила его и потащила аккомпанировать, а ему бедному, хотелось просто посидеть и отдохнуть, но со свойственной ему кротостью не решил отказаться. Красивее он не стал от худобы. Нос стал еще длиннее – совсем гоголевский.

У меня сейчас к нему чувство большой жалости и нежности, так он как-то не похож на взрослого и ученого. Он очень чувствителен к хорошему отношению и расцветает от всякого ласкового слова, его как-то грех обижать[263].

К счастью, у Носкова нашелся доброжелатель – его коллега по школе, который по мере сил оберегал его – Александр Пахомович Казакевич (1889–1959):

Там же, где М. М.-2, есть еще учитель – бывший певец русской Оперы в Питере. Он недавно вернулся из Киева, и мы с ним теперь познакомились. Это настоящий «удалой молодец». Дружит он с М. М. и сильно влияет на него в житейских делах. Не явись он сюда – бедный Михаил окончательно бы запутался в собственной нелепости. Поет он не очень важно, но репертуар хороший. Пел у нас в театре Мусоргского. Теперь собирается петь сцену из Мазепы. Он сын местного крестьянина, женатого на еврейке. Зовут его Казакевич. У него милая жена и 2 мес. младенец[264].

Магда, заброшенная в глушь и будучи «столь далекой от всего, близкого духу»[265], ценила дружбу Носкова и Казакевича, радовалась их визитам и сама старалась выбираться к ним в гости:

Вчера пешком пришел №-2 с Казакевичем. Вечером К. пел, не знаю чью вещь на слова Пушкина: Для берегов отчизны дальней. Что-то очень красивое. И другое еще. Был хороший вечер и ушли они поздно. Счастливому Михаилу отец прислал муки белой. На днях он явится еще за ней. Они с Казакевичем зовут на Пасху к себе в Чернецово и обещают угостить чаем с сахаром и куличом. Хочу сходить пешком, ибо нанимать лошадь не по средствам. К счастью, на праздниках К. всего в 8 верстах отсюда, а 15 мне не пройти[266].

Из писем Магды о Носкове и из того, как развивались их отношения, складывается впечатление, что несмотря на очарование и музыкальность, доброту и трогательное отношение к больной матери, искренность и открытость, он не был способен на глубокую романтическую привязанность или почему-то не смел сделать шага в этом направлении. Магда, видя его робость и ценя его доброту, порядочность и дружелюбие, не понимала его намерений и от этого чувствовала себя еще более одиноко. Все, что было ей дорого в дореволюционной жизни, исчезло. Москва, друзья и искусство были вне досягаемости. Ее собственная родня – мать, братья, сестры и их семьи – были далеко, некоторые в Петрограде, некоторые в Ликино, некоторые в Вильно. Всем жилось тяжело. Их редкие письма были полны описаниями повседневных трудностей. Ее племянник ездил из Петрограда по деревням в поисках продуктов, заразился в поезде возвратным тифом и умер («Моя сестра теряет 2-го сына – первый утонул в 1917 г. Жалко ее до смерти»). Ее мать была в отчаянии. Магде неоткуда было ждать помощи.

Даже в лучшие времена, несмотря на крепкие семейные узы, братья и сестры не принимали всерьез занятия Магды искусством. И хотя вторая сестра, Эрна, приглашала ее вернуться в Ликино, Магда, вспоминая прошлый год и особенно свою работу в конторе, писала, что «вернуться туда – это поставить крест над своей жизнью и сказать всему прощай»[267]. Ко всему прибавлялось чувство вины за то, что она оставила мать в Ликино. Она писала, что у нее «…теперь скромная мечта – взять маму к себе, а то она очень скучает. Большего от жизни ждать не смею – да и это когда исполнится?»[268]. Она укоряла братьев и сестер в том, что они не уделяют матери достаточно внимания:

…сперва хочу благодарить тебя за корреспонденцию с мамой, ты ее очень утешила и ободрила. Свиньи все-таки мои братья и сестры, трудная жизнь не оправдание, чтобы не писать матери. Всем трудно, не им одним, однако же пишут. Именно сейчас любовь и память так дороги, как никогда. Какая радость для меня твои письма[269].

Но даже Юлия постепенно отдалялась. Их общая молодость уходила в прошлое, становилась памятью, а их жизненные пути начали расходиться. Магда знала обстановку в Москве и могла представить себе жизнь Юлии, но Юлия, судя по всему, была неспособна вообразить, что значило для Магды деревенское житье, и часто относилась к ее жалобам без сочувствия. Ее главной заботой был Кандауров, хотя она и старалась добросовестно выполнять просьбы Магды: присылала книги, одежду и что могла найти из необходимых для работы материалов. Время от времени в ее письмах проскальзывало непонимание, ирония и холодность. Магда не сердилась на это. Она подробно писала о Носкове – о его странностях и ее собственных чувствах к нему. Возможно, она нуждалась в совете или утешении, но в результате лишь становилась мишенью для шуток и поддразнивания своих московских приятелей; и все же она продолжала откровенно сообщать подруге, как развивались события. Носков занял важное место в ее жизни и в ее письмах.

Шли месяцы, и Усть-Долысский театр становился все более ненадежным источником средств к существованию. Неуверенность в будущем и неопределенные отношения с Носковым, отсутствие человеческого тепла, любви, без которых жизнь теряла смысл, усугубляли чувство одиночества, покинутости, растерянности. Прислушиваясь к себе, Магда писала:

Отчего во мне все сильнее доминирует женская природа, точно я неумолимо превращаюсь в существо другого сорта, и не в моей воле остановить превращение. Отчего я знаю теперь, что за любовь могу отдать и душу, и искусство, и все остальные возможности. Если же не получу ее, то искусство и душа моя умрут, ибо им нужна пища реальнейшей жизни. Все это безнадежно[270].

Несмотря на странности Носкова и слабые стороны его характера, которые Магда с болью осознавала, если бы он сделал хоть один определенный шаг, дал бы ей понять, что она ему не безразлична, она, возможно, ответила бы ему более глубоким чувством. Летом, когда стало ясно, что их театральная карьера подходит к концу, она писала:

М-2 очень не хочется, чтобы я уехала, хотя его окончательное отношение ко мне для меня не ясно. Если бы было ясней, я бы не уехала, ибо это сейчас единственное ценное для меня. Ты и Москва далеко; искусство, где оно? И вот появился человек, к которому есть во мне такая нежность, неужели его потерять в погоне за лучшей материальной жизнью? Как дым и прах развеять возможность своей души и жить ожиданием неопределенного будущего и старости? Как уехать и потерять последнее, что драгоценно?[271]

После этого крика отчаяния Магда спорила сама с собой, приводя доводы за и против Носкова. Она пыталась убедить себя, что нежная дружба лучше, чем ничего:

Что касается М. – не знаю. Отсюда мы уезжаем окончательно, и он при каждой встрече убеждает меня поселиться там, где он[272]. Мать хочет отправить в Вильну к отцу (там ее родина).

У отца в Вильне будет высокий пост, кроме того, у них там старинные связи, он в Вильне кончил гимназию[273]. Предлагает совместно хозяйничать. Впрочем, этак будешь его объедать, так как у него все есть, а у нас ничего. Мать его очень этого хочет, а Лиля нет… Я знаю, что я М. буду нужна, а это для меня серьезно. Если мое чувство к нему не страсть, то это большая радость ему и большая нежность. Зачем же мне лишать себя этого, ведь правда? Когда я и так уже бедна радостью. Пусть он нелепо избалован и трудно ему расстаться с некоторыми привычками. Меня это не отталкивает. Ведь работает он как простой крестьянин в поле, одевается Бог знает как. Устроиться в городе невозможно, а то, конечно, незачем сидеть в деревне. Скажем, что я скоро разочаруюсь в нем, по-моему, и это не страшно[274].

Это письмо, в котором смятение Магды столь очевидно, написанное в конце лета 1920-го, – ее последнее послание о Носкове. Хотя Носков оставался в районе Невеля и работал там учителем по крайней мере до конца 1921 учебного года (после чего его следы теряются), Магда никогда больше не упоминала его, как будто он полностью исчез из ее жизни[275].

В ноябре 1919-го, когда Магда познакомилась с Носковым, назревала трагедия в семье Лили, в которую оказалась втянутой и Магда. Брат Лили Сергей бежал из Москвы в ноябре 1917 года после участия в неудавшемся контрреволюционном выступлении против большевиков, и в течение нескольких месяцев от него не было вестей. Затем узнали, что он примкнул к Добровольческой армии и двинулся с ней на юг. Два года спустя, в ноябре 1919-го, его жена Марина Цветаева поместила своих дочерей Ирину и Ариадну в сиротский приют под Москвой, заявив, что она не может их прокормить в голодающем городе. В январе 1920 года Цветаева забрала домой старшую дочь Ариадну, оставив Ирину в приюте, о котором ходили слухи, что дети в нем голодают. Это побудило двух сестер Сергея, Лилю и Веру, еще энергичнее, чем раньше, думать о том, как бы забрать племянницу и привести ее в Усть-Долыссы.

Обе сестры заботились об Ирине и раньше. Племянницы Веры несколько раз оставались с ней, когда Цветаева была в разъездах, а Лиля провела несколько месяцев с Ириной на даче под Москвой летом 1918 года. Под присмотром Лили, которая глубоко привязалась к ребенку, здоровье Ирины значительно окрепло, она продвинулась в развитии. Позже Лиля писала Сергею, покинувшему Россию:

Ты знаешь, вероятно, что одно лето Ирина провела у меня, первое лето коммунизма 1918 г. Я жила у Анны Григ<орьевны>, морально было ужасно… Я собрала все свое самообладание и молча выносила оскорбления, только чтобы не возвращать Ирину. Она стала как бы моей дочкой.

Это была умная, кроткая, нежная девочка. Привезла я ее совсем больной, слабой, она все время спала, не могла стоять на ногах. За три мес. она стала неузнаваемой, говорила, бегала. Тиха она была необыкновенно, я все лето ничего не могла делать, даже читать, я упивалась ее присутствием, ее жизнью, ее развитием. Моей мечтой было взять ее совсем и растить.

Мне предложили место сельской учительницы, я написала Марине об этом и спрашивала, не даст ли она мне девочку на зиму. Уезжать в глушь одной я была не в силах. Ирина же заполнила бы всю мою жизнь.

… Подошла осень. Я ждала ответа от Марины, отдаст ли она мне Ирину на зиму. Вместо ответа приехала Марина и взяла у меня Ирину. Когда я спросила отчего она ее берет, она ответила, что теперь в Москву привозят молоко (летом молока не было) и оставаться ей в деревне нет надобности. Ты знаешь, какова Ирина была совсем маленькой, и знаешь, как мне всегда было больно Маринино, такое различное от моего понимания, воспитание детей. Я знала, на какую муку увозится Ирина. Я была прямо в звериной тоске. И три дня не могла вернуться в нашу комнату, где стояла пустая кроватка.

Прошло два месяца. Вера была очень больна, думали, что белокровие. Жила она с Асей, Зоей и Женей на одной квартире.

Я жила отдельно. Доктора намекали, что она не выживет… Вера ходила по стенке. Марина знала, что Вера больна, но не знала, что с нею. У Марины ушла прислуга, и она привела девочку к Вере. Я взяла Ирину к себе, с отчаянной болью, т. к. девочка все потеряла, что имела, и я опять не могла отделаться от своей любви к ней. Ирину оставлять у себя моя квартирная хозяйка запретила, т. к. сдавала она комнату без ребенка. Вечером я должна была приходить с Ириной к Вере и у Веры ночевать, т. к. Веру нельзя было ничем утруждать[276].

Цветаева нашла новую прислугу, и Ирина опять вернулась к матери. Лиля была оскорблена и душевно ранена потерей ребенка. Она решила, что больше девочку брать не будет – слишком много боли причиняло ей расставание. Но теперь, год спустя, когда Ирина была брошена в приюте, Лиля понимала, что место Ирины с ней. Помимо любви к ребенку, она чувствовала ответственность за дочь брата, который был далеко на фронте.

Но куда она могла привезти Ирину? Лиля и Магда жили вместе с семьей Котова в его крошечной квартире, которая служила не только жилым помещением, но и кооперативной конторой, и мастерской по производству театральных декораций и костюмов, и почтовым отделением. Они зависели от поддержки и доброй воли Котова, которая стремительно исчезала, так как он влюбился в Лилю, а она не могла отвечать ему взаимностью. Магда описывала это так:

Мой милый друг, письмо твое получила, прости, что мало пишу, но тут ужасно неудобные условия жизни, роптать на них, памятуя Москву, совестно, но все-таки они надоели. Комнаты у нас до сих пор нет, так что все еще ютимся по углам у Котова. Вещи девать некуда, дом всегда полон народу, так что никогда не приходится бывать одной, даже с Лилей с глазу на глаз говорить не приходится. Освещения зачастую нет. Трудно найти момент, чтобы писать. Сидеть можно только в столовой. Тут же толчется народ, тут же шьет портниха, пишутся деловые бумаги и разучиваются роли. Котов по-прежнему очень любезен, но меня это уже тяготит, т. к. я не знаю, как потом расплатиться с ним. В довершение всего он влюбился в Лилю и усиленно это проявляет, сейчас ходит зеленый и очень кислый, т. к. с ее стороны взаимности быть не может. Она этим страшно тяготится…[277]

А Лиля, сетуя на невозможность прислать Вере побольше продуктов, сообщала: «дело в том, что у крестьян все отобрано, ни я, ни Магда ничего на деньги купить не можем. Котову приносят, как услугу, а очень не хочется его затруднять и тем обязываться»[278]. При таких условиях взять Ирину к себе Лиля не могла, хотя она и знала, что Ирина в приюте. Она пишет об этом Вере.

К счастью, в конце декабря Магда сообщила Юле: «…одна радость: наконец получаем комнату! Отвоевали ее с великим трудом, ибо наш антрепренер, воспылав нежными чувствами к Лиле, всячески тормозил это»[279]. Лиля сразу же начинает мечтать о том, чтобы забрать Ирину к себе: теперь есть куда ее привезти. Она посылает Вере планы и инструкции, как организовать переезд Ирины и что нужно будет для ее размещения. Письмо Лили так и дышит любовью к ребенку и ожиданием ее приезда:

…Бери ты отпуск, забирай Иринку и езжай сюда. Иринку я могу оставить у себя. Теперь со столом мы отделились, хлеба больше, чем [надо], деньги у меня будут, буду прикупать, Иринка ребенок спокойный, с ней не трудно. С тобою что-нибудь поставим здесь, и ты возьми себе роль какую захочешь, и обработай ее здесь в тиши, сытости и чистоте. Ругаться с тобою честное слово не буду! Буду за тобою ухаживать. Насчет вегетарианства у нас плохо, так что ты крупы привези, но картошки и хлеба хватит. Милая, решай скорее. На днях будет у тебя Ананий Иванович[280], может быть с ним и приедешь. А Иринка будет у меня счастливейшим ребенком! Как я ее люблю. Может быть Марина и не возьмет ее у меня.

Для меня это такое счастье! Кажется ничего в жизни больше не надо. Верка! Бери ее скорее из приюта, вези ее ко мне. Захвати все платица <так>, кот. остались у тебя. Господи как жду ее! Даже забыла, как люблю ее. Под Рождество я так ужасно видела ее во сне, что встала ночью к Магде и рассказывала ей. Но тогда я взять не могла, нас кормил Ал. Вас., и я даже и говорить-то об этом не могла. А теперь мы ни от кого не зависим. Господи, как я рада. Иринка расцветет здесь, окрепнет. Скоро ведь лето. Родная девочка! Видишь, я так одурела от радости что могу взять ее, что ни о чем больше и писать не могу.

Если ты ее сама привезешь, так уж и не знаю как тебя и принять. На руках буду тебя носить. Для Иринки возьми непременно белья, кастрюльки, а то здесь у нас нет. И если есть у нее кружечку. Верусь, если приедешь, то привези простого мыла и соли. Страсть нужно!!![281]

Вера должна была все устроить и поехать за Ириной в Кунцево, где находился приют. Конечно, для этого надо было заручиться согласием Цветаевой. Но как раз во время переселения Ирины в приют Вера была тяжело больна. Об этом сообщает Магда в письме к Оболенской: «Что касается сухарей переданных с оказией>, то часть их отобрали милиционеры. Не знаю, почему Вера и М. С. не дали знать. Кажется, оба лежали в инфлуэнце»[282]. Вера долго не поправлялась, были тяжелые осложнения; тем не менее в январе сестры обсуждают, как заполучить Ирину. В это время в Москве идут аресты друзей и знакомых; тучи сгущаются и над Фельдштейном. В конце февраля его арестовывают. Ирина умерла несколькими днями раньше. Можно себе представить, в каком состоянии находилась Вера в январе и начале февраля 1920-го. События развивались стремительно и жестоко.

Всему этому Магда была свидетелем. Лиля позднее писала брату: «Магда Нахман в Берлине. Не знаю ее адреса. <…> Может быть найдешь ее. Она тебе тоже сможет рассказать. В год смерти Ирины она жила со мной, а перед этим с Асей и Верой»[283]. О смерти Ирины Магда сообщала Юлии:

Умерла в приюте Сережина дочь – Ирина – слышала ты? Мих. Сол. под арестом – это на днях Вера писала. Лиля хотела взять Ирину сюда и теперь винит себя в её смерти. Ужасно жалко ребенка – за два года земной жизни ничего, кроме голода, холода и побоев[284].

Магда не упоминает матери ребенка, разве что косвенно и нелестно: «ничего, кроме голода, холода и побоев». Безусловно, она пишет с точки зрения сестры Сергея Эфрона, Лили, и поэтому вполне предсказуемо называет Ирину «дочерью Сережи», но все-таки в ее словах звучит выпад против матери. Живя в одной квартире с Верой, когда та вместе с Лилей ухаживала за Ириной, и теперь деля жизнь с Лилей, зная все подробности смерти Ирины и понимая Лилино чувство обиды и вины, Магда однозначно приняла сторону теток и их трактовку того, что произошло, хотя никто не заявлял открыто, что Цветаева непосредственно виновата в смерти дочери. Слухи о том, как Цветаева обращалась со своей младшей дочерью, действительно ходили и дошли даже до Крыма: еще в августе 1917 года Пра – Е. О. Кириенко-Волошина – писала Вере Эфрон из Коктебеля в Долыссы, где та гостила:

Борис Трухачев мне говорил, что маленькая Ирина в ужасном состоянии худобы от голода; на плач ее никто внимания не обращает; он был совсем потрясен виденным. Рассказал только мне под большим секретом. Что это такое? Бред Бориса на кошмарную тему или кошмарная действительность?[285]

Кажется, действительность и впрямь была кошмарной. Об этом свидетельствует и ответ Юлии Магде:

Я понимаю, огорчение Лили по поводу Ирины, но ведь спасти от смерти еще не значит облагодетельствовать: к чему жить было этому несчастному ребенку? Ведь навсегда ее Лиле бы не отдали. Лиля затратила бы последние силы только на отсрочку ее страданий. Нет, так лучше. Но думая о Сереже, я так понимаю Лилю. Но она совсем не виновата. Что это с Мих. С., Господи? Ничего не понимаю[286].

Ни Магда, ни Юлия не были близки с Цветаевой, упоминания о ней в их переписке довольно прохладны и попадаются нечасто. Ирина умерла, и теперь пришло время спасать Фельдштейна, который был еще жив, но находился в тюрьме под смертным приговором, вынесенным красным трибуналом. 30 апреля Юлия писала Магде: «Только что вернулась от брата. Ловила его между заседаниями, чтобы похлопотать за М. С. Дай-то Бог, чтобы удалось помочь»[287]. Отчасти благодаря брату Юлии Леониду, который теперь занимал высокую должность в советском правительстве, Фельдштейн на этот раз был освобожден.

Магда и Лиля продолжали работать в Усть-Долыссах, хотя ситуация становилась невыносимой. Напряженные отношения с Котовым (чья безответная любовь к Лиле превратилась в ненависть и мстительность), крошечная зарплата (да и та выдавалась нерегулярно), подмена денежного обмена бартерным (в котором им нечего было предложить), нехватка красок и других материалов для живописи и для театра, отчуждение от своей «публики» и растущая критика со стороны недоброжелателей – все это создавало тягостную обстановку:

Живем мы как птички небесные. Три недели уже нам не дают пайка, и мы питаемся приношениями благодарной публики в виде овощей и яблок, простокваши и ватрушек, но нельзя же всегда так жить, не век же будут нас кормить. Уже 2 мес. не дают дров, и я собираю щепки и ими топлю. Одним словом, настоящее нищенство, ибо денег тоже не дают… Два дня гостили у священника, и там отъедались, а то мы все-таки голодаем.

Черт знает что[288].

Священник, которого Магда упоминает, Митрофан Иванович Ширкевич, жил в селе Кубок недалеко от Усть-Долысс. Здесь Лиля и Магда познакомились с его дочерью Зинаидой, которая стала самым близким другом Лили и позже уехала с ней в Москву, что, возможно, спасло ее от репрессий, грозивших ей как дочери священнослужителя. Хотя обстоятельства заставляли подумывать о будущем и о переезде, Магда рассказывала своим корреспондентам в Москве о своей последней попытке выжить в Усть-Долыссах:

Мы купили корову! Она совсем плохенькая, но здешний комиссар по реквизиции обещает сменять ее на хорошую. Здесь реквизируют коров для убоя, и он возьмет нашу и даст хорошую. Корова же большое спасенье от голода и с ней, я думаю, можно прожить[289].

Два года назад такая ситуация была бы немыслима для Магды, молодой образованной петербурженки и начинающего художника, и для ее друзей из высшего слоя российской интеллигенции. Теперь она обращается к новым понятиям – «комиссар по реквизиции» и «они реквизируют коров для убоя» – как будто это обычные черты повседневной жизни. «Если бы ты могла попасть сюда, попить молока нашей коровы. Я ее сама выгоняю, сама дою и загоняю. Правда, трудно представить меня в роли Гомеровской принцессы»[290].

Действительно трудно представить Магду в роли «гомеровской принцессы», но роли быстро менялись и невозможно было предсказать, какой будет следующая. В роли хозяйки коровы Магда с треском провалилась – удой составлял всего четыре стакана молока в день. В свое оправдание она пишет:

Не думай, что я коровы не выдаиваю, мое доение неоднократно проверяли люди опытные и говорят, что выдаиваю – уж это она такая. Зато прытка в смысле чужих огородов. При первой возможности она угощается в запретных местах. Так она пасется со стадом, прикармливать же ее нечем. Уж я мечтаю обменять ее на козу – козы хорошие дают больше молока – и будет как человек в сказке, который доменялся до ничего[291].

Магда видела абсурдность ситуации и тщетность своих усилий, но она упорно делала все, чтобы выжить. Между тем Юлия, всегда находившая смешное даже в мрачных ситуациях, не могла удержаться, чтобы не поддразнить Магду:

Твоим Гомерическим занятиям посмеялась до колик, а на Патриарших все единогласно воскликнули: «бедная корова». Как, вы завели корову, и ты еще думаешь о Москве? Увы, молока ее мне пить не суждено, а вот хоть бы ты мне прислала других ее продуктов для удобрения домашних цветов моих![292]

А чем же вы ее кормите? а зимой как? Я представляю себе, как ты ее загоняешь: «Ну проходите, пожалуйста, мне, право, некогда»[293].

Возможно, городским друзьям было трудно представить себе, каково Лиле с Магдой в деревне, где корова могла бы их прокормить, если бы они остались на зиму:

Корова наша болеет – ногу поранила, нельзя пускать в стадо, лечить не умею и никто не умеет. За ветеринаром послать нельзя – лошади нет. Так что видишь, новые заботы. Молока мало – стакана 4, все стараюсь ее сменить на хорошую. Встаю до восхода солнца и усиленно не высыпаюсь, но не жалею и не раскаиваюсь в покупке, если останемся – она может нас спасти зимой[294].

Корова казалась разумным приобретением, и Магда пыталась справиться с ней без помощи Лили. Однако она критиковала план Лили, мечтавшей, как она писала Юлии, «…разводить кроликов!! Достала брошюру о кроликах и уверяет, что выгодно. Представь себе у нас питомник кроликов!»[295].

Нет ничего удивительного в том, что планы Магды противоречивы. Она приобрела корову, надеясь обменять ее на козу, рассматривала возможность работы театральным инструктором в Невеле и одновременно с этим думала о возвращении в Москву или к сестре в контору лесхоза, или о переезде в соседнее село Чернецово преподавать рисование крестьянским детям и быть ближе к Носкову. Все это она обсуждала в письмах: каждая затея столь же разумна и фантастична, как и любая другая. Нестабильность ее положения и противоречия в ее намерениях – искреннее желание предложить сельским жителям классический репертуар (хотя она приехала в деревню только чтобы избежать голода и безработицы в Москве), серьезная работа с актерами-крестьянами и жалобы на «дефектный человеческий материал» среди них, энтузиазм зрителей в сочетании с нападками на театр со стороны соперников и «врагов», привязанность к Носкову и безнадежность их отношений – все это естественным образом вело к колебаниям между попыткой устроить свою жизнь в районе Невеля и стремлением бежать оттуда как можно скорее.

К лету, после окончания театрального сезона, Магда и Лиля почувствовали, что их пребывание в Усть-Долыссах стало невозможным. Нехватка денег, еды и материалов для театра и живописи убедила их, что пора что-то предпринимать. 9 июня Магда писала, что «теперь должно быть, окончательно надо расстаться с Долыссами. <…> Не знаю еще, как устроить дальнейшую жизнь»[296]. Несколькими днями позже Магда подтвердила их решение:

Думаем окончательно отсюда уходить. Лиля хочет брать командировку в Москву, чтобы там осмотреться, поискать работы и окончательно решить, остаться здесь или перебираться в другое место. Думаю, что возвращаться жить в Москву не стоит. Начинать же в новом месте новую жизнь – на это не хватит воли к жизни. Если бы можно устроиться здесь, чтобы не умереть с голоду зимой – я бы осталась. <…> Работы здесь мне очень мало из-за недостатка материала, так мало, что, по-моему, им незачем меня содержать – это тягостное чувство. Как бы хотелось быть с тобой, хотя бы недолго. Так тревожно снится прошлое с сознанием невозвратности. Опять меня навещают воспоминания, совсем старинные: гимназии, литейных времен, хочется сказать по-старчески: сколько надежд было! Вижу основную ошибку последних лет своих: строила жизнь все временно, все в ожидании грядущих перемен и возможностей. Так годы уже уходят бесплодно. <…> Хоть бы поскорее отделаться от этого ощущения неопределённости[297].

К осени 1920 года усть-долысская эпопея подошла к концу: «И так наше будущее пока неизвестно, духом падать не хочу, а отсюда убраться хочется, слишком тяжко при таких отношениях. Думаю, что после нас Народного Дома больше не будет»[298].

В начале сентября, получив все необходимые документы, Лиля покинула Усть-Долыссы, чтобы поискать работу в Москве, а Магда осталась заниматься тем же в районе Невеля и присматривать за их общим хозяйством: было бы нецелесообразно избавляться от всего скарба и коровы, если бы пришлось остаться в деревне на зиму В своем последнем письме из Усть-Долысс от 28 сентября 1920 года Магда пишет о возможном развитии событий для них обеих:

Милый друг Юленька, сижу здесь без Лили четвертую неделю, о ней ни слуху, ни духу. Я очень зла. Положение мое глупое. Предлагают место в Лесной школе-санатории для детей от 8-12 л, в нашем уезде. Заведует школой петерб. преподаватель консерватории Пресняков. Он очень приятен. Вообще учителя интеллигенты. Совсем в лесу на берегу огромн. озера. Обед и ужин дают, 1.1/2 ф. хлеба в день. Занятий 2 1/2 ч. в день и дежурство раз в 6 дней 24 часа. Заниматься с детьми рисованием и лепкой. Хочу и Лилю туда, но боюсь, что ее вакансию скоро займут, долго ждать не станут[299].

Очевидно, из этого ничего не получилось (да и в любом случае эту школу вскоре закрыли). Магда последовала за Лилей в Москву той же осенью.

Не идеология, а возможность профессиональной работы и желание заниматься живописью привели Магду в Усть-Долыссы. В первые несколько месяцев после прибытия туда в ее письмах звучат энтузиазм и гордость за их театр. Но к лету 1920 года, с ухудшением положения крестьян и общих экономических условий, стало понятно, что пережить еще одну зиму в Усть-Долыссах не удастся ни Магде с Лилей, ни их Народному театру.

Расцвет народного театра как экспериментального учреждения был непродолжительным не только в Усть-Долыссах, но и по всей стране. В 1918 году, вскоре после революции, Иосиф Гурвич, художник и член внешкольного подотдела Невельского отдела народного образования, писал в газете «Молот», выражая общий энтузиазм по поводу искусства:

Мы, живущие среди земли и зелени лесной, веками носившие в сердце молчание и на теле вериги, мы, измученные – требуем искусства. Приходите к нам певцы, приезжайте на наши освобожденные поля и поведайте нам о красоте, сотворенной вами[300].

В том же году Юлия, ее мать Екатерина Ивановна Оболенская и Кандауров организовали театр кукол. Сначала дело шло успешно. Екатерина Ивановна делала эскизы кукол и частично их шила; Юлия и Кандауров писали тексты и декорации. Они даже выпустили книгу «Война королей», основанную на кукольном спектакле с персонажами игральных карт. Владимир Соколов, актер, с которым Магда и Юлия подружились в Коктебеле в 1913 году и который позже переехал в Берлин, а затем в Голливуд, был кукловодом. Театр просуществовал до июля 1920 года, когда его помещение было отдано другой советской организации, не связанной с театром.

К 1921 году бюджет Народного комиссариата просвещения по театру увеличился до двадцати девяти триллионов рублей, а на высшее образование было отведено всего семнадцать триллионов. Ленин решил, что театр вышел из-под контроля, и отправил записку наркому просвещения А. В. Луначарскому: «Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театрами, а обучением грамоте»[301]. Так закончилась театромания как в Усть-Долыссах, так и везде.

Во время моего визита в Усть-Долыссы я познакомилась с девяностопятилетней Ниной Дмитриевной Галактионовой[302], чья мать, София Федоровна Морозова, работала театральной портнихой. Нина Дмитриевна в последние годы жила в Петербурге с дочерью, а в Усть-Долыссы приезжала только летом на дачу. Она хорошо помнила, как пятилетней девочкой исполняла роль лисы в одной из басен Крылова. Помнила свою мать под керосиновой лампой (динамо-машина Котова была недостаточно мощной) – она шила костюмы по рисункам Магды[303]. В обмен на еду Магда писала портреты семьи Морозовых. Увы, они были уничтожены при бомбежке вместе с домом Морозовых во время Второй мировой войны.

Воспоминания Нины Дмитриевны свидетельствуют о сильном влиянии театра на «актеров» и на зрителей. Зал в 120 мест был всегда полон: люди приходили за несколько верст, чтобы увидеть спектакль или послушать концерт. Даже старообрядцы, жившие в нескольких общинах вокруг Усть-Долысс, посещали «Народный дом», или «Станцию», как они его называли[304]. Вдохновленное театром местное население продолжало устраивать любительские спектакли и проводить танцевальные вечера и после того, как театр был официально закрыт.

Еще долго после отъезда Магды из России, вплоть до 1932 года, Лиля иногда возвращалась в Усть-Долыссы или в соседнее село Кубок и ставила пьесы с местными любителями. Одно время на «Станции» размещался санаторий; окружавшие ее конюшни и службы стали общежитиями. Во время Второй мировой войны немцы использовали помещение как военный госпиталь. В 2011-м, когда я была в Усть-Долыссах (деревня к тому времени потеряла большую часть своего населения), здание было занято почтой, библиотекой и галантерейным магазином, а бывшие конюшни превратились в квартиры. Когда я вошла в магазин с полупустыми полками, ко мне подошла продавщица, которая меня, конечно, не знала, и начала горько жаловаться на жизнь в деревне: автобусное сообщение отменено; все, кто мог уехать, – уехали; деревня заселена только стариками и пьяницами; сельского хозяйства нет, хотя в нескольких километрах, в Белоруссии, обрабатывают землю и собирают богатые урожаи. Сын ее уехал, бывший муж – пьяница – живет в комнате в бывших конюшнях. Она замолчала, с недоумением посмотрела на меня и спросила: «А вы кто?» Узнав, что я приехала из Америки в гости, она тихо сказала: «Все, уезжаю из этого проклятого места!»

Глава 9

Мандаям Партхасарати Бхаянкарам Тирумал Ачария

Через два года после возвращения из Усть-Долысс в Москву Магда вышла замуж за индийского брамина М. П. Т. Ачарию, с которым покинула Россию навсегда. Ачария, деятель индийского национально-освободительного движения, прибыл вместе с группой единомышленников в большевистскую Россию осенью 1919 года в поисках идеологической и материальной поддержки в борьбе с английскими колонизаторами.

Рис. 34. М. П. Т. Ачария (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Мандаям Партхасарати Бхаянкарам Тирумал Ачария (рис. 34) родился в Мадрасе в 1887 году в семье националистически настроенных браминов. Его отец был государственным служащим, инспектором в Департаменте общественных работ. Брамины стояли на вершине индийской кастовой системы, и многие из них были священниками и учителями. (Само имя Ачария означает учитель или духовный лидер.) При британском правлении образованные брамины часто занимали должности, требовавшие знания английского языка. Писатель В. С. Найпол в своей книге «Индия: миллион мятежей» замечает:

Южные индийцы, особенно брамины, лучше понимали английский, потому что больше с ним сталкивались, и получали работу секретарей, стенографистов или даже печатали на машинках. В британские времена это были, пожалуй, наиболее распространенные профессии среди южноиндийских или тамильских браминов. В остальном, как класс, южноиндийские брамины работали учителями, мелкими клерками или были священниками. Или, если им везло, они устраивались на работу в какой-нибудь государственный департамент <…> Они главенствовали в общественной и профессиональной жизни Индии и стояли у истоков национально-освободительного движения[305].

Неудивительно, что при таком происхождении Ачария с молодости включился в политическую жизнь страны; в 1906–1907 году в Пуне он стал учеником Локаманьи Тилака [306] (1856–1920) – «отца индийских мятежей», как называли его британские колониальные власти, – основоположника индийского освободительного движения. В 1908-м Ачария начал издавать радикальный еженедельник «India» и редактировать журнал «Bala Bharat» (Новая партия), орган борцов за независимость страны. Формальное образование Ачарии ограничивалось средней школой, однако он быстро обучался: пожив в Германии, Франции и Турции, он свободно говорил на языках этих стран. В Стокгольме в 1917–1919 годах он нанял частного репетитора, который учил его шведскому. А еще он с жадностью читал. По словам Виктора Гарсиа, известного анархиста, Ачария «был прежде всего очень осведомленным знатоком западных социалистических теорий»[307].

Оказавшись под угрозой ареста за национально-освободительную агитацию, Ачария бежал из Мадраса в Пондичерри, французский анклав в Британской Индии. Но оказалось, что и там оставаться было небезопасно, и в 1908 году он отправился в Марсель. В следующем году Ачария ненадолго поселился в «Индийском доме» в Лондоне, где быстро стал одним из лидеров неформальной индийской националистической организации, объединившей жильцов Дома и их друзей. В июле 1909 года, после убийства одним из членов организации сэра Уильяма Хатта Керзона Уайли, помощника министра иностранных дел по Индии, «Индийский дом» был закрыт. Ачария переехал в Париж, где стал близким соратником выдающейся индийской деятельницы Бхикаджи Кама (известной как Мадам Кама, 1861–1936). Он помогал ей в публикации и распространении ее националистических газет «Bande Mataram» и «Talwar». Ачария переправлял эти и другие агитационные материалы в Индию, распространяя их среди индийских военных. В 1910 году размах этой деятельности вынудил англичан принять «Закон о прессе», который ограничил ввоз в Индию крамольной литературы. Тем не менее Ачария нашел способ продолжить свою работу: он рассылал запрещенную литературу из разных стран и с разных адресов, что затрудняло отслеживание посылок[308].

Пламенный патриот, Ачария занимался пропагандистской работой, переезжая из Парижа в Марокко, Португалию, Германию, Османскую империю, Египет, Иерусалим и Соединенные Штаты, всегда преследуя цель освобождения Индии[309].

Первая мировая война предоставила индийцам возможность получить помощь от врагов англичан. Берлинский индийский комитет (Б.И.К.), созданный в 1914 году индийскими политическими активистами, проживающими в Германии, обратился за помощью к Германии, заклятому врагу Великобритании[310]. Союз с врагом своего врага, разумеется, не является чем-то новым в политической борьбе. Например, в 1915 году ирландский борец за свободу Роджер Кейсмент отправился в Берлин, чтобы попытаться убедить немцев поставлять оружие ирландским сепаратистам и помочь ирландским военнопленным в Германии в формировании антибританской бригады. Как Ачария позже писал в одном из своих политических обзоров в «Вестнике НКИД» (Народного комиссариата по иностранным делам РСФСР), Ирландия и Индия – колонии Великобритании – имели схожие цели и использовали схожие методы их достижения. Подобно своим ирландским коллегам, некоторые индийские деятели, в том числе Ачария, надеялись с помощью немцев повлиять на британские индийские войска, чтобы они выступили против своих хозяев. И индийцы, и ирландцы потерпели неудачу в этих попытках.

Со своей стороны, немцы начали присматриваться к индийским националистам еще до начала военных действий с Великобританией. Стремясь любым способом ослабить Британскую империю, немцы еще с 1910 года пытались объединить турецкие и персидские военные силы, чтобы создать угрозу Британской Индии, рассматривая Афганистан как плацдарм для нападения. К этому процессу Германия начала привлекать и индийских националистов. Индийцы продолжали работать с немцами на протяжении всей войны в рамках так называемого «Индо-гермайского заговора». Однако после прихода большевиков к власти в России и поражения Германии в следующем году индийцы отказались от сотрудничества с немцами и решили попытать счастья у Советов.

В мае 1917-го, после Февральской революции в России, Ачария отправился в Швецию для работы с европейскими социалистами по подготовке к Третьей циммерв аль декой конференции, которая должна была состояться в Стокгольме в сентябре 1917-го. Там он познакомился с украинским большевиком Константином Трояновским, которого историк Нироде К. Баруа называет «одним из первых русских сторонников распространения революции на Восток»[311]. Трояновский тесно сотрудничал с Ачарией и его коллегами, разрабатывал проект сближения Индии с революционной Россией. Вскоре Трояновский вернулся в Россию, прибыв туда вместе с Лениным в печально известном запломбированном вагоне, предоставленном немцами. В России он опубликовал книгу «Восток и революция»[312], в которой Индия занимала центральное место. Его идеи повлияли на Троцкого, «человека, ответственного за разрешение индийцам въезда в Россию». Со своей стороны, индийцы с энтузиазмом отнеслись к большевизму, который призывал порабощенные народы восстать против своих колониальных хозяев немедленно, не дожидаясь стадии индустриализации. Итак, в начале 1919 года, при поддержке Трояновского и Троцкого, Ачария вместе с несколькими другими деятелями индийского национально-освободительного движения прибыл на самолете в Россию[313].

Двумя десятилетиями раньше учитель Ачарии Тилак выступал за военный союз между Индией и Россией. Ачарию и его соратников воодушевляли большевистские лозунги, призывавшие к освобождению угнетенных народов и борьбе с империализмом.

Интерес был взаимным. У англичан было много соперников, смотревших с вожделением на их индийские владения, но главным была Российская империя, которая во второй половине XIX века захватила обширные территории в Средней Азии. Начиная со второй половины XIX века так называемая «Большая игра» – российско-британское соперничество в регионе, по ходу которого обе империи вели разведывательную и шпионскую деятельность и боролись за поддержку эмира Афганистана и лидеров пограничных с Индией и среднеазиатских племен – была неотъемлемой частью политики обеих империй[314]. Однако поражение России в Русско-японской войне в 1905 году привело два года спустя к подписанию Англо-русского соглашения, положившего конец «Большой игре». В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, Россия и Великобритания стали союзницами против государств Тройственного союза, и российские амбиции по приобретению индийских территорий были забыты.

Однако после войны и Октябрьской революции большевики аннулировали все царские договоры. Воодушевленные революционным рвением и геополитическими амбициями, они с новой силой взялись за затихшую было «Большую игру», надеясь экспортировать революцию на индийский субконтинент и таким образом ослабить британцев. По мнению Ленина, потеря колоний и, как следствие этого, экономический спад создадут благоприятный революционный климат в колониальных державах[315]. В связи с этим летом 1920 года на Втором конгрессе Коминтерна одним из главных пунктов повестки дня была антиколониальная национально-освободительная борьба, успех которой, по мнению большевиков, зависел от судеб мировой революции. Еще в 1919 году Троцкий предложил открыть «второй фронт» мировой революции в Азии. Он считал, что «дорога на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии»[316]. Большевики возродили разведывательную инфраструктуру царских времен и использовали другие каналы, установленные немцами во время войны. Коминтерн и Красная армия рассматривались как политическая и военная сила у восточных ворот мировой революции. Дорога в Индию пролегала через Афганистан, а военная база Советов находилась неподалеку – на территории российского Туркестана.

Первая советская дипломатическая миссия в Афганистане, возглавляемая бывшим царским дипломатом Н. 3. Бравиным, прибыла в Кабул 21 августа 1919 года[317]. По пути в афганскую столицу члены миссии столкнулись с последними немецкими офицерами, которые покидали страну, так и не добившись весомых успехов в борьбе с Великобританией на азиатской территории. Немцы создали Временное правительство Индии в изгнании, с которым Советы продолжали работать.

Несмотря на трудности и опасность переездов по азиатским дорогам, Ачарии удалось несколько раз пересечь половину континента. По прибытии в Москву в 1919 году он и его коллеги встретились с Лениным. На этой встрече было решено, что некоторые из них, в том числе Ачария, будут сопровождать нового советского уполномоченного и посланника Коминтерна

Якова Сурица (1882–1952), направленного в Кабул в качестве дипломатического представителя. Верительное письмо Сурица, составленное самим Лениным, уполномочивало его вести переговоры не только с афганским правительством, но и со многими другими коренными народами Средней Азии и северо-западной части Индии. Фактически Суриц был назначен действовать скорее от имени Коминтерна, чем от имени Советского государства[318]. Ему было поручено установить контакт с представителями угнетенных национальностей, лично или через уполномоченных им агентов. Индийцы, сопровождавшие нового посланника, и были такими агентами.

Миссия покинула Москву в декабре 1919 года. План ее состоял в том, что Ачария и его товарищи должны проводить агитацию и пропаганду вдоль границы с Индией, главным образом среди пуштунских племен, поставлять для них оружие и работать над организацией индийской революционной армии. Таким образом, после встречи с Лениным Ачария отправился в Кабул, чтобы продолжить работу, которой он занимался с 1915 года под эгидой Германии.

После успешного прибытия советской миссии в Афганистан Ачария и еще один индийский националист, Абдур Рабб Барк, при содействии Якова Сурица и на советские деньги создали Индийскую революционную ассоциацию (ИРА), объединившую несколько групп националистов, уже существовавших в Кабуле.

Несмотря на признание ИРА Советами, Суриц не настаивал на жестком единстве ее идеологии. Он считал, что сотрудничество между всеми автономными фракциями членов ИРА будет гарантировано их общей ненавистью к британскому правлению. Членство в ИРА быстро росло, что позволило ей ранней весной 1920 года начать пропагандистскую деятельность среди пограничных племен Индии.

Большевики хотели, чтобы афганцы позволили ИРА использовать страну в качестве плацдарма для доставки оружия и военной техники в Индию. Но Аманулла-хан, новый эмир Афганистана, вынужден был лавировать между Советской Россией и Англией. Он хотел получить золото и оружие от Советов, но не желал при этом портить отношения с англичанами. После трехмесячной Третьей англо-афганской войны (май – август 1919), инициированной Амануллой, в которой победителей не оказалось, британцы подписали щедрый мирный договор, в котором наконец признали Афганистан как независимое королевство. Британские уступки были вызваны страхом, что Афганистан пойдет на сотрудничество с большевиками. Эмир Аманулла должен был действовать тонко, если хотел получить выгоду от обеих сторон.

Аманулла продолжал игру с Сурицем в течение довольно долгого времени, с определенным успехом для обеих стран: договор о дружбе был подписан в 1921 году. Но в конечном итоге, под давлением англичан, он запретил индийцам продолжать пропаганду среди пограничных племен и в мае 1920 года выслал их из своей страны. ИРА всем составом, насчитывавшим более ста членов, перенесла свою штаб-квартиру в Ташкент[319].

Когда Ачария жил и работал в Ташкенте, город и его окрестности напоминали кипящий котел. Крайне остро ощущались последствия войны и захвата власти большевиками. Большевики установили контроль над городом в течение нескольких недель после Октябрьской революции. В правительстве Туркестана, возглавляемом Федором Колесовым, который впоследствии сыграет важную роль в жизни Юлии, преобладали большевики и левые эсеры, при очень незначительном числе местных политиков. Чтобы распространить информацию о себе и о том, что новая власть может предложить пограничным странам, которые еще не освободились от буржуазных угнетателей, правительство учредило Совет интернациональной пропаганды на Востоке (Совинтерпроп, учрежден 1 января 1920 года; одним из руководителей Совета стал Трояновский). ЧК действовала здесь особенно сурово, причем независимо от правительства Туркестана, так что даже местным чиновникам было чего бояться. В течение трех месяцев с середины октября 1917 года и снова в течение пяти месяцев с середины апреля 1919-го Средняя Азия была отрезана от европейской части России Белой армией, оккупировавшей южный Урал (Оренбург). Все каналы связи с центром были прекрыты, и ЧК действовала с неконтролируемой жестокостью. Переполненные тюремные камеры регулярно освобождались в результате массовых казней[320]. В городе также размещалось Туркестанское бюро Коминтерна, которое активно пыталось экспортировать революцию в Индию и Китай. В горах вокруг города басмачи, местная антиимперская сила, которая была сформирована в 1916 году для противодействия воинской повинности и после революции стала антибольшевистской партизанской организацией, понимая, что Советы декларируют национальное самоопределение только теоретически, но не собираются освобождать край от российской гегемонии, отвечала новым колонизаторам с твердой решимостью. Ряды басмачей увеличивались с каждым новым злодеянием ЧК и походом Красной армии, чьи отряды были размещены в городе и проводили карательные набеги в горах против басмачей. «Национальные революции» 1920 года в Бухаре и Хиве были организованы в основном Красной армией и ее штаб-квартирой в Ташкенте. Экспроприация частной собственности шла полным ходом. ЧК считала всю частную торговлю незаконными спекуляциями, продукты питания и топливо полностью исчезли.

Еще больше усложняло ситуацию то, что только в городе было размещено в лагерях около 28 000 немецких и австро-венгерских военнопленных, не говоря уже о его окрестностях. Бесчеловечные, невыносимые лагерные условия и голод среди военнопленных, которые после выхода России из войны и мирного соглашения с Центральными державами получили свободу, но не имели возможности вернуться домой, заставили многих из них вступить в Красную армию (некоторые женились на местных).

Обеспокоенные за безопасность своих индийских владений и опасаясь, что тысячи бывших военнопленных в Средней Азии вернутся на действительную службу и укрепят линию фронта Центральных держав, англичане стремились заключить с новым правительством Ташкента соглашение, которое исключило бы такую возможность. Они направили в Ташкент миссию с просьбой, чтобы власти жестко контролировали передвижение бывших военнопленных. Посланникам также было поручено сообщить о характере новой большевистской власти и ее антибританской деятельности. У англичан было достаточно доказательств того, что большевики забрасывают в Индию антибританские пропагандистские материалы. Вице-король в Нью-Дели, отвечая на тревожные телеграммы из Министерства по делам Индии в Лондоне касательно того, какие меры приняты для предотвращения проникновения такой литературы в Индию, писал:

…в силу протяженности наших границ мы должны в основном полагаться на раскрытие и подавление зла в его источнике, т. е. во всех основных центрах большевистской деятельности, усилиями разведки. Мы сами пытаемся создать разведывательное агентство в Ташкенте, откуда сейчас, по-видимому, ведется наиболее активная деятельность в отношении Индии[321].

Годы спустя, в Берлине, когда Ачария пытался получить британский паспорт, Министерство иностранных дел и эмиграционные службы Великобритании попросили его описать его деятельность во время и сразу после войны. Ответ Ачарии был уклончивым. Однако из внутренней переписки министерства, хранящейся в архивах Британской библиотеки, ясно, что информация об Ачарии собиралась в течение всех рассматриваемых лет и особенно во время его деятельности в Ташкенте, где по прибытии из Кабула он сразу включился в работу Коминтерна, став одним из самых активных пропагандистов. Англичане внимательно следили за всеми, кто участвовал в деятельности Коминтерна. Они знали, что Ачария способствовал переправке пропагандистской литературы и оружия через границу с Афганистаном. Когда в марте 1921 года президент Торгового совета Роберт Хорн подписал англо-советское торговое соглашение, он представил наркому внешней торговли Леониду Красину письмо с описанием антибританской деятельности, осуществлявшейся советскими представителями, многие из которых, подобно Сурицу, имели двойную должность (представители государства и работники Коминтерна), и индийскими националистами в Туркестане и Афганистане. Имя Ачарии, наряду с именем Рабба, было в представленном списке. Британцы знали, что индийцы стремились создать военный центр на Памире и Читрале, к югу от Гиндукуша, и что они ожидали и получили в этой связи советскую помощь.

Ачария в своем отчете британскому Министерству иностранных дел не написал, что после войны он продолжал, в Ташкенте и в городе Андижан, к юго-востоку от Ташкента, организовывать и проводить военную подготовку для революционной группы, собранной из разнородных элементов, в основном из индийских, афганских, иранских торговцев, контрабандистов и сезонных рабочих, а также из индийских мусульман-суннитов, которые пересекли границу, чтобы объединить усилия с турецкими мусульманами, борющимися за исламский халифат. Все они во время Гражданской войны в России оказались в Афганистане как в ловушке. После разгрома Центральных держав турки были возмущены непростительным, по их мнению, обращением Англии с Турцией. Они боялись за будущее халифата, духовному главе которого грозила потеря обоих титулов: султана Османской империи и халифа ислама. Многие из них оказались в Афганистане без какой-либо поддержки, страдали от безденежья, голода и болезней. Туркестанское бюро Коминтерна, а в числе его представителей и Ачария, помогали этим бойцам за халифат переходить в советский Туркестан, после чего предпринималась попытка перевоспитать их и завербовать для борьбы с англичанами.

Шаукат Усмани, который отправился на борьбу за восстановление халифата и вместо этого был завербован ИРА как «солдат революции», писал из Андижана, где проводил набор добровольцев вместе с Ачарией:

Что касается моих индийских братьев здесь, они, на мой взгляд, не лучше, чем агитаторы Халифата там <в Ташкенте>; сплошные бездельники, пьяницы и развратники. Я вовсе не хочу опозорить их этими словами, хочу лишь раскрыть правду; в других отношениях я их очень люблю, потому что они индийцы. После отъезда тов. Ачарии я рассказывал им о зверствах англичан, совершенных в течение этих 6 лет… я, со своей стороны, стараюсь добавить в эти истории долю индийского героизма[322].

Туркестанское бюро Коминтерна набирало своих бойцов из разношерстной толпы. Тем не менее советское правительство затратило большие денежные суммы на вербовку боевиков, готовых сражаться против англичан, отправку оружия и боеприпасов, даже самолетов, организацию военной и идеологической подготовки, а также предоставление убежища и финансовой поддержки будущим революционерам.

В октябре 1920 года из Москвы в Ташкент прибыл новый член Туркестанского бюро Коминтерна Манабендра Нат Рой (1887–1954), направленный туда как председатель индийской секции. Он был назначен Коминтерном в помощь Ачарии и Раббу по работе ИРА среди индийцев, а фактически – чтобы взять под контроль их деятельность. Большевистский агент Михаил Бородин нашел Роя в 1919 году в Мексике, куда Рой прибыл из Бенгалии через Японию и Соединенные Штаты и где он считался одним из основателей Коммунистической партии Мексики[323].

Согласно Рут Прайс, во время репрессий американского правительства в 1917 году против индийских националистов в Америке Рой занял лидирующее положение среди индийских революционеров. Его соратники находились под наблюдением, были арестованы и обвинены или ожидали суда, он же бежал в Мексику и убедил местное германское представительство в том, что осуществляет связь со своими американскими товарищами и, соответственно, должен распоряжаться немецкими средствами, ассигновавшимися на поддержку индийских националистов с начала Первой мировой войны. Высокий, красивый, обаятельный выскочка с огненными глазами[324] был утвержден немцами в должности руководителя индийской революционной работой в Мексике и получил пятьдесят тысяч долларов для распределения по своему усмотрению. Рой обосновался в роскошном доме в богатой части Мехико, «выдавал себя за индийского принца и бывал в самом высшем местном обществе»[325].

Позже в своей автобиографии Рой писал, что когда в 1919 году он познакомился с большевиком Бородиным, тот вел похожую жизнь, расходуя партийные средства на личные нужды и выдавая себя за американского торговца. Взаимная притягательность подкреплялась личным цинизмом обоих «революционеров». В 1920 году Бородин пригласил и помог переправить Роя в Россию, познакомил его с представителями высших эшелонов власти[326].

До отъезда в Ташкент Рой участвовал во Втором конгрессе Коминтерна в Петрограде и в Москве, где был избран членом исполнительного комитета. Он дважды встречался с Лениным, который одобрил и поддержал его в качестве ведущего представителя Индии в Коминтерне и члена туркестанского бюро, ответственного за идеологическое воспитание и революционную агитацию среди индийцев. (Небольшое разъяснение: хотя вся деятельность Коминтерна планировалась и контролировалась Москвой, формально он считался независимым международным органом. Таким образом, большевики могли сохранять невинное лицо в отношениях с Великобританией, признание которой стремились получить и с которой в марте 1921 года подписали торговое соглашение, и одновременно проводить свою агрессивную политику через Коминтерн.)

Рой и Ачария встретились и познакомились на конгрессе. Вместе они написали письмо, адресованное делегатам, в котором раскрыли сущность системы связанного кабальным договором наемного труда, широко распространенной в колониальных странах и малоизвестной на Западе, – они назвали ее «современной формой рабского труда» [327].

Первая встреча Роя и Ачарии обещала плодотворное сотрудничество. Однако после прибытия Роя в Ташкент события приняли другой оборот. К этому времени Ачария уже вернулся к работе в Андижане, однако приехал оттуда в Ташкент, чтобы приветствовать нового босса.

Ачария имел значительный опыт организации революционных групп, как из военных, так и из гражданских. В частности, он имел опыт работы с мусульманами. В 1909-м и 1911-м, а затем снова в 1915-м Ачария работал в Иерусалиме, Стамбуле и на Суэцком канале, где его усилия были направлены на формирование Индийского национального добровольческого корпуса. Для этой деятельности Ачария взял псевдоним – мусульманское имя Мухаммед Акбар[328]. Однако с приходом Роя вербовка среди мусульман в Ташкенте резко осложнилась, подорванная жесткой классовой идеологией и антирелигиозной риторикой Роя и его сторонников из Коминтерна.

Несколько заявлений Роя иллюстрируют его понимание марксизма, а также то, что Ачария охарактеризовал как искаженную логику жесткой идеологии. В своей автобиографии Рой писал:

Трудности, которые испытывали в Москве <во время Гражданской войны>, были связаны главным образом с сопротивлением военному коммунизму в деревне. Крестьяне просто не производили больше, чем им нужно было для пропитания.

В те первые годы коммунистические убеждения, хотя и в значительной степени эмоциональные, не исключали попыток рационального осмысления. Призыв Ленина был как к разуму, так и к вере. Это была диалектика.

Только накануне смерти Дантон осознал всю жестокость террора. Дзержинский был более чувствительным человеком; его сердце обливалось слезами каждый раз, когда он посылал человека на виселицу[329].

Рой имел смутное представление о России. О марксизме и большевизме он узнал от Бородина за несколько недель до своего приезда. Тем не менее благодаря самоуверенности и обаянию он сумел заручиться поддержкой ведущих революционеров и занял высокий пост в Коминтерне. В своей автобиографии Усмани сообщает: «Я могу с уверенностью сказать, что Коминтерн оказывал огромную <финансовую> помощь индийскому делу, и ключи от этой сокровищницы были в руках у М. Н. Роя»[330].

В Ташкенте Ачария писал листовки и отправлял их в Андижан, искал маршруты в Индию через Памир, вербовал знающих проводников, организовывал центры для работы среди индийцев в Скобелеве (сегодня Фергана в Узбекистане) и Оше (в Кыргызстане, на границе с Узбекистаном), пытаясь отправить людей в Кашгар, на самый запад Китая, чтобы создать и там секретный центр для агитации и вербовки. До окончательного отъезда из Ташкента в январе 1921 года он дважды приезжал оттуда в Москву. В июле и августе 1920 года ему удалось приехать в Петроград и в Москву для участия (без права голоса) во Втором конгрессе Третьего интернационала в качестве члена пропагандистской секции[331]. Находясь там, он направил письмо Ленину, в котором отвечал на его призыв высказывать мнения, предложения и критику в отношении его (ленинского) тезиса о колониальных и национальных проблемах и поднимал вопрос о борьбе с панисламизмом. Ачария ссылался на свой обширный опыт работы с панисламистами и антиисламистами в таких странах, как Марокко, Турция, Сирия, Палестина, Месопотамия, Туркестан, Бухарский эмират и Афганистан. Кроме того, он писал: «Я также изучал национальные политические и религиозные движения тунисцев, египтян, персов и татар». Он считал, что в настоящее время идея панисламизма бессильна и утопична. Европейские страны до Великой войны имели все возможности объединиться «для дальнейшего завоевания и разграбления всех неевропейских народов мира, но смогли организовать войну только друг против друга». Точно так же «все исламские правительства имеют противоположные интересы» и никогда не смогут прийти к соглашению и объединиться для победы панисламизма[332]. (Как показала история, он был прав. Сопротивление большевикам коренного мусульманского населения Средней Азии было сломлено в основном из-за разногласий между различными группировками и внутренней борьбы за власть.)

В октябре 1920 года в Ташкенте Ачария участвовал вместе с Роем в создании Коммунистической партии Индии (КПИ). В нее вошло семь человек, двое из которых были европейцами[333]. Первая организационная встреча стала торжественным событием; в протоколе говорится, что она «закончилась пением Интернационала». Однако на втором собрании, в декабре, возникли разногласия относительно права вступления в КПИ. Большинством голосов было решено, что тот, кто принадлежит к другой политической организации, которая не находится под контролем партии, не имеет права быть ее членом. В то время Ачария входил в состав ИРА, которую возглавлял Абдур Рабб. Оба они были чрезвычайно терпимы в религиозных вопросах, стараясь не оттолкнуть потенциальных мусульманских бойцов: большинство индийцев, с которыми они работали, были мусульманами. Действия, письма и статьи Ачарии показывают, что он по сути своей был антиавторитарным националистом, готовым работать с любой партией или идеологией, которая поддерживала его цель – освобождение Индии от британского владычества. «Мы не против коммунизма, – заявил он предположительно от имени ИРА 5 декабря 1920 года, – и мы не проводим различий между революционером-коммунистом или просто революционером. Все, против чего мы возражаем, – это насильственное обращение в коммунизм; по крайней мере, в форме, продиктованной Роем и Коминтерном»[334].

Рой и его покровители из Коминтерна настаивали на однопартийной системе и манипулировали новобранцами, материально поддерживая примкнувших к ним, оставляя других без денег. Действия Роя привели к полному уничтожению ИРА, которая успешно функционировала до его прибытия. Мелкий тиран и беспринципный манипулятор со склонностью к роскоши, Рой считал, что всякое инакомыслие надлежит подавлять любыми методами. Его тираническое отношение к своим «подчиненным» (он происходил из семьи потомственных священников-браминов и остро ощущал свое превосходство) хорошо вписывается в методы, используемые Советами, которые поддерживали его как ведущего индийского революционера[335].

После провала миссии в Средней Азии Рой был переведен в Москву и назначен функционером Коминтерна. После Четвертого конгресса Коминтерна (5 ноября – 5 декабря 1922), в котором он принимал участие, Рой был отправлен в Берлин в качестве агента Коминтерна и оставался там до августа 1924-го. Позже его переправили в Китай, после провала китайской операции он вернулся в Москву и оставался там до 1928 года, а потом все-таки решил покинуть Россию, где политическая ситуация стала слишком опасной даже для него. С помощью Николая Бухарина ему удалось выехать из страны сначала в Берлин, а оттуда в 1930-м – в Индию, зная, что там ему предъявят ордер на арест, выписанный в 1924-м[336]. Он, по-видимому, считал, что лучше уж попасть на родине под арест, чем испытывать судьбу в России и Германии.

Ачария пытался спасти ухудшавшуюся ситуацию в Туркестане. В январе 1921 года он вернулся в Москву, где участвовал в переговорах между индийскими националистами и представителями советского правительства о транспортировке оружия и боеприпасов через Афганистан в Индию. Переговоры проходили успешно, пока их не пришлось прекратить из-за кражи у Ачарии записной книжки с агентурными именами его индийских контактов. Это было совершено агентом Британской секретной разведывательной службы, которая вела масштабный шпионаж в Москве[337].

Все еще доверяя большевикам, Ачария писал письма государственным, партийным и коминтерновским чиновникам в Москве, указывая на то, что действия Туркестанского бюро Коминтерна противоречат большевистским идеалам. Он полагал, что Рой и его помощники подосланы англичанами, так как их действия вредны для целей индийского национального освобождения. Трудно было объяснить их поведение иначе[338]. В одном из писем Ачария называет себя «одним из первых членов так называемой Индийской коммунистической партии, <которого> выгнали за критику методов Роя и его приспешников»[339].

Вскоре Ачария понял, что «методы Роя и его приспешников» являлись методами большевиков. Он был свидетелем организации Коминтерном и Красной армией «революций» в Бухаре и Хиве, бывших российских протекторатах, что в конечном итоге привело к их вхождению в состав Советского Союза. Осенью 1920 года Ачария, как представитель индийских коммунистов, принял участие в Съезде народов Востока в Баку. Там он стал свидетелем «методов», которыми советские чиновники и Коминтерн обеспечивали диктат Москвы, полное подавление любой оппозиции или инакомыслия. Он видел, что новые колонизаторы более опасны, чем старые. Их идеологическая жесткость не допускала компромиссов. Более того, новая советская власть относилась к народам Средней Азии как к отсталым дикарям, не обладающим собственной культурой, жестоким и фанатично религиозным и поэтому нуждающимся в цивилизованном руководстве русских революционеров. Для участия в управлении собственной территорией местным политикам надо было подстраиваться под новую власть. Несмотря на антиимпериалистическую риторику, империалистические цели большевиков были очевидны. Например, в 1920 году глава Коминтерна Григорий Зиновьев заявил: «Мы не можем обойтись без нефти Азербайджана или без хлопка Туркестана. Мы берем то, что нам нужно, – не так, как старые эксплуататоры брали, а как старшие братья, которые несут факел цивилизации»[340].

Работа Ачарии с Роем и Коминтерном и его неприятие советских методов завоевания и подчинения народов Средней Азии привели его к глубокому разочарованию в Советской России и в Коминтерне. Он начал более серьезно относиться к идеям анархизма, называл себя впоследствии анархо-синдикалистом и осуждал насильственные методы борьбы. Из боевика он превратился в пацифиста. В переписке с британскими паспортными властями в Берлине он искренне осуждал методы большевиков и настаивал на том, что не является их другом. В своих произведениях он отвернулся от политики и обратился к проблемам экономики.

В течение нескольких последующих лет большевики завоевали и умиротворили – по сути, подчинили себе – большинство кочевых народов Средней Азии и определили границы пяти среднеазиатских советских республик, которые сегодня, после распада Советского Союза, являются независимыми государствами. Таким образом, опасения Ачарии по поводу «насильственного обращения в коммунизм» были вполне обоснованными.

В январе 1921 года Ачария вернулся в Москву. Незадолго до этого туда же вернулась и Магда. Запись Юлии в дневнике от 28 июня 1921 года гласит: «Утром с Магдой ходили к Вере Исаевой, где Магду стригли, и Леонид ее дразнил (как она… сдернула занавеску и сшила себе платье и уехала с Коминтерном)»[341]. Под «Коминтерном» Юлия, шутя, имеет в виду человека или группу лиц, скорее всего иностранцев, связанных с этой организацией. Был ли Ачария одним из них, неясно. Возможно, Магда познакомилась с Ачарией той весной. А если и нет, то это могло произойти в августе, когда она вернулась в Москву из научной медицинской экспедиции, в которой работала в качестве художника-плакатиста. Познакомиться с иностранцем в Москве тем летом было нетрудно.

Глава 10

Последний год в России

Вне зависимости от того, относится ли дневниковая запись Юлии от 28 июня к знакомству Магды с Ачарией или нет, их встреча, скорее всего, произошла в 1921 году. Осенью того же года Магда признавалась Лиле Эфрон: «Моя жизнь становится страшно фантастической. Когда-нибудь поговорим с Вами об этом. Я к себе Вас сейчас не зову. Когда “наступят времена и сроки” – мы увидимся. А пока верьте, что я Вас люблю»[342]. Если Магда имеет в виду встречу с индийцем и роман с ним, то понятно, почему «жизнь становится фантастической». А то, что она была готова полюбить, видно из ее письма Юлии летом 1920 года в пору (не)развивающихся отношений с Носковым:

Отчего я знаю теперь, что за любовь могу отдать и душу, и искусство, и все остальные возможности. Если же не получу ее, то искусство и душа моя умрут, ибо им нужна пища реальнейшей жизни [343].

По возвращении в Москву из Усть-Долысс Магда заняла комнату в коммунальной квартире Юлии. В своих письмах Юлия часто напоминала ей о «ее комнате», хотя Магда останавливалась в «своей» комнате лишь на несколько дней на пути из Ликино в Усть-Долыссы. После этого комнату периодически занимали другие жильцы, как это и было, когда Магда наконец окончательно вернулась. Молодой инженер-немец только что покинул «комнату Магды», и в нее въехала знакомая Магды и Юлии Лидия Максимовна Бродская[344]. Магда оказалась в одной комнате с Лидией. Вскоре в этой комнате появился третий житель: Ачария.

В 1970-х годах Виктория Швейцер и Лидия Бродская сидели вместе в этой самой комнате – в ней Лидия прожила последние полвека. Виктория Александровна пришла посмотреть и сфотографировать портрет Марины Цветаевой работы Магды, который висел в комнате Лидии. Она работала над биографией поэта, и поэтому, к сожалению, автор портрета не был центром их разговора. Узнав от Лидии, что она делила эту комнату с Магдой и ее любовником-индийцем, Виктория спросила, не была ли ситуация несколько неловкой. Лидия ответила, что в те времена у них не было роскоши уединения. Это была их молодость, и они не собирались ее упускать.

В 1920–1921 годах в Москве было нетрудно встретить иностранца: коммунисты, социалисты, профсоюзные деятели и борцы за национальную независимость из метрополий и колоний стекались на конгресс Третьего коммунистического Интернационала. Как писала Маргарит Харрисон:

Москва сегодня, пожалуй, самый космополитический город Европы. Я, безусловно, видела это летом 1920 года. Конгресс Третьего Интернационала собрал делегатов со всех уголков мира, а также множество сочувствующих и иностранных журналистов. Здесь были делегации, стоявшие за мир, рабочие делегации, бизнесмены, представители угнетенных национальностей и политических меньшинств, пропагандисты, мошенники и идеалисты со всех концов света[345].

В своем письме Магде из Москвы в Усть-Долыссы Юлия нарисовала яркий портрет делегатов Второго конгресса, маршировавших тем летом по улицам Москвы:

На улице празднество (III-ий интернационал). Процессии, прекрасные шелка вьются алые; музыка. Только что я была прямо потрясена крошечным, никем не замеченным происшествием. Шел с музыкой и знаменами отряд. Вдруг из-под ворот выскочили две босоногие девчонки лет 8-10 с куклой или щенком в одеяльце. Они подкатились прямо под ноги солдатам и с детской беззастенчивостью одна из них стала божественно танцевать (Далькроз) под эту музыку, жадно впиваясь в ритм и подходя все ближе, невозможно близко, под самые ноги. Тоненькие длинные веточки-руки взлетали, гнулись, как ветром ивы, какое-то линюче-белое слишком короткое платьишко-распашонка без рукавов, длинные тоненькие ножки летали по камням. Вот улица будущего? Но ведь это сказка. Но разве построенный на ритме человек может быть внутренне и внешне груб и неуклюж? Вот что значит – пролетарская культура (многие с досадой задают такой вопрос или с иронией), вот все-таки что это значит.

<…> Уже 11 – процессии всё непрерывны. Теперь они в 2 ряда: работницы и т. п., а по левой стороне артиллерия, убранная гирляндами, у лошадей на головах красные султаны и розы. К сожалению, в дула пушек вставлены нелепые вырезанные из картона жалко болтающиеся картинки. Пушка и картон! Дурак художник. На балконе у нас фотограф снимает все это, Ф. К. ему помогает. Едут какие-то танки, какие-то зелено-пестрые чудища все из цилиндров – защитная окраска для леса. Музыка, солнце. Хочется на улицу – но диаграмма, обед, мытье? И руки дрожат от усталости, голова кружится. Проходят белые колонны молодежи «допризывники 1902 г.» – впереди девушки в штанишках, затем «cadets recruited 1903» – allgemeine Waffenausbildung[346], «а» завернулось на палку. Вся Тверская запружена колоннами – против света крутятся силуэты и просвечивают знамена. Надписи арабские, французские, немецкие, всякие. Меня волнует этот поток людей, как всегда. Ох, им конца нет, а бумага кончилась.

Нет, я не могу: сейчас вся улица запружена стройными колоннами обнаженных людей: на них совершенно одинаковые белые ослепительные штанишки и коричневые тела, и ноги сверкают на солнце. Целые полчища нагих детей, юношей, взрослых – свободные, легко ступающие – Рим какой-то. На них нет даже сандалий. Представь себе такую Москву, такую улицу. А вот, очевидно, гребцы – их знамя на веслах, они в фуфайках. Уже 12 часов с 1/4. В будни я тоже часто вижу на улицах танцующих детей. Нет, такое государство не преступно. Ich wurde nur an einen Gott glauben, der zu lachen verstande, Zar[347]. Много еще прошло народу, возили детские сады в украшенных грузовиках, такие мышенята катались! Нарядные клопы. Они же пищали в трамваях. Летали низко аэропланы над самыми крышами. Колбасы болтались, а к вечеру фейерверки[348].

Культура, в которой Юлия выросла, рушилась у нее на глазах, однако она верила, что на ее месте рождается новая пролетарская культура, раскрывающая внутреннюю красоту тех, кто завоевал свободу. Ради такого будущего никакая жертва не кажется чрезмерной. Юлия была захвачена красотой раскрепощенного человеческого тела, праздничностью и мощью демонстрации артиллерии, самолетов, военной формы и солдат. Похоже, она не видела никакой угрозы в этих сценах. Среди ее знакомых было много тех, кто выступал против нового режима и уже испытал на себе его преследования. Например, в то время Михаил Фельдштейн ожидал приговора по сфабрикованным обвинениям (Юлия упоминает его в этом же письме). Возможно, когда она пишет: «Нет, такое государство не преступно», она защищает революцию от критики многих из своего круга – и это несмотря на ее непосредственный опыт физических трудностей, насилия и гонений на ее друзей.

То же самое письмо начинается с привычных сетований Юлии на трудности быта: походы за водой на улицу из квартиры на пятом этаже и стаскивание помоев вниз, беготня по городу в надежде купить молока, счастье по поводу того, что «было дома одно яйцо, мама принесла»[349], и жалобы о работе над какими-то глупыми диаграммами, за которые обещали заплатить. Однако похоже, что все эти неурядицы Юлия считает недорогой платой за всеобщую свободу. Безусловное влияние брата, перешедшего к большевикам, природное чувство юмора и взаимная моральная поддержка в кругу ее семьи вселяли в Юлию веру и надежду.

У Магды к этому времени было совершенно другое мироощущение. Вынужденная жить далеко от всех и всего, что она любила и что составляло смысл ее жизни, она стала свидетелем разрушения деревни (например, разграбления и уничтожения Ликинского леса, а также разорения крестьянства Усть-Долысс путем реквизиций, экспроприации и прямого убийства) и многочисленных арестов (деревенские священники в районе Невеля и Фельдштейн в Москве). Она не видела будущего для себя в сложившихся условиях.

Ко времени знакомства Ачарии и Магды его вера в большевиков ослабла. Его опыт работы с Коминтерном, отвращение к жестоким и циничным методам большевиков по устранению всех потенциальных соперников и их жажда власти привели его к еще большему разочарованию в событиях в России. К тому времени, когда Ачария приехал из Ташкента в Москву, большое количество американских анархистов, с некоторыми из которых Ачария был знаком еще раньше и чьи взгляды и идеологию разделял, были депортированы из Соединенных Штатов и прибыли в Россию. Сначала режим относился к ним и к их российским товарищам с терпимостью, и, по словам Маргарит Харрисон, они даже устроили общедоступный ресторан, «где можно было вкусно поесть за тридцать пять рублей, что для Москвы было удивительно дешево»[350]. Далее она пишет, что они

проводили открытые собрания каждое воскресенье, и им разрешалось проповедовать свои доктрины без помех, хотя, по правде говоря, на их собраниях на каждого анархиста или просто любопытного слушателя был по крайней мере один чекист, и они вели дебаты с соответствующей осмотрительностью и должным осознанием этого факта. <…> Многие из них уже были арестованы, и во время моего собственного тюремного заключения <которое началось весной 1921 года> правительство произвело облаву на всех анархистов[351].

Уже из тюремной камеры Харрисон сообщает:

Между тем политическая ситуация оставалась очень интересной. Почти все заключенные были социалистами, меньшевиками, правыми эсерами и евреями-бундовцами, принадлежавшими к отделившейся фракции Бунда, которая не объединилась с Третьим Интернационалом. <…> Социалистическая комната <на Лубянке>, в которой находились двадцать четыре человека, была занята правыми и левыми эсерами, меньшевиками и анархистами[352].

Эмма Гольдман и Александр Беркман, два известных анархиста, депортированные из Америки[353], прибыли в Москву в январе 1920 года и уехали после длительного домашнего ареста в декабре 1921-го в ужасе от увиденного: и в России, и на Украине они столкнулись со злоупотреблением властью, репрессиями, неравенством в распределении продовольственных пайков, неравным доступом к образованию, отсутствием свободы слова и коррупцией. В 1923 году Гольдман опубликовала книгу о своем советском опыте «Мое разочарование в России». Она цитирует Ленина:

«Но что касается свободы слова, – заметил он, – это, конечно, буржуазное понятие. В революционный период не может быть свободы слова». Свобода слова, свобода прессы, вековые духовные достижения – чем они были для этого человека? Будучи пуританином, он был убежден, что одна лишь его догма может спасти Россию. Те, кто служил его планам, были правы, других следовало истреблять.

Большевистские тюрьмы были забиты анархистами; многих расстреляли, и вся законная анархистская деятельность была подавлена. Чека делала особенно страшную работу, воскресив старые царские методы, включая даже пытки[354].

Несомненно, Ачария знал о судьбе анархистов и членов других революционных партий – меньшевиков, правых и левых эсеров и бундовцев, которые подвергались таким же репрессиям. Сначала в Ташкенте, а теперь и в Москве он стал свидетелем деятельности вездесущей и всемогущей ЧК, подавляющей и преследующей любую частную инициативу, политическую, коммерческую или образовательную. Не только россияне, но и иностранцы, имевшие разногласия с большевиками и пытавшиеся избежать влияния Москвы, были в опасности. Позднее, работая журналистом в Берлине, Ачария открыто обвинил большевиков в пресечении любых попыток инакомыслия. Он уличал государственное и партийное руководство в нечестной игре, называя имена людей, которых после прибытия в Россию больше не видели[355].

Возможно, политические взгляды Ачарии претерпели изменения и из-за его близости с Магдой, которая познакомила его со своими друзьями. В этой среде он мог стать свидетелем гибели российской интеллигенции, для которой август 1921 года стал роковым месяцем: 7 августа умер Александр Блок, которому власти не позволили выехать за границу на лечение; 25 августа ЧК был казнен еще один выдающийся поэт – Николай Гумилев – вместе с 61 участником предполагаемого монархического заговора[356].

Семья Магды – ее мать, братья и сестры – боролись за выживание. Мать писала из Ликино своей дочери Адели в Швейцарию: «С каждым днем все труднее и труднее жить. Все так дорого и трудно достать, а денег совсем нет, мы все потеряли»[357]. Некоторые знакомые пытались покинуть страну. Марина Цветаева уехала в мае 1922 года, Владислав Ходасевич – в следующем месяце. Любимая подруга Магды Наталья Грекова эмигрировала еще раньше, осенью 1920-го. В 1921 или в 1922 году Магда получила письмо от Грековой из Константинополя, в котором она писала о том, что пережила ее семья перед отплытием из Крыма[358].

В январе 1920 году Юлия сообщала Магде, которая все еще была в Усть-Долыссах, о Елизавете Николаевне Званцевой, основательнице петербургской художественной школы, в которой они учились:

Была у меня Близ. Ник. Их окончательно зверски выгнали, и они поселились у какого-то скаредного доктора, который держит их как институток. Что они перенесли, трудно придумать: эти люди ночевали в их комнатах, плевались, курили, ругали их дурами, грозили подбросить бомбу и т. п. и, наконец, выжили вон[359].

Званцева, которая в то время работала с детьми в детском доме, умерла в следующем году; ей было 56 лет.

До отъезда из России Ачария и Магда прожили вместе примерно год. Оба пытались как-то зарабатывать. Магда бралась за любую работу, какую только могла найти в Москве и за ее пределами. Летом 1921 года она участвовала в экспедиции на русский Север в качестве художника-плакатиста. Юлия писала в дневнике, что Магда с экспедицией выехала из Москвы 29 июня, а запись от 11 июля гласит: «Магда пишет, что кормятся, воруя на станциях картошку»[360]. Экспедиция, как и многие ее попытки работать, закончилась неудачей. 26 августа 1921 года Юлия, которая вместе с Кандауровым также отправилась в экспедицию в Среднюю Азию, получила письмо от своей матери:

Вчера приехала Магда, на этот раз уже совсем. Ожидая в Вологде продовольствия, денег для экспедиции почти с неделю, она свои все истратила, но не дождалась и поехала догонять своих товарищей. Только что она уехала, как приехал с деньгами посланный и уехал обратно с ними. Таким образом вся экспедиция принуждена была вернуться в Москву, т. к. не имела ни копейки денег. В довершение всех бед у Магды, во время ее отъезда пропали в вагоне все ее 12 рисунков, за которые она должна была получить в Москве сдельно. Теперь она без гроша с одной горькой овсяной мукой, полученной на паек. Сейчас отправилась раздобывать денег; не знаю, что из этого выйдет. Вот так ей повезло, нечего сказать![361]

Ачарии сначала разрешили работать журналистом, и он начал писать обзоры политической и экономической ситуации в Индии, статьи о ее освободительном движении, об индийских политических партиях и национальных лидерах. Его статьи начали появляться в «Правде» и «Вестнике НКИД»[362]. Именно в те годы Ганди перестраивал и демократизировал Индийский национальный конгресс, что привело к расширению состава его членов и к участию в деятельности Конгресса борцов за свободу, независимо от касты и экономического уровня. Бал Гангадхар Тилак, учитель Ачарии и один из главных противников Ганди, умер в 1920 году. Хотя Тилак был почитаем националистами, включая самого Ганди, появились новые лидеры, сторонники Ганди; они изменили саму сущность национально-освободительного движения. Ганди обратил внимание националистов на социальные проблемы – кастовую систему, неграмотность, отсутствие медицинской помощи, изоляцию женщин и бедность, – которые необходимо было решить в борьбе за свободу. Хотя Ачария жил за пределами Индии с 1908 года, он был в курсе последних политических и социальных событий в своей стране. Его всесторонний анализ сложной политической ситуации в Индии опирался на самые разные источники, включая индийские периодические издания, а также британские, немецкие, французские и американские газеты (он свободно переходил с одного европейского языка на другой). Возможно, Магда помогала ему в написании статей для «Вестника», которые отличаются прекрасным русским языком – вряд ли он мог знать русский настолько хорошо.

За иностранными журналистами и специалистами следили агенты ЧК и Народного комиссариата по иностранным делам, чей «Отдел прессы», созданный в конце 1917 года, контролировал советскую информацию и пропаганду, предназначенную для других стран, а также работу иностранных корреспондентов. В своих мемуарах М. Н. Рой вспоминает такую слежку на Втором конгрессе Коминтерна в 1920 году:

К иностранным делегатам была прикреплена группа молодых женщин, которые выступали в качестве переводчиков. Помимо услуг, которые они должны были оказывать и которые выполняли удовлетворительно, большинство из них были внешне привлекательны. Они должны были шпионить за ведущими иностранными делегатами и завоевывать их доверие если не любовью, то физическими чарами. Эта отвратительная практика способствовала созданию нескольких счастливых союзов, хотя обычно это приводило к разврату и, в ряде случаев, к душераздирающим трагедиям[363].

Журналистов сопровождали «гиды-переводчики», которые должны были сообщать о каждом движении своих подопечных. Для этой цели была разработана специальная форма, в которой указывались время, место, имена, содержание разговоров или высказываний[364]. Маргарит Харрисон сообщала из Москвы о работе журналистов в начале 1920-х годов:

Наши корреспонденции, после того как их читал Розенберг <глава Западного отдела Министерства иностранных дел>, который часто вносил изменения или вымарывал <нежелательную информацию>, отправлялись на утверждение Чичерину <наркому иностранных дел>, в результате чего иногда следовали дальнейшие сокращения. Затем они должны были пройти «военную цензуру», что означало на простом английском языке, что их проверял агент Чрезвычайной комиссии, после чего те части, которые считались пригодными для печати и были благоприятны для советского правительства, передавались по правительственному радио, в надежде что по ходу дела их поймают и перехватят те или иные правительства… мы не могли писать ничего, кроме непосредственных новостей или интервью – все остальное должно было содержать поддержку коммунизма[365].

К Ачарии, хотя он пока не отправлял свои депеши в несоветские издания, относились как к любому другому иностранному журналисту: все они находились под подозрением и наблюдением. Если это было так, то Магда, вероятно, тоже стала объектом наблюдения.

Как обнаружила Маргарит Харрисон, временами из-за советской паранойи иностранные журналисты и другие иностранцы не могли покинуть страну (она сама угодила на Лубянку). Нелегко это оказалось и для Ачарии. После определенных трений с властями он больше не мог работать в советских периодических изданиях и вынужден был искать другую работу. В 1922 году, уже думая об окончательном отъезде из страны и не находя путей это осуществить, он работал с АРА (Американским фондом помощи), помогавшим голодающим России.

4 декабря 1922 года заместитель секретаря Народного комиссариата по иностранным делам Лев Карахан направил письмо секретарю исполкома Коминтерна Г. Е. Зиновьеву. В этом письме (с грифом «срочно, совершенно секретно») Карахан сообщает Зиновьеву, что группа индийских националистов, высланных в 1920 году из Афганистана на территорию России и не присоединившихся к Коминтерну, оказалась в Москве без «средств существования» или «возможности революционной работы». В течение пятнадцати месяцев они «пытаются получить разрешение на выезд из пределов РСФСР», имея лишь скудную поддержку и крышу над головой от Комиссариата. Этой невыносимой ситуации, компрометирующей Комиссариат иностранных дел, должен быть положен конец. Комиссариат договорился с ГПУ об отъезде индийцев. Однако Коминтерн возражает против этого решения, и теперь им грозит выселение из помещений Комиссариата, где они проживают в данный момент. Карахан передает всю ответственность за них Коминтерну. Он приводит доводы в пользу индийцев, отмечая, что в результате переговоров между его ведомством и ГПУ «Ачарии и двум примыкающим к нему националистам был разрешен выезд в Германию». Получившие разрешение и выехавшие индийцы ничем не отличались от тех, кто все еще оставался в Москве[366].

9 мая 1922 года в Ликино Магда закончила и подписала портрет своей матери, который взяла с собой в эмиграцию (рис. 35 цв. вкл.). Два месяца спустя, в письме от 5 июля 1922 года, Юлия сообщает Волошину о том, что Магда вышла замуж за брамина[367]. А в ноябре они уже были в Берлине, что подтверждено немецким дипломатом Куртом Максом Прюфером (об этом в следующей главе), который писал, что Ачария прибыл в Германию в ноябре 1922-го.

Покинуть Россию оказалось непросто. В своем письме от 18 декабря 1922 года из Берлина в Москву Игорю Рейснеру, с которым он работал и подружился в Кабуле, Ачария описал свой опыт пересечения границы и первые дни в Берлине. В этом письме Ачария сообщил, что Карл Мур, швейцарский банкир, который помогал большевикам до и после Октябрьской революции и, возможно, был двойным агентом, звонил в ГПУ с просьбой не позволить им покинуть Россию и что телеграмма на этот счет была отправлена в пограничную службу[368]. В любом случае, Ачария и Магда «все-таки выбрались из России», как писал Ачария Рейснеру, сообщая, насколько опасной стала ситуация:

<Я> только что слышал, что египетский делегат на 4-м съезде К. И. внезапно исчез в России… Я не удивлюсь, если что-то случится с революционерами, приезжающими в Россию. Я сам прошел через все это, но с открытыми глазами и сосредоточенным вниманием, и, если я удрал, я обязан именно этим открытым глазам и не только одной счастливой случайности. То, что случилось с Гусни[369], египетским делегатом, которого я не знаю, случилось или еще случится с двумя Сикхами – делегатами из Америки, которые, как и Гусни, не вернулись в Берлин с Роем. Ибо они не согласны были с Роем… Эти Сикхи хотели мне сообщить о своих затруднениях с Роем в Москве. <внизу страница повреждена>…возможность убежать из России, если они не в Бутырках. Но если они еще на свободе, как и мы были «на свободе» в России долгое время, они находятся под наблюдением, их воля рано или поздно будет сломлена британскими агентами Чека и Коминтерна. Если это будет сделано, они еще будут бродить по улицам Москвы, как мы в свое время бродили[370].

Ачария писал, что у него нет никакого желания когда-либо возвращаться в страну, революцию в которой он считал провалом, «банкротством коммунистической политики»; он добавлял: «Пусть они называют меня анархистом». Что касается Магды, он писал, что она начала рисовать, чтобы заработать и не терять квалификации. Первые публикации Ачарии в немецких и индийских периодических изданиях начали появляться в начале 1923 года.

Две близкие подруги – Магда и Юлия – разошлись не только географически. Юлия осталась в России. Как и Магда, она пережила лишения, аресты и тюремные заключения друзей, смерть некоторых из них; она на себе испытала все тревожные и пугающие реалии новой советской жизни и все же вышла из этого опыта с удивительно мягкими и лояльными суждениями. Вот, например, как в письме к подруге она оценивает покорение Средней Азии:

…меня вызвали в издательство «История гражданской войны».

Там я довольно неохотно приняла на себя иллюстрирование сборника, посвященного гражданской войне в Средней Азии[371]. Сборник состоял из воспоминаний участников, <…> – все вместе совершенно потрясло меня…, когда я читала растрепанные рукописи. У меня росли крылья. Особенно поражали воспоминания Колесова – первого председателя Совнаркома Узбекистана – ряд отчаянных по смелости подвигов, в общем, в моем понимании – целая поэма о том, как двадцатилетние мальчики завоевывали огромную территорию, равную по площади нескольким Европейским странам, отвоевывали ее у старого, хитрого и злобного мира и пытались строить на ней и строили начало новой, юношеской, еще в мире небывалой социалистической страны[372].

За этим романтическим описанием героических действий Колесова скрывалось несколько кровавых событий, которые он организовал и провел в качестве главы нового правительства и командующего армией в Туркестане. Первым из них было жестокое разрушение Кокандской автономии, основанной в городе Коканде в декабре 1917 года местными туркестанскими реформаторами, которые надеялись, что русская революция гарантирует право на национальное самоопределение. В феврале 1918-го красногвардейцы Колесова уничтожили тысячи жителей города и сожгли его, распространив дезинформацию о характере правительства Коканда и советских военных операциях в городе.

После этой легкой победы над «контрреволюционными» силами Колесов обратил свое внимание на Бухарское ханство, где небольшая группа молодых реформаторов активно пыталась подтолкнуть эмира к социальным и политическим изменениям. Колесов не обращал внимания на эту местную инициативу, поскольку считал, что может в считаные часы победить армию эмира и создать Бухарскую советскую республику. Однако он недооценил влияние эмира на свой народ и армию. Понеся огромные потери, Колесов был вынужден отступить и призвать подкрепление, но даже после прибытия дополнительных сил битва за Бухару была проиграна. В результате в ханстве прошли жестокие репрессии против русских поселенцев, евреев и либерально настроенных групп местного населения.

Прилагательные «старый», «хитрый» и «злобный», которые Юлия использует для описания темного мира, куда Колесов нес «начало новой, юношеской, еще в мире небывалой социалистической страны», пришли в ее письмо прямо со страниц советской прессы. Она хорошо знала этот регион, участвовала в нескольких экспедициях в Туркестан, но, как и многие русские до и после Октябрьской революции, не чувствовала уважения к культуре коренного населения Средней Азии[373].

Магда редко писала Юлии о политике. Но она испытала новый режим на собственном опыте в годы, проведенные в российской провинции, и связала свою судьбу с судьбой Ачарии – свидетеля ташкентских событий, который считал, что большевистская колонизация обернется для Средней Азии катастрофой. Магда уехала из охваченной террором страны, которая превратилась в тиранию.

Глава 11

Эмигранты

Осенью 1922 года, после успешного пересечения границы, Магда и Ачария обосновались в Берлине[374]. В начале 1920-х Берлин и в особенности городские районы Шарлоттенбург и Тиргартен были наводнены русскими, бежавшими от революции, красного террора и Гражданской войны. Шарлоттенбург даже приобрел красноречивое название Шарлоттенград. Композитор Николай Набоков (двоюродный брат Владимира Набокова), приехавший в Берлин весной 1921 года, пишет о жизни эмигрантов в то время:

Они жили в дешевых пансионах, гостиницах, меблированных комнатах и квартирах или, в некоторых редких случаях, на роскошных виллах в Тиргартене и Грюневальде. Но русские беженцы ни в коем случае не были скромной, напуганной толпой, которая дрожала и трепетала во враждебной обстановке. Казалось, что они захватили Берлин и превратили его в русский лагерь… Центр Западного Берлина, от Виттенбергской площади, мимо Гедехтнискирхе и вниз по Курфюрстендамму, казалось, сдался русским[375].

Русские газеты, русские книжные издательства, русские театры и художественные галереи, русские рестораны и магазины множились и конкурировали друг с другом. Вот как видит Берлин в начале 1920-х герой романа Владимира Набокова «Подвиг»:

пожалуй самым неожиданным в этом новом, широко расползавшемся Берлине, <… > была та развязная, громкоголосая Россия, которая тараторила повсюду – в трамваях, на углах, в магазинах, на балконах домов[376].

К моменту прибытия Магды и ее мужа в Берлин русские беженцы составляли около двадцати процентов жителей двухмиллионного города. Берлин привлекал своей сравнительной близостью к России, низкой стоимостью жизни и относительной легкостью, с которой можно было получить немецкую въездную визу и вид на жительство. К тому же Ачария и раньше жил в Берлине – во времена своего сотрудничества с немцами. Тогда он получал финансовую поддержку от правительства Германии. У него остались там связи среди индийских политических эмигрантов и немецких коллег.

Десять лет назад в 1911 году, когда ее младший брат Вальтер был болен и думал о поездке в Германию для лечения, Магда писала Юлии: «Знаешь, что брат хочет в Карлсруэ, и маме хочется со мной и с ним туда поехать на несколько лет. Но куда мне российско-петербургскому растению жить столь долго в европейских краях?»[377]

С 1911 года многое изменилось: революция, Гражданская война, голод, невозможность оставаться художником разрушили всякую надежду даже на подобие той жизни в России, к которой Магда себя готовила. Она больше не задавалась вопросом, сможет ли она жить за границей. Что касается Ачарии, то в своем письме к Игорю Рейснеру он писал, что ему повезло – не так-то просто было сбежать от большевиков – и что ничто не заставит его снова ступить на советскую землю.

Решение Магды резко поменять свою жизнь, покинуть Россию, обречь себя на неизвестное будущее было в ее характере. Когда обстоятельства делались невыносимыми, Магда – обычно спокойная, терпеливая и чуткая – становилась стремительной и непреклонной, и вместо того, чтобы приспособиться к неприемлемым условиям, решительно от них уходила. Так было летом 1917 года после разрыва с Грифцовым, когда она уехала в Бахчисарай. Так было весной 1919-го, когда она уехала из Москвы в Иваново-Вознесенск из-за невыносимых отношений в коммунальной квартире. И так было теперь после ее испытаний в деревне во время Гражданской войны и невозможности оставаться художником даже после возвращения в Москву. Юлия осуждала склонность Магды сломя голову убегать от трудных ситуаций. В одном из своих менее благосклонных писем в 1919 году она писала об этом Магде:

…ты иногда точно нарочно делаешь себе же хуже, как напр<имер> было с этой поездкой в Иваново-Вознесенск, такой очевидно ненужной. <…> Конечно, остаться навеки конторщицей ты можешь только при особенно сильном напоре этого упрямства во вред себе, о кот<ором> я только что говорила[378].

Возмущение Юлии кажется мне несправедливо резким. По собственному признанию Магды, ее решение покинуть Москву в 1919 году было необдуманным. И все же это было в высшей степени разумно, если принять во внимание тяжелые условия жизни. Вряд ли было бы лучше, если бы она осталась в квартире в Мерзляковском.

И теперь Магда окончательно и резко порвала с Россией: она встретила Ачарию, вышла замуж и уехала с ним в Берлин. Все это произошло меньше, чем за два года. Была ли Магда влюблена в своего мужа? Или ее брак был просто очередным актом отчаяния, средством выхода из сложившегося положения? Нет никаких оснований считать, что это был просто брак по расчету. Из того, как сложилась их супружеская жизнь в Европе и позже в Индии, видно, что отношения между ними были отношениями верности и дружбы, а из писем друзей и родственников ясно, что Магда и ее муж считались «нормальной» супружеской парой. Например, на всех семейных фотографиях Ачарии племянница Магды Клара надписала: «мой дядя Ачария». После смерти Магды Ачария переписывался с Кларой и ее сестрами. В нескольких сохранившихся письмах Магде ее друзья по эмиграции Владимир Набоков и художник Вадим Фалилеев передают привет Ачарии или приглашают обоих в гости. А их общий друг Шиварам Карант, портрет которого Магда написала в 1938 году в Индии, отмечал в своей автобиографии, что Магда была «без ума от своего мужа»[379].

Очень мало известно о годах, проведенных Магдой в Берлине. Писем Магды из Европы в Россию не сохранилось, хотя Юлия Оболенская несколько раз упоминает о своей переписке с ней, например в письме Волошину: «Знаете ли Вы, что Донархский храм сгорел под Новый Год? Все были на лекции д-ра Штейнера в это время. Мне написала Магда Максимилиановна из Берлина»[380].

В дневнике Юлии записано два первых адреса Магды в Берлине. Сохранилось также письмо Юлии от 1930 года, в котором она сообщает Магде о смерти Кандаурова. В этом письме она сетует: «Магда, почему пишешь так редко?» Магда могла писать редко, или некоторые письма могли не доходить до адресатов, но она продолжала писать. В богатом архиве Юлии нет писем Магды из-за границы. Вполне возможно, Юлия уничтожила их в какой-то момент из опасения, что они могут дискредитировать ее как доказательство контакта с иностранцами.

Никаких писем из-за границы не нашлось и в семейных архивах в России, хотя трудно себе представить, что Магда не переписывалась с матерью, братьями и сестрами. По косвенным данным, такие письма были, и переписка с родными, проживавшими на Западе, прервалась не сразу. Например, сохранилось письмо 1928 года, написанное матерью Магды из Ленинграда внучке в Швейцарию, в котором она, в свою очередь, благодарит внучку за письмо. Если Магда и писала о своей жизни в Европе, эти описания утеряны.

Тем не менее некоторые следы жизни Магды и Ачарии в Берлине сохранились. Их первый адрес отмечен на письме от декабря 1922 года Игорю Рейснеру и в дневнике Юлии: Лейбниц-штрассе 42 (Leibnizstrasse, bei Frau Witte – то есть в доме фрау Витте), Шарлоттенбург. 30 июля 1923 года их адрес указан в официальном документе как Бохумерштрассе 5 (Bochumer Strasse 5), Треппен бей Швабе (Тиргартен)[381]. В сентябре 1923 года Юлия вписала в свою записную книжку еще один адрес Магды: Кантштрассе 90 IV (Kantstrasse bei Schneider), Шарлоттенбург[382]. В июле 1926 года они проживали на Ландграфен-штрассе, За (Landgrafenstrasse За), Берлин, 62, а в следующем месяце, в августе 1926-го, переехали на Рингбанштрассе, 4 (Ring-bahnstrasse 4), Халензее. В декабре 1928-го на открытке от Вадима Фалилеева адрес супругов указан как Кайзер Платц 12, Берлин-Шилмерсдорф (Kaiser Platz 12, Berlin-Wilmersdorf)[383]. В другой открытке 1930 года Фалилеев спрашивает Магду, был ли их поиск квартиры успешным, что означает, что опять планировался переезд. В 1932 году обратный адрес, указанный в письме, которое Ачария написал Льву Троцкому, – Гроссбееренштрассе, 56с, Берлин ЮЗ 61 (Grossbeerenstrasse 56с, Berlin SW 61)[384]. Тот же адрес указан Ачарией в письме к Генеральному консулу Великобритании в мае 1931 года[385]. Как и многие другие эмигранты, Магда и Ачария часто переезжали с квартиры на квартиру[386].

Острая нехватка жилплощади даже для коренных берлинцев привела к ограничениям на жилье и высоким налогам на иностранцев. Иностранец, не имеющий паспорта родной страны, должен был получить два документа: разрешение центрального берлинского городского управления на проживание в городе и разрешение районного отделения на конкретное место жительства. Такие разрешения выдавались не на целую квартиру, а только на одну или две комнаты. Получение необходимых документов обычно занимало месяцы, в течение которых заявитель мог проживать только в гостиницах или пансионах. В марте 1923 года был введен новый налог на жилье, который для иностранцев был в пять раз выше, чем для берлинцев. Со временем ситуация несколько улучшилась в результате апелляций различных русских эмигрантских организаций, но в целом берлинские квартировладельцы не стремились сдавать комнаты лицам без гражданства, которые могли столкнуться с трудностями в получении надлежащих документов и оказаться не в состоянии вносить квартирную плату и налоги.

Магда, скорее всего, имела советское гражданство, в отличие от многих других русских в Германии, которые либо оставили свою страну еще при старом режиме и имели устаревшие документы, либо недавно незаконно пересекли границу. Магда покинула Россию как жена выезжающего иностранца и, вероятно, приехала в Германию с советским заграничным паспортом. Такие паспорта начали выдавать с началом новой экономической политики, введенной в 1921 году. Они действовали в течение определенного времени и могли продлеваться в странах, которые имели дипломатические отношения с Советской Россией или советские торгпредства. Загранпаспорта давали определенные привилегии своим владельцам в соответствии с международными законами взаимообмена. В то время большинство стран еще не признавали советского правительства. Германия, однако, под бременем военных репараций и неравноправных торговых соглашений, навязанных западными державами, обратилась к России – обе страны остро нуждались в международных рынках. Российско-германский договор был подписан 6 мая 1921 года; по нему каждая из сторон отказывалась от требований, установленных при заключении мира, и возобновляла дипломатические и торговые отношения.

Многие россияне, которые после окончания Гражданской войны законно покинули страну с советскими паспортами, не думали, что они уезжают навсегда. Какое-то время, действительно, можно было продлевать свой паспорт в российском консульстве и при желании свободно вернуться в Россию, как, например, и сделали писатели Максим Горький, Алексей Толстой, Андрей Белый и многие другие[387].

Но советский паспорт Магды, если он у нее и был, не облегчил супругам поиска крыши над головой[388]. Правовое положение Ачарии в Германии было шатким. Он утратил свой статус подданного Британской Индии, когда бежал с родины под угрозой ареста за подрывную политическую деятельность и стал там персоной нон грата. В Европе и США он долгое время жил с поддельными документами или, во всяком случае, с сомнительными бумагами. В период сотрудничества с немцами в военное время ему, возможно, был выдан документ, дававший право на проживание в Германии. Однако после пребывания в России у него не оказалось никакого документа, удостоверяющего его гражданство или даже просто его личность. Поэтому супругам было нелегко найти жилье и они не были освобождены от уплаты высокого налога с иностранцев.

В январе 1926 года Ачария обратился в британское консульство с просьбой о британском паспорте. Вполне возможно, что к тому времени у Магды уже истек срок действия советского паспорта. Ачария начал борьбу за свою легализацию для того, чтобы получить право жить, перемещаться и работать в пределах Европы. В ответ на запрос консульства о предоставлении информации о его действиях во время войны он писал: «Я только добиваюсь заверения в том, что смогу мирно и спокойно прожить остаток моих лет»[389]. Он также уверял консульство в том, что он «убежденный антибольшевик»[390].

Но вместо паспорта в марте 1926 года ему было предложено временное свидетельство для однократного въезда в Индию (без гарантии того, что он не будет арестован и заключен в тюрьму по прибытии). Зная, что в Индии против него будет возбуждено уголовное дело, Ачария не принял этого предложения. Ему нужны были гарантии свободного проживания и права на работу где-либо в Европе, кроме Советской России. В этом ему отказали. Телеграмма из военного министерства проинформировала заместителя министра иностранных дел о том, что выдача британского паспорта Ачарии «весьма нежелательна»[391]. Такое же мнение было выражено в меморандуме Министерства по делам Индии, в котором говорилось, что «в свете данных, предоставленных на этого человека, министр по делам Индии не готов рекомендовать выдачу ему [Ачарии] обычного британского паспорта»[392]. Прошло восемь лет, прежде чем Магда и Ачария получили британские паспорта и гарантию свободного въезда в Индию.

Тем временем Ачария пытался освободиться от налога на иностранцев, ссылаясь на то, что он долгое время проживал в Германии. Он действительно периодически проживал в Германии до и во время войны. Самый надежный отчет о передвижениях Ачарии на протяжении всей его карьеры в Индии и за ее пределами до начала 1930-х годов дан в подробном досье, составленном для Министерства по делам Индии Управлением военной разведки в Лондоне на основе сообщений их собственных агентов в Берлине и донесений из Индии. Англичане вели пристальное наблюдение за индийскими националистами за границей. Их записи показывают, что Ачария впервые прибыл в Берлин в ноябре 1910-го. Год спустя он был в Мюнхене, а вскоре после этого уехал в Константинополь, Египет и Соединенные Штаты, откуда в 1914-м, в самом начале войны, вернулся в Германию. В апреле 1915 года он прошел военную подготовку под руководством инструкторов кайзеровской армии, а затем, как член Берлинского комитета независимости Индии, под вымышленным именем Мухаммед Акбар (или Али Хайдар) сопровождал немецкую миссию в поездке на Суэцкий канал. Его задачей была агитация среди индийских солдат и военнопленных с целью создания Индийского национального добровольческого корпуса. В марте 1916 года Ачария вернулся в Константинополь, а в 1917-м отправился оттуда в Стокгольм с краткой остановкой в Германии. Его претензии на статус постоянного жителя Германии имели довольно зыбкое обоснование[393].

Тем не менее Ачария обратился за поддержкой к немецкому дипломату Курту Максу Прюферу (1881–1959), с которым, очевидно, работал в Египте и Константинополе во время войны. Ачарию и Курта Прюфера объединяла ненависть к англичанам[394].

Результатом обращения Ачарии стало то, что в июне 1923 года Прюфер написал письмо в налоговые органы, в котором утверждал (ложно, сознательно или нет), что Ачария долгое время проживал в Германии, сначала в 1910-1911-м, а затем с 1914 по 1919-й. Он писал, что Ачария покинул Германию в 1919 году с намерением скоро вернуться, но из-за непредвиденных обстоятельств ему удалось сделать это только в ноябре 1922-го. Неизвестно, чем закончилась переписка Прюфера с налоговыми органами в защиту Ачарии и его жены, но примечательно, что в это время он готов был помогать своему индийскому единомышленнику[395]. Как бы то ни было, Ачарии и Магде каким-то образом удалось выжить в Берлине, что было непросто. Как пишет главный биограф Набокова:

История изгнанничества не знает другого такого примера, как русский Берлин, вспыхнувший сверхновой звездой на культурном небосклоне мира. Несколько сотен тысяч эмигрантов, совсем недавно обосновавшихся в Берлине, и без того не испытывавшем недостатка в книгах и периодических изданиях, смогли выпустить за три года больше печатной продукции, чем иные страны выпускают за десятилетие. <…> Русская интеллигенция – художники, писатели, ученые – превратили эмиграцию в массовый исход, какого история еще не знала[396].

Чтобы выжить в этой шумной русской толпе, во многом полагавшейся на милость обедневшей, побежденной Германии, которая сама нуждалась в ресурсах для восстановления и выплаты военных репараций, нужно было иметь острые локти. Берлинская экономика не могла поддерживать всех писателей, художников и актеров, которые наводнили город. Переиначивая слова Николая Гумилева о русской литературе, один американский исследователь того времени пишет о ситуации в Берлине: «Войти в литературу – это как протиснуться в переполненный трамвай… А заняв место, вы в свою очередь норовите спихнуть вновь прицепившегося. <…> Скопления изгнанников не отличаются, как правило, духовной щедростью»[397].

Трудно представить себе тихую и деликатную Магду в суете эмигрантского Берлина. По словам Лазаря Флейшмана, знатока русской эмиграции, «Магда точно не входила в русскую художественную среду; если и появлялась, то эпизодически»[398].

В послевоенном Берлине также осела большая индийская политическая эмиграция, к которой Ачария принадлежал с 1910 года. По возвращении в Берлин в 1922-м он сразу же возобновил связи с бывшими товарищами по борьбе за независимость Индии. Как он писал Рейснеру и как подтверждал Прюфер в своем письме властям, Ачария начал работать в Индийском бюро новостей и информации (INSIB[399]), которое было детищем его друга и коллеги, видного индийского деятеля Вирендранатха Чаттопадхаи, известного под именем Чатто. Ачария и Чатто были знакомы с 1909 года, со времен «Индийского Дома» в Лондоне, затем жили и работали вместе в Париже, Берлине и Стокгольме. Оба оказали влияние на индийское освободительное движение за рубежом до и во время Первой мировой войны и некоторое время продолжали вести совместную работу в послевоенном Берлине.

Главным делом Индийского бюро стало образование, а не подрывная деятельность – смещение акцента, которое отражало и изменившиеся взгляды Ачарии. Он публиковал статьи и распространял в Индии прогерманские газеты, такие как «Indo-German Commercial Review» («Индо-германский коммерческий обзор») и «Industrial» («Промышленник»), азатем преемника этой газеты, «The Trade Review for India» («Обзор торговли для Индии»). Бюро оказывало поддержку индийским студентам в Германии и бизнесменам из Индии, отправляло в Индию новости и сведения, свободные от британского влияния, и содействовало развитию индийско-германских культурных связей.

Ачария начал писать для газет, выпускаемых Индийским бюро, и других изданий в Индии, например для газеты «The Hindu» в Мадрасе, иногда под псевдонимом Мухаммед Акбар, который использовал ранее в Египте, а иногда как «г-н Бхаян-кар». Позднее он стал берлинским корреспондентом газеты «Bombay Chronicle» и сотрудничал в индийских газетах «Forward» и «People». Ачария переписывался (а позже, уже в Индии, подружился) с К. С. Карантом (1902–1997), индийским писателем, общественным деятелем и режиссером. Ему Ачария отправлял свои статьи для размещения в индийских периодических изданиях. Основным посылом его статей, написанных вскоре после отъезда из России, была дискредитация Коминтерна, его методов и лидеров, – как Ачария и обещал в своем письме к Рейснеру (переведенном ЧК), в котором он писал:

…но кто же руководители Коминтерна, если не несколько дураков и полномочных агентов британского империализма. Если ничего не предпринять, чтобы прояснить это, Коминтерн будет продолжать оставаться в почете у своих оплачиваемых революционеров как теперь[400].

В то же время в документах Министерства по делам Индии отмечалось, что Ачария связался с Сильвией Панкхерст, для которой в «Рабочем дредноуте» он писал антикоммунистические статьи и статьи против Третьего Интернационала. И это несмотря на то, что газета стала официальным еженедельником Коммунистической партии Великобритании. Особенно язвителен Ачария был по отношению к М. Н. Рою, к тому времени уже высокопоставленному члену Коминтерна, выставляя его в роли «агента Антанты» и союзника британцев, чьи действия наносят серьезный ущерб целям освобождения Индии. Ачария отправлял свои критические статьи в Индию, а Рой, в качестве агента Коминтерна, посылал туда же коммунистическую пропаганду. Ачария продолжал осуждать и разоблачать Роя даже в 1930-х.

В своих статьях Ачария выставлял хваленый идеализм большевистской революции обычным захватом власти группой негодяев, о чем писал и Рейснеру:

Они боролись за политическую власть, а не непременно за коммунизм, и добились первого без второго – и вот заявили, что это коммунизм, что он осуществлен и рай воцарился (для них самих). Но с таким «авторитетом» (деньги и штыки) властвовали в свое время другие банды негодяев и дурачили массы, пока не были выбиты из седла[401].

В книгах о его единомышленниках исследователи индийского антиколониального движения за пределами Индии дают некоторое представление и о политической деятельности Ачарии во имя освобождения Индии, о его изменявшихся взглядах. Двумя из этих коллег были Чатто и Агнес Смедли, гражданская жена Чатто, американская радикалка, сотрудничавшая с различными антиколониальными группировками в США, Европе, Японии и Китае[402].

Хотя со временем, по разным причинам, как Чатто, так и Смедли начали сотрудничать с Коминтерном, в 1921 году Смедли опубликовала статью под названием «Балтийское море – британское озеро», в которой заявила, что Третий Интернационал является проводником национальных интересов России, а не «Инструментом мировой революции». Она писала:

Коммунистический (Третий) Интернационал представляет собой не что иное, как конгломерат политических коммунистических групп из разных стран, многие из которых не имеют никакого отношения к рабочему классу, а возникли только после получения российских денег[403].

Таким образом, Ачария был не одинок в своих выводах по поводу целей нового советского правительства и использования им Коминтерна в качестве своего орудия.

В декабре 1922 года, вскоре после прибытия Ачарии в Берлин, там состоялся Всемирный конгресс анархо-синдикалистских группировок, на котором была создана Международная ассоциация трудящихся (IWMA) – наследница Первого Интернационала, также известная как «Международный анархо-синдикалистский интернационал». Это событие ознаменовало решительный разрыв между международным синдикалистским движением и большевиками. Ачария с группой соратников присутствовал на недельном учредительном собрании IWMA[404]. Вскоре они начали отправлять анархо-синдикалистскую литературу в Индию. Среди индийских националистов Ачария стал самым рьяным сторонником анархизма. Он писал редактору радикальной бенгальской газеты «Forward», что его политическое кредо теперь – «анархизм, чистый и простой»[405]. Он начал сотрудничать в американских, французских, аргентинских и испанских анархистских журналах, рассматривавших политическую ситуацию с общемировой точки зрения, а также в русскоязычных анархистских периодических изданиях за рубежом (например, в газете «Рабочий путь», издававшейся Г. П. Максимовым). Его обширные знания о порабощенных народах Азии и Африки привели его к более общим мыслям о свободе, выходящим за рамки конкретных вопросов освобождения Индии. Ачария установил связи с голландско-американским активистом Николасом Стилинком, с которым в течение многих лет обменивался сведениями и литературой о деятельности американских и индийских синдикалистов. (По крайней мере до 1948 года Стилинк посылал Ачарии литературу для распространения в Индии.[406]) Сначала в Европе, а потом и в Индии Ачария тесно сотрудничал с французским анархистом Эмилем Армандом, посылая статьи для публикаций в его «L’EnDehors». Растущая вера Ачарии в анархизм, его неприятие вооруженной борьбы как метода завоевания свободы и осуждение большевизма в коммунистическом обличии отдалили его от многих соратников-националистов.

В 1926 году у Ачарии начались разногласия с Чатто, который работал над созывом международной конференции по созданию «Антиимпериалистической лиги». Конференция состоялась 10 февраля 1927 года в Брюсселе. Хотя многие члены Лиги, включая Чатто, не желали, чтобы Советы играли центральную роль в ее работе, Лига в значительной степени финансировалась Коминтерном и Советским Союзом. К 1929-му Советы и их союзники получили полный контроль над этой организацией, что стало очевидным на съезде 1929 года во Франкфурте-на-Майне. В связи с этим несколько членов исполнительного комитета подали в отставку, в том числе Джавахарлал Неру, который на первом Брюссельском конгрессе выступил с речью и докладом о ситуации в Индии. Подал в отставку и Альберт Эйнштейн, который был одним из почетных президентов Лиги.

Взгляды Ачарии на советский коммунизм оставались твердыми. С самого начала он был против принятия Лигой советского финансирования, это и вызвало его разрыв с Чатто. Вот как описана эта ситуация в документах Министерства по делам Индии:

Его [Ачарии] враждебность к Коминтерну привела к его нападкам на Антиимпериалистическую Лигу, по этой причине он разошелся со своим бывшим другом Чаттопадхая и фактически остался в Берлине в полной изоляции[407].

Но еще раньше, в письме к индийскому другу (П. Партхасарати) от 4 сентября 1923 года, перехваченном англичанами, Ачария писал: «Я мало общаюсь с индийцами, и очень немногие приходят ко мне – все наслаждаются жизнью с теми, кто может платить за наслаждения и стремятся к ним»[408]. Для таких «революционеров», как Рой, для которых роскошная жизнь была важнее политических идеалов, верность советской идеологии обеспечивала приток денег от Коминтерна. Ачария же, как человек честный и аскетичный в своих привычках, приобретенных в течение долгих лет жизни на скудные средства в борьбе за дело революции, презирал незаработанную роскошь. В 1923 году британские источники с иронией комментировали журналистское усердие Ачарии и его бедственное финансовое положение:

Он, кажется, мало чем занимается <кроме написания статей>, потому что мы ничего не слышим о том, чтобы у него была работа, постоянная или временная; пространность его статей и писем указывает на то, что у него слишком много досуга и он вынужден выражать свои мысли на бумаге из-за отсутствия слушателей для его устного слова.

В сообщении 1924 года говорилось, что он «немного зарабатывает, исполняя обязанности секретаря индийских и египетских революционеров и обучая английскому и восточным языкам». Несколько лет спустя доклад агентов был столь же суров: «С тех пор <со времени его прибытия в Берлин> он с трудом обеспечивает себе скудное ненадежное существование преподаванием английского языка»[409]. Отчаянное финансовое положение Ачарии также отмечено в меморандуме 1933 года: «В течение последних семи лет он обеспечивал себе скудное существование в Берлине уроками английского, переводами и в последнее время – нерегулярным участием в киносъемках»[410]. В бедности Ачарии и Магды в Берлине не было ничего необычного или особенного. Немногие среди индийских и русских эмигрантов жили лучше, и не из-за отсутствия предприимчивости. Друг Ачарии Чатто, талантливый организатор и яркий журналист, часто оказывался на грани голода (поэтому он и согласился на сотрудничество с Коминтерном для создания Антиимпериалистической лиги – больше денег было взять неоткуда). А Владимир и Вера Набоковы испытывали крайнюю нужду, несмотря на литературные публикации Владимира и службу Веры (временами оба давали уроки английского языка, а Владимир – и уроки тенниса).

И Магда, видимо, тоже мало зарабатывала, если судить по письму от мая 1928 года, в котором Агнес Смедли умоляла Индийский национальный конгресс оказать финансовую поддержку Ачарии. Как сообщается в документах Министерства по делам Индии, Смедли написала в ИНК, что «он тяжело болен в результате многолетнего истощения»[411]. Сестра Чатто, Сароджини Найду, известный индийский поэт и политик, обратилась в ИНК с аналогичной просьбой в поддержку Ачарии. Неизвестно, предпринял ли ИНК какие-либо действия. К тому времени Ачария неоднократно выступал с критикой главы ИНК Неру за связи с Советским Союзом и за введение в заблуждение Индийского национального конгресса. Он направил в индийское периодическое издание «People» две статьи с критикой внешней политики Конгресса, описанные следующим образом в записке Министерства по делам Индии за январь 1928 года: «Обе <статьи> клеймят связи между Великобританией и Россией – у него это вызвало страшную ярость»[412].

Ачария бичевал в печати всех, кто получал финансирование от Коминтерна или имел с ним дружеские сношения. Как отмечается в британском досье, его страстные обличения создавали «общее впечатление, которое подтверждают его труды, что из-за плохого здоровья, недоедания и изоляции у него определенно случилось психическое расстройство». Но хотя и можно считать безумием веру в мечту анархистов о том, что все формы государственной ограничительной власти могут быть заменены добровольным сотрудничеством и свободным объединением граждан, это еще не позволяет считать Ачарию психически больным. Статьи Ачарии демонстрируют бескомпромиссную логику, решительную целеустремленность и утопизм, который может показаться безумием жестким прагматикам. Отвечая в 1931 году на вопрос генерального консула Великобритании о том, зачем ему нужен британский паспорт, Ачария подробно излагает свои идеи реструктуризации экономики, отмены денег и отказа от любого типа правительства – единственные меры, которые, по его мнению, могли бы предотвратить грядущее кровопролитие. Британский паспорт был необходим ему для обеспечения свободы распространения таких идей через британскую прессу[413]. Да, сотрудники министерства могли усматривать в идеях Ачарии симптомы безумия, однако они вскоре убедились в правоте предсказания Ачарии о грядущем кровопролитии.

Видимо, Магда, всегда чуткая и сострадательная, нашла в Ачарии одинокого, больного и неправильно понятого человека, который действительно в ней нуждался. До знакомства с Ачарией в письмах Юлии в 1919 и 1920 годах Магда писала, что страстно желает быть нужной другому человеку:

Вообще у меня нет чувства окончательной необходимости в этом мире. Ведь все-таки я никому так не нужна, как ты нужна К. В. или он тебе. Конечно, я маме нужна, но это все-таки не окончательная связанность. Эта связанность родовая, а не по выбору[414].

И конечно, отношения Магды с Носковым складывались в первую очередь из-за ее желания быть нужной ему.

Документы британской разведки говорят нам, что Магда поддерживала и себя, и своего мужа своим творчеством («его жена зарабатывает немного живописью»)[415]. Кто покупал ее картины? Где они сейчас? Каковы были отношения Магды с русскими, индийскими и немецкими общинами?

Русская эмиграция была в значительной степени обособленным миром, мало смешивавшимся с немецким населением. Поначалу многие эмигранты считали, что большевики не останутся у власти надолго. Они направляли свои силы на поддержку русского языка и культуры, давали детям русское образование и были готовы вернуться домой в любой момент. Многие знали немецкий весьма посредственно и не были заинтересованы в его изучении, поскольку знание языка не было необходимо для их устремлений.

Вряд ли Магда была среди тех, кто готовился в скором времени вернуться к прежней жизни. Она, скорее всего, разделяла антагонизм мужа по отношению к большевикам и его убеждение, что Ленина и его режим не так легко отстранить от власти. В письме к Рейснеру Ачария писал, что и он, и Магда вздохнули с облегчением, оказавшись за пределами России, где он смог говорить правду о большевиках.

Нет никаких оснований считать, что Магда оказывала помощь мужу в его политической деятельности или что она активно участвовала в политическом брожении в эмигрантской общине. Как отмечается в сообщениях британской разведки: «его жена <Магда> политикой не интересуется; она озабочена только искусством»[416]. Но отсутствие политической активности не было препятствием для дружеских отношений со знакомыми мужа, о чем свидетельствует письмо Рут Фишер (1947), бывшей немецкой коммунистки, жившей в Берлине в 1920-е годы и, как и Ачария, в конечном итоге осудившей советский коммунизм. Письмо было адресовано Ачарии от имени Фишер неким «К. Р.», который добавил следующее: «Я надеюсь, что Магда в добром здравии и хорошем настроении и как всегда занимается живописью. Пришлите, пожалуйста, фотографии ее работ»[417].

Эмигрантская община из России была далеко не однородной. Самые многочисленные группы составляли этнически русские, русские немецкого происхождения и евреи. Тем, кто относился к двум последним категориям, было легче общаться с местным населением: русские немцы разделяли языковые и культурные симпатии с уроженцами Германии, а многие русские евреи устанавливали связи с немецкой еврейской общиной. Магда принадлежала к обеим группам. Ее немецкий был так же хорош, как и ее русский. Ее знание немецкой культуры было глубоким. Во многих письмах к Юлии она упоминает Гёте и Ницше как своих учителей и дорогих друзей. Она знала произведения Гейне и серьезно изучала труды Рудольфа Штейнера. Неудивительно, что ее персональная выставка 1928 года проходила в галерее, которая не специализировалась на русском искусстве, и что она иллюстрировала книги немецко-еврейского издательства.

Многие художники, музыканты и даже некоторые актеры и театральные режиссеры, которые в начале 1920-х годов приезжали из России в столицу Германии, преодолевали языковой барьер и привлекали внимание своих немецких коллег и широкой публики. Рассказывая о своих годах в Берлине, Николай Набоков, чья мать была из русских немцев, упоминает многих немцев, с которыми познакомился и подружился. Русский театр эмигрантского кабаре «Синяя птица», который процветал с 1921 по 1937 год, привлекал немецких актеров и режиссеров и немецкую публику. Многие русские художники-эмигранты в Берлине – Василий Кандинский, Алексей Явленский, Марианна Веревкина и многие другие – учились до революции в немецких художественных школах и затем долгое время жили в Германии. Соответственно, они имели прочные связи с немецким миром искусств. И конечно, для оценки произведений изобразительного искусства не существует языкового барьера, который существовал для писателей. Работы русских художников выставлялись в галереях вместе с работами других европейских мастеров.

В Берлин бесконечным потоком прибывали художники русского авангарда, в том числе и временные посетители, такие как Казимир Малевич, Эль Лисицкий и Александр Родченко, которые в конечном итоге вернулись в Советский Союз; другие сделались эмигрантами – Иван Пуни, Ксения Богуславская, Наум Габо, Антон Певзнер. Эти имена во многом связаны с эстетикой, против которой выступали Магда и ее окружение. Но были и другие русские художники, в том числе те, кто был связан с «Миром искусства». Многие из них участвовали в издании берлинского художественного журнала «Жар-птица», в котором печатались статьи ведущих искусствоведов и помещались высококачественные иллюстрации[418]. По своему духу журнал перекликался с дягилевским журналом «Мир искусства», издававшимся на рубеже веков. Он напоминал россиянам об их старых и современных художниках и показывал западному зрителю и читателю, что, несмотря на войну и революцию, с русским искусством нужно считаться. Журнал содержал разделы на немецком, английском и французском языках, что расширяло круг читателей. Всего в период с 1921 по 1926 год вышло четырнадцать номеров «Жар-птицы». Магда знала многих авторов журнала, среди которых были ее учителя Бакст и Добужинский. Пыталась ли она с ними встретиться? Конечно, это было нелегко. Бакст поселился в Париже, а Добужинский в Риге (но он несколько раз посещал Берлин и Париж). Была ли она каким-либо образом связана с журналом и с сотрудничавшими с ним художниками?

Выставки произведений русских художников в Берлине освещались в различных русскоязычных газетах, таких как «Руль», «Русская книга» и ее преемник, «Новая русская книга», «Сполохи», «Театр и жизнь», «Беседа». Магда участвовала по крайней мере в двух выставках. Одной из них была групповая выставка в галерее «Амслер и Рутхардт», организованная Немецким обществом по изучению Восточной Европы, ассоциацией, созданной в Германии в 1913 году. Краткий отзыв появился в номере берлинской русскоязычной газеты «Руль» от 10 мая 1929 года. В нем анонимный рецензент дал положительную оценку работам всех участников, включая и Магду: «Некоторые пастели госпожи Нахман приятны (особенно ее “Двор”)». Среди участников выставки были друзья и соратники Магды Вадим Фалилеев, Екатерина Качура-Фалилеева и одноклассник Магды по школе Званцевой Сергей Колесников[419], который еще в Москве стал учеником Фалилеева по классу гравюры.

Еще одна рецензия на персональную выставку работ Магды 1928 года (с 14 октября по 10 ноября) в галерее Каспер, написанная никем иным, как Владимиром Набоковым, появилась в «Руле» 1 ноября 1928-го. В 1920-х годах галереей владела Иоганна Каспер (урожденная Хейманн), свояченица известного австрийского философа и писателя Роберта Музиля, который в те годы жил попеременно то в Берлине, то в Вене. Галерея Каспер специализировалась на персональных выставках не слишком известных художников, и, по отзывам берлинских газет того времени, там всегда можно было найти что-то новое и интересное. В 1920-х в галерее стало появляться много художников-евреев (например, сюрреалист Феликс Нуссбаум выставлялся там дважды). К сожалению, о галерее Каспер и проводившихся там выставках сохранились лишь незначительные сведения. Помимо Магды, там выставлялись работы еще трех русских художников: Николая Глущенко в 1924-м, Ивана Бабия также в 1924-м и Елены Маковской в 1931 году. Во время выставки Магды галерея располагалась по адресу: Люцевуфер, 5, в самом сердце берлинского художественно-торгового района Люцовфиртель. Галерея закрылась в 1932 году. В 1941-м Иоганна Хейманн-Каспер была отправлена в концлагерь Терезиенштадт, где и погибла[420].

В рецензии на выставку Магды, на которой были представлены рисунки, живописные картины и акварели, Набоков писал:

Человек, у которого есть чувство красок, счастлив в счастливом мире, где проливной дождь – не предвестник насморка, а прекрасный перелив на асфальте, и где на ничтожнейшем предмете обихода горит обольстительный блик. У г-жи Нахман-Ачария это чувство есть, и она умеет им пользоваться полностью. Мне особенно понравились две натюрморт: прозрачного стекла бутыль, вся пронизанная светом, и гроздь синего винограда, подернутого драгоценной поволокой. Превосходны также некоторые портреты, – женщина в черной косынке на фоне северного ландшафта, дымчато-зеленый толстолицый Будда, худой индус в профиль. Очень приятная выставка, лишний раз доказывающая, как высоко стоит русская живопись[421].

Магду познакомила с Набоковыми ее подруга Анна Фейгина, пианистка, выпускница Санкт-Петербургской консерватории и двоюродная сестра жены писателя Веры. Магда иногда мимолетно появляется в биографиях Набокова. Первый биограф Набокова, Эндрю Филд, со слов писателя, называет Магду Нахман «другом семьи»: «Набоковы говорили мне о ней как о чрезвычайно чутком человеке»[422]. Филд также упоминает, что в 1933 году Магда брала для Набокова книги из библиотеки, когда он был болен. Набоков пишет о том же в письме к жене: «Встретил, например, Р. de Reul, книгу которого о Swinburne я хорошо помнил (Магда приносила, когда я был болен)»[423]. В одном из своих писем Набоков также мимоходом упоминает Ачарию: «Ходасевич похож на обезьяну или даже на Ачария, и тоже такие индусские движения…»[424]. Из этих случайных упоминаний Магды и Ачарии понятно, что они были своими для домашних Набокова. Во время болезни Набоков начал подготовку к созданию одного из главных романов своего русского периода, «Дара». Более поздний биограф Набокова Брайан Бойд пишет, что

Магда Нахман-Ачария… приносила из государственной библиотеки один за другим тома Чернышевского и толстенные книги русских путешественников – Миклухо-Маклая, великого князя Михаила Александровича и конечно же Николая Пржевальского и Григория Грум-Гржимайло – с отчетами об экспедициях в Среднюю Азию[425].

Примерно в то же время Магда написала пастельные портреты Владимира, Веры и матери Владимира Елены Ивановны. Работа Магды – один из двух известных портретов писателя периода его берлинской жизни (рис. 36)[426]. Вот что пишет Эндрю Филд о портрете:

Портрет имеет две яркие особенности. Набоков, кажется влажным на картине, как будто он только что вышел из воды, и не только потому, что его волосы откинуты назад и лежат очень близко к голове. Это, конечно, вопрос стиля, и в других индийских картинах [Нахман], которые я видел, можно наблюдать ту же застенчивость или некую неловкость ее моделей. Такой стиль вполне подходит характеру Набокова. Другая особенность вытекает из самой личности Набокова: он смотрит на нас с картины не только как человек, который точно знает, кто он и чего может достигнуть, а также чего уже достиг. Он еще молод, но он обладает особой верой в себя. Снимки этого периода, в основном с опущенными плечами и терпеливой улыбкой, не схватывают этого качества его личности с той же отчетливостью, что работа Магды Нахман-Ачарии[427].

Рис. 36. Магда Нахман. Портрет Владимира Набокова, Берлин, Германия, 1933. (© 1971 Вера Набокова, использовано с разрешения The Wylie Agency LLC.)

Действительно, лицо Набокова на портрете выражает уверенность в себе. Однако здесь, как и на портрете Цветаевой, Набоков на самом деле не «смотрит на зрителя». С легкой улыбкой на губах он, кажется, смотрит в себя и в свое будущее.

Судьба семейных портретов Набоковых оказалась такой же, как и многих других работ Магды: они исчезли. Набоковы перевезли их из Берлина в Париж, куда переехали в 1937 году. Уезжая в Соединенные Штаты в 1940-м, они оставили сундук с бумагами и фотографиями у своего друга Ильи Фондаминского. Когда в 1941-м Фондаминский был арестован гестапо, сундук со всем содержимым пропал.

Позже Набоковы пытались найти произведения Магды с помощью объявлений в парижской русскоязычной газете «Русская мысль». 29 января 1971 года в газете появилась заметка: «Собираю работы Магды Нахман-Ачариа (пастель, масло, карандаш). К предложениям прилагать описание и по возможности снимок. Отв. в редакцию “Русской Мысли”».

А 16 сентября 1976 года было напечатано еще одно объявление:

ВЛАДИМИР ВЛАДИМИРОВИЧ НАБОКОВ разыскивает три портрета его самого, его матери и жены, работы художницы Магды НАХМАН-АЧАРИЯ. Все три портрета написаны пастелью, приблизительный размер 50X60 см. Портреты находились в подвале квартиры И. М. Фондаминского и исчезли во время оккупации 1940 и 1942 гг. Писать в «Русскую мысль».

Отклика на эти объявления не последовало. К счастью, сохранилась фотография портрета Набокова (приведенное выше описание Филда основано на этой фотографии). В письме редактору издательства «МакГроу-Хилл» от 11 мая 1971 года Вера Набокова писала:

В приложении к письму Вы найдете глянцевый снимок портрета (пастель) моего мужа работы Магды Нахман-Ачарии. Портрет был написан в 1933 году в Берлине. Он <Набоков> думает, что было бы неплохо использовать его для суперобложки «Glory» <английский вариант романа «Подвиг», 1932>, который был написан за пару лет перед тем. Это превосходный портрет, и он никогда не публиковался раньше. Это то, что ВН просит меня сказать Вам; еще он хочет, чтобы я добавила, что ухо великовато. Портрет был утрачен во время немецкой оккупации Парижа, и наши усилия по его поиску до сих пор не увенчались успехом[428].

Помещая свой портрет работы Магды и ее имя на суперобложке своего романа, Набоков, по всей видимости, отдает дань уважения Магде как отважному художнику, который, подобно автору и герою его романа, не покорился судьбе.

Вполне возможно, что племянница Магды Ирина, дочь ее сестры Адели, стала в некоторой степени прототипом одного из персонажей «Подвига». Она родилась в Швейцарии в 1918-м, в год смерти ее отца во время знаменитой эпидемии смертоносного гриппа, сама переболела этой болезнью в младенчестве и в результате осложнения осталась умственно неполноценной. (По косвенным данным, Набоковы и Анна Фейгина были знакомы с семьей Адели в Швейцарии.) В романе девочка Ирина потеряла разум, наблюдая, как красноармейцы выталкивают ее отца из окна движущегося поезда.

К концу 1923 года, то есть через год после прибытия Магды в Берлин, русские эмигранты начали массово покидать Германию. Безудержная инфляция после окончания Первой мировой войны привела страну в крайне бедственное состояние. Того, на что утром можно было купить буханку хлеба, к полудню не хватало и на корочку. Только те, у кого была иностранная валюта, могли спокойно покупать продукты. Остальные продавали все, что можно было продать: драгоценности, одежду, самих себя. Магда и Ачария снова столкнулись с голодом и страданиями. К осени инфляцию удалось приостановить. Немецкая марка была переоценена и стабилизирована, и цены в Германии стали столь же высокими, как и в других европейских странах. Квартирная плата повысилась. Государственные пособия, на которые некоторые русские эмигранты имели право, стали менее щедрыми и грозили прекратиться вовсе. Поддержка со стороны различных русских благотворительных организаций уменьшилась. Найти оплачиваемую работу стало еще сложнее. Культурные возможности, доступные в начале 1920-х годов, сокращались вместе с книжным и художественным рынками. Веских причин оставаться в Берлине становилось все меньше, и многие переезжали в Париж, Прагу, Великобританию или Соединенные Штаты. Как писал Николай Набоков, Берлин «отходил назад к туземцам»[429].

Магда и Ачария остались. Они не могли никуда двинуться из-за отсутствия документов. Некоторые из их друзей все еще жили в Берлине, в том числе Набоковы, которые, как и Магда, оказались в числе последних русских, покинувших Германию. Среди других друзей были Анна Фейгина, Вадим и Екатерина Фалилеевы, Сергей Колесников. Возможно, Магда поддерживала дружеские отношения с Василием Масютиным (1884–1955) и Константином Горбатовым (1876–1945), двумя художниками, которые участвовали в групповой выставке 1929 года и также оставались в Берлине[430]. Были и другие – общины индийцев и анархистов, с которыми Магда была связана через мужа.

Рис. 37. Магда Нахман. Буквица для рассказа «Aus den Tagen des Schinderhannes» («Во дни

Шин дерханнеса», из книги Jiidischer Jugendkalender, Jiidischer Verlag I Berlin 1930/1931. С разрешения издательства Suhrkamp, 2020)

За годы, проведенные в Берлине, Магда познакомилась с гораздо большим количеством евреев, чем в России. В 1923 году евреи составляли около одной четверти из 360 тысяч русских эмигрантов в Германии, большинство из них осели в Берлине; многие занимали видные места в различных сферах эмигрантской жизни. Среди них были врачи, банкиры, юристы, ученые, издатели, писатели, поэты и художники, многие из которых также установили контакты с немецкими евреями.

В выпусках «Еврейского календаря для детей» за 1928–1929 годы и «Еврейского календаря для молодежи» за 1930–1931 годы, в которых вместе с еврейским календарем публиковались стихи, пьесы, рассказы, иллюстрированные еврейскими художниками, были и работы Магды. «Календари» выпускались берлинским издательством «Jiidischer Verlag», среди основателей которого были Мартин Бубер и Хаим Вейцман (рис. 37 и 38).

Хотя Максимилиан Нахман был евреем, Магда, как и все ее братья и сестры, была крещена и воспитана в лютеранстве. Но издатели «Календаря», которые нанимали еврейских художников для иллюстрирования своих публикаций, вполне могли предположить, что Магда с ее откровенно еврейской фамилией на самом деле была еврейкой – что в определенной степени было правдой. Это приводит к вопросу о том, как Магда идентифицировала себя этнически и как другие идентифицировали ее. В письмах она часто говорит о красоте церковных служб и соотносит время тех или иных событий с церковными праздниками, которые отмечала семья (Рождество, Пасха, Пятидесятница). Ее самые близкие друзья в России знали, что Магда имеет отношение к еврейству. Например, в 1918 году Юлия писала ей в Ликино о выставке еврейских художников, в которой Магде предложили участвовать: «Леня Файнберг хотел получить твои вещи для еврейской выставки, мирясь с твоим лютеранством ради культурности твоей живописи»[431]. Об этом также свидетельствует тот факт, что рефлексивный антисемитизм, который другие подруги демонстрировали в своих письмах друг к другу, никогда не звучал в их письмах к Магде.

Рис. 38. Магда Нахман. Сцена из рассказа «Aus den Tagen des Schinderhannes», («Во дни Шиндерханнеса», из книги Jiidischer Jugendkalender, Jiidischer Verlag /Berlin 1930/1931. С разрешения издательства Suhrkamp, 2020)

Независимо от того, в какой степени Магда считала себя еврейкой, она наверняка чувствовала свою уязвимость, поскольку к концу 1920-х годов антисемитизм в Германии становился все более явным. В русских антисемитских монархических кругах ведущую русскоязычную газету «Руль» считали «еврейской», так как ее редакция состояла преимущественно из евреев, и это несмотря на то, что среди ее основателей и активнейших участников был такой видный представитель русского дворянства, как Владимир Дмитриевич Набоков. Его сына Владимира называли «полужидом», потому что он был женат на еврейке[432]. С ростом нацизма в Германии антисемитские высказывания в кругах русской эмиграции стали более выраженными:

К весне 1933 года в Германии в общей сложности оставалось около пятидесяти тысяч <русских> эмигрантов, и всего около десяти тысяч в Берлине. Большинство оставшихся составляли русские немцы, а преобладающие политические взгляды сдвинулись до крайней степени вправо. Немногие другие эмигранты могли найти в Третьем рейхе убежище. Берлин перестал быть культурным центром, каким он был десять лет тому назад[433].

Положение Ачарии также становилось опасным. До и во время Первой мировой войны Германия использовала индийских националистов в борьбе против англичан. После войны отношения между Великобританией и Веймарской Германией склонялись к сотрудничеству, а не враждебности. Одна из причин такого положения вещей заключалась в том, что до войны торговля с Индией вносила значительный вклад в немецкую экономику, и теперь немцы стремились восстановить и расширить свои торговые отношения с субконтинентом. Со своей стороны, англичане рассчитывали, что немцы подавят антибританскую пропаганду индийских националистов, базирующихся в Германии. Они требовали обмена информацией об индийцах, поселившихся в стране. Некоторое время немцы лавировали между умиротворением англичан и защитой своих бывших индийских союзников. (Так, например, в начале 1920-х годов Курт Прюфер с готовностью встал на защиту Ачарии.) Но все чаще индийцы оказывались нежеланными и преследуемыми. С укреплением нацизма ситуация стала тяжелой и рискованной. Как пишет Нироде Барооах, биограф Чатто:

<Нацисты> выступали против национальной борьбы Индии за свободу… Гитлер, как верховный нацистский лидер, твердо заявлял <в 1931 году>, что движение индийцев за самоопределение крайне нежелательно; он придерживался мнения, что любое ослабление британского правления в Индии приведет к катастрофе[434].

Декларация Гитлера по вопросу о национальном освобождении Индии появилась в немецких и британских газетах. В декабре 1931 года его личный секретарь в ответе на письмо протеста от Федерации торгово-промышленных палат Индии подтвердил, что «господин Гитлер по-прежнему убежден, что в интересах цивилизованного мира необходимо сохранить британское правление над Индией без изменений»[435].

Многие деятели национально-освободительного движения Индии находились в Германии, не имея законных документов, а в Индии они были объявлены политическими беженцами и по возвращении подлежали аресту и суду. Все это делало их отъезд из Германии практически невозможным. Москва, с другой стороны, предоставляла надежное убежище тем, кто соглашался пропагандировать коммунистическую идеологию. Так, например, старый друг и коллега Ачарии Чатто считал, что у него нет выбора, кроме бегства из Берлина в Москву, где он в конечном итоге погиб в сталинских чистках.

Для Магды и Ачарии не могло быть и речи о возвращении в Россию. И не только потому, что политические взгляды Ачарии не позволяли этого. К тому времени Магда, возможно, уже знала о судьбе своей семьи в России. Ее племянница, маленькая Магда, с которой она занималась на даче в Оллиле летом 1908 года, была арестована в 1924-м и отправлена в Соловецкий исправительно-трудовой лагерь. Семья Эрны, сестры Магды из Ликино, вынуждена была переезжать с места на место во избежание репрессий. Старший сын Эрны был арестован и отправлен в трудовой лагерь, где и погиб (в 1940-х годах его брата постигла та же участь). Репрессивная политика советского правительства и создание в стране исправительно-трудовых лагерей для политических заключенных стали общеизвестными фактами. Магда, скорее всего, понимала, что пути назад нет. Но с ростом нацизма они с мужем не могли оставаться в Германии.

Феннер Броквей, бывший член британского парламента и председатель Независимой лейбористской партии, родившийся в Индии и симпатизировавший индийским националистам, обратился к британским властям с просьбой о помощи Ачарии. В письмах заместителю министра иностранных дел за июль и сентябрь 1931 года он писал: «По письмам <Ачарии> представляется, что он пацифистски настроенный анархист, совершенно безобидный человек». И далее: «Я так понимаю, что он, как анархист, хочет поехать в Индию, чтобы проповедовать интегральную кооперацию»[436]. В составленном разведкой досье Ачарии отмечается, что «он отказался от всякой идеи насилия, считая, что все может быть достигнуто пером»[437]. В своем собственном заявлении британским властям в Берлине Ачария писал: «С 1922 года, увидев бесполезность политики и опасность агитации, ведущих к насилию, я стал убежденным и последовательным пацифистом»[438]. Благодаря поддержке Броквея в ноябре 1931 года Ачарии был обещан паспорт, действительный для перемещения по Европе (кроме Советской России). Однако Ачария не внес плату за паспорт, возможно потому, что он надеялся получить разрешение на свободный въезд в Индию. Как бы то ни было, этот документ остался невостребованным.

К 1934 года темп роста толстого досье Ачарии в Министерстве по делам Индии замедлился. В своих докладах британские секретные агенты аттестовали Ачарию как не представляющего опасности для существующего порядка: «как экстремист, он – израсходованная сила»[439]. Эта фраза, употребленная в отчете 1929 года, вызвала сомнение у министерского рецензента, который набросал на полях: «Будет ли это так, если он вернется в Индию?»[440] В 1933 году та же фраза прозвучала с абсолютной уверенностью: «Его, безусловно, можно считать израсходованной силой». Интерес министерства к Ачарии уменьшился, и отчеты о его деятельности и передвижениях стали скудными. Страх, что Ачария, получив разрешение на возвращение в Индию, сбросит свою пацифистскую личину, похоже, исчез. Разрешение на возвращение в Индию не было предоставлено ему сразу, но 10 января 1934 года, на основании паспортов 1931 года, Ачария и его жена получили документы для поездок по Европе. Тогда же, в январе, они покинули Германию и переехали в Цюрих к сестре Магды Адель.

Надежд на то, что они смогут остаться там на постоянное проживание, не было. Швейцарские иммиграционные законы и процедуры получения статуса беженцев, принятые с целью сведения к минимуму числа иностранцев в стране, были чрезвычайно жесткими. Даже Адели, которая уже несколько десятков лет жила в стране, и ее семье не была гарантирована полная безопасность. Первый муж Адели, гражданин Пруссии, умер в 1918 году. Согласно семейным преданиям, Адель вступила во второй брак с гражданином Швейцарии отчасти для того, чтобы получить законный статус постоянного жителя страны. Ее три дочери от первого брака считались по отцу прусскими поданными и подлежали депортации в Германию, несмотря на право их матери на постоянное жительство в Швейцарии. Одна из них, Клара, как и ее мать, вышла замуж за швейцарца и получила право на проживание в стране. Другая, Стелла, сначала получила поддельный вид на жительство в Швейцарии, а затем вышла замуж за англичанина и переехала в Англию. Больная Ирина жила с матерью, и ее не тронули.

Из Цюриха 18 февраля 1934 года Ачария писал своему коллеге анархисту Эмилю Арманду:

В этом году я должен подготовиться к странствиям. Я живу здесь у своей свояченицы, <…>. Это бедные люди, и они предложили нам крышу на несколько недель. У них в настоящее время нет денег вообще. Им пришлось залезть в долги, чтобы оплатить <наш> проезд по железной дороге. К счастью, я получил британский паспорт (только для Европы) – иначе я не мог бы приехать сюда. Здесь также не разрешено работать, и я могу остаться как временный житель только на 2 месяца – до конца марта. <…> Если ничего не изменится, мне придется вернуться в Индию, чтобы попасть в тюрьму или на виселицу, поскольку правительство не дает никаких гарантий[441].

Еще в 1926 году, когда Ачария начал свою кампанию по получению британского паспорта, он надеялся, что при наличии надлежащих документов сможет легализоваться в Германии и приобрести свободу передвижения по Европе. Он знал, что в случае возвращения в Индию он подвергнется судебному преследованию: ордер на его арест был выдан в 1909 году и подтвержден в 1925-м. Только правительство Индии могло его аннулировать, но в течение многих лет оно категорически отказывалось сделать это. Теперь, когда у власти был Гитлер и о долгосрочном проживании в Швейцарии не могло быть и речи, Ачария снова обратился за разрешением на переезд в Индию.

В ноябре 1933 года Ачария писал британскому консулу в Берлине:

Поскольку я намереваюсь переехать в Индию, я хотел бы знать следующее:

1) Если есть какие-либо обвинения против меня, будут ли они сняты, поскольку они относятся только к прошлому, с которым я порвал.

2) Если безоговорочный въезд в Индию не разрешен, на каких условиях мне будет разрешено въехать в страну.

Поскольку я серьезно намерен вернуться домой как можно скорее, я буду очень признателен Вам за любезность скорейшего ответа[442].

Ответ пришел быстро. 27 февраля 1934 года Ачарии было отправлено письмо, которое начиналось так:

В отношение вашего недавнего заявления на получение паспорта должен сообщить, что уполномочен завизировать вам паспорт, действительный на территории Индии, если вы предоставите удовлетворительное доказательство того, что намерены вернуться в эту страну. Мне также поручено уведомить вас, что хотя правительство Индии и не готово предоставить Вам амнистию в отношение ваших прошлых правонарушений, оно заявило, что в Индии вам будет гарантирована безопасность, если вы не станете совершать изменнических или крамольных поступков[443].

Возможно, Ачария узнал об этом с некоторым опозданием, так как письмо из британского консульства в Берлине было послано на его берлинский адрес тогда, когда он был уже в Цюрихе. Однако к маю у Магды и Ачарии были куплены билеты на пароход «Виктория» до Мадраса. Их паспорта должны были быть завизированы в Париже ко дню отхода судна – 28 мая. Супружеская пара Нахман-Ачария должна была прибыть в Индию 8 июня.

16 июня в Министерстве по делам Индии была получена следующая телеграмма от индийского правительства: «Администрация Мадраса сообщает упомянутое лицо с женой среди пассажиров “Виктории” отсутствует. Просим сообщить телеграммой о нынешнем местонахождении, поскольку здесь никакой информации о нем нет»[444]. В тексте этой телеграммы чувствуется некоторая бюрократическая нервозность. Чиновник администрации Мадраса боится понести ответственность за то, что не уследил за проникновением в страну опасного националиста, который мог возобновить свою подрывную деятельность.

Ачария и Магда все еще были в Европе. Трудно восстановить последовательность событий. Прежде всего, похоже, что паспорт Магды на поездку в Индию не был завизирован в Париже. Позднее, в том же году, 6 июля, министр иностранных дел поручил своему ведомству проинформировать «министра по делам Индии, что вследствие отсутствия его решения относительно предоставления прав г-же Ачарии, ее паспорт не мог быть завизирован для поездки в Индию»[445]. Неделю спустя, 13 июля, в письме из Министерства иностранных дел в Лондоне генеральному консулу в Париже предписывалось завизировать паспорт госпожи Ачарии для следования в Индию. Парижское консульство ответило, что ее паспорт был завизирован 15 мая в соответствии с инструкциями, полученными из Цюриха 14 апреля, и действителен для поездки в Индию. Но если паспорт был завизирован, почему Магда и Ачария не отправились в Геную, откуда должен был уходить их пароход?

Вероятнее всего, к моменту отхода судна документы Магды были не в порядке. Супруги вернулись в Цюрих, что было подтверждено в октябре 1934 года Министерством иностранных дел Великобритании. Некоторое время спустя Ачария прибыл в Индию один. Одно из его первых писем оттуда (из Бомбея) Магде в Цюрих пришло 2 апреля 1935 года. Сохранилось несколько почтовых открыток и фотографий, посланных Ачарией в течение года до отъезда Магды из Цюриха. Две фотографии он надписал племяннице Ирине: «Ап meine liebe Irenle. Onkel Acha-rya. Bombay 13-9-35»[446].

Почему Ачария поселился в Бомбее, а не в своем родном Мадрасе, где проживала его семья? Возвращение в Мадрас, в лоно семьи было проблематично, так как в 15 лет Ачарию женили на молодой девушке: это был типичный брак сына брамина, заключенный по договоренности. Его жена, с которой он не виделся больше четверти века, все еще жила в Мадрасе. Кроме того, Бомбей привлекал своей космополитической атмосферой. Еще до приезда жены Ачария начал готовить почву для ее прибытия. 1 декабря 1935 года в газете «Bombay Cronicle» появилась его заметка о Магде и две иллюстрации. Он выбрал две ее картины – «Русская крестьянка» и «Азиат», очевидно, чтобы обозначить диапазон ее творчества.

Магда оставалась в Цюрихе по крайней мере до апреля 1936-го: 4 апреля 1936 года – дата, проставленная ею на женском портрете, который она оставила у сестры (рис. 39 цв. вкл.). В том же месяце Ачария отправил письмо, адресованное Магде, в Цюрих. Вскоре после получения этого письма она покинула Швейцарию. Магда оставила свои картины у Адели, которая старалась продавать их и отправлять деньги в Бомбей, чтобы хоть как-то поддержать Магду на первых порах.

Рис. 39. Магда Нахман. Портрет пожилой дамы. Швейцария, 1936 (любезно предоставлено Sophie Seifalian)

Владимир и Вера Набоковы также бежали из Германии. Их письмо к Магде от 16 декабря 1937 года было написано уже с юга Франции. 1937 год был трудным периодом для их брака, но в их письме к Магде нет и намека на то, что происходило в их отношениях.

Вера объясняла долгое молчание, говоря, что они оба уже давно хотели написать, но «В. В. был так ужасно занят, и поэтому мы откладывали письмо до свободной минуты, которая никак не хочет наступить». Она рассказала Магде о трудном отъезде из Берлина, описывая шаг за шагом их продвижение к Парижу: деловая поездка Владимира в Париж в январе; она и Анна Фейгина готовятся покинуть Берлин, сражаются за визы, отправляются сначала в Прагу к матери Владимира и воссоединяются там с ним, а оттуда едут в Ментон на юг Франции. Она писала про сына Дмитрия и послала его фотографию. Она писала, что Владимир работает усерднее, чем когда-либо, подробно перечислила, что он написал за последние пять месяцев, включая количество страниц. Все это было правдой, но не было и намека на смятение и страдание, вызванные любовной историей ее мужа. Много лет спустя, когда биограф Набокова Брайан Бойд показал Вере копию ее письма Магде, она разорвала его на части, заявив, что не хочет говорить об этом времени[447].

Первая часть письма была написана Верой. Затем Владимир подтвердил, что согласен со всем, что написала жена, и добавил, что «трижды проклятая Германия далеко». Он описал свои мучения с зубами («они удалили два зуба и так далее. Я остаюсь дома с кривым ртом»). Он рассказал Магде, что в Париже встретился с Добужинским и они говорили о ней. Он также сказал, что они будут «ужасно счастливы» получить весточку от нее, и в завершение добавил, что они слышали об ее успехах (предположительно от Анны Фейгиной или других общих друзей, с которыми Магда общалась). В заключение он «целует ее маленькую руку» и передает привет ее мужу[448]. Очевидно, Набоковы продолжали получать сведения о Магде, если не напрямую, то по крайней мере через друзей. Об этом говорит и свидетельство Эндрю Филда: он видел индийские работы Магды у Набоковых.

У племянниц Магды сохранилось несколько писем Адели к Магде, написанных в 1940 и 1941 году (Адель умерла в Цюрихе в 1942-м). Скорее всего, Ачария переслал их обратно на память детям Адели после смерти Магды. В них – ощущение обреченности от безумия разрушений, которые бушуют в дорогих для нее местах. 2 февраля 1940 года, во время Зимней войны, она писала о судьбе Финляндии – как может она устоять перед нападением со стороны Советского Союза:

Судьба Финляндии меня тоже огорчает. Мы там провели столько счастливых летних месяцев. Так сказать, все детство там прошло. Никто им не помогает, а одни они должны проиграть войну. У меня такое чувство, что весь мир собирается рухнуть. Что останется? Ну пока что, сестричка, надеюсь продам картину или две.

22 июля 1941 года она пишет: «Что в России творится? В какие времена мы попали!»

Глава 12

Бомбей

Магда оставила трудную, полную неуверенности в завтрашнем дне жизнь в России для нелегкой и сложной жизни в Европе. И теперь начиналась неизвестная, бедная жизнь в Бомбее. Многое здесь было узнаваемо и перекликалось с ее российским опытом, в особенности политическая риторика накануне больших перемен и почти полное отсутствие надежды заработать на жизнь своим избранным делом, а в военное время – нехватка материалов для работы. По словам Хильды Хольгер, «Магда всю свою жизнь была бедна и никогда не зарабатывала даже на прожитье».

Как пишет историк Гьян Пракаш о Бомбее того времени:

Динамичный и современный Бомбей притягивал к себе интеллектуалов и деятелей искусства, но в то же время они видели в нем глубокие противоречия. Их привлекало обещание прогресса и свободы, но отталкивали унижения бедности и несправедливость. <…> К 1930-м годам Бомбей был городом писателей, художников и радикальных политических активистов. Он и так был крупным торгово-промышленным центром, а в начале тридцатых годов стал мегаполисом благодаря проекту мелиорации района Бэкбей и благоустройству жилищно-транспортной сферы.

Представители верхних слоев общества слышали свинг и джаз в клубах и ресторанах и смотрели голливудские фильмы в новых кинотеатрах в стиле ар-деко. Мир трущоб лежал далеко от доступного элитам космополитического блеска, но и там дул ветер перемен. Активисты Конгресса поднимали рабочие кварталы на общенациональные выступления, а коммунисты организовывали рабочих для выступлений в боевом духе. Политически вдохновленные антиколониализмом и марксизмом, многие интеллектуалы из среднего класса находили в современной городской среде Бомбея особое вдохновение. Писатели и художники из Северной Индии стекались в город в поисках работы в газетах, литературных журналах и растущей киноиндустрии[449].

Ведущий художественный критик газеты «Times of India» Рудольф фон Лейден отмечал: «Бомбей выглядит городом, где ценят искусство. Одна выставка следует за другой» [450].

Магде могло показаться, что она вернулась в свои студенческие годы, в Петербург 1910-х или в Берлин 1920-х. Политическая деятельность и дебаты, а также эксперименты с «авангардными» подходами к искусству в Бомбее в конце 1930-40-х годов напоминали то, что происходило в Петербурге и Москве в начале века. Магде были знакомы обвинения, бросаемые современным индийским художникам в том, что они стали эпигонами Запада или, наоборот, – подражателями древним традициям, утратившим свою жизнеспособность в современном мире. Актуальный вопрос «как оставаться индийским художником и стать современным» вторил вопросу «как оставаться русским и стать современным». Обе страны были «восточными» и, с тоской глядя на западный модернизм, испытывали страх перед внешним влиянием, в то же время переоткрывая и даже заново изобретая народные традиции как часть выражения национальной самобытности. Как пишет Парта Миттер об Индии: «Если в сочувствии к бедным не было ничего нового, то открытие в 1920-х годах высшими образованными классами крестьян как “подлинного” голоса нации было совершенно неожиданным»[451].

Большие индийские города и их элиты стали оплотом колониальной цивилизации, так же как российские города стали проводниками западной культуры. И поэтому казалось, что «чистую» Индию, не тронутую колониальным влиянием, нужно искать в сельской местности среди крестьян, так же, как и «чистую» Россию, не тронутую Западом. Миттер продолжает:

Именно видение <народного> примитивизма, основанного на не-западной мысли, как альтернативы западного «рационализма», сформировало основной мост между западными и индийскими примитивистами[452].

В России на деревню, на народную жизнь тоже смотрели как на образец первозданной национальной самобытности, которую можно было противопоставить западным буржуазным ценностям. Таким образом, Джамини Рой в своих примитивистских картинах и Сергей Дягилев при создании таких балетов, как «Свадебка» и «Весна священная», преследовали одну и ту же цель: возвысить примитив в пику буржуазной эстетике. Магда приехала в чужую, не ведомую ей страну, но вопросы об искусстве и его подлинности были ей знакомы.

В годы пребывания Магды в Берлине модернизм в Европе пал жертвой сил советского коммунизма и фашизма. В России насаждался «социалистический реализм» как единственный законный метод художественного самовыражения, а фашизм низвел весь модернизм в категорию дегенеративного искусства. Для искусства Индии это было время новых открытий. Новые идеи стимулировали эксперименты, подобные тем, которые Магда наблюдала сначала в России, а затем в Берлине.

В России Магда стала невольным свидетелем революции и ее последствий, приведших к политизации всех искусств. Российское общество примеряло на себя – или было вынуждено примерять – новые роли, а жизнь, подражая искусству, становилась театрализованной. Теперь, двадцать пять лет спустя, левые политические силы Индии выдвигали знакомые Магде идеи о «народном театре». Лозунги, предложенные на съезде Индийской ассоциации народных театров (ИАНТ – IPTA) – организации, созданной в Бомбее в 1942 году под эгидой Коммунистической партии Индии, – вполне могли бы быть взяты из советских революционных прокламаций (возможно, они оттуда и пришли):

ИАНТ признает настоятельную необходимость организации народного театрального движения по всей Индии как средства обновления сцены и традиционных искусств и в то же время использования их как выразителей и организаторов борьбы нашего народа за свободу, культурный прогресс и экономическую справедливость. <…> Для достижения этих целей необходимо, не только чтобы темы наших песен, баллад, пьес и т. д. соответствовали поставленной цели, но также существенно, чтобы сценические решения были простыми и непосредственными, чтобы массы могли без труда их оценить и понять, а также участвовать в создании и постановке таких песен, баллад, пьес и т. д.[453]

Как и в России после 1917 года, театр в Индии был призван перевоспитать массы и мобилизовать их для борьбы перед лицом политической опасности («фашистских полчищ и чуждой <то есть британской> бюрократии»), которая угрожала всем свободам. По словам историка и искусствоведа Гиты Капур:

В 1940-х и 1950-х годах ИАНТ использует народные традиции, особенно в спектаклях, для выражения прогрессивных, ясных социалистических целей. В Индии, как и в других колониальных странах, применяется политический стиль <российских> народников[454].

Народные традиции использовались средним и высшим классами «во имя народа». То же самое относится и к литературе. В 1936 году Ассоциация прогрессивных писателей провела первую общенациональную встречу авторов, пишущих на разных индийских языках. По словам искусствоведа Яшодхара Далмия, Ассоциация «постановила рассматривать литературу как часть социальной реальности и борьбы с мракобесными тенденциями»[455]. Писатель Мулк Радж Ананд заявил, что такие тенденции включают в себя «почти нерушимую надстройку антропоморфной религии, устаревшие <феодальные> обычаи и верования»[456].

И Магда, и Ачария уже слышали и видели такие манифесты: их риторика была заимствована у европейских революционных художественных и политических движений начала века. Теперь та же самая мелодия звучала и в Индии, а образованные классы становились голосом нации.

Левые симпатии литераторов и художников, действовавших из лучших побуждений, сопровождались гораздо более грубым выражением поддержки и восхищения в адрес сталинизма на страницах выходившей большим тиражом национальной газеты «Times of India», в которой можно было найти статьи с такими заголовками, как «Я сидел на третьем месте от Сталина» (самодовольное сочинение Шауката Усмани, противника Ачарии с давних времен в Москве и Ташкенте); или биографические очерки о Сталине и его коллегах, в которых восхвалялись их действия и мотивы. Что должны были думать и чувствовать Магда и Ачария, видя неприкрытую пропаганду – фотографии женщин, выполняющих тяжелую физическую работу; надпись под изображением гласила: «В Москве женщины строят дома», а затем следовало обсуждение равенства полов в России, когда на самом деле эти женщины выполняли работу миллионов мужчин, погибших на войне и в сталинских чистках? В газете «Bombay Chronicle» от 22 июня 1947 года, в шестую годовщину вторжения нацистов в Советский Союз, они могли прочитать: «Сталинград – сценарий для эпоса» – статья сопровождалась фотографией Сталина, который возвышался над генералом Василевским как гениальный стратег, творец победы под Сталинградом.

В мире индийского современного искусства слово «прогрессивный» стало кодовым для обозначения отхода от художественных ценностей, которые культивировались в годы британского правления посредством художественного образования. Группа «Прогрессивные художники» заключила союз с Коммунистической партией и провела свои первые собрания в доме «Друзей Советского Союза» в Бомбее. Однако связи с коммунистами оказались недолговечным, и уже в 1948 году художник Фрэнсис Ньютон Соуза писал в выставочном каталоге, что искусство не должно служить идеологии. Тем не менее общая установка в новой независимой Индии была на социализм в советском стиле.

Как-то раз я зашла в гости к художнику Гиву Пателю в его мастерскую (в старом районе, где жила Магда, возле Уалкешвар-Роуд). Гив в течение тридцати пяти лет занимался медициной, одновременно будучи художником и поэтом. Скромный, источающий мягкость и благожелательность, в мешковатых штанах и в рубашке с открытым воротом, он хорошо знал русскую литературу.

Мы говорили о Магде. Я показывала репродукции ее картин и сетовала на ее одинокую, трудную, возможно даже трагическую, жизнь. На что Гив сказал: «Ну, она встретила Ачарию, и они были вместе до конца. Что бы там ни было, разве это не удача?»

Магда, целиком преданная своему искусству, и Ачария, захваченный своими утопическими идеалами и политической публицистикой, казались мне двойной звездой – одна пересекает орбиту другой, но на расстоянии в световые годы. Мне на память пришел портрет ее мужа в спокойной, медитативной позе, с такой любовью и теплотой написанный Магдой. Я вспомнила о том, что Ачария писал после смерти жены друзьям, и о его письмах к ее сестре в Швейцарию; как после ее смерти он делал все для устройства выставки картин Магды в Лондоне, пытаясь спасти ее от забвения. Ачария писал другу:

Я хочу сохранить этот дом как мемориальную галерею Магды.

<…> Я хочу, чтобы ее <неразборчиво> выставки продолжались и ее имя не забывалось. Благодаря ей люди стали более дружелюбно относиться ко мне. Я пытаюсь закончить свою автобиографию <неразборчиво>, хорошо ли, нет, но Магда хотела этого. <неразборчиво> это будет запись на память[457].

Многие биографы Ачарии с сожалением и недоумением отмечают, что после прибытия из Москвы в Берлин он отошел от активной борьбы за освобождение Индии. С этого момента они либо теряют интерес к его участию в политической жизни, либо вообще упускают его из виду, даже указывая неправильный год его возвращения в Индию и год смерти. Так, Ц. С. Субраманьям, самый авторитетный биограф Ачарии, отмечает с удивлением и разочарованием:

Его участие в освободительной борьбе и вклад в нее в этот период был на удивление весьма незначительным. Он прожил в Германии до начала 1935 года и еще 19 лет в Индии… Его жизнь закончилась в 1954 году, но его политическая деятельность, имевшая хоть какое-то отношение к движению за свободу, похоже, прекратилась за много лет до этого[458].

Это не совсем так. Ачария занимался политической деятельностью до конца жизни. Неутомимый агитатор, почти тридцать лет проработавший в международном анархистском движении, в Индии он стал одиноким борцом за идеалы, которые выходили за пределы освобождения страны и обращались к формам самоуправления, к идеалам, которые могли бы привести к долговременным изменениям в жизни всего человечества. В достойном Ачарии некрологе его друг-анархист писал:

невозможно себе представить, насколько трудно в одиночестве идти против течения, особенно в такой стране, как Индия. Бывшим «националистическим революционерам» было легко заявлять права на позиции, которые оставили вакантными «империалистические угнетатели». Ачария так не поступил.

Он оставался бескомпромиссным мятежником, и хотя век запретил ему говорить, он продолжал писать вплоть до своей смерти[459].

В Индии Ачария, убежденный анархист, продолжал работу, начатую в середине 1920-х. Хотя иногда он называл себя анархо-коммунистом, опыт в Советской России сделал его преданным последователем Бакунина, который считал, что «социализм без свободы является худшей формой рабства»[460]. В России Ачария и Магда стали свидетелями превращения разрушенной страны в диктатуру. Как пишет историк Пол Аврич, характеризуя анархистов в целом:

Деятельность анархистов, как хорошо известных, так и малоизвестных, поражает прежде всего страстной ненавистью к несправедливости, к тирании во всех ее формах и проникновенными предупреждениями об опасностях сосредоточения власти, как экономической, так и политической, в одних руках. Анархисты были одними из первых и наиболее последовательных противников тоталитаризма, как левого, как и правого, ознаменовавшегося ростом полицейского государства, порабощением личности, дегуманизацией труда и вульгаризацией языка и культуры – короче говоря, тем, что Герберт Спенсер описал столетие назад как «грядущее рабство»[461].

Аврич также отмечает, что все анархисты, деятельность которых он изучал, «вели интересную жизнь и были наделены замечательными человеческими качествами». Он упоминает Ачарию в связи с его «соратниками» во время работы в Америке, и оценка Аврича анархистов в целом в полной мере относится и к Ачарии. Жизнь Ачарии была действительно интересной, наполненной риском, лишениями и политическим пылом. Свои убеждения он привез с собой в Бомбей и активно пропагандировал их.

В Мумбаи Ачария всегда упоминается как «коммунист». Индийский историк Индира Чоудхури даже Магду назвала коммунисткой: «Нахман, коммунистка, была гражданкой Индии по мужу и провела в Индии более двух десятилетий»[462]. Она ошибается дважды. В 1947 году, о котором пишет Чоудхури, Магда прожила в Индии всего одиннадцать лет. Коммунистка? Бедная Магда! Она была бы в ужасе! С ее высокоразвитым религиозным чувством и склонностью к антропософии, со знанием того, что Советы сделали с ее страной, ее друзьями и ее семьей, она в своих письмах не стеснялась в выражениях по поводу большевиков. Правда, в 1920 году в Ташкенте Ачария был одним из основателей Коммунистической партии Индии. Однако его идеологические и нравственные разногласия с товарищами привели к тому, что он быстро (через месяц после основания партии) отмежевался и от партии, и от них. Ярлык «коммунист» просто неприменим ни к нему, ни к его жене.

Конечно, во время Второй мировой войны большинство представителей свободомыслящего мира было на стороне союзников и, следовательно, на стороне Сталина и против Гитлера (хотя Индия была так далеко от зверств нацистов, что среди индийских реформаторов появились приверженцы фашизма; даже Ганди смотрел в этом направлении, а Субхас Чандра Бос, видный индийский националист, открыто сочувствовал фашизму). Выбор между Сталиным и Гитлером был выбором из двух зол (Магда и Ачария испытали это на себе). Почему Индия в послевоенные годы обратилась к Советскому Союзу, а не к Западу – вопрос сложный.

Тем не менее Индия оставалась частью свободного мира, и те же газеты и журналы, в которых публиковались статьи о Советском Союзе, публиковали и Ачарию. Он выпустил краткую автобиографию, в которой освещались его молодые годы, отданные борьбе за национальное освобождение Индии. Кроме того, вскоре после прибытия в Бомбей Ачария получил должность ученого секретаря в Институте индийской социологии (позже институт стал называться Либертарный социалистический институт). Хотя сфера влияния института была невелика, должность в его руководстве на некоторое время дала Ачарии свободу действий в смысле распространения своих взглядов. Он поддерживал связи с международной организацией «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), получал их публикации для распространения, в частности от американского активиста ИРМ Николаса Стилинка[463], и публиковал свои работы за границей в различных анархистских периодических изданиях (таких как «Tierra у Libertad» в Мексике, «Contre Courant» и «L’EnDehors» в Париже). В середине 1940-х Ачария и его коллега-анархист Альберт Мельцер (находившийся в Лондоне) руководили международным комитетом политзаключенных в азиатских странах. Этот проект был прекращен после смерти Ачарии, поскольку, как отметил Мельцер, Ачария был его двигателем.

Публикации Ачарии четко демонстрируют политические взгляды, с которыми он вернулся в Индию и которых придерживался до конца жизни[464]. В своей автобиографии «Воспоминания индийского революционера», написанной по просьбе Магды, Ачария говорит о своей революционной деятельности с 1907 по 1912 год (на этом, к сожалению, автобиография заканчивается). Он с юмором описывает авантюры молодого индийца, приехавшего в Европу с пылким сердцем и ворохом непереваренных идей в голове. От желания разжигать костер революции или применять любые другие насильственные меры в борьбе за справедливость Ачарию вылечил российский опыт – включая циничное поведение его индийских товарищей и в особенности большевистские методы действий Коммунистического интернационала в Средней Азии, свидетелем которых он стал.

В Бомбее он занялся пропагандой идей анархизма – единственной, по его мнению, идеологии, которая могла привести к упразднению государства и возникновению истинного социализма. В своей брошюре «Как долго выживет капитализм?», опубликованной чикагской группой «Свободное общество» в 1951 году, Ачария настаивает на том, что советская версия социализма в действительности есть государственный капитализм, прикрывающийся циничными обещаниями свободы[465]. В статье для газеты «Times of India» он называет большевизм диктатурой, критикуя все современные ему демократии:

Демократия в понимании политически мыслящих людей представляет собой смесь фашизма и большевизма, являясь прикрытием для обоих. Будучи смесью, она не может быть стабильной и неизбежно распадается на составляющие ее элементы. Даже если большевизм будет уничтожен в России, большевистская угроза сохранится[466].

Идеи реорганизации общества привели Ачарию к мысли о создании рабочих союзов, свободно объединяющихся в федерацию равных членов, без какого-либо контролирующего органа или иерархии. Это и было целью Либертарного социалистического института в Бомбее.

Преданность Магды мужу и в то же время ее аполитичность были отмечены еще в официальной переписке Британской разведывательной службы, но все же неясно, в какой степени Магда разделяла политические взгляды Ачарии и насколько они ее интересовали. Она не оставила письменных свидетельств о своих политических взглядах. Политические изменения в России, как видно из ее писем Юлии Оболенской, ее не радовали. О чем свидетельствуют ее произведения? Вот что говорит лама Анагарика Говинда (который будет более подробно представлен в следующей главе) о работах Магды:

Ее любовь и чуткость к бедным имеют два источника: один основан на ее идеале простоты и сочувствия; другой – на том, что она сама в своей жизни не раз разделяла их тревоги и невзгоды. Поэтому ее сочувствие к бедным не несет оттенка снисходительности, типичного для интеллектуалов или возмущенно-громогласных социальных реформаторов, которые видят бедность только в обличии грязи, преступности и безобразия. Она занимается не социальными проблемами, а человеком, и то, что она обнаруживает, гораздо важнее, чем отвратительные виды трущоб: это достоинство, присутствующее даже в самых бедных, героизм выносливости, бодрость, молчаливая трагедия смело принятой судьбы. Способность отыскать эти человеческие ценности у бедных, безусловно, важнее, чем создание – с самыми лучшими намерениями – массовых движений, в которых человек – ничто, или чем сентиментальные всплески сострадания, которые доводят до слез, но не приводят к действию[467].

Глава 13

Установление личности

Художник Акбар Падамзее, как я упоминала выше, впервые увидел Магду, когда она возмущалась тем, что ее работу не приняли на выставку. По воспоминаниям господина Падамзее, отказ пришел от Бомбейского художественного общества (БХО). Он также помнил, что Магда выставлялась в этом обществе. Она стала членом БХО вскоре после приезда в Индию и продолжала там выставляться всю оставшуюся жизнь. Ее картины представлены во всех каталогах групповых выставок БХО того времени. В 1940 году она получила от общества почетную премию за картину «Красная шаль». Ее персональные выставки регулярно проходили в салоне общества и в Институте иностранных языков, а в 1947 году состоялась ее большая выставка в галерее «Четана». Обзоры этих выставок можно найти в «Times of India», в художественном ежеквартальном издании «Marg» и в газете «Bombay Chronicle». Магда стала в Бомбее признанным и уважаемым художником. Не Бомбейское художественное общество отвергло Магду, как настойчиво повторял господин Падамзее, вспоминая о ее возмущении – она кричала: «Кто они, чтобы отвергнуть меня? Что они понимают в искусстве? Они отвергли мою работу!» Ее картины не были приняты отборочной комиссией для международной выставки в Лондоне. В архиве Бомбейского института фундаментальных исследований Тата хранятся документы, связанные с решением комиссии.

Институт стоит на берегу Индийского океана, в районе Колаба в Мумбаи, на улице, названной в честь основателя института, известного индийского физика Хоми Бхабхи (1909–1966). Хоми Бхабха был также одаренным художником-любителем и серьезным коллекционером. Вот что писал о Бхабхе его младший брат Джамшед:

Для Хоми Бхабхи искусство было не просто формой отдыха или приятного времяпрепровождения; оно было одним из самых серьезных занятий в жизни; он придавал ему такое же значение, как и занятиям математикой и физикой. Для него искусство было, по его собственным словам, «тем, ради чего стоило жить».

Джамшед отмечал, что для его брата те, кто обладал интуицией, проницательностью и способностью распознавать семена величия в других задолго до того, как мир найдет этому подтверждение, а также помогал расцвету латентного таланта, сами по себе обладали творческим талантом[468].

Хоми Бхабха действовал соответственно своим убеждениям. Его коллекция работ членов Бомбейской группы прогрессивных художников и других индийских живописцев двадцатого века украшает стены просторного вестибюля института Тата. На стене мезонина – большая фреска М. Ф. Хусейна.

Архивы Института Тата содержат переписку между Хоми Бхабхой, Магдой и Ачарией, в которой подробно описана история отказа принять работы Магды в число экспонатов лондонской выставки. В 1947 году Магда подала заявку на участие в «Выставке произведений искусства, главным образом из Индии и Пакистана, 2400 до н. э. – 1947 н. э.», которая должна была состояться в Королевской академии художеств в Берлингтон-хаусе в Лондоне зимой 1947–1948 годов. Отборочная комиссия отклонила ее заявление по причине ее европейского образования и этнической принадлежности. Иными словами, несмотря на то что Магда жила и работала в Индии и была гражданкой этой страны, она, по мнению отборочной комиссии, не была достаточно «индийской» художницей.

То, что отказ взбесил Магду (о чем свидетельствует мистер Падамзее, цитируя Магду – «Они отвергли меня!») – неудивительно. Сколько раз ей в буквальном смысле приходилось терять почву под ногами? Как часто она была вынуждена бежать? Сколько раз она испытывала чувство неприкаянности? И теперь, после всего этого, окончательно обосновавшись в далекой Индии, с мужем-индийцем, как индийский художник, она вынуждена была признать, что и здесь остается чужаком, изгоем.

Ачария обратился к известному коллекционеру Кеку Ганди, прося его встать на защиту Магды. Ганди предложил Ачарии написать Хоми Бхабхе, который был членом Бомбейской отборочной комиссии.

Письмо Ачарии подвигло Хоми Бхабхи на написание ряда писем. Он написал в защиту Магды видному деятелю культуры, поэтессе и политической деятельнице Сароджини Найду (сестре Чатто), которая стояла во главе Всеиндийской отборочной комиссии, и министру образования Маулану Азаду. Хоми Бха-бха рассматривал пример Магды Нахман-Ачарии как важный прецедент и пробный камень для выработки принципов, которые должны были лечь в основу нового индийского законодательства для будущих подходов к таким «случаям». На карту было поставлено само определение понятия «индийский художник» и, следовательно, само представление о том, кого считать полноправным гражданином страны. Насколько далеко от Европы нужно находиться, чтобы представлять Индию? В конце концов, писал Бхабха, «полдюжины картин, выбранных комитетом, написаны в чисто европейском стиле, а практически все остальные демонстрируют бессомненное влияние европейского искусства».

Будучи представителем крошечного этнического меньшинства парсов, Хоми Бхабха хорошо понимал затруднительное положение Магды и своей страны. Сам Бхабха оказался в этот момент в своем родном Бомбее совершенно случайно. Во время летних каникул 1939 года он вернулся домой из Кавендишской лаборатории в Кембриджском университете, где проводил исследования в области ядерной физики. Начало войны в Европе в сентябре удержало его в Индии, где он в конце концов решил остаться. И вместо того, чтобы стать британским ученым индийского происхождения, Бхабха стал отцом индийской ядерной программы.

Индии необходимо было решить, к какой категории отнести художников, принадлежащих двум цивилизациям. Эта общественная и частная дилемма ярко отразилась на жизни и творчестве выдающейся индийской художницы Амриты Шер-Гил, отец которой был сикхом из Пенджаба, а мать – венгерской еврейкой. Шер-Гил родилась в Будапеште, училась в Париже, стала зрелым художником в Индии. В своей картине «Две девушки» Шер-Гил изобразила свою «двойную» идентичность: темнокожая девушка с карими глазами сидит рядом со стоящей светлокожей девушкой с голубыми глазами, которая обнимает смуглую девушку за плечи, но их тела разделены белой тканью. Отражает ли этот двойной портрет самоощущение художницы (кто я? где я?) или ее восприятие окружающими?

Положение Магды Нахман-Ачарии похоже на положение Шер-Гил. Магда никуда не вписывается. В своих заметках Хильда Хольгер писала:

Европейское общество в Бомбее не оказывало особой поддержки <Магде> потому, что она была замужем за индийцем, а для индийцев ее искусство было слишком западным; но, по моему мнению, она была художником, чрезвычайно глубоко понимавшим страдания индийского народа[469].

В своем хвалебном очерке 1947–1948 годов «Магда Нахман: русский интерпретатор Индии» Герман Гетц, куратор Музея и картинной галереи «Барода» и член отборочной комиссии лондонской выставки, встал на сторону Магды, сравнив ее с иностранцами в других странах, которые в конечном итоге стали гордостью этих стран. Он писал:

Магда Нахман – один из лучших бомбейских художников – высоко почитается небольшим кругом знатоков искусства, критиков и образованных ценителей, но плохо воспринимается средним посетителем художественных галерей. Она удостоена многих наград. Для портретов ей позировали, в частности, и выдающиеся люди. Ее картины можно увидеть в нескольких индийских посольствах. Но ее имя лишь изредка звучит в суете официальной художественной жизни и в печати. <…> Те, кто пытается плыть на гребне растущего национализма, часто обращаются с ней как с аутсайдером. Она, поддерживающая больного инвалида – ветерана национально-освободительного движения, оттесняется в сторону во имя индийского национализма <…> Она не преклоняется ни перед какими официальными модами, которые в последующих поколениях вызовут только отвращение к показному блеску. Она просто пытается быть верной себе, своим темам, своему искусству. И вследствие этого ее творчество демонстрирует такое глубокое понимание индийской души. Нахман – художник между двумя цивилизациями, человек извне в поисках индийской души. Она тихая, скромная, чуткая.

Искусство Магды Нахман – зрелое, далекое от шума и суеты рынка; искусство молчаливой души, русское по своим традициям, интернациональное по своим качествам, индийское в своей глубокой и нежной чуткости[470].

Сама Магда писала Хоми Бхабха:

Я думаю, что, будучи 25 лет замужем за индийцем и пройдя с ним через все невзгоды, лишения и опасности изгнания и будучи гражданкой Индии, я имею право принять участие в выставке индийских художников. Более того, Индия не состоит из одного этноса. В конце концов, предубеждение против меня – это, в основном, предубеждение против цвета моей кожи, и трудно понять, как люди, которые пострадали от расизма, могут применять те же критерии к другим. Только чувство неполноценности и полное отсутствие воображения могут приводить к такому результату. Это сила психологической инертности, против которой невозможно бороться отдельному человеку. Только пробуждение гордости верного толка может улучшить положение.

Тем сильнее я благодарна Вам и госпоже Тиродже Вадим за готовность смело выступить против предрассудков подавляющего большинства и сражаться из идеализма даже в заведомо безнадежной битве[471].

Не многие в Индии знают, что часто цитируемые слова Хоми Бхабхи, которые украшают стены художественных галерей и используются в качестве эпиграфов в произведениях о современном индийском искусстве, взяты из его письма министру образования Маулане Азаду в защиту Магды Нахман-Ачарии:

Мы надеемся, что благодаря своей вновь обретенной свободе Индия станет ведущей страной Азии и одним из лидеров в области культуры. Добиться этого в художественной сфере она сможет не простым повторением древних форм, а созданием новых форм искусства, возможно, через синтез древнеиндийских и европейских художественных традиций[472].

Отвергнута была не только Магда. Отдел современного искусства на выставке мог бы быть гораздо шире. Каталог выставки «Искусство Индии и Пакистана», под редакцией сэра Ли Эштона, состоит из трех разделов – скульптура; бронза и текстиль; живопись – каждому из которых посвящена вступительная статья. Введение в раздел живописи написано Бэзилом Грэем, который начинает свой удивительно подробный и научно обоснованный очерк так: «На последующих страницах я пытаюсь суммировать нынешнее состояние знаний об индийской живописи разных веков, представленной на выставке, то есть с одиннадцатого столетия <до современности>»[473].

Последняя фраза его очерка подводит итог его взглядам на индийскую живопись: «После 1820 года наблюдается медленный, но неуклонный спад»[474]. Ни слова о более поздних событиях (кроме короткой статьи Грэма Рейнольдса о британских художниках в Индии). Длинная библиография каталога содержит лишь одну ссылку на современного индийского художника – статью Джона Ирвина о Джамини Рое (1944).

На пути современных индийских художников в получении признания среди своих современников внутри страны и за рубежом стояли серьезные препятствия. Как показывает следующая история, рассказанная Яшодхарой Далмией о поклоннике и коллекционере современного индийского искусства Эммануэле Шлезингере, взгляд на то, что следует считать по-настоящему индийским искусством, порой оказывался весьма недальновидным:

Шлезингер <…> перед своей смертью <в 1963 году> предложил пожертвовать свою обширную коллекцию картин, некоторые из которых сегодня бесценны, музею имени принца Уэльского <в Бомбее>. Однако это предложение было отклонено руководителями музея, которые считали, что современное искусство подражательно и, следовательно, не может считаться частью национального наследия[475].

Несмотря на разочарование, Магда продолжала и работать, и широко выставляться в Бомбее, что подробно документировано в газетах, каталогах и афишах того времени. Как и в России, она не была на переднем крае искусства. И все же она не была академическим художником. В ее работах определенный консерватизм сочетается с модернизмом. Ее модели изображены на фоне плоских поверхностей со стилизованными узорами и всплесками цвета. Магда была превосходным рисовальщиком. Хочется думать, что в этом и заключалась главная связь между ней и молодыми бомбейскими художниками-экспериментаторами: она была внимательна к их искусству и предоставляла им образцы и технику искусного рисунка.

Она также стала признанным и широко востребованным портретистом. Много заказов поступало от семей из высшего бомбейского общества. Большинство картин, которые я смогла найти в Мумбаи, были такими заказами. Разносторонняя художница, она работала маслом, акварелью, пастелью, гуашью, карандашом и углем. В обзорах отмечалось ее исключительное мастерство рисовальщика, перечислялись ее основные темы – по большей части изображения индийской бедноты, индийской природы и индийского классического танца – и ее исключительное мастерство в изображении глаз, в которых светится душевная глубина ее моделей.

Одна из самых важных выставок Магды прошла в 1947 году, как раз когда она получила отказ от лондонской выставочной комиссии, в чрезвычайно взыскательном культурном центре Бомбея – «Четане»: там находились ресторан, книжный магазин (с книгами по философии на английском и хинди), шахматный клуб, выставка индийских ремесел, школа индийского классического танца (Бхаратанатьям) и выставочное пространство для бомбейских художников. Центр также издавал небольшие брошюры, в которых обсуждались различные культурные явления, представленные в «Четане». Дело было в канун независимости, и страна была занята созданием новой национальной идентичности (неприятие Магды лондонской выставочной комиссией было одним из следствий этого болезненного процесса). Концепция индийского культурного возрождения имела большое значение для центра «Четана» (само это слово значит «пробуждение»), открывшегося в 1946 году в помещении бывшего ресторана в Рампарт-Роу – культурном центре города. Ресторан сразу стал местом встреч выдающихся деятелей индийской культуры, среди них – писатели Мулк Радж Ананд и Радж Рао, поэт Ниссим Иезекииль, антрополог Эвелин Вуд. Центр открыл свои двери для публичных обсуждений, проводившихся индийскими и европейскими специалистами, по таким темам, как «Философия и наука», «Психоанализ как введение в религиозный опыт», «Концепция кармы». В то же время активно вербовал участников шахматный клуб: «Шахматы – древняя индийская игра, и именно поэтому “Четана” с радостью поощряет деятельность клуба», – пишет Хоме Купер в брошюре «Четана». Ресторан «Четана» исповедовал научный подход к питанию, и в то же время его главной особенностью была творческая и интеллектуальная атмосфера, которая окружала посетителя:

На стенах картины, постоянно меняющиеся от выставки к выставке; по одной стене – книги, привносящие дух интеллектуальности и красочности; гобелены, которые создают ощущение интимности и серьезности. Когда у нас играет музыка, представлены танцы или проходят дискуссии, ресторан отходит на второй план, предоставляя дружелюбное пространство для этих занятий[476].

В Бомбее не наблюдалось недостатка в художниках. При этом выставочное пространство было чрезвычайно ограничено. «Четана» предоставила место для показа современного индийского искусства. Первым там выставлялся в 1946 году друг и ученик Магды, замечательный художник К. X. Ара. Выставка Магды открылась в конце этого сезона, 20 февраля 1947 года. Она выставила пятьдесят картин, среди которых были одиночные и групповые портреты, натюрморты и пейзажи маслом, гуашью и акварелью. На плакате выставки был изображен один из нескольких выполненных Магдой портретов знаменитой танцовщицы Шримати Шанта Рао, исполняющей классический танец Бхаратанатьям – подходящая тема для «Четаны».

Открывая выставку «перед изысканным обществом», судья Чагла высоко оценил искусство Магды Нахман, сказав: «Образы современной Индии, переданные в ее картинах, будут иметь очень большое значение для художников нашей страны. Художнику выпала важная роль в нынешний период трансформации, через который проходит Индия»[477]. Какая ирония! Чагла, в отличие от членов лондонской выставочной комиссии, которые отвергли Магду, основывал свою оценку ее работ исключительно на том, что он видел перед собой на стенах «Четаны», а не на происхождении художника.

По словам бомбейского законодателя художественного вкуса критика Рудольфа фон Лейдена, который писал для «Times of India»,

Видеть работы Магды Нахман всегда приятно, потому что рисунок у нее чистый, точный и выразительный. Ее линия прекрасно передает контур и подчеркивает изображаемую пластическую форму. Портреты Нахман очаровательны в своей идеализированной отрешенности. Ее портреты индийцев и индианок, одиноких и в группах, несут в себе эту мечтательную отрешенность, которая оттенена неестественно большими темными глазами. «Крестьяне» <рис. 40> – это крупная композиция маслом, которая привлекает своим достоинством и глубиной сочувствия[478].

В этой же рецензии фон Лейден обращает внимание на портреты «известной индийской танцовщицы» работы Магды.

Рудольф фон Лейден был не единственным критиком в Бомбее, высоко оценившим работы Магды. Другим был Р. Чаттерджи, который писал в газете «Bharat Jyoti» о Магде – «известной личности в художественных кругах Бомбея»:

После долгих странствий она выбрала своим домом Индию. Она уже некоторое время живет в этой стране и, следовательно, смогла получить истинное представление об индийском характере. Образы бедных и обездоленных, появляющиеся во многих ее произведениях, отражают ее подлинные социальные симпатии – и это помимо ее внутреннего интереса к ним как к достойным предметам художественного изображения [479].

Высоко оценивал творчество Магды и Герман Гетц:

Рис. 40. Магда Нахман. Крестьяне (Каталог Бомбейского художественного общества, 1946)

Как и Амрита Шер-Гил, она <Нахман> не художник снов, а портретист, интерпретатор вещей и людей, которых видит. Как и Шер-Гил, она пытается проникнуть в сердце и душу своих моделей. И все же ее искусство совсем другое. В нем нет высокого напряжения, трагедии под маской высокомерия, которые характерны для жизни и творчества Шер-Гил. Она тихая, скромная, чуткая. У нее нет ни утонченных великолепных красок, ни напыщенного самолюбования Шер-Гил. Подобно Леону Баксту (который, однако, был также колористом-новатором), она прежде всего рисовальщица, превосходная рисовальщица.

Ее изображения сельских жителей, ремесленников, нищих, танцовщиц и т. д., как и у Шер-Гил, создают целый мир определенного социального круга, жизненного опыта, жизни души – и все это посредством незначительного, но тонко уловленного жеста, почти незаметной линии на лице, изгиба шеи или руки, еще какого-то необычного жеста или выражения, взгляда, брошенного совершенно неосознанно, но чрезвычайно глубоко уловленного, не низведенного до уровня социальной условности, до преувеличенной «живописности», но способного очень многое сказать о скрытом за ним кипении жизни[480].

«Мальчик, сидящий на корточках» – превосходный пример мастерства Магды в области рисунка (рис. 41). Кажется, что рука художника, не отрываясь от бумаги, провела непрерывную изогнутую линию от макушки до стопы. Мы видим ту же технику в контуре фигуры танцующей Хильды Хольгер (рис. 42), только здесь линия не передает покой, а движется в пространстве. Как говорил своим ученикам учитель Магды Бакст:

Смотрите, как у японцев. Делайте все время так, чтобы проходить углем по всей линии сразу, а не склеивать ее из кусочков. Чтобы линия лилась, проводите ее всю одним сильным движением[481].

Именно это и делает Магда на своих рисунках.

Рис. 41. Магда Нахман. Мальчик, сидящий на корточках, 1949 (любезно предоставлено John Burns)

Рис. 42. Магда Нахман. Хильда Хольгер в костюме синего ангела (Hilde Holger Archive © 2001 Primavera Boman-Behram, London, UK)

Рецензии на выставки Магды регулярно появлялись в бомбейских газетах. После посещения выставки Магды в 1947 году художественный критик X. Кон писала в газете «Jewish Advocate»:

При посещении выставки работ Магды Нахман можно свободно бродить по ней и наслаждаться красотой увиденного, не переживая о том, относятся ли картины к «модернизму», «импрессионизму» или к чему-то еще, оканчивающемуся на «изм». Магда Нахман, когда ее спрашивают о ее склонностях или задачах ее искусства, прямо отвечает, что у нее нет ни того, ни другого. Она просто изображает то, что видит, и продолжает писать. При взгляде на портрет, написанный Магдой, мы чувствуем, что она видит изображаемого человека насквозь и раскрывает его душу[482].

Тот же критик писал, что искусство Магды возвышает душу. Этому вторит и лама Анагарика Говинда:

Картины Магды Нахман никогда не бывают сенсационными: она не пытается навязать себя зрителю с помощью экстравагантности сюжета или композиции, но ее работы всегда убедительны. В ее картинах присутствуют спокойная объективность и точность выражения, которые четко отражают, что именно художник видел и чувствовал. Она не пытается навязать другим собственное мнение или чувства по отношению к окружающему миру; скорее она дает своим моделям – будь то люди, животные или неодушевленные предметы – возможность говорить с ней и раскрываться через их естественные формы[483].

«Спокойная объективность», внимание и уважение к своему предмету и честность в отношении к себе и к миру, бесхитростность – эти характеристики снова и снова встречаются в описании Магды и ее искусства.

Магда заняла прочное место в художественном мире Бомбея.

Глава 14

В поисках картин Магды

В музеях Мумбаи картин Магды не оказалось. Ситуация в городе, по большому счету, оправдывает жалобы социальных критиков на то, что общество потребления превратило искусство в товар. В городе процветает несколько известных индийских и европейских аукционов, торгующих предметами искусства. Картины индийских художников, развешанные в частных галереях и на аукционах, могли бы украсить стены величайших музеев современного искусства. Увы, они выставляются только в течение нескольких дней, а затем продаются в частные руки и превращаются в инвестиции, которые исчезают в хранилище до следующей продажи.

К концу пребывания в Мумбаи я получила электронное письмо от кинорежиссера, с которым познакомилась в гостях у Акбара Падамзее:

Сегодня вечером в Танна-Хаус (между кинотеатром «Регал» и собором Вудхауз) состоится предпросмотр лотов художественного аукциона, с 6:30 до 9:30. Также открытие выставки в галерее Сакши на Артур Бандерроуд.

Открытие выставок и предпросмотры на аукционах стали для элиты Мумбаи важными событиями сразу после создания Бомбейского художественного общества в 1888 году. Так было и в тот вечер в Танна-Хаус, где один из старейших и наиболее известных аукционов в Мумбаи – «Пандол арт гэллери» – выставил на продажу работы Хусейна, Бадри Нараяна, Ары, К. Г. Субраманяна – прославленных индийских художников. Вместе с произведениями современного искусства там же была выставлена древняя и более поздняя (XIX век) индийская скульптура.

Такие «рауты» часто проходили и во времена Магды. Я вошла в зал при оглушительном гуле голосов и реве музыки. Официанты разносили закуски на подносах. Посетители, элегантно одетые, с бокалами в руках, угощались. Никто не обращал внимания на развешанные и расставленные экспонаты, или так только казалось? Должно быть, кто-то все-таки пришел сюда не только пообщаться, потому что за четыре дня большая часть лотов была продана.

Джеру Чавда, дочь художника Шиавакса Чавды, который вместе с Магдой оформлял спектакли Хильды Хольгер, была моим гидом на этом показе. Она водила меня от картины к картине и от скульптуры к скульптуре и рассказывала мне о художниках или излагала мифы, изображенные в бронзе. К нам присоединились некоторые гости, которые, судя по всему, очень мало знали о том, что перед ними выставлено. На следующий день в безлюдных залах Танна-Хаус стояла тишина, и мы смогли более внимательно рассмотреть экспонаты.

Этот предпросмотр стал одним из самых ярких моментов моего визита в Мумбаи, хотя, возможно, именно он и помешал мне найти картины Магды. Незадолго до моего приезда в Мумбаи «Пандол арт гэллери» распродал имущество брата Хоми Бхабхи – Джамшеда, его единственного наследника. В коллекции Хоми Бхабхи могли быть картины Магды. К тому же Ширин Сабавала утверждала, что Магда сделала несколько портретов близкого друга Бхабхи и его доверенного лица Тироджи Вадии. Какой-то из этих портретов мог быть у Бхабхи. Каталог этого аукциона содержал в себе предметы высочайшей ценности: изысканную утварь и мебель, выполненные известными индийскими мастерами, ткани, ковры, а также скульптуры и картины современных индийских художников. Увы, Магды среди них не оказалось. Тем не менее я позвонила мадам Пандол, рассказала о связи Магды с Хоми Бхабхой и спросила, не было ли ее работ в наследии Бхабхи. Она сказала, что в коллекции были картины, не выставлявшиеся на продажу, потому что они были без подписи и остались ^атрибутированными. Не могла бы я прислать ей несколько примеров работ Магды? Я сделала это сразу, то есть как только у меня снова включился интернет – связь была постоянной проблемой.

Как я поняла впоследствии, «Пандол арт гэллери» была слишком занята подготовкой прибыльной продажи в Танна-Хаус, чтобы обратить внимание на не способную принести никакого дохода Магду. Так что наша переписка, к сожалению, ничем не кончилась. Возможно, в будущем картины Магды обнаружатся в кладовых Пандолов.

Я продолжала поиски работ Магды. Узнав от коллеги, который занимается историей австрийских беженцев в Бомбее, что в музее Барода в городе Вадодара, где Герман Гетц был хранителем отдела живописи, имеется четыре картины Магды, я написала администратору музея, а также преподавателю искусствоведения в местном университете с просьбой подтвердить, что эти картины действительно имеются в собрании музея, и попросила предоставить мне возможность увидеть их, если они находятся в запасниках. После длительного молчания я наконец получила ответ от преподавателя, что про такую художницу или ее работы в Вадодаре не знают. Из музея мне не ответили.

У меня была еще одна связь с Вадодарой. Удача, а также эффективность алгоритма поиска в Гугл привели меня к Ашишу, сыну Мохана Хокара, индийского историка танца и первого заведующего кафедрой танца в университете Бароды. Ашиш сохранил архив отца, посвященный истории танца, части которого периодически выставляет. В поисках Магды в интернете я обнаружила, что написанный ею портрет индийской танцовщицы был показан на выставке, организованной Ашишем. Я написала ему, и благодаря нашей переписке мы быстро обнаружили общий профессиональный интерес – портреты танцоров.

Ашиш родился в Бароде (как тогда назывался город Вадодара). Он знал кураторов музея и был тесно связан с жизнью города. Кроме того, так случилось, что во время моего пребывания в Мумбаи Ашиш проводил в университете Бароды конференцию по разным видам индийского классического танца, и он пригласил меня выступить с докладом о Магде и ее изображениях танцовщиц.

Однажды Ашиш написал мне, что, когда он сортировал и каталогизировал огромный архив отца, из пачки бумаг ему на колени упала газетная вырезка. Он приложил отсканированную копию. Это было сообщение из бюллетеня «Free Press» от января 1951 года о госпитализации Магды Нахман и о том, что в Институте иностранных языков в Бомбее в поддержку больной художницы организована выставка ее работ. Иными словами, отец Ашиша знал о Магде.

Неудивительно, что Мохан Хокар знал о Магде и сохранил газетную вырезку. Во-первых, некоторые из ее картин были куплены Германом Гетцем для музея Бароды, среди них – две танцовщицы, и Мохан Хокар мог их видеть. Во-вторых, он знал о Магде по ее картинам с изображением танцовщиц. Один из таких портретов появился на обложке первой современной истории индийского танца, «Танец в Индии» Говиндраджа Венка-тачалама (1947). Магда изобразила знаменитую танцовщицу Бхаратанатьям Шримати Шанта Рао. Когда я наконец попала в Вадодару, Ашиш подарил мне суперобложку этой книги с портретом работы Магды – она хранилась в архиве его отца. Это был чрезвычайно щедрый подарок (рис. 43).

Рис. 43. Суперобложка книги Dance in India («Танец в Индии», автор Govindraj Venkatachalam, Nalanda Publications 1947). Портрет танцовщицы Шримати Шанта Рао работы Магды Нахман (собственность автора)

Ашиш прислал мне еще одну копию – портрет работы Магды из журнала «Dance Magazine» (Нью-Йорк, октябрь 1952). На нем изображена танцовщица и историк восточного танца Ксения Зарина, родившаяся в эмигрантской русско-еврейской семье в Брюсселе. Она много путешествовала по Азии, изучала, фотографировала и описывала танцы местных народов. Магда изобразила Ксению Зарину в традиционном персидском костюме; волосы, заплетенные во множество косичек, кружатся вокруг тела в классическом персидском танце. К моему восхищению и удивлению, я нашла оригинал этого портрета в Мумбаи, в коллекции Шаред Патель[484].

Ашиш любезно организовал мой визит в Вадодару, где я должна была принять участие в конференции. Конечно, главная цель моей поездки состояла в том, чтобы увидеть картины Магды. К тому времени я уже точно знала, что ее картины в музее имеются, потому что Ашишу удалось заполучить фотографии двух из них.

Музей был построен и открыт для публики в 1895 году Саяджи Рао Гэквадом III (1863–1939), махараджей княжества Барода. Образцом послужил Музей Виктории и Альберта в Лондоне, с добавлением некоторых естественно-научных залов. Богатейшее собрание включает в себя искусство Египта, Бирмы, Мали и Китая; старинную индийскую бронзу; резное дерево; изделия из слоновой кости; предметы из камня, найденные при археологических раскопках; индийские миниатюры (по которым Гетц был специалистом) и индийские музыкальные инструменты. Музей является национальным достоянием.

Автор целого ряда успешных социальных реформ, сторонник гармонии между мусульманами и индусами, махараджа Саяджи Рао смотрел на искусство непредвзято. В разгар дебатов о том, что следует считать подлинным индийским искусством, он добавил к своей музейной коллекции, богатой доколониальным индийским искусством, галерею европейских картин, как бы говоря, что все искусство подлинно и имеет право на место под солнцем или, по крайней мере, в его музее.

Когда я пришла в музей, дверь в галерею индийского современного искусства, где должны были находиться картины Магды, оказалась запертой. На ней висели большой амбарный замок и старая пожелтевшая записка, в которой объяснялось, что смотрителей в этот день нет. В панике я бросилась искать куратора, но безрезультатно, а день подходил к концу.

На следующий день в кабинете директора музея я нашла двух кураторов. Мы поднялись на второй этаж, и они открыли эксную коллекцию близкой подруге Шаред Патель, которая любезно позволила мне сфотографировать две картины Магды: портрет Ксении Зариной в персидском костюме и девушку, стоящую на коленях на полосатом одеяле на фоне широколиственных растений. К сожалению, из-за низкого качества фотографий они не могут быть воспроизведены здесь. позицию, которая оказалась узким коридором, по стенам которого висели сокровища. Здесь были собраны картины наиболее значимых современных индийских художников. Среди них оказалось две работы Магды: картина маслом «Брат и сестра» (1944; рис. 17 цв. вкл.) и «Листья» (без даты). Впервые я увидела картины Магды на стене музея и в хорошей компании – среди произведений Джамини Роя, Н. С. Бендре и Фрэнсиса Ньютона Соузы. Магда оказалась представлена в одном из лучших музеев страны.

Еще две картины, изображающие балийских и яванских танцовщиц, нашлись в другом зале с названием «Большая Индия», в котором располагались экспонаты из соседних стран. Я рассматривала этот полутемный зал в предыдущий день, не заметив картин Магды: они висели в верхнем углу, над витриной с предметами из Бали, в полной темноте. Обе картины были написаны в 1948 году, что означало, что их приобрели после получения Магдой отказа от лондонской отборочной комиссии. Что может быть лучшим подтверждением ее признания как индийского художника?

Рис. 44. Магда Нахман. Серимпи/Serimpi. Яванский придворный танец (акварель, Baroda Museum and Picture Gallery, Vadodara, India).

Кураторы помогли мне найти профессионального фотографа, который сделал отличные снимки (рис. 44 цв. вкл.). Они объяснили замок на двери галереи современного искусства тем, что это помещение «ремонтировалось», что, конечно, не объясняет записку о нехватке обслуживающего персонала. Внутри зала в проем открытого окна были воткнуты палки, чтобы защититься от голубей. Стены были покрыты влагой. Печальное зрелище.

Глава 15

Родная душа

Сюрприз ожидал меня в главном музее Мумбаи, бывшем Музее имени принца Уэльского, который теперь известен как Музей Чхатрапати Шиваджи Махарадж Васту Санграхалая. (По большей части его называют просто «Музей», поскольку даже местным жителям трудно запомнить или произнести такое длинное название.) Постоянные экспозиции музея делятся на несколько категорий: искусство, археология и естествознание. Кроме того, имеются галереи для временных индийских и зарубежных художественных выставок и библиотека книг по искусству. К сожалению, архива в музее нет.

Я бродила по залам, переходя из одного в другой, точно не зная, что ищу. Иногда меня привлекали миниатюры эпохи Моголов, иногда резьба из слоновой кости. Я случайно наткнулась на зал с табличкой «Тибетское искусство». И вдруг я поняла, что смотрю на фотографии и наброски, сделанные одной из ближайших подруг Магды в Бомбее, Ли Готами, во время экспедиции в Тибет. Ли и ее муж, лама Анагарика Говинда, провели 1947–1949 годы в Цапаранге и Толинге, в западном Тибете, документируя в фотографиях и зарисовках культуру, которая исчезла двадцать лет спустя в ходе Китайской культурной революции. В течение года я пыталась отыскать какие-либо документы, связанные с Ли Готами, в надежде найти письма Магды. И вот в моих руках оказалась нить, которая могла привести меня к ней.

На входе в галерею висело объявление о том, что в книжном магазине музея продается книга о коллекции Готами. Я бросилась вниз в книжный магазин, купила небольшую книжицу, тут же прочитала ее и побежала искать директора или куратора, который мог бы сказать мне, у кого была приобретена коллекция Готами. Не тут-то было! После нескольких телефонных разговоров, электронных писем и опять телефонных звонков я так ничего и не узнала. Никто в музее не мог ничего сказать о происхождении коллекции. Я была чуть ли не в отчаянии. (Как ответила мне директор другого мумбайского музея на мой вопрос об архиве: «Архив? Мы не занимаемся историей!»)

В один из тех дней меня пригласили на обед знакомые, которым меня представила Ширин Сабавала: у них был портрет работы Магды. На обеде было несколько гостей. Я начала жаловаться на то, как близко я подобралась к Ли Готами и все же как она по-прежнему далека, и услышала, что моя хозяйка была в родстве с Ли Готами и что одна из гостей ходила в школу с ее племянницей и может меня с нею познакомить. Рошан Купер, племянница Готами, жила в Пуне, куда я собиралась через несколько дней в поисках еще одной картины Магды.

Об этой картине в Пуне я узнала от коллеги, который рассказал мне о работе Магды в собрании музея Бароды. Он слышал о портрете миссис Вуд, чей сын, кажется, жил в Пуне. Интернетный поиск европейского имени Вуд в Пуне сразу выдал имя философа Ананды Вуда и адрес его электронной почты. Я написала ему и получила любезный ответ – это было еще до моей поездки в Индию. Ананда был сыном Камалы и Эвелина Вуд. Камал была преподавателем английского языка и литературы и директором колледжа Эльфинстоун в Бомбее. Она была замужем за Эвелином Вудом, английским антропологом. Ананда сказал мне, что имя Магды Нахман он знал с детства, потому что вырос с двумя портретами своих родителей, написанными ею. Другой портрет работы Магды Нахман, о котором он знал и писал мне, – изображение покойного индийского художника Джехангира Сабавалы, мужа его тети Ширин, находился в Мумбаи. Ананда посоветовал мне позвонить Ширин Сабавала, когда я буду в Мумбаи (именно так я и познакомилась с Ширин).

Наконец я добралась до Пуны и позвонила Ананде, чтобы договориться о встрече с ним и с племянницей Ли Готами – Рошан Купер. Еще раньше Ананда сообщил мне, что портрет их матери хранится у его сестры Лилы в Анн-Арборе, в Мичигане. Я безрезультатно пыталась связаться с Лилой и по телефону, и по электронной почте. На момент моего посещения Пуны она преподавала историю искусств в школе Сахьядри (основанной Джидду Кришнамурти) в Западных Гатах, недалеко от Пуны. Познакомившись с Анандой в Пуне и узнав, что у него нет никаких картин Магды, я решила просто поехать к Лиле в школу, но она неожиданно позвонила сама, и мы прекрасно поговорили. Она также с раннего детства помнила портреты своих родителей и то, что все ими восхищались. Действительно, портрет матери хранился у нее. (Ширин Сабавала утверждала, что этот портрет ее сестры, Камал Вуд, был одной из лучших работ Магды.) Портрет ее отца, Эвелина Вуда, распался от времени, и она выбросила его, даже не сфотографировав, о чем теперь сожалела. (Я знала, как картины Магды могут рассыпаться под пальцами, если за ними специально не ухаживать – то же происходило с некоторыми из них в архиве Хильды Хольгер в Лондоне. Магда рисовала на самой дешевой бумаге, возможно, из-за нехватки денег или потому, что в военные годы была доступна только такая бумага.) Лила сказала, что она скоро вернется в Анн-Арбор, позвонит мне и отправит скан портрета. Это был наш первый и последний разговор. Ни на письма, ни на звонки она больше не отвечала.

Камал Вуд и ее сестра Ширин Сабавала, чьи портреты написала Магда, принадлежали к высшему слою бомбейского общества. Как могла нищая и еще никому не известная художница получать заказы от таких людей сразу после прибытия в Индию? Кроме того, она сразу стала членом Бомбейского художественного общества. Мумбайский историк доктор Наваз Моди, работающая над биографией мадам Камы, видной деятельницы индийского освободительного движения, предположила, что мадам Кама дала Ачарии рекомендательные письма. Мадам Кама происходила из известной бомбейской семьи парсов. Она, как и Ачария, боролась за свободу Индии, жила в Париже и стала преданным другом Ачарии во время его пребывания в Европе. Перед отъездом в Бомбей Магда и Ачария виделись с мадам Камой в Париже.

В Бомбее Ачария и Магда познакомились и подружились с Ли Готами и ее мужем, ламой Анагарикой Говиндой. Подобно им, Ли Готами и лама Анагарика Говинда были парой «смешанной расы». Ли Готами (1906–1988), настоящее имя которой – Рутти Петит, родилась в богатой семье парсов. Она была художником, писателем, фотографом и путешественником. Еще будучи молодой женщиной, она стала называть себя Рати и часто подписывала свои работы этим именем. Я видела картины с такой подписью в каталогах Бомбейского художественного общества вместе с картинами Магды, не подозревая, что Рати и есть Ли. Теперь я увидела оригиналы ее картин в доме Рошан. Ли тщательно задокументировала экспедицию в Тибет. Ее заметки, газетные вырезки (экспедиционные репортажи публиковались в «Times of India», «Illustrated Weekly of India»), а также вся корреспонденция, связанная с поездкой, были тщательно сохранены. К сожалению, никакие другие документы не попали в аккуратно переплетенные альбомы, которые Рошан мне показала. Коллекция фотографий и зарисовок, которую я видела в тибетском зале, была подарена музею Рошан и ее сестрой.

Рати Петит получила воспитание, традиционное для девушки из высшего класса. Она окончила женскую школу Хитфилд в Лондоне, а затем поступила в колледж Св. Ксавьера в Бомбее. Не доучившись в колледже, она кинулась в бурную светскую жизнь Бомбея, вышла замуж, развелась и, вопреки желанию своих родителей, поступила в Сантиникетан – международный университет, основанный Рабиндранатом Тагором близ Калькутты, где провела двенадцать лет, с 1934 по 1946 год. В 1942-м она стала последней ученицей художника Абаниндраната Тагора, племянника Рабиндраната, который в 1920-е возглавил индийскую ретроспективную художественную школу.

Я склонна думать, что Рати и Магда ощущали родство душ и, несмотря на различия в характере и большую разницу в возрасте, им не приходилось ничего объяснять друг другу – в их прошлом было много общего. У них было схожее воспитание и художественное восприятие. Учеба Магды в одной из лучших гимназий Санкт-Петербурга и художественные вкусы, полученные от Бакста, напоминали образовательный опыт Рати. Учителя оказали большое влияние на их развитие как художников репрезентативного направления, которые чурались беспредметности и «измов». Обе благодарили своих учителей за дар нового видения мира.

Рати познакомилась с Магдой во время своего визита из Сантиникетана в Бомбей, где ей должны были вручить награду Бомбейского художественного общества. В некрологе Магды Рати вспоминает, что, услышав от своей сестры о художнице Магде Нахман и о ее желании познакомиться с ней, она ответила:

Как странно, ведь я с нетерпением жду встречи с Магдой Нахман с тех пор, как увидела ее картины бог знает сколько лет тому назад <…> С годами наша дружба становилась все теплее и теплее, и я не думаю, что у меня был другой друг, настолько дорогой и близкий сердцу как Магда. Хотя разница в возрасте между нами была значительной, мы ощущали полную гармонию мысли и духа, и я знала, что могу сказать ей все, что угодно, как если бы говорила это самой себе… Мне вскоре стало ясно, что Магда Нахман была великим человеком, чье понимание всех вещей, больших и малых, было совершенно поразительным. Магда была выдающейся личностью[485].

Рати влюбилась в ламу Анагарику Говинду (1898–1985). Она приняла буддизм и сменила имя на Ли Готами. Они поженились в 1947-м. Настоящее имя ламы Говинды было Эрнст Лотар Хоффман; он родился в Вальдхайме, в Германии, был сыном немца и боливийки. Именно в доме Магды и Ачарии на Уалкешвар-Роуд состоялся свадебный прием в честь Ли и Говинды. (Брак стал страшным ударом для семьи Ли.)

В 1945 или 1946 году Ли привезла Магду в поместье своей семьи в Матеране, в Западных Гатах, в место захватывающей дух красоты. Рошан вспоминает, что тетя рассказывала ей, как они с Магдой ходили на рынок или в деревню, чтобы рисовать крестьян и ремесленников, или в дикие места, чтобы писать пейзажи. Акварельный пейзаж, который показала мне Рошан, был сделан там. Характерно, что на этой картине Магды вилла хозяев едва различима среди листвы за помещениями слуг, которые занимают передний план (рис. 45 цв. вкл.).

Рис. 45. Магда Нахман. Пейзаж в Матеране, 1945 (акварель, любезно предоставлено Roshan Cooper)

Во время этого визита Магда написала много картин, в том числе большое «известное полотно» (по словам Ли) под названием «Подземелье» (или «Красная земля»), а позже в Бомбее она написала замечательный портрет Ли (обе картины воспроизведены в некрологе Магды). Где эти картины, как и многие другие, написанные в Матеране и в Бомбее? Картины с выставки работ Магды, открывшейся в Институте иностранных языков через несколько часов после ее смерти, были проданы за тысячи рупий. В 1952 году Чарльз Петрас, директор Института иностранных языков, организовал вторую посмертную выставку работ Магды в недавно созданном филиале института в Нью-Дели. И наконец, после ее смерти Ачария предпринял отчаянную попытку организовать в Лондоне показ ее картин. Альберт Мельцер писал в своей книге «Не умею рисовать золотых ангелов: шестьдесят лет жизни и анархистская агитация»:

Я неожиданно получил от Ачарии просьбу устроить художественную выставку работ его спутницы Магды Нахман, которая только что умерла. Она стала его женой в Москве в начале двадцатых годов, когда он был пылким молодым индийским националистом и работал с Коминтерном, пока не утратил иллюзий относительно государственного коммунизма. Они переехали в Берлин и разделили тяжесть изгнания. Там она состоялась как художник и была представлена на знаменитой гитлеровской выставке дегенеративного искусства. Им удалось переехать в Бомбей. Здесь она начала с нуля, обратившись к изображению индийских тем. <…> Ачария писал мне в отчаянии, что он не может смириться с мыслью, что ее забудут, и попросил меня устроить выставку в Лондоне. К сожалению, Ачария внезапно умер. Индийские власти заблокировали экспорт картин Магды, заявив, что на них претендует законная вдова Ачарии, на которой он женился в пятнадцать лет по родительской воле и которую не видел полвека с лишним. Вдова считала, что на нее неожиданно свалилось сокровище. Так картины исчезли из виду[486].

Воспоминания Мельтцера дали мне два направления для поиска работ Магды: посмотреть среди работ, выставленных в 1937 году на нацистской выставке «Дегенеративное искусство», и попытаться найти родственников Ачарии в Ченнае / Мадрасе, где работы Магды могли оказаться после его смерти.

Списки работ, представленных на выставке «Дегенеративное искусство», доступны из разных источников. Они несколько отличаются друг от друга и некоторые действительно включают имя Магды. Однако ее участие в этой выставке установлено не окончательно. В главной регистрационной ведомости выставки, которая хранится в Музее Виктории и Альберта в Лондоне, имени Магды нет, хотя в ней упоминаются несколько названий картин неизвестных художников. Может ли Магда быть одной из них?

Второе направление привело меня к родственникам Ачарии в Ченнае. Благодаря чудесам интернета и везению, которое сводило меня с преданными своему делу архивариусами, я узнала имя и номер телефона родственника Ачарии в Ченнае еще до того, как приехала в Индию. Однако человек на другом конце телефонного провода не мог меня понять, а я не понимала его, хотя мы оба говорили по-английски! Что делать? Снова мне повезло. Основной язык Ченная – тамильский. В институте Тата, в архиве которого я работала, есть математический факультет, и так уж сложилось, что многие индийские математики – тамилы. Так что мне просто оставалось попросить тамильского математика позвонить в Ченнай от моего имени и поговорить с родственниками Ачарии по-тамильски. Результатом этого звонка стал электронный адрес моего телефонного собеседника, что значительно упростило наши переговоры. Наконец я получила следующее письмо от господина Шриниваса:

Уважаемый профессор Лина,

Я говорил с г-ном Партхасарати. Он утверждает, что, когда г-н М. П. Т. Ачария умер в Мумбаи, никого из его родственников не было рядом. Насколько ему известно, картин или других вещей Ачарии у кого-либо из его родственников в Мадрасе или Бангалоре нет. Говорили, что все его имущество было разграблено местными жителями.

Вам не стоит приезжать в Мадрас только для этой цели.

С наилучшими пожеланиями,

М. Д. Шринивас

Так где же картины Магды? Время от времени какая-то из ее работ всплывает, чтобы снова исчезнуть. Несколько лет назад на eBay была выставлена картина «Индийский мальчик», которая была продана анонимному покупателю за 300 долларов. В 1990-х портрет ученицы Хильды Хольгер, Нергеш, в клоунском костюме по эскизу Магды был кем-то куплен и потерялся вместе с покупателем (картина известна только по фотографии). Коллекционер из Израиля нашел меня в интернете, потому что у него есть две картины Магды. Коллега, работавший в Архиве металлургической компании Тата в Джамшедпуре, нашел и прислал мне копию картины Магды «Девушка из Пуны», воспроизведенную в календаре компании за 1962 год (календарь называется «Четвертый календарь, посвященный воспроизведению достойных примеров современной индийской живописи»). Несколько лет назад еще одна картина была куплена индийским журналистом у уличного торговца в Мумбаи (рис. 46 цв. вкл.).

Рис. 46. Магда Нахман. Портрет женщины из провинции Махараштра, масло (любезно предоставлено Brian and Darryl D’Monte)

Рис. 47. Магда Нахман. Портрет молодого человека, Бомбей, 1945 (коллекция автора)

Три коллекционера обнаружили мой сайт, посвященный Магде и ее мужу, и прислали мне сканы картин Магды из своих коллекций. В 2015 году мне тоже посчастливилось найти картину Магды на eBay: портрет юноши, написанный в 1945-м (рис. 47 цв. вкл.)[487].

Глава 16

In Memoriam. Памяти Магды Нахман

Ли Готами была не единственным человеком, оплакивавшим Магду. Магда, беженка, умерла далеко от родной земли, но она была окружена любящими друзьями. Как говорит Хильда Хольгер в своем некрологе, у Магды «было много хороших друзей, которые души в ней не чаяли так же, как и я». Другая мемуаристка, Ирен Порилл, вторит этому: «<Магда была> небольшого роста, полноватая, с очаровательным лицом. Она помогала еще не признанным молодым художникам, которые обожали ее. У Магды было много друзей, которые искренне ее любили»[488]. Вдали от родины Магда оказалась в месте, которое могла назвать домом. Ведь что такое дом, если не преданные и любящие друзья?

После смерти Магды на страницы газет и журналов полились воспоминания о ней. «Тихая, застенчивая, искренне доброжелательная», по словам Гетца, она затронула много сердец. Некрологи были данью уважения ее «искренности и ее ненависти ко всему показному и лживому, ее врожденной доброте, ее чувству юмора и жизнерадостности»[489]. «Господин Оскар Браун, главный судья Бомбея, открывший посмертную выставку <Магды Нахман>, воздал должное отваге художника, ее разносторонним способностям и необыкновенному дару глубокой человеческой интуиции». Он назвал ее «удивительной леди»[490]. В «Times of India» Рудольф фон Лейден писал:

Не стало великой маленькой леди художественного мира Бомбея. Как и подобает художнице, она умерла «в упряжке». Каждый, кто унесет с этой выставки одну из ее картин, унесет часть приветливой, щедрой и трагической фигуры, которой была Магда Нахман. Будучи одной из бесчисленного множества преследуемых в Европе, она инстинктивно понимала тех, кто стоит на обочине, пока жизнь проходит мимо, и писала их не с жалостью, а с сочувственным осознанием трагедии и достоинства простых бедных людей.

Молодое поколение бомбейских художников нашло в ней преданного друга и понимающего критика. <…> Она принимала и поощряла тех, кто искал новые горизонты. Они будут помнить ее сердечность и мужество, с которым она прошла по жизни, хотя та была к ней далеко не ласкова[491].

Газета «Free Press Bulletin of Bombay» отмечала, что «великая старая леди художественного мира Бомбея, которая была верным другом и понимающим критиком молодых художников, ушла в мир иной. <…> Ее жизнь была непрерывной отважной борьбой с превратностями судьбы, которые сломали бы более слабый характер и ожесточили бы менее благородную душу»[492]. Даже при жизни Магды современники обращались к ней в прессе со словами нежности и уважения. Ведущий художественный журнал того времени «Marg» в обзоре выставок, состоявшихся в первом квартале 1950 года, объявлял о ее персональной выставке: «Выставка великой старой леди Бомбея Магды Нахман прошла как обычно в залах Института иностранных языков. В ее картинах ощущаются привычная мягкость цвета и человечность»[493]. После смерти Магды в журнале «Marg» была выражена надежда, что «ее творческое наследие, которое несет на себе отпечаток лиризма ее личности, будет жить всегда»[494].

Чувство меланхолии охватывает меня при мысли, что «молодого поколения художников» Бомбея, помнившего ее, больше нет. Многие из них стали выдающимися живописцами, чьи картины попали в художественные музеи всего мира. Что бы могли они сказать мне о Магде? Иногда мне кажется, что некоторые из их картин несут на себе отпечаток уроков Магды. Глаза, которые смотрят с портретов Ары, или его обнаженная натура, нарисованная одним жестом, как мне представляется, ведут свое начало от Магды.

Некрологи дают некоторое представление о жизни Магды в Европе и в Бомбее. Лама Анагарика Говинда впервые услышал о Магде от друга-немца, приехавшего из Берлина, который был там знаком с художницей из России: «Эта русская художница изучала повадки животных. Удивительно, как она уловила особенности каждого». Он рассказывает, как она каждый день ходила в Берлинский зоопарк, проводя бесконечные часы среди животных, терпеливо создавая сотни набросков, пока не изучила их облик и каждое движение. Получается, что лама Говинда знал о Магде и Ачарии задолго до того, как нашел путь к «небольшому старомодному дому на Уалкешвар, который рядом с огромными бетонными многоквартирными зданиями на противоположной стороне улицы походил на испуганного ребенка, заблудившегося в высокой траве». Внутри он обнаружил Ачарию, Магду и их кошек: «Кошки чувствовали здесь себя в своем праве, как и картины, среди которых они ходили и сидели с полным безразличием, словно говоря, что на самом деле они – хозяева дома».

Это было именно то место, которое я нашла на Уалкешвар. Но кошек там не оказалось. Кошки редки в Бомбее. Однажды я видела кошку с котятами на вершине Малабар-Хилл, около храма. Может быть, они были потомками кошек Магды. Говинда продолжает:

Муж, по-видимому, разделял любовь Магды Нахман к животным. Он с живым чувством юмора рассказывал историю их странствий по Европе: о том, как они покинули Россию после революции, о трудностях, которые им пришлось пережить там и потом в Берлине, об их скитаниях в Германии, Франции и Швейцарии, и о решении в конце концов обосноваться в Индии[495].

Чего бы я не дала, чтобы присутствовать при этом рассказе! Я собирала по крупицам сведения о жизни этой четы: скудные описания, оставленные в случайном письме, лица на снимках, слухи. Записал ли лама Говинда более подробное воспоминание о своей первой встрече с ними?

Тем не менее даже крохи способны составить мозаику ушедшей жизни. «Чувство юмора» Ачарии, отмеченное ламой Говиндой, мне известно из рассказа самого Ачарии в его автобиографии о «героических поступках», которые он ставит в кавычки, хотя историки считают их героическими без кавычек. Его сущность отражается в его журналистике так же, как Магда видна в своей живописи. Говинда цитирует слова Магды: «Любые трудности и духовный опыт, которые выводят нас из рутины повседневной жизни, делают нашу душу более богатой, менее самодовольной, более открытой для неэгоистической стороны жизни». Возможно, слова ее воспроизведены не совсем точно, но я верю, что они выражают то, что она хотела сказать. Ли Готами записала голос Магды: «Да и вообще, смерть и жизнь – две иллюзии». В юности Магда изучала антропософию. Теперь в Индии индуизм и буддизм были ей так же близки, как в юности учение Рудольфа Штейнера. В своей статье в «Illustrated Weekly», в которую включены три картины Магды, лама Говинда пишет о ее исключительных познаниях в области индийской философии и религиозной литературы[496].

Еще одна мемуаристка, X. Кон, цитирует открытки, которые Магда ей писала:

Все кошки страшно меня полюбили и хотят спать со мной, а три кошки вместе – настоящая печка. Если я встаю, они идут следом; если мне удается юркнуть обратно в постель в надежде, что я от них избавилась, они немедленно возвращаются. Нельзя держать кошек в жаркой стране. Сейчас все кошки сидят на столе передо мной – трудно писать.

И еще:

Жара страшная, и я чувствую себя «сдувшейся» и лишенной вдохновения. Хотела бы съездить в Матеран месяца на два и рисовать там спокойно. Но это невозможно.

И еще:

Прошло уже три недели, как я отправила эскизы… даже подтверждения не получила. И вот так всегда. Остается только верить в чудеса, и они обычно происходят.

И еще:

Мы все еще живы каким-то чудом. При нормальном положении вещей мы бы должны были давным-давно умереть. Я совсем не переношу жару. Мне очень нужен отдых в прохладном климате, но в этом мне отказано[497].

Жалобы на жару появились незадолго до того, как Магда перенесла инсульт, который ее и убил. Ее здоровье было подорвано с юности, а индийский климат был для нее далеко не идеален. Несмотря на неблагоприятный климат и постоянную нехватку денег, она не только осталась «жива каким-то чудом», но и прожила жизнь достойно. Это отмечают и современники в своих воспоминаниях. Гертруда Мюррей Корреа пишет:

Даже в самые смелые и самые яркие моменты жизни большинство из нас способны разве что прикрыть завесой притворства безобразие и жестокость современного мира. Магда Нахман не только осознала это, но и, не дрогнув, доказала нам, что вокруг по-прежнему есть благородство, мужество, выносливость и любовь, которые способны радовать и приободрять души тех, кто помнит, что все мы люди[498].

На следующий день после открытия ее выставки «безутешные муж и друзья стояли на кладбище и смотрели, как ее опускают в могилу» (Ирен Порилл)[499]. Мне не удалось найти могилу Магды. В ее время в городе было только одно христианское кладбище: половина для католиков и половина для всех остальных христиан. В кладбищенском реестре имени Магды нет. Это не означает, что она там не захоронена – в Индии не очень любят вести точные записи. С другой стороны, ее лютеранское крещение, с которого прошел 61 год, скорее всего, мало что для нее значило, а в Индии ей стали близки различные восточные верования и индийская философия. Какой была ее вера ко времени смерти? О каком кладбище упоминается в некрологе?

Первой задачей, вставшей перед Ачарией после смерти Магды, было сохранить ее работы и сделать их более известными. В письме к Шивараму Каранту он писал, что желает сохранить их квартиру как мемориальную галерею Магды[500]. Он просил друга, лондонского анархиста Альберта Мельцера, найти галерею для выставки картин, оставшихся после жены. По желанию Магды он пытался написать автобиографию. Он сообщал Хэму Дею, видному бельгийскому анархисту:

Последние три года я болел и не писал друзьям за границей. Недавно моя жена и кормилица умерла, и я чувствую себя ребенком, о котором некому заботиться. Мне 65 лет[501].

К сожалению, годы Ачарии были тоже сочтены. Он умер 20 марта 1954 года, не успев организовать выставку Магды в Лондоне.

Эпилог

В конце мая 2016 года я прилетела в Петербург на открытие выставки «Круг Петрова-Водкина» в Русском музее, где были собраны работы учеников Кузьмы Петрова-Водкина, который в 1910-м, после отъезда Бакста в Париж, принял руководство художественной школой Званцевой. На выставке были представлены картины из запасников Русского музея, которые редко, если вообще когда-либо экспонировались, работы из других музеев и частных коллекций[502]. Выставка открывалась картинами Надежды Лермонтовой, Юлии Оболенской и Веры Жуковой – учениц Бакста. Была там и картина Магды. Далее шли работы более молодых художников, которые поступили в школу после отъезда Бакста и учились только у Петрова-Водкина, в том числе Раисы Котович-Борисяк – близкого друга Юлии и Магды. Впервые я видела оригиналы картин художников, которых узнала за последние шесть лет.

Картина Магды «Крестьянка», которая сильно отличается от ее индийских произведений, поразила меня (рис. 23 цв. вкл.). В настоящее время она хранится в Государственном музее изобразительных искусств Республики Татарстан в Казани. История ее такова. В 1916 году картина была куплена коллекционером Мясниковым, затем попала в хранилище Государственного музейного фонда в Москве, а в 1920-м, в числе других работ художников «новейших течений», экспонировалась на Второй государственной выставке искусства и науки в Казани и была воспроизведена в каталоге. После выставки картина была передана в Казанский музей вместе с другими работами, присланными Отделом изобразительных искусств Наркомпроса (ИЗО) с целью ознакомления народных масс с современным искусством. Но в 1946 году ее, в числе нескольких других работ, списали из фонда музея за формализм и как «не имеющую художественной ценности». Научный сотрудник музея Сагадат Шайхетдиновна Ишмуратова спрятала несколько опальных произведений, в том числе и работу Магды, в укромном уголке фондохранилища. Долгое время она хранила тайну, пока не передала картину молодому коллеге Анатолию Новицкому, которому удалось вынести ее из музея, откуда его уволили в 1968-м за «пристрастие к авангардному искусству». В 1992-м Новицкий вернул «Крестьянку» в музей. Теперь она снова выставлена там[503].

В этой картине Магды в подходе к цвету, композиции и перспективе чувствуется очевидное влияние Петрова-Водкина. Более ранние работы Магды – крымские пейзажи и портрет Цветаевой – написаны совсем в другой манере. Сама Магда считала себя все-таки ученицей Бакста, а не Петрова-Водкина.

К сожалению, «Крестьянка» прибыла в Русский музей, когда каталог выставки был уже отпечатан. Конечно, для меня она была главным экспонатом. Магда Нахман возвратилась в мир, из которого исчезла в 1922 году – девяносто четыре года тому назад. И в процессе возвращения Магда сотворила чудо: разрозненные члены ее семьи нашли друг друга. Благодаря моему сайту[504], посвященному ей, и другим публикациям в интернете со мной связалась не только швейцарско-британская ветвь семьи, потомки сестры Магды – Адель, но и правнучка ее другой сестры, Элеоноры, Наталия Александровна Микаберидзе, которая живет в Москве. По электронной почте я познакомила британских и русских родственников, которые не знали о существовании друг друга. А через некоторое время Наталия Александровна нашла потомков еще одной сестры, Эрны, с которой Магда жила в Ликино во время Гражданской войны. Эта ветвь семьи живет в Красноярске.

Хотя предки швейцарских и британских потомков семьи испытали свою долю трудностей в 1920-40-х годах в Швейцарии, судьба российских семей гораздо трагичней. В 1899 году старшая из сестер Нахман, Элеонора, вышла замуж за Джемса Шмидта, ученого, искусствоведа, впоследствии хранителя и заведующего отделом живописи Эрмитажа. У них было четверо детей, в образовании которых время от времени принимала участие и Магда – дома в Петербурге и во время летних каникул в Финляндии. Два мальчика погибли во время Гражданской войны: один утонул; другой умер от возвратного тифа, которым заразился в поезде, когда ехал обменивать вещи на продукты в деревне. Магда писала Юлии из Усть-Долысс об этих трагедиях.

Дочь Элеоноры, маленькая Магда, была арестована в 1924 году по сфабрикованным обвинениям. Ее отправили в Соловецкий лагерь. Через несколько лет, после героических усилий ее отца и с помощью Екатерины Пешковой, ей разрешили поселиться во Владимирской области. Магде было запрещено жить в больших городах, и вернуться домой в Ленинград она не имела права.

В конце 1920-х и начале 1930-х ее отцу, Джемсу Шмидту, пришлось стать свидетелем распродажи картин из Эрмитажа в обмен на твердую валюту. Он энергично боролся с этим, писал рапорты и, по словам его правнучки, «отчаянно старался минимизировать потери Эрмитажа». Он умер в 1933-м. Ему было 57 лет[505].

Младший сын Элеоноры стал старшим помощником капитана морского судна. Когда его судно вернулось в 1938-м в Ленинград из Испании, куда он доставил груз оружия для республиканских сил, молодой старпом (ему был тридцать один год) был арестован и расстрелян, а его жена и две дочери выселены в город Бугуруслан в Сибири. Их родственнику удалось снять девочек с уходившего поезда и поселить у себя на даче. Через некоторое время Элеонора смогла забрать внучек к себе. В какой-то момент маленькой Магде было разрешено вернуться к матери в Ленинград.

21 августа 1941 года, когда немецкая армия приближалась к Ленинграду, был издан указ «О депортации социально опасных лиц из Ленинграда и его окрестностей». Среди нежелательных были тысячи этнических немцев, которых после начала блокады в сентябре 1941 года начали обвинять в шпионаже и государственной измене. Их депортировали в различные лагеря. К концу года эта кампания несколько утихла, но к февралю 1942-го началась новая волна арестов и депортаций в гораздо более широком масштабе.

Элеонора умерла в начале 1942 года, оставив двух внучек, Ингрид и Эрну, в возрасте шести и восьми лет, на попечении своей дочери, которая решила, что лучше всем троим покончить жизнь самоубийством, чем подвергнуться депортации. В день своего рождения, 22 марта 1942 года, когда ей исполнилось 40 лет, она приготовила три порции яда и в качестве примера девочкам быстро его выпила. Но девочки испугались и не стали пить яд. После ее смерти дети оказались одни в осажденном Ленинграде. Обе чудесным образом выжили. Одна из этих девочек, Эрна, стала матерью Наталии Микаберидзе.

Вероятно, Магда слышала об аресте племянницы в 1924-м, поскольку есть свидетельства, что она переписывалась со своей семьей, по крайней мере, еще несколько лет. По всей вероятности, эта переписка прекратилась в конце 1930-х.

У второй сестры Магды, Эрны Кнорре, жизнь сложилась ненамного лучше. Из ее троих детей двое умерли в трудовых лагерях: один сын – на Беломорканале, другой – в колонии на сибирской шахте. Эрна и ее муж помогали воспитывать внуков, которые сейчас живут в Красноярске.

После выставки в Русском музее мы с Софи отправились в Красноярск, чтобы встретиться с ее троюродной сестрой, восьмидесятипятилетней внучкой Эрны, Оксаной Селивановой. Она стала учительницей математики в сельской школе. Хотя она прожила всю свою жизнь среди крестьян, она сохранила определенное изящество и утонченность языка, которые были переданы ей предыдущим поколением. Оксана вспоминает семейный дом в одну комнату с русской печкой, построенный ее дедом в деревне, куда семья была вынуждена переехать из Ликино. У них была красивая мебель, которую они привезли из Ликино: прекрасный деревянный стол и комод, умывальник с зеркалом и бабушкин сундук, наполненный «таинственными предметами» – там было страусовое перо, длинные белые лайковые перчатки и платья, отделанные кружевами. Когда время от времени сундук открывали, дети собирались вокруг, чтобы полюбоваться сокровищами, но никто так и не объяснил им, из какого исчезнувшего мира пришли эти странные вещи и почему их нужно прятать подальше от любопытных глаз.

Еще в сундуке лежал свернутый холст. Оксана смутно представляла, что это портрет ее бабушки, написанный каким-то пропавшим родственником. Но в частях картины, которые ей удалось увидеть, она не могла разглядеть никаких человеческих черт – казалось, это просто случайные мазки. Именно упоминание об этой картине в интернете, случайно появившееся и быстро исчезнувшее, дало Наталии Александровне возможность найти своих родственников.

Летом 1918 года Магда писала Юлии, что работает над портретом Эрны. Сестра была готова позировать, потому что вывихнула щиколотку и не имела возможности двигаться. Оксана видела свернутый холст, но ей о нем ничего не рассказывали. О жизни семьи до революции дети вообще ничего не знали. Для них такое знание представляло опасность.

Оксана показала нам несколько сохранившихся семейных фотографий: кто был на них запечатлен, она не знала. В 1960-х ее дед, муж Эрны, сжег большинство из них: груды фотографий, альбомов и рукописных заметок – все, что свидетельствовало о происхождении семьи и наличии родственников за границей. И кому это было тогда нужно – прошлая жизнь, люди умершие, ушедшие, исчезнувшие из памяти или рассеянные по свету и уже ставшие чужими в чужих землях? Жизнь шла своим чередом. Оставшиеся у Оксаны фотографии пережили аутодафе, устроенное ее дедом. Она показала Софи фотографию молодой женщины с двумя маленькими девочками. По одежде было видно, что этот снимок сделан в начале XX века. Оксана понятия не имела, что это за люди. Но Софи знала и смогла датировать фотографию с точностью до года. Молодая женщина была бабушкой Софи, Аделью, с двумя дочками, Кларой и Стеллой, – одной около года, другой около трех лет. Старшая, Стелла, стала матерью Софи. Третья дочь, Ирина, в то время еще не родилась. Из письма, написанного на русском языке, которое прислал мне Тео и которое он не мог прочитать, я знала, что в 1916 году эта фотография была отправлена Эрне в Ликино из Лозанны ее младшей сестрой Аделью.

Когда Софи увидела эту фотографию, на ее глазах появились слезы. Для нее было чудом – найти в далекой сибирской деревне совершенно ей не знакомую фотографию своей матери. Затем Оксана достала несколько предметов, доставшихся ей от бабушки, – постельное белье и салфетки, которые вышила Эрна, несколько серебряных ложек с ее монограммой (у Софи есть такие же ложки с монограммой ее бабушки, сестры Эрны), вазочку для варенья и серебряную подставку для ложки – сокровища из сундука ее бабушки, будто бы пришедшие из другого мира в семью, которая жила простой крестьянской жизнью, выращивая собственные овощи, заготовляя дрова и пользуясь удобствами во дворе. Эрна готовила на русской печке и перешивала одежду для всей семьи из старых остатков.

Внук Эрны Алексей, чей отец погиб в ГУЛАГе, научился у деда охотиться, ловить рыбу, разводить сад. Вслед за дедом и отцом он стал лесоводом. В течение многих лет он был директором природного заповедника Столбы под Красноярском. Сейчас он на пенсии.

У него тоже сохранился небольшой альбом семейных фотографий. Кто были эти люди? Он мог назвать немногих, остальные оставались загадкой. (На обратной стороне одной фотографии двух всадников были написаны только имена их лошадей!) Поколение, которое знало, что это дядя Борис или тетя Катя, ушло. Глубокая пропасть пролегла между культурой, в которой воспитывались бабушка и дедушка, и той, в которой вынуждены были жить их внуки.

Сегодня, спустя столетие после революции и разрушения «буржуазной» культуры, часть забытого русского XX века восстанавливается. Школа русского модернизма, к которой принадлежала Магда, переживает возрождение, подобное переоткрытию русского авангарда. В советский период Кузьма Петров-Водкин выставлялся мало, но в середине 1960-х состоялась его большая выставка. Прошло еще полвека, прежде чем работы его учеников – в том числе и художников, связанных со школой Званцевой, – начали появляться в музеях и на выставках. Выставка «Круг Петрова-Водкина», открывшаяся в Русском музее в Санкт-Петербурге в июне 2016 года, стала лишь одной из нескольких недавних выставок, посвященных произведениям художников, большая часть работ которых практически утрачена. Некоторые из этих художников погибли во время Гражданской войны, другие сгинули в ГУЛАГе, эмигрировали, погибли во Второй мировой войне или уступили требованиям соцреализма, стали специалистами по реставрации произведений искусства или сотрудниками театральных мастерских. Их картины всплывают в хранилищах крупных музеев, в частных коллекциях и в небольших провинциальных музеях, куда их отправили в 1920-х в рамках недолговечной программы популяризации искусства.

Одним из первых среди соучеников Магды по школе Званцевой, чьи произведения были извлечены из мусорной корзины истории, куда они попали за «формализм», был Сергей Калмыков (1891–1967). Он покинул Петербург вскоре после революции и вернулся в родной Оренбург, за две тысячи километров от столиц, а затем переехал в Алма-Ату, еще на две тысячи километров дальше на юго-восток. Калмыков появляется как персонаж в романе Ю. О. Домбровского «Факультет ненужных вещей». Кто читал этот выдающийся роман, помнит художника – городского сумасшедшего, который одевается как клоун, ходит с привязанными к плечу жестяными банками и открыто рисует на улицах, чтобы все могли видеть его «сумасшедшие» произведения. Калмыков умер в 1967 году, а в 1990-х более тысячи его картин были «обнаружены» в Алма-Ате. С тех пор состоялось несколько его персональных выставок.

Другая персональная выставка, которая была бы очень близка сердцу Магды, прошла весной 2016 года во Всероссийском художественном научно-реставрационном центре имени академика И. Э. Грабаря в Москве. Она называлась «Возвращение забытых имен: графические работы Юлии Оболенской». Вот как это произошло. В 1953-м тридцать три работы Оболенской были изъяты из архива Государственного литературного музея и переданы Центру реставрации для тестирования химических веществ, используемых при реставрации художественных произведений. Кто-то в Центре заметил необычайную художественную ценность этих работ, предназначенных для уничтожения, и сунул листы в ящик, где они и пролежали в течение пятидесяти шести лет. Но пришло время, и сотрудники Центра решили отреставрировать работы Оболенской, организовать выставку, а затем вернуть ее картины в Литературный музей. Эта выставка широко рекламировалась, а кураторы даже дали интервью по телевидению.

Когда я приехала в Москву в июне 2016 года, выставка Оболенской уже завершилась. В специальном зале с контролируемой температурой молодые реставраторы показывали мне восстановленные картины, лист за листом. Они взяли на себя большую работу и сделали ее с любовью, подарив Юлии Оболенской первую персональную выставку спустя семьдесят один год после ее смерти.

Весной 2016 года прошла еще одна выставка учеников Петрова-Водкина – «Школа Кузьмы Петрова-Водкина» – на этот раз в Галеев-галерее в Москве. Кроме того, в том же году состоялись две крупные выставки преподавателя и основателя школы Званцевой Льва Бакста: одна – в Русском музее в Петербурге, другая – в Музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина в Москве. Обе выставки ознаменовали 150-летие со дня рождения Бакста и были первыми крупными выставками этого великого русского художника в России после Октябрьской революции.

И наконец, когда я заканчивала свою книгу весной 2018 года – ровно через сто лет после того, как Наталья Грекова написала Юлии Оболенской, что Надежде Лермонтовой «надо непременно отдельную выставку устроить, вещей много и все вместе они вполне определяют ее как художника»[506], – в Москве состоялась выставка работ Лермонтовой. Сохранилось немногое: ее произведения затерялись или погибли во время блокады Ленинграда. И все же выставка показала, каким замечательным художником она была.

2 июня 2016 года на открытии выставки в Русском музее потомки трех сестер Магды собрались перед картиной «Крестьянка» для семейной фотографии. В этом было что-то пронзительно восхитительное: поводом, который свел их вместе, было творчество художницы, сумевшей несмотря ни на что сохранить верность своему призванию.

Но где же работы Магды? Я изъездила весь мир в поисках ее картин. Из ее обширного творческого наследия я обнаружила лишь несколько оригинальных работ. По общему мнению, Магда выставлялась широко. На выставках в России, в которых она участвовала, перечислено много названий ее картин. У нее была по крайней мере одна персональная выставка в Берлине: остался список выставленных живописных работ. В каталогах и обзорах выставок Магды в Индии упоминается много названий, и на ее посмертной выставке в Бомбее было представлено большое количество картин. Тем не менее мне удалось найти лишь несколько картин в России, тринадцать – в Индии, две – в Израиле, семнадцать картин и эскизов – в Великобритании и три – в Соединенных Штатах.

Магда, где ты?

Список иллюстраций

1. Магда Нахман. Хильда Хольгер

2. Ученицы Хильды Хольгер на пляже Джеху в Бомбее

3. Ученицы Хильды Хольгер на пляже Джеху

4. Магда Нахман. Портрет Примаверы

5. Магда Нахман. Портрет Майи Малхотра

6. Магды Нахман у входа в свой дом в Бомбее

7. Магда Нахман. Портрет художника Джехангира Сабавалы

8. Магда Нахман. Бомбейская улица

9. Магда Нахман. Возраст

10. Магда Нахман. Портрет женщины из Бирмы

11. Фотография Магды Нахман и ее младшего брата Вальтера

12. Максимилиан Нахман, отец Магды

13. Максимилиан и его жена Клара фон Редер

14. Две старшие сестры Магды, Эрна и Адель

15. «Квартет»: Магда Нахман, Юлия Оболенская, Наталья Грекова и Варя Климович-Топер

16. «Башня», где находилась квартира Вячеслава Иванова

17. Магда Нахман. Брат и сестра

18. Магда Нахман. «Vernissage», зарисовка выставки учеников художественной школы Званцевой

19. Магда Нахман. «Аноним № 2». Шарж на Юлию Оболенскую

20. Магда Нахман. «Аноним № 5». Шарж на Марка Шагала

21. Магда Нахман. «Аноним № 6». Шарж на Наталью Грекову

22. Магда Нахман. «Я вас уверяю, Юлия Леонидовна! (Посетитель с принципами)» Шарж на Александра Зилоти

23. Магда Нахман. Крестьянка

24. Группа друзей: Мария Петц, Варя Климович-Топер, Надежда Лермонтова, Юлия Оболенская, Магда Нахман. Стоят слева направо: Николай Тырса, Александр Зилоти, Наталья Грекова

25. Магда и ее друзья на конке на пути к Таврическому дворцу

26. Магда Нахман. Открытка Оболенской с акварельным рисунком автора. «Вид из окна в дождливый петербургский день»

27. Открытка, посланная Магдой из Коктебеля сестре Адель в Швейцарию

28. «Босоножки», групповая фотография на фоне дачи Волошина

29. Магда Нахман. Портрет Марины Цветаевой

30. Групповая фотография в Коктебеле: Магда (с палитрой), Пра, неизвестная, Вера Эфрон, Майя Кювилье, Сергей Эфрон, Марина Цветаева, Владимир Соколов (на переднем плане)

31. Фотография Анастасии Цветаевой

32. Магда Нахман. Портрет К. В. Кандаурова

33. Здание, в котором размещался Усть-Долысский театр

34. М. П. Т. Ачария

35. Магда Нахман. Портрет матери, Клары Нахман (фон Редер)

36. Магда Нахман. Портрет Владимира Набокова

37. Магда Нахман. Буквица для рассказа «Aus den Tagen des Schinder-hannes» («Во дни Шиндерханнеса», из книги Jiidischer Jugendkalender)

38. Магда Нахман. Сцена из рассказа «Aus den Tagen des Schinderhannes» («Во дни Шиндерханнеса», из книги Jildischer Jugendkalender)

39. Магда Нахман. Портрет пожилой дамы

40. Магда Нахман. Крестьяне

41. Магда Нахман. Мальчик, сидящий на корточках

42. Магда Нахман. Хильда Хольгер в костюме синего ангела

43. Суперобложка книги Говиндраджа Венкатачалама «Танец в Индии». Портрет танцовщицы Шримати Шанта Рао работы Магды Нахман

44. Магда Нахман. Серимпи/Serimpi. Яванский придворный танец

45. Магда Нахман. Пейзаж в Матеране

46. Магда Нахман. Портрет женщины из провинции Махараштра

47. Магда Нахман. Портрет молодого человека

Список выставок Магды Нахман-Ачария

Россия

1. Выставка учеников Бакста и Добужинского (Петербург, 1910)

2. IV Художественная выставка картин. Северный кружок любителей изящных искусств (Вологда, 1913)

3. Выставки объединения «Мир искусства» (Петербург и Москва, 1912, 1913,1917)

4. Выставка картин в пользу лазарета деятелей искусств (Петроград, 1914)

5. «1915» (устроитель К. В. Кандауров; Москва, 1915)

6. Выставка картин профессионального Союза художников (Москва, 1918)

7. IV Государственная выставка картин (Москва, 1919)

8. II Государственная выставка искусства и науки (Казань, 1920)

Германия

1. Персональная выставка в галерее Каспер (Galerie Casper) (Берлин, 1928)

2. Групповая выставка в галерее «Amsler & Ruthardt» (Берлин, 1929)

Индия

1. Начиная с 1937 года, т. е. практически со времени приезда в Индию, Магда участвовала во всех выставках Бомбейского общества художников; выставки проходили почти каждый год

2. Персональная выставка в Пуне (1940-е)

3. Ежегодные персональные выставки в Салоне Института иностранных языков (Бомбей, начиная с 1946)

4. Персональная выставка в выставочном зале кафе «Четана» (Бомбей, 1947)

5. Первая посмертная выставка в Салоне Института иностранных языков (Бомбей, 1951)

6. Вторая посмертная выставка в Салоне Института иностранных языков (Нью-Дели, 1952)

Библиография

Список архивных источников

ГЛМ – Государственный литературный музей. Фонд 348 (Ю. Л. Оболенская).

ГТГ – Государственная Третьяковская галерея. Фонд 5 (Ю. Л. Оболенская).

ИРЛИ – Институт русской литературы (Пушкинский Дом). Фонд 562 (М. А. Волошин).

РМ – Русский музей, отдел рукописей. Фонд 100 (С. И. Дымшиц-Толстая).

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства. Фонд 2080 (Ю. Л. Оболенская); фонд 769 (К. В. Кандауров); фонд 2962 (Е. Я. Эфрон).

РГАСПИ – Российский государственный архив социальной и политической истории. Фонд 495.

ФКГА – Феодосийская картинная галерея имени И. К. Айвазовского. Фонд К. Ф. Богаевского.

ANP – Archives Nationales, Paris, Institute Francais d’Histoire Sociale, E. Armand papers. 14AS/211/1.

ATI – Archive of the Tata Institute for Fundamental Research, Mumbai, India.

BC – New York Public Library, Berg Collection, Vladimir Nabokov. Call number: Berg Coll MSS Nabokov. USA.

CA – Centre d’archives de la Federation Wallonie, Brussels, Mandyam Acharya, revolutionnaire agitateur indou.

HLHU – The Houghton Library at Harvard University, collections of Leon Trotskii, Ruth Fischer, and Vladimir Nabokov, Boston, USA.

IOR – India Office Records (includes some War Office records), British Library, UK. Records: 1). L/P&J/6/1968/; 2). L/E/7/1439; 3). L/P&J/12/174; 4). L/P&J/6/174; 5). L/P&J/6/2419.

NSC – The Newberry Library (Chicago, USA). Nicolaas Steelink Collection. Chief Correspondence from 1922 to 1953.

PA – Politisches Archiv, Auswartiges Amt, vol. R 287476: Abteilung III, In-dien Privata, Germany.

Периодические издания

Молот, газета, орган Невельского совета, 1918–1920.

Bombay Chronicle, 1947–1954.

Free Press Bulletin. 1951. February 14.

MARG, 1946–1951.

Times of India, 1947–1951.

Библиография

Алексеева 2017 – Алексеева Л. Цвет винограда. Юлия Оболенская. Константин Кандауров. М.: ACT, 2017.

Бакст 1909 – Бакст Л. Пути классицизма в искусстве // Аполлон. 1909. № 2. С. 63–78 (ч. 1); № 3. С. 46–61 (ч. 2).

Бакст 1910 – Бакст Л. Выставка в редакции Аполлона // Аполлон. 1910. № 8. С. 43–45.

Бакст 1914 – Бакст Л. Об искусстве сегодняшнего дня // Столица и усадьба. 1914. № 8.

Бенуа 1999 – Бенуа А. Л. С. Бакст. Е. Е. Лансере // История русской живописи в XIX веке. М.: Республика, 1999. С. 410–413.

Бернштейн 2016 – Бернштейн Л. «Умерла в приюте Сережина дочь Ирина» – Текст и контекст // Toronto Slavic Quarterly. 2016. № 56. URL: http://sites.utoronto.ca/tsq/56/Bernstein56.pdf (дата обращения: 18.09.2020).

Бернштейн, Неклюдова, 2017 – Бернштейн Л., Неклюдова Е. Курсивный шрифт эпохи // Наше наследие. 2017. № 121. С. 60–77 (ч. 1); № 122. С. 106–131 (ч. 2).

Бойд 2010 – Бойд Б. Владимир Набоков. Русские годы / Пер. Г. Лапиной. СПб.: Симпозиум, 2010.

Будницкий, Полян 2013 – Будницкий О., Полян А. Русско-еврейский Берлин, 1920–1941. М.: НЛО, 2013.

Варламов 2011 – Варламов А. Н. Андрей Платонов. М.: Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2011.

Волин 1923 – Волин (В. М. Эйхенбаум). Письма о пережитом //Анархический Вестник. 1923. № 1. С. 30–39.

Волконский 2016 – Волконский С. М. Мои воспоминания. М.: Захаров, 2016.

Волошин 2013 – Волошин М. А. Собрание сочинений. Т. 12. Письма 1918–1924. М.: Эллис Лак, 2013.

Герасимова 2015 – Герасимова Н. Магда Нахман и судьба ее картины //Каталог выставки «Кузьма Петров-Водкин и его школа»: в 2 т. Т. 1 / Под ред. И. Галеева. М.: Галеев-Галерея, 2015. С. 200–203.

Добужинский 2016 – Добужинский М. Воспоминания. М.: Наука, 1987.

Загородникова, Шаститко 1999 – Русско-индийские отношения, 1900–1917 / Под ред. Т. Н. Загородниковой, П. М. Шаститко. М.: РАН, Восточная литература, 1999.

Иванов 1999 – Иванов В. Русские сезоны театра Габима. М.: Актер, режиссер, театр, 1999.

Иванов Вяч. 1979 – Иванов Вяч. Легион и Соборность // Собрание сочинений: в 4 т. Т. 3. Статьи. Brussels: Foyer Oriental Chretien, 1979. С. 253–261.

Коркина 2012 – Коркина Е. Б. Летопись жизни и творчества М. И. Цветаевой. Ч. 1: 1892–1922. М.: Дом-музей Цветаевой, 2012.

Ленин 1974 – Ленин В. И. Тезисы по национальному и колониальному вопросам. // Полное собрание сочинений. 5-е изд. М.: Политиздат, 1974. Т. 41. С. 241–247.

Лившиц 1989 – Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. Л.: Советский писатель, 1989.

Лукомский 1921 – Лукомский Г. К. Мир искусства// Жар-птица. 1921. № 1.С. 17–18.

Максимовская 2007 – Максимовская Л. М. Невель в конце 10-х – начале 20-х гг. XX века // Невельский сборник. СПб.: Акрополь, 2007. № 12. С. 207–240.

Максимовская 2009 – Максимовская Л. М. Усть-Долысские истории. СПб.: Нестор-История, 2009.

Малевич 1920 – Малевич К. От редакции // Вестник исполкома московских высших государственных художественных мастерских. 1920. № 1. С. 1–3.

Набоков 1928 – Выставка М. Нахман-Ачария. Галерея Каспер // Руль. 1928. 1 нояб. С. 4.

Набоков 2013 – Набоков В. В. Подвиг. М.: Азбука-Аттикус, 2013.

Набоков 2016 – Набоков В. В. Письма к Вере. СПб.: Азбука, 2016.

Наживин 2016 – Наживин И. Ф. Записки о революции. М.: Кусково поле, 2016.

Оболенская 2011 – Оболенская Ю. Л. В школе Званцовой под руководством Л. Бакста и М. Добужинского. Комментарии и аннотация Л. Бернштейн, Е. Неклюдова // Toronto Slavic Quarterly. 2011. № 37. С. 209–242.

Персиц 1983 – Персиц М. А. Революционеры Индии в стране советов. М.: Прогресс, 1983.

Пружан 1975 – Пружан И. Лев Самойлович Бакст. Л.: Искусство, 1975.

Репин 1911 – Репин И. Об Александре Бенуа, Обере и прочих… //Биржевые заметки. 19111. 19 нояб. № 12644.

Репин 2001 – Репин И. Письма Репина Званцовой // Альманах «Мир искусств». СПб.: Дмитрий Буланин. 2001. № 4.

Романов 2009 – Романов А. С. Иностранные корреспонденты в Москве. Отчеты гидов-переводчиков НКИД. 1920 г. // Исторический архив. Т. 2. 2009. С. 119–147.

Ростиславов 1901 – Ростиславов А. Трудолюбие вместо искусства //Мир искусства. 1901. № 1.

Сабашникова 1993 – Сабашникова М. Зеленая змея. М.: ЭНИГМА, 1993.

Савенко 2003 – Савенко Г. В. Эдуард Эдуардович Понтович: очерк жизни и учения государствоведа и философа права // Правоведение. Известия высших учебных заведений. СПб.: СПб гос. ун-т, 2003. № 4. С. 230–241.

Смекалов 2020 – Смекалов И. Александр Иванович Иванов (1888–1948). М.: Энциклопедия русского авангарда, малая монография, 2020.

Сенькин 1920 – Сенькин С. Почему мы стоим за организацию партии // Вестник исполкома московских высших государственных мастерских. 1920. № 1. С. 3–4.

Сомов – Сомов К. Письма Е. Н. Званцевой. Источник: URL: https:// zygar.ru/hudozhniki/perepiska-somova-k-a/e-n-zvantsevoj-1906-g.html (дата обращения: 05.02.2020).

Тихонов 2008 – Тихонов Ю. Афганская война Сталина: Битва за Центральную Азию. М.: Яуза, ЭКСМО, 2008.

Трояновский 1918 – Трояновский К. Восток и революция (Восток при свете революции). М.: Изд-во всероссийского центрального исполнительного комитета Советов Р., С., К. и К. Депутатов, 1918.

Троцкий 2018 – Троцкий Л. Проблемы культуры. Культура переходного периода. М.: Т8РУГРАМ, 2018.

Фрейденберг 2017 – Фрейденберг О. Фрагменты из мемуаров. Год 17. Публикация и аннотации Н. Костенко // Вопросы литературы. 2017. № 5.

Ходасевич 1954 – Ходасевич В. Книжная палата // Литературные статьи и воспоминания. Нью-Йорк: Изд-во Чехова, 1954. С. 333–344.

Цветаева А. 1992 – Цветаева А. Неисчерпаемое. М.: Родина, 1992.

Цветаева М. 1980 – Цветаева М. Живое о живом (1932) // Сочинения: в 2 т. Т. 2. Проза. М.: Художественная литература, 1980. С. 190–254.

Цветаева М. 2012 – Цветаева М. Неизданное. Семья: История в письмах. М.: Эллис Лак, 2012.

Чуковский 2006 – Чуковский К. Собрание сочинений: в 15 т. Т. 11. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 2006.

Швейцер 1988 – Швейцер В. А. Быт и бытие Марины Цветаевой.

Париж: Синтаксис, 1988.

Шлегель 2004 – Шлегель К. Берлин, Восточный вокзал / Пер. с нем. Л. Лисюткина. М.: НЛО, 2004.

Ширма 2010 – Ширма В. Г. Органы управления театральными организациями Витебской губернии в 1917–1924 гг. // Ученые записки (Витебский университет). 2010. № 10. С. 109–114.

Шифф 2010 – Шифф С. Вера (Миссис Владимир Набоков) / Пер. О. Кириченко. М.: КоЛибри, 2010.

Шкловский 1923 – Шкловский В. Сентиментальное путешествие. Воспоминания 1917–1922. М.: Геликон, 1923.

Эренбург 1961 – Эренбург И. Собрание сочинений: в 9 т. Т. 1. М.: Изд-во художественной литературы, 1962.

Acharya 1991 – Acharya М. Р. Т. Reminiscences of an Indian Revolutionary I Ed. by Bishamber Dayal Yadav. New Delhi: Anmol Publications, 1991.

Acharya 2019 – Acharya M. P. T. We Are Anarchists: Essays on Anarchism, Pacifism, and the Indian Independence Movement, 1923–1953 I Ed. by Ole Birk Laursen. San Francisco: AK Press, 2019.

Aesthethics 1951 – Aesthetics. Bombay: Youths’ Art and Culture Circle. 1951. Vol. 5, № l.P.2-18.

Ashton 1947 – The Art of India and Pakistan I Ed. by L. Ashton. New York: Coward-McCann Inc., 1947.

Avrich 1988 – Avrich P. Anarchist Portraits. Princeton: Princeton UP, 1988.

Bailey 1992 – Bailey E M. Mission to Tashkent. Oxford: Oxford UP, 1992.

Barooah 2004 – Barooah N. K. Chatto: The Life and Times of an Indian Anti-Imperialist in Europe. Oxford: Oxford UP, 2004.

Becker 2004 – Becker S. Russia’s Protectorates in Central Asia: Bukhara and Khiva, 1865–1924. London and New York: Routledge Curzon, 2004.

Becker 2012 – Becker S. The ‘Great Game: The History of an Evocative Phrase // Asian Affairs XLIII. 2012. № 1. March. P. 61–80.

Bhabha 1968 – Homi Bhabha as Artist: A Selection of His Paintings, Drawings and Sketches I Ed. by Jamshed Bhabha. Bombay: Marg Publication, 1968.

Bird 1921 – Bird Alice (penname of Agnes Smedley). The Baltic Sea a British Lake // Modern Review. 1921. December. P. 710.

Blank 1994 – Blank S. Soviet Reconquest of Central Asia // Central Asia: Its Strategic Importance and Future Prospects I Ed. by Hafeez Malik. New York: St. Martins Press, 1994. P. 39–64.

Bombay Art Society 1949 – Bombay Art Society: Diamond Jubilee, 1888–1948. Bombay: The Bombay Art Society Diamond Jubilee Committee, 1949.

Bowlt 2008 – Bowlt J. E. Moscow & St. Petersburg, 1900–1920: Art, Life & Culture. New York: Vendome Press, 2008.

Catalogues 1936–1948 – Catalogues of Exhibitions of the Bombay Art Society from 1936 to 1948.

Chatterj i 1947 – Chatterji R. The Art of Magda Nachman // Bharat Jyoti. 22 February 1947.

Chowdhury 2012 – Chowdhury I. The Laboratory and Its Double: The Making of the Scientist-Citizen at TIFR // Center for the Advanced Study of India, University of Pennsylvania, Casi Working Paper Series. 2012, June. № 12–01.

Cooper – Cooper H. The Chetana Leaflet. Undated.

Dalmia 2000 – Dalmia Y. The Making of Modern Indian Art: The Progressives. New Delhi: Oxford UP, 2000.

Dearborn 2004 – Dearborn M. Mistress of Modernism: The Life of Peggy Guggenheim. Boston: Houghton Mifflin, 2004.

Field 1977 – Field A. Nabokov: His Life in Part. London: Hamish Hamilton, 1977.

Franz 2015 – Franz M. Jewish Representer of the Indian Soul // Jews and the Indian National Project I Ed. by Kenneth X. Robbins and Marvin Tokayer. New Delhi: Niyogi Books, 2015. P. 177–192.

Gandhy – Gandhy K. The Beginnings of the Art Movement. URL: http:// www.india-seminar.com/2003/528/528%20kekoo%20gandhy.htm (дата обращения: 05.02.2020).

Goetz 1947 – Goetz H. Magda Nachman: A Russian Interpreter of India // Bulletin of the Baroda Museum and Picture Gallery. 1947–1948. № 5. P. 79–83.

Goldman 1923 – Goldman E. My Disillusionment in Russia. New York: Doubleday, Page & Company, 1923.

Harrison 1921 – Harrison M. Marooned in Moscow: The Story of an American Woman Imprisoned in Russia. London: Thornton Butterworth Limited, 1921.

Hopkirk 1984 – Hopkirk P. Setting the East Ablaze: Lenin’s dream of an Empire in Asia. London: John Murray, 1984.

Kapur 2000 – Kapur G. When Was Modernism: Essays on Contemporary Cultural Practice in India. New Delhi: Tulika Books, 2000.

Karanth 1993 – Karanth K. S. Ten Faces of a Crazy Mind. Autobiography/ Transl. by Sri H. Y. Sharada Prasad. Bombay: Bhatatia Vidya Bhavan, 1993.

Lim 2015 – Lim S. S. China and Japan in the Russian Imagination, 1685–1922: To the Ends of the Orient. New York: Routledge, 2015.

Meltzer 1954 – Internationalist (pseudonym of Albert Meltzer). M. P. T. Acharya // Freedom. 1954. August 14. № 15. P. 3.

Meltzer 1996 – Meltzer A. I Couldn’t Paint Golden Angels: Sixty Years of Commonplace Life and Anarchist Agitation. Edinburgh, Scotland, and San Francisco, California: AK Press, 1996.

Mitter 2007 – Mitter P. The Triumph of Modernism: Indian Artists and the Avant-garde 1922–1947. London: Reaktion Books, 2007.

Nabokov 1975 – Nabokov N. Bagazh: Memoirs of a Russian Cosmopolitan. New York: Atheneum, 1975.

Naipaul 1991 – Naipaul V. S. India: A Million Mutinies Now. New York: Viking, 1991.

Oesterheld 1990 – Oesterheld J. British Policy towards German-Speaking Emigrants in India, 1939–1945 // Jewish Exile in India, 1933–1945 / Ed. by Anil Bhatti, Johannes H. Voigt. New Delhi: MANOHAR in association with Max Mueller Bhavan, 1999. P. 25–44.

Overstreet, Windmitter 1960 – Overstreet G. D., Windmitter M. Communism in India. Bombay: Perennial Press, 1960.

Poole 1919 – Poole E. The Village: Russian Impressions. New York: Macmillan, 1919.

Prakash 2010 – Prakash G. Mumbai Fables. Princeton: Princeton UP, 2010.

Price 2005 – Price R. The Lives of Agnes Smedley. Oxford: Oxford UP, 2005.

Ramnath 2011 – Ramnath M. Decolonizing Anarchism. San Francisco: AK Press and the Institute for Anarchist Studies, 2011.

Roy 1984 – Roy M. N. Roy’s Memoirs. New Delhi: Ajanta Publications, 1984.

Schuhrer 1970 – Schurer H. Karl Moor – German Agent and Friend of Lenin II Journal of Contemporary History. 1970. Vol. 5 № 2. P. 131–152.

Sheppard 1917 – Sheppard S. T. Bombay City Gazetteer // Bombay Place Names and Street Names. Bombay: The Time Press, 1917.

Subramanyam 1995 – Subramanyam C. S. M. P. T. Acharya: His Life and Times: Revolutionary Trends in the Early Anti-Imperialist Movements in South India and Abroad. Chennai: Institute of South Indian Studies, 1995.

Tuli 1997 – Tuli N. The Flamed Mosaic: Indian Contemporary Painting. New Delhi: HEART and Mapin Publishing, 1997.

Usmani 1977 – Usmani Sh. Historic Trip of a Revolutionary (Sojourn in the Soviet Union). New Delhi: Sterling Publishing Private Limited, 1977.

Williams 1972 – Williams R. C. Culture in Exile. Ithaca: Cornell UP, 1972.

Wullschlager 2008 – Wullschlager J. Chagall. A Biography. New York: Alfred A. Knopf, 2008.

Примечания

1

О судьбе архива Оболенской см. [Алексеева 2017: 15–16].

2

[Free Press Bulletin. 1951. February 14]. Все переводы сделаны автором.

3

[Aesthetics 1951: 2-18]. «Aesthetics» поддерживал и популяризовал современных индийских художников. В нем печатались иллюстрированные очерки о новых достижениях в мире искусства. В одном и том же номере можно было увидеть работы современных индийских художников М. Ф. Хусейна, Джамини Роя, К. X. Ары и работы Пикассо, Брака и Матисса, а также репродукции картин китайских и японских мастеров. Журнал стремился представить своим читателям различные эстетические взгляды.

4

В 1946 году Петраш открыл международный центр (ИИЯ) в Бомбее, а затем его филиал в Нью-Дели (1950). Он организовывал спектакли, радиопередачи о культуре и выставки, в том числе несколько персональных выставок Магды, две из которых прошли посмертно: одна в Бомбее в 1951 году (упомянута выше), другая – в Нью-Дели в 1952-м. Петраш поддерживал и пропагандировал современное индийское искусство, выставляя работы многообещающих начинающих художников (например, С. X. Разы).

5

Оскар Браун был главным судьей Бомбея.

6

См. [Oesterheld 1999: 26].

7

Из электронного письма Нергиш Теджани, 2012.

8

Скорее всего, Магда и Ачария поселились в этой «лачуге» к концу лета 1940 года. В письме от 22 сентября 1940 года Адель спрашивала сестру: «Как твоя новая квартира? Надеюсь, более прочна, чем прошлая?»

9

[Franz 2015: 182].

10

Бомбейское художественное общество начало свою работу в 1888 году как выставочная организация для профессионалов и художников-любителей Бомбея. К 1930-м годам оно стало более профессиональной организацией с отборочной комиссией для выставок, наградами за лучшие работы и продажей работ широкой публике. В 1939 году оно приобрело постоянное помещение для лекций, дискуссий, небольших периодических художественных выставок и ежегодной выставки работ членов общества. Оно также организовывало выставки в городе Пуна. См. [Bombay Art Society 1949]. Книга прекрасно иллюстрирована бомбейскими художниками.

11

[Mitter 2007: 227].

12

[Dalmia 2000: 59].

13

[Ghandhy]. Схожие процессы можно наблюдать в американском искусстве в годы войны. Мэри Дирборн, пишущая об американском искусстве во время Второй мировой войны, отмечает: «Влияние идей и энергия, которые <европейские> эмигранты военного времени принесли на американскую художественную сцену, были мощным двигателем в развитии американского экспрессионизма» [Dearborn 2004: 242].

14

Цит. по [Aesthetics 1951: 15].

15

Сообщено внучатой племянницей Магды Наталией Микаберидзе.

Нефтедобывающая компания «Нобел бразерз петролеум» была основана Робертом и Людвигом Нобелями в Баку в 1876 году. В 1879 году она была преобразована в акционерное общество со штаб-квартирой в Санкт-Петербурге. Их младший брат Альфред известен как изобретатель динамита и основатель Нобелевской премии.

16

Альфред Лоренс – один из первых профессиональных фотографов, работы которого имели коммерческий успех.

17

Эта глава частично основана на: [Бернштейн, Неклюдова 2017].

18

[Ростиславов 1901: 50].

19

[Оболенская 2011:211].

20

Дмитрий Кардовский (1866–1943) – русский художник, иллюстратор, сценограф.

21

[Оболенская 2011: 218–219].

22

[Сомов].

23

Только один из портретов сохранился и теперь находится в художественном музее Хельсинки «Атенеум».

24

Илья Репин. Письмо от 28 января 1889 года в: [Репин 2001: 667].

25

Десятилетием раньше в этих же мастерских занималась Мария Башкирцева. Недавняя выставка «Художницы в Париже, 1850–1900» в музее «Кларк» в США открылась ее картиной «В мастерской».

26

Лев Бакст, письмо от 29 ноября 1906 года, РО Государственной Третьяковской галереи, цит. по [Пружан 1965: 120]. Женой Бакста была дочь Павла Третьякова – Любовь Павловна (в первом браке – Гриценко).

27

[Бенуа 1999: 410].

28

Бакст сохранил страсть к обучению на всю жизнь. В 1921 году в обзоре парижской выставки русских художников рецензент Г. Лукомский писал, что работы Бакста демонстрируют его «бесконечную жажду исследовать, учиться и работать» [Лукомский 1921: 17].

29

Сабашникова Маргарита Васильевна (1882–1973) – художница, поэтесса, мемуарист, первая жена М. Волошина.

30

[Добужинский 1987: 271].

31

[Иванов Вяч. 1979: 261].

32

[Бакст 1909. Часть 1: 63–78].

33

[Оболенская 2011: 231].

34

Там же. С. 218–219.

35

Тамже. С. 216.

36

Там же. С. 215–216.

37

Там же. С. 225.

38

Там же. С. 223, 225.

39

Андреев П. В. Мои воспоминания о Баксте. Цит. по [Пружан 1975: 122].

40

[Оболенская 2011: 225].

41

[Бакст 1919: 44–45].

42

[Пружан 1975:92].

43

Письмо к Бенуа, сентябрь 1909 года [ГРМ ОР. Ф. 137. Д. 672. Л. 8]. [Пружан 1975: 135].

44

Письмо от 12 ноября 1910 года [ГПБ ОР. Ф. 1015. Д. 472. Л. 2, 3]. [Пружан 1975: 135].

45

[ГРМОР. Ф. 100. Он. 249. С. 8].

46

[Wullschlager 2008: 114].

47

10 июня. 1911 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 45–48].

48

[РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1.Д. 28].

49

8 июня 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 18–19].

50

15 июня 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 3–4 об.].

51

«Vernissage» [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 106].

52

[Оболенская 2011: 236].

53

Статья Репина «В аду у пифона» была напечатана в «Биржевых ведомостях» 15 мая 1910 года. Его следующее выступление против учеников Бакста и всего, что было связано с «Миром искусства», «Об Александре Бенуа, Обере и других…» появилось в той же газете 19 ноября 1911 года.

54

[Оболенская 2011: 225].

55

Аполлон. 1910. № 8. С. 45.

56

Там же. С. 45.

57

Сергей Константинович Маковский (1877, Санкт-Петербург – 1962, Париж) был сыном известного русского художника Константина Маковского. Он оставил несколько книг воспоминаний о деятелях культуры своего времени: «На Парнасе “Серебряного века”», «Портреты современников», «Силуэты русских художников».

58

Аполлон. 1910. № 8. С. 44.

59

[Оболенская 2011: 209].

60

[Бакст 1909: Часть 2. 61].

61

Там же.

62

[Лифшиц 1989:372].

63

Пути классицизма в искусстве. Аполлон. 1909. № 3 (часть 2). С. 51.

64

Маяковский В. Той стороне. 1918.

65

Возникновение «Мира искусства». Л.: Комитет популяризации Художественных изданий при Гос. Акад, истории материальной культуры, 1928. С. 21.

66

[Бакст 1914: 18–19].

67

[Добужинский 1987: 297].

68

В этом отношении очень интересны и показательны воспоминания о Николае Тырсе (1887–1942), одном из немногих выживших в Советском Союзе учеников Бакста. В них звучат убеждения, воспринятые учеником от учителя. Вот одно из воспоминаний С. И. Гроша: «…он <Тырса> научил нас, еще далеко не художников, постигать красоту изящной линии, видеть форму в ее пластичном движении, искать острую характеристику модели» (цит. по: Сурис Б. Николай Тырса. Жизнь и творчество. ГИПП «Искусство России», 1996. С. 206). В той же книге о художественном кругозоре Тырсы: «Н. А. интересовался живописью античности и древнего Египта, прекрасно знал и любил древнерусскую икону и особенно фреску, высоко ценил искусство Востока, в частности японскую гравюру и живопись средневекового Китая. Превосходно зная историю искусств, он оставался чуждым культу старых мастеров» (воспоминания В. Н. Петрова. С. 213–222). А вот высказывание самого Тырсы, в котором звучат слова Бакста: «Эпохи, когда о вкусах спорили, были неравнодушны к жизни, настаивали, убеждали и, сохраняя свободу индивидуальных различий, достигали тех сочетаний коллективного вкуса, которые приводили к гармоничному материальному выражению вкусов эпохи. <…> А ведь материальное выражение вкусов эпохи – это свидетельство жизни времени. Это стиль эпохи. <…> надо усвоить твердо: нельзя строить, не зная, что хочешь построить. Нельзя делать вещь, не зная твердо своих намерений». Две последние фразы, по свидетельству Юлии, часто повторялись Бакстом.

69

17 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 129–130]. Русские имажинисты заимствовали свое название от Эзры Паунда и группы поэтов – его единомышленников, хотя они не имели ничего общего с английским имажизмом. Имажинизм был последним, недолго просуществовавшим движением русского авангарда в литературе и в искусстве. Он появился как реакция на футуризм в 1919 году и исчез около 1925-го.

70

В последний раз Бакст побывал в Петербурге в феврале 1914 года, намереваясь вернуться осенью. Но начало войны помешало его планам.

71

Картина «Крестьянка» находится в Государственном музее изобразительных искусств республики Татарстан в Казани, где она была выставлена в 1920 году.

72

Из письма Магде от 9 июля 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 45. Д. 7. Л. 5–6].

73

[Оболенская 2011: 232]. Александр Зилоти (1887–1950) – художник, фотограф, теоретик искусства. Учился в школе Званцевой. Его мать и жена Бакста были сестрами, дочерями основателя художественной галереи Павла Третьякова. Со стороны отца, выдающегося дирижера А. И. Зилоти, он был связан с Сергеем Рахманиновым.

74

«Балаганчик» – пьеса А. Блока (1906). «Сети» – первая книга стихов Михаила Кузмина (1908).

75

Все названные лица – ученики Бакста в школе Званцевой, кроме Мани Пец (Мария Робертовна Пец-Блазнова, 1883–1971, Хельсинки). 1 июня 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 5–6].

76

Письмо Н. В. Лермонтовой [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 40. Л. 9-10].

77

Софья Дымшиц-Толстая [РМ. Ф. 100. Д. 249].

78

13 апреля 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 28. Л. 4–5].

79

14 апреля 1909 года. Там же.

80

4 января 1910 года. Там же.

81

Гастон Камил Чарльз Масперо (1846–1916) – французский египтолог.

82

Ассирийский царь, 705–681 до н. э.

83

Народные сказки древнего Египта… Египетские беседы (франц.).

84

5 июля 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 28. Л. 15–16 об.].

85

Стефан Георге, «Год души», «Седьмое кольцо» (нем.).

86

[РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 134, 134 об.]. Письмо датируется по постановке «Хованщины» в Петербурге: 20 ноября 1912 года опера была поставлена в Мариинском театре.

87

[Оболенская 2011:231].

88

16 апреля 1912 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 24. Л. 5–6 (из Павловска)] и цитата из письма от 1 июля 1912 года [Там же. Л. 9-12 (Мишкина пристань)].

89

Гоголь Н. Полное собрание сочинений: в 6 т. 1952. Т. I. С. 14.

90

18 августа 1915 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 90–91].

91

22 мая 1912 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 59].

92

В 1948 году поселок Оллила был переименован в Солнечное и в настоящее время снова входит в состав России.

93

Замыслы (англ.).

94

24 мая 1908 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 9-10 об.]. Даты в письмах до 1918 года даны по старому стилю.

Начиная с 1900 года переводы сочинений Оскара Уайльда появлялись регулярно. Книга «Замыслы» вышла в переводе А. Минцловой: СПб.: Гриф, 1906. Между 1905 и 1908 годами в издательстве В. М. Саблина вышло восьмитомное собрание сочинений Уайльда. Однако многие из этих переводов оставляли желать лучшего. Магда читала Уайльда в оригинале.

95

Елизавета Николаевна Званцева.

96

Имеются в виду поэты-символисты Михаил Кузмин и Вячеслав Иванов.

97

Елена Ивановна Кармин – подруга Званцевой и ее помощница по руководству школой.

98

Вознесенские (Лысая гора) – так Магда и ее подруги называли «Новую школу», организованную группой молодых художников, в которую ранее входили и они. См. [Оболенская 2011: 216]: «Кончилось тем, что новая школа сочла возможным отпустить меня, Грекову и Нахман, оставив у себя Мец и Рейн. С этого дня отношения между молодежью обеих школ установились несколько воинственные: они называли нас Олимпом, мы их – Лысой горой».

99

Голостенов упоминается Оболенской в «В школе Званцовой» как один из организаторов и членов «Новой школы» в 1907 году.

100

Стихи Михаила Кузмина.

101

14 июля 1908 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 1–2 об.].

102

Обмен поэтическими новостями – постоянная тема писем. Например, Юлия пишет: «Вообще же корреспонденция идет успешнее живописи: писем 7 (не считая “мирских”), а этюдов 6 1/4, причем письма такие всё хорошие, а этюды скверные. Да, еще книгу Максимовна прислала: “Остров” с акафистами Кузмина; но я не того от него ждала. Пиит же Вяч. Иванов написал такую торжественную оду, что, право, затрудняюсь привести выдержки. Тема современная: осада Трои, кажется. Впрочем, ручаться трудно». 15 июня 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 3–4 об.].

103

Андрей Иванович Сомов (1830–1909), искусствовед и хранитель эрмитажных коллекций, отец художника Константина Сомова.

104

Евгения Максимовна Каплан – соученица Магды и Юлии по школе Званцевой.

105

17 июля 1908 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 1–2 об.].

106

8 июня 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 18–19 об.].

107

15 июня 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 3–4 об.].

108

19 мая 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 28].

109

8 мая 1908 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп 1. Д. 45. Л. 3–8].

110

Там же. Очевидно, что обсуждение теорий Оскара Уайльда на этом не кончилось. Например, следующим летом Надежда Лермонтова пишет Юлии: «Скажите, как же делали дедушки наши, итальянские маэстры? А я вам отвечу: врали, лгали, сочиняли без малейшего колебания и выходило божественно! <…> Надо найти гармонию, т. е. вдохновенно солгать». Письмо от 29 мая 1909 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 40. Л. 1 об.].

111

«Весной 1908 года по инициативе Общества гражданских инженеров в Санкт-Петербурге впервые состоялась Международная строительно-художественная выставка. В художественном оформлении комплекса принимали участие такие яркие художники, как А. Н. Бенуа, Л. С. Бакст, И. Я. Билибин, М. В. Добужинский, Е. Е. Лансере, известные скульпторы А. Т. Матвеев, М. Агулянский и другие», https://humus.livejournal.com/3483586.html. Рыженький – Л. С. Бакст.

112

29 июня 1908 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп 1. Д. 45. Л. 13, 14].

113

Яков Бёме (1575–1624) – немецкий мистик. «Для кого время как вечность, / А вечность как настоящее время, / Тот свободен от всех волнений».

114

10 августа 1908 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп 1. Д. 45. Л. 15–17].

115

Интереснейшие письма своей сестре о работе в Овруче писал Николай Тырса. См.: Сурис Б. Николай Андреевич Тырса. Жизнь и творчество. СПб.: Искусство России, 1996.

116

[Оболенская 2011: 239].

117

Значительная часть этой переписки с 1916 по 1919 год между Нахман, Оболенской и Грековой опубликована в журнале «Наше наследие» № 121 и № 122 (2017). С. 61–77, 2-27. Вступительная статья, составление и комментарии Лины Бернштейн и Елены Неклюдовой.

118

Оболенская Ю. Из дневника 1913 года. Дом-музей Волошина (А-297/ДМВ). Цит. по: URL: http://www.maxvoloshin.ru/all_21/ (дата обращения: 10.08.2020).

119

[Цветаева М. 1980: 212].

120

«Профиль Пушкина» вырисовывался на склоне горы, над обрывом. Как говорили старожилы, после обвала склона в 1912 году профиль стал походить на Волошина.

121

[РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 13 об.].

122

20 мая 1913 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 68].

123

Архив семьи Софи Сефалиан, внучатой племянницы Магды и внучки Адель. Лондон.

124

Есть предположение, что Кара-Даг на одном из тюркских языков означает

«черная гора», а Коктебель – «голубые вершины».

125

Редлих Е. Воспоминания // Наше наследие. 2019. № 127. Цит. по: URL: http:// www.nasledie-rus.ru/podshivka/12712.php (дата обращения: 18.09.2020).

126

9 августа 1913 года [ГЛМ РО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 1. Л. 76–76 об.].

127

Вот как оценивает портрет исследователь жизни и творчества Цветаевой Виктория Швейцер: «Здесь в Коктебеле летом 1913 года художница Магда Нахман написала портреты Марины и Сережи. Одна из тогдашних коктебелек говорила мне, что портреты Нахман всегда приукрашивали модель. Не берусь судить, но для меня этот портрет юной Цветаевой – портрет ее души, той, о которой Эфрон сказал: волшебница. Он очень красив по цветовой гамме» [Швейцер 1988: 102].

128

[Коркина 2012: 97].

129

[Цветаева А. 1992: 141]. После ареста А. И. Цветаевой портрет бесследно исчез.

130

7 августа 1913 года [ГЛМ РО. Ф. 348. Оп. 1. Д. 1. Л. 52].

131

О Кандаурове и Оболенской см. [Алексеева 2017].

132

Тройственные союзы (франц.).

133

[РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 108. Л. 10, б/д, 1914].

134

Из письма Кандаурова Оболенской о выставке [ГТГ ОР. Ф. 5. Д. 420. Л. 1].

135

10 января 1915 года [ГТГ ОР. Ф. 5. Д. 364. Л. 2].

136

5 марта 1915 года [ГТГ ОР. Ф. 5. Д. 434. Л. 1].

137

[РГАЛИ. Ф. 769. Оп. 1. Д. 283. Л. 1–2, б/д, 1915]. Копия этого письма хранится в фонде Кандаурова. Карандашная надпись в правом верхнем углу гласит: «О выставке 1915».

138

Тугендхольд Я. В железном тупике // Северные записки. 1915. № 7–8. С. 103.

139

Март 1915 года [РГАЛИ. Ф. 769. Оп. 1. Д. 104].

140

Там же.

141

17 апреля 1915 года [ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Д. 900].

142

Утро России. 1915. № 82. 25 марта. С. 5.

143

Сохранилось интересное письмо Магды Лиле Эфрон об Александре Блоке, написанное до переезда в Москву: «Мне не слишком нравится, что Вам так хочется познакомиться с Блоком. Он прекрасный поэт и как настоящий поэт – весь в своей поэзии, его вечное – там, там в наибольшей чистоте он выражен таким, каков он есть в своей “идее”. В проявлениях жизни все это менее чисто, даже случайно. Он, кажется, просто усталый человек. Боюсь, что Вы увидите не поэта, а русского интеллигента, пьющего с тоски, и идола неисчислимого количества женских душ, я знаю историю одной весьма печальной любви к нему» [РГАЛИ. Письма Е. Я. Эфрон. Ф. 2962. Оп. 1. Ед. хр. 91. Б/д; до 1916; адрес: Арбат, Малая Молчановка, 8, кв. 27].

144

Борис Александрович Грифцов (1885–1950) стал одним из организаторов «Книжной лавки писателей» в Москве в 1918–1920 годах.

145

[Фрейденберг 2017].

146

20 марта (ст. стиль) 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–2].

147

[Poole 1919:64].

148

[Шкловский 1923: 22].

149

20 марта 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 5. Л. 1–2].

150

[Шкловский 1923: 36].

151

Б/д, лето 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 197].

152

Б/д, лето 1917 года. Там же. Л. 160.

153

23 мая 1919 года. Там же. Л. 122.

154

7 июня 1919 года. Там же. Л. 126.

155

Б/д, видимо, лето 1917 года. Там же. Л. 197.

156

Там же.

157

7 августа 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2962. Оп 1. Д. 395. Л. 11 об.].

158

Б/д, лето 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 92–94 об.]. Конец предложения, «и для России – настанет нечаянная радость», позднее вычеркнут.

159

Б/д, июль 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 154–155 об.].

160

20 ноября 1917 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 40. Л. 42–43].

161

12 (25) июля 1918 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 24. Л. 104–106]. До сих пор считалось, что все картины Грековой утеряны. Мне удалось разыскать две работы: живописный автопортрет – ответ Петрову-Водкину на его портрет Грековой («Казачка») – и иллюстрацию к «Коньку-Горбунку» (акварель). См.: Две работы Натальи Грековой // Наше наследие. 2019. № 129–130. С. 144–145.

162

Спектакль «Потонувший колокол» поставлен не был. Эскизы декораций разыскать не удалось.

163

Петр Александрович Бадмаев (1850–1920) – известный петербургский врач, знаток тибетской медицины, общественный деятель. Зимой 1919–1920 годов находился в заключении и через полгода умер.

164

11 августа 1918 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 24. Л. 96–99].

165

16 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 32–35 об.].

166

Работы Магды экспонировались в Москве на выставке объединения «Мир искусства», которая открылась 26 декабря 1917 года; на выставке картин профессионального Союза художников в Москве, 1918; на IV государственной выставке картин в Москве, 1919; на Второй государственной выставке искусства и науки в Казани, 1920.

167

6 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 96].

168

8 (21) сентября 1918 года. Там же. Л. 94 об.

169

[ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 5.Д. 320].

170

[Волошин 2013: 64].

171

[Троцкий 2018: 265].

172

[Варламов 2011:21].

173

[Волин 1923: 30–31].

174

Вестник исполкома московских Высших государственных мастерских. III-й Октябрь (т. е. 1920 год). № 1. От редакции. С. 1; Малевич. С. 2–3; Сенькин. С. 3–4.

175

16 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 32–35 об.].

176

30 мая 1919 года. Там же. Л. 30.

177

Б/д 1919 [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 136–137]. Большая часть этого письма аккуратно отрезана. Очевидно, Юлия считала, что хранить такие письма небезопасно.

178

18 августа 1915 года. Там же. Л. 90–91.

179

[ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Д. 901. Л. 45–48 об.]. В этом же письме Оболенская пишет, что выставила свою работу – портрет Кандаурова, который тронул даже Эфроса.

180

Б/д (май или июнь) 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 156–157].

181

6 июля 1919 года. Там же. Л. 98–99.

182

[Волошин 2013:13]. Письмо Юлии от 8 декабря 1917 года хранится в: [ИРЛИ.

Ф. 562. Оп. 3. Д. 901. Л. 29–30 об.]. Национализация театров началась с «ассоциирования» Мариинского, Александрийского, Михайловского театров в Петрограде и Большого и Малого театров в Москве. Для того чтобы выжить, другие театры объединились в кооператив театров. Кооператив занимался не только культурно-просветительной работой, но и открыл центральную столовую, распределители товаров широкого потребления и продуктов.

183

См. [Смекалов 2020].

184

20 мая (2 июня) 1918 года. [Смекалов 2020: 133]. Андрей Борисяк (1885–1962) – виолончелист, ученик Пабло Казальса, первый муж Раисы Котович-Борисяк. В письме к Магде Оболенская писала: «На будущей неделе он <Кандауров> хочет дня на 2–3 съездить к Рашель Мирсоновнех Я рада – пусть подышит свежим воздухом. Она, кажется, зовет и меня, и я бы поехала, если бы там не было Мих<аила> Сол<омоновича> <Фельдштейна>, который меня бойкотирует совершенно явно, ибо перед его отъездом К. В. еще раз звал его к нам, но он не пришел, не простился, вообще ни слова с начала мая. Я перестала огорчаться, волноваться, удивляться и отношусь совершенно просто. Даже начала писать ему, но бросила, не окончив, т. к. поняла, что настолько разные и мы и наши точки зрения, что нет смысла объясняться, нельзя понять друг друга». 23 июля 1918 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. Д. 1. Л. 23–25 об.] <Из Москвы в Ликинох

Рашель Мироновна Хин-Гольдовская (1863–1928) – писательница, драматург, мать Фельдштейна.

185

[Сабашникова 1993: 268]. Позже, в письме к Магде, Юлия писала, что она видела разрисованные ею вагоны на одном из московских вокзалов [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 60–62].

186

Записи от 20 и от 29 февраля 1919 года [ГЛМ. Ф. 348. Оп. 1. Д. 4].

187

Там же. Д. 3. Фраза «голубиные шаги внутри нас и гроза снаружи» относится к произведению Ницше «Так говорил Заратустра» (гл. 55).

188

Декабрь 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 1. Л. 113–115].

189

7 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 123–126].

190

Эдуард Понтович (1886–1941, Магадан) – юрист и философ права, профессор правоведения. О нем см. [Савенко 2003: 230–241].

191

Там же. 23 мая 1919 года. Л. 119–122.

192

Там же. 19 июня 1919 года. Л. 97–97 об.

193

Там же. 6 июля 1919 года. Л. 98–99.

194

Там же. 8 (21) сентября 1918 года. Л. 93–94 об.

195

Там же. 25 сентября 1918 года. Л. 105–106 об.

196

Август 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 97–99].

197

Б/д, 1919 [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 136–137]. Муромцевское лесное хозяйство было значительно улучшено Карлом Тюрмером, дедушкой зятя Магды А. П. Кнорре. Оно было одним из лучших и самых богатых в стране. В честь Тюрмера Ликино приобрело второе название – Тюрмеровка.

198

[Наживин 2016: 50].

199

Эта и следующая глава описывают жизнь Магды в деревне Усть-Долыссы.

В 2011 году моя коллега Елена Неклюдова сопровождала меня туда и работала там наравне со мной. В связи с этим в этих главах местоимение «я», употребляемое для простоты, следует почти везде читать как «мы».

200

Кагал – орган самоуправления еврейской общины.

201

Лев Васильевич Пумпянский (1891, Вильна – 1940, Ленинград) – литературовед, критик, музыковед.

202

20 ноября 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 131–131 об.].

203

[Максимовская 2009: 74–75].

204

Молот. 1920. № 149. 11 окт. С. 2.

205

[Цветаева М. 2012: 300].

206

[Волконский 2016: 362]. О возникновении театров Илья Эренбург пишет в романе «Хулио Хуренито»: «В городе [Кинешма] открылось восемнадцать театров, причем играли все: члены исполкома, чекисты, заведующие статистическими отделами, учащиеся первой ступени единой школы, милиционеры, заключенные “контрреволюционеры” и даже профессиональные артисты. В театре имени Либкнехта Коммунистический Союз Молодежи ежедневно ставил пьесу “Теща в дом – все вверх дном”, причем теща отнюдь не являлась мировой революцией, а просто тещей доброго старого времени. Все это, конечно, отличалось лишь количественно от прежнего кинешемского театра, который содержал купец Кутехин» (Эренбург И. Собрание сочинений: в 9 т. Т. 1. М.: Изд-во художественной литературы, 1962. С. 176).

207

19 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 97–97 об.].

208

6 июля 1919 года. Там же. Л. 98–99.

209

[Poole 1919: 131–132].

210

19 августа 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 104–104 об.].

211

[Goldman 1923: 113].

212

Молот. 1918. № 7. 16 июля.

213

[Harrison 1921: 66–67].

214

Молот. 1918. № 7. 16 июля. С. 3; под заголовком «Жизнь края».

215

Молот. 1918. № 12. 2 авг.

216

Молот. 1919. № 132. 27 авг.

217

Молот. 1918. № 9. 23 июня. С. 2.

218

Молот. 1918. № 25. 17 сент. С. 1.

219

Молот. 1919. № 109. 2 июня.

220

Иногда язык газеты трудно расшифровать непривычному читателю. Например, появляются такие сокращения: Уземотдел, Наркомзем, Упродком, Волревком, Сорабис, Райлеском и уж совсем непонятное «постановление Пленбежа» (оказалось, это коллегия пленных и беженцев).

221

[Чуковский 2006: 276].

222

Молот. 1919. 27 июня.

223

Молот. 1918. № 51. 17 дек. С. 4.

224

[Ширма 2010: 109–114].

225

Молот. 1918. 3 дек. С. 2. Автор – Гурвич. Подобные идеи касались и кино.

В первые советские годы киногруппы ездили по стране, показывая фильмы и снимая местную кинохронику. Александр Медведкин, герой французского документального фильма Криса Маркера «Последний большевик» (французское название – «Le Tombeau d’Alexandre»), – яркий тому пример (1992).

226

В газете «Молот» (№ 32 за 15 октября 1918 года) появилось объявление: «Александр Котов – Начальник почты ст. Долыссы, за хранение военных вещей, золотой и серебряной монеты оштрафован на 2000 руб.».

227

Их сестра Анна Яковлевна Эфрон была замужем за Александром Владимировичем Трупчинским, племянником Карпа Трупчинского – владельца усадьбы Долыссы. Их близкий друг, поэт Аделаида Герцык, была замужем за Д. И. Жуковским, чья усадьба Канашево соседствует с Долыссами.

228

Лекция Зорина была осуждена в газете «Молот» как вредная для крестьянских масс по причине религиозного содержания. Зорин продолжал свою просветительскую деятельность до 1930 года, когда его арестовали и отправили на строительство Беломорканала. См. [Максимовская, Усть-Долысские истории: 2009. С. 79–80].

229

29 января 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 175–178].

230

8 апреля 1920 года. Там же. Л. 138–139 об.

231

Б/д, ноябрь 1919 года. Там же. Л. 173.

232

30 марта 1920 года. Там же. Л. 150–154 об.

233

16 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 32–35].

234

11 июня 1919 года. Там же. Л. 36–45.

235

[Ходасевич 1954: 335–336].

236

Б/д, июль 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 184–185 об.].

237

Б/д, декабрь 1919 года. Там же. Л. 163–163 об.

238

29 января 1920 года. Там же. Л. 175–178.

239

30 марта 1920 года. Там же. Л. 150–154 об.

240

9 июня 1920 года. Там же. Л. 112–113 об.

241

Б/д, 1919. Там же. Л. 175–178.

242

[РГАЛИ. Письма Е. Я. Эфрон. Ф. 2962. Оп. 1. Д. 23. Л. 9-11 об.].

243

Б/д, конец 1919 или начало 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 167–170, 170 об.].

244

9 апреля 1920 года. Там же. Л. 112–113 об.

245

Там же.

246

Б/д, январь 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 113–115].

247

9 февраля 1920 года. Там же. Л. 50–53 об.

248

В/д, конец 1919 или начало 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 167–170, 170 об.].

249

[РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 54–55 об.].

250

В Москве Магда занималась росписью агитвагонов.

251

Б/д, март 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 60–62 об.].

252

9 февраля 1920 года. Там же. Л. 50–53 об.

253

7 июня 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 123–126].

254

17 февраля 1920 года. Там же. Л. 110–111.

255

Б/д, июль 1920 года. Там же. Л. 186–188.

256

Б/д, ноябрь 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 175–178]. По документам Псковского областного архива в Великих Луках, Носков был выпускником Тартуского (Юрьевского) университета (Ф. 608. Оп. 1. Д. 19). Он числится в списке выпускников Императорского училища правоведения 1915 года. См. URL: http://genrogge.ru/isj7isj-091-7.htm (в настоящее время ссылка недоступна).

257

23 декабря 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 107–109 об.]. Михаил Соломонович Фельдштейн (1985–1939) тоже был юристом и до 1917 года приват-доцентом Московского университета.

258

Б/д, 1919 год. Там же. Л. 172–174, 174 об. Копельман Соломон Юльевич (1881–1944) – издатель и редактор, совладелец издательства «Шиповник» (1906–1922). Он часто бывал на Патриарших прудах, где жила его бывшая жена с сыном.

259

17 февраля 1920 года. Там же. Л. 110–111 об.

260

Б/д, февраль-март 1920. Там же. Л. 145–149 об.

261

Б/д, 1920 год. Там же. Л. 145–149 об.

262

12 марта 1920 года. Там же. Л. 142–143 об.

263

30 марта 1920 года. Там же. Л. 150–154.

264

Б/д, 1920 год. Там же. Л. 145–149 об. Александр Пахомович Казакевич (21.08.1889-02.08.1959) – русский советский оперный артист (бас). Народный артист Казахской ССР (1954). Музыкальное образование получил на Высших оперных курсах при Петроградской консерватории. После 1921 года выступал в оперных театрах Самары и других городов. С 1938 года – артист Театра оперы и балета им. Абая (Алма-Ата).

265

Там же.

266

Б/д, март-апрель 1920 года. Там же. Л. 138–139 об. «Для берегов отчизны дальней» – романс А. Бородина.

267

11 июня 1920 года. Там же. Л. 114–115.

268

30 марта 1920 года. Там же. Л. 150–154 об.

269

Б/д, июль-август 1920 года. Там же. Л. 184–185 об.

270

Там же.

271

11 июня 1920 года. Там же. Л. 114–115 об.

272

9 июня 1920 года Магда писала Юлии: «М-2 уговаривает взять место там, где он служит, не знаю, выйдет ли это» (Там же. Л. 112–113).

273

Отец Носкова навестил его и познакомился с Магдой в Усть-Долыссах: «Завтра М-2 обещал явиться со своим отцом, стареньким генералом, приехавшим с фронта на отдых. Занятно будет посмотреть его. Люблю видеть родителей милых мне людей. Как-то глубже чувствуешь человека, когда видишь корни его» (7 июля 1920 года. Там же. Л. 117–118 об.).

274

Б/д. Примерно 19 июля – 7 августа 1920 года. Там же. Л. 186–188 об.

275

Возможно, Носков уехал в Вильно после заключения польско-советского мирного договора (18 марта 1921 года).

276

[Цветаева М. 2012: 511]. В то время, когда Цветаева привела Ирину к Вере, Магда жила с ней в одной квартире в Мерзляковском переулке.

277

23 декабря 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 107–109 об.].

278

23 декабря 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2962. Оп. 1. Д. 23. Л. 107].

279

Б/д, 1919 год [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 7. Д. 45. Л. 174]. Мне удалось побывать в этой комнате. В нее можно было попасть из зала, где была устроена сцена, и выйти с другой стороны в заднюю комнату, т. е. комната была проходная без выхода на улицу, примерно в 20 кв. м.

280

Ананий Иванович – местный крестьянин, часто ездивший в Москву и привозивший посылки от Лили и Магды.

281

[РГАЛИ. Ф. 2962. Оп. 1. Д. 23. Л. 15, 15 об., 16, 16 об.].

282

Б/д, ноябрь-декабрь 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 167–170 об.].

283

[Цветаева 2012:511]. Ася – Василиса Александровна Жуковская (1892–1959) – хорошая знакомая Эфронов и Марины Цветаевой. В 1918–1920 годах (возможно и дольше) была ответственной съемщицей квартиры 29 в Мерзляковском переулке, дом 16, где поселилась Магда после возвращения из Бахчисарая в августе 1917-го.

284

12 марта 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 7. Д. 45. Л. 142].

285

[Цветаева 2012: 513]. Борис Трухачев (1893–1919) – первый муж Анастасии Цветаевой.

286

19 марта 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 57 об.].

287

30 апреля 1920 года. Там же. Л. 73. С 1915 года Л. Л. Оболенский был членом РСДРП(м). После Октябрьской революции примкнул к большевикам, занимал ряд ответственных постов. Во время ареста Фельдштейна состоял членом Малого совнаркома РСФСР.

288

Б/д, лето 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Л. 45. Л. 186–188 об.].

289

19 июня 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Л. 45. С. 112–113 об.]. Ср. Чуковский. Дневник, запись от 18 февраля 1921 года: «Жаловались на комиссара, который отобрал коров: ведь коровы не грибы, от дождя не растут».

290

9 июня 1920 года. Там же. Л. 112–113 об.

291

Б/д, июль-август 1920 года. Там же. Л. 184–185 об.

292

Б/д, июль-август 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 84–85 об.].

293

Б/д, конец июня 1920. Там же. Л. 120–121.

294

11 июня 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 114–115 об.].

295

Там же.

296

9 июня 1920 года. Там же. Л. 112–113 об.

297

11 июня 1920 года. Там же. Л. 114–115 об.

298

9 июня 1920 года. Там же. Л. 112–113 об.

299

28 сентября 1920 года. Там же Л. 179 об.

300

См. [Максимовская 2007: 221]. Гурвич уехал из Невеля в 1922 году и стал председателем Петроградского обкома Союза работников искусств, а позже директором Русского музея (1932–1933).

301

[Иванов 1999:76].

302

Нина Дмитриевна Галактионова скончалась 17 октября 2012 года, не дожив трех дней до своего 97-летия (род. 20 октября 1915 года).

303

См. письмо Магды Юлии: «Сейчас готовим к Рождеству, шьются по моим рисункам костюмы для детского вечера /басни Крылова, козлик и др./, выходит хорошо». Декабрь 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 163 об.].

304

Отправляя с оказией продукты Юлии, Магда так описывала сопровождающего: «Посланный очень любопытный человек – он богатый крестьянин, старообрядческий дьякон. У него прекрасный дом с огромными комнатами, они украшены как бы беседкой из причудливого ползучего винограда. На стенах “Боярыня Морозова” Сурикова и старообрядческие лубки. Ничего безвкусного. Старинные складни, медные кресты, иконы. На столе огромный фолиант “Деяния апостолов”. Вся семья дала обет безбрачия, и вот братья и сестры живут вместе таким семейным монастырём. У них в доме какое-то особое благолепие, точно в старинную Русь попал. Все как-то степенны, величавы. Я мечтаю попасть в их молельню, не знаю удастся ли» (Б/д, 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 163, 163 об.]).

305

[Naipaul 1991: 121,223].

306

Локаманья Тилак (Бал Гангадхар Тилак, 1856–1920) был лидером левого крыла Индийского национального конгресса. В 1908 году он начал переговоры с российским посланником в Бомбее В. О. фон Клеммом о возможном обучении будущих индийских офицеров в российских военных училищах. Тилак также изучал торговые рынки и стремился расширить торговлю между Индией и Россией. См. [Загородникова, Шаститко: 168–187].

307

Цит. по [Nirode 2004: 116].

308

См. [Acharya 1991: 36–38].

309

Более подробно см. [Subhramaniam 1995]; [Ramnath 2011: 125–133].

310

После 1915 года комитет стал называться «Комитетом независимости Индии» и официально был прикреплен к восточному отделению Министерства иностранных дел Германии, Nachrichtenstelle fur den Orient.

311

О Трояновском и Ачарии в Стокгольме см. [Barooah 2004: 107–116].

312

Другое название этой книги – «Восток в свете революции». М.: Изд-во всероссийского центрального исполнительного комитета Советов Р., С., К. и К. Депутатов, 1918.

313

War Office. Whitehall. February 17, 1926 [IOR: L/E/7/1439/0021].

314

Термин «Большая игра», который сегодня используется для описания соперничества между Великобританией и Россией за господство в Азии, был впервые введен Артуром Конолли (1807–1842), офицером британской разведки, хотя значение этого термина со временем изменялось. См. [Becker 2012:61–80].

315

См. [Ленин 1974].

316

Цит. по [Тихонов 2008: 48]. Идея соперничества с Великобританией на азиатской территории не была новой для России. В 1855 году в ответ на расширение британских торговых привилегий в Персии и Афганистане полковник Н. П. Игнатьев, российский военный атташе в Лондоне, предложил расширить политический контроль России на реке Амур. Он полагал, что «только в Азии Россия может бороться с Англией с какой-либо надеждой на успех, и только в Азии российская торговля и промышленность могут успешно конкурировать с другими европейскими государствами» [Becker 2004: 16]. Эта идея в конечном итоге привела к политическому и военному завоеванию Россией Средней Азии (1863) и положила начало «Большой игре» между двумя империями.

317

Н. 3. Бравин не вернулся в Россию после отстранения от должности советского посланника и был убит в Афганистане в 1921 году накануне своего отъезда в Индию.

318

Такие двойные назначения советских посланников в Афганистан продолжались до 1940 года. См. [Тихонов 2008].

319

Эмир Аманулла продолжал тайно сотрудничать с Советами против англичан через Джемаля-пашу, одного из трех турецких генералов, которые привели Турцию к участию в Первой мировой войне и были заочно приговорены к смертной казни в Турции. Джемаль-паша сначала бежал в Германию, а оттуда немцы перебросили его в Советскую Россию. Какое-то время советские и пантюркистские интересы совпадали. Ср. [Тихонов 2008: 63].

320

См. [Bailey 1992].

321

Цит. по [Hopkirk 1984: 119].

322

Шаукат Усмани (Shaukat Usmani). Письма 1920–1921 годов [РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 68. Д. 17. Л. 33].

323

Партия, основанная как Социалистическая рабочая партия, в 1919 году сменила название на Коммунистическую партию Мексики. Рой провозгласил себя коммунистом после того, как Бородин научил его элементарному марксизму. Партия, как отмечает Рут Прайс, «имела шестерых членов и одного пестрого кота», но при поддержке Бородина она получила членство в Коминтерне. Впоследствии Рой был выбран советником Коминтерна по Индии и начал получать большую финансовую поддержку. См. [Price 2005: 86].

324

Картина Юрия Анненкова «Голова индуса» – это портрет Роя. Рой также изображен на картине И. Бродского «II конгресс Коминтерна». Бродский сделал карандашный набросок его портрета. См.: https://ar.culture.ru/ru/ subject/02-07 (в настоящее время ссылка недоступна).

325

[Price 2005: 64].

326

См. [Roy 1984].

327

Resolution on the Contract Coolie and Indentured Labor Systems in the Colonies and Subject Countries [РГАСПИ. Ф. 495. On. 68. Д. 45. Л. 142].

328

Cm. [Acharya 1991: 36–38].

329

См. [Roy 1984: 316, 318, 324].

330

[Usmani 1997: 46].

331

Второй конгресс Коминтерна проходил с 19 июля по 7 августа 1920 года. Церемонии открытия состоялись в Петрограде, после чего заседания переместились в Москву.

332

24 июля 1920 года [РГАСПИ. Ф. 2. Оп. 1. Д. 24686. Л. 12–14]. Интерес Советов и Коминтерна к панисламизму маскировал их желание использовать панисламские силы в борьбе против англичан в Азии, но в то же время они не хотели, чтобы исламские боевики, такие как, например, басмачи, находились на их собственной территории.

333

Товарищи Эллен Трент Рой и Роза Мукхарджи были женами двух индийских членов вновь созданной партии.

334

Цит. по [Ramnath 2011: 131]. Автор утверждает, что «разногласия Ачарии с Роем переросли в разногласия с Коммунистическим Интернационалом и с коммунистическим режимом в самой России». Письма Ачарии в Коминтерн и его последующие публикации в немецкой и индийской прессе поддерживают это утверждение.

335

Индийский революционер Абдул Кадир Хан, который хорошо знал Роя, писал о нем: «Высокомерный, самоуверенный и вспыльчивый по ходу обсуждений… часто неистовый в стремлении навязать свое мнение другим». Цит. по [Gene 1960: 32]. Рут Прайс пишет о Рое: «Если не считать стремления к независимости Индии, этот хорошо воспитанный брамин никоим образом не был радикалом; он твердо верил в детские браки, кастовую систему и другие институты, которые сдерживали развитие Индии» [Price 2005:60–61].

336

18 декабря 1922 года в письме из Берлина к своему другу Игорю Рейснеру в Москве, комментируя высокую стоимость жизни, Ачария описывал широкий размах жизни Роя: «Рой живет в первоклассном пансионате на углу Курфюрстендамма и Уландштрассе (как курфюрст в средние века)… он ездит на автомобиле, предположительно по делам международной помощи рабочим» [РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 68. Д. 64. Л. 44].

337

[Тихонов 2008: 127].

338

В течение еще долгого времени Ачария выдвигал обвинения против Роя.

В 1932 году он написал Троцкому письмо с осуждением Роя и его сторонника Михаила Бородина, члена Коминтерна: «По своему опыту работы с Роем я пришел к выводу, что он был провокатором и английским шпионом». См.: Письмо Ачарии в: [Trotskii coll. bMS Russ 13.1 (95), The Houghton Library, Harvard University].

339

Письмо Ачарии в Секретариат Коминтерна, 3 августа 1921 года [РГАСПИ. Ф.495. Оп. 68. Д.45.Л. 6].

340

Цит. по [Blank 1994: 41].

341

[ГЛМ.Ф. 348.ОП. 1. Д. 5].

342

Б/д, осень 1921 года [РГАЛИ. Ф. 2962. Оп. 1. Д. 91. Л. 10–11 об.].

343

Июль-август 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 185 об.].

344

Л. М. Бродская (1892–1977) – художник, переводчик, была корреспондентом Александра Блока, а затем другом и корреспондентом Варлама Шаламова.

345

[Harrison 1921: 193].

346

Кадеты призыва 1903 года… всеобщая военная подготовка (англ., нем.).

347

Я готов поверить только в того бога, который умеет смеяться, царь (нем.).

Искаженная цитата из «Так говорил Заратустра» Ф. Ницше: «Я готов поверить только в того бога, который умеет танцевать».

348

Б/д, около 19 июля – 7 августа 1920 года (Второй конгресс Коминтерна) [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 107–112].

349

Тамже. Л. 107.

350

[Harrison 1921: 141].

351

Ibid. Р. 140.

352

Ibid. Р. 278, 292.

353

В 1918 году Американский конгресс принял закон о подстрекательстве к мятежу и антиправительственной пропаганде, который запрещал использование «нелояльных, непристойных или оскорбительных выражений» по отношению к правительству США, американскому флагу, вооруженным силам и военным действиям. Одним из результатов принятия этого закона была депортация 249 анархистов и коммунистов в Советскую Россию. Гольдман и Беркман оказались среди них.

354

[Goldman 1923: 67].

355

Эмма Голдман приводит похожие примеры в своей книге «Мое разочарование в России».

356

См. письмо Евгения Замятина Корнею Чуковскому, написанное 8 августа, на следующий день после смерти Блока: «Вчера в половине одиннадцатого утра – умер Блок. Или, вернее: убит – пещерной нашей, скотской жизнью.

Потому что его еще можно – можно было спасти, если бы удалось вовремя увезти за границу. 7 августа 1921 года – такой же невероятный день, как тот – 1837 года, когда узнали: убит Пушкин. Я человек металлический и мало, редко кого люблю. Но Блока – любил, и вот – знать, что он умер, – ну да что говорить». URL: https://arzamas.academy/materials/941 (дата обращения: 08.08.2020).

357

24 апреля 1918 года, фамильный архив.

358

Б/д [РГАЛИ. Ф. 769. Оп. 1. Д. 424. Л. 1–4]. Начало и конец письма оторваны. Это письмо Грековой см. в нашей публикации в журнале «Наше наследие» № 122, 2017 года, под номером 25 (С. 2-27).

359

29 января 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 46–49].

360

Дневник Оболенской, 26 августа 1921 года [ГЛМ ОР. Ф. 348. Оп. 1. Д. 5].

361

[РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1.Д. 46].

362

Вестник Наркомата иностранных дел (НКИД) выходил раз в два месяца с июня 1919-го по июнь 1922 года. Главным редактором, пригласившим Ачарию сотрудничать в Вестнике, был Б. Ф. Лебедев (1877–1948), бывший анархист, первой женой которого была дочь П. А. Кропоткина (1877–1948). Лебедев знал пять европейских языков, а также персидский и арабский. Он работал в Комиссариате иностранных дел до 1928 года в качестве сотрудника по информации, а затем был уволен за нежелание вступить в партию.

363

[Roy 1984:355–356].

364

См. [Романов 2009: 119–147].

365

[Harrison 1921: 61].

366

[РГАСПИ. Ф. 495 Оп. 213. Д. 323. Л. 12, 12 об.].

367

Письма Оболенской Волошину, 1921–1926 годы [ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. д. 902].

368

О Карле Муре см. [Schuhrer 1970: 131–152]. В письме к Рейснеру Ачария называет Мура агентом Антанты. Но Ачария подозревал многих функционеров Коминтерна, потому что верил, что их действия носят контрреволюционный характер.

369

Полное имя Гусни – Махмуд Гусни эль-Араби.

370

[РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 68. Д. 64. Л. 36–45]. Приведенная цитата на с. 39. Письмо существует только в русском переводе, сделанном ЧК; английский оригинал утерян. В течение нескольких лет после 1917 года И. М. Рейснер (1898–1958), брат Ларисы Рейснер, служил в Народном комиссариате по иностранным делам, работал в Афганистане с 1919 по 1921 год в качестве переводчика и разведчика, где он и Ачария тесно общались. Впоследствии Рейснер стал советским востоковедом.

371

Сборник вышел под названием «Война в песках: Гражданская война в Средней Азии». Материалы по истории гражданской войны, к XII тому [История Гражданской войны]. Под редакцией М. Горького, В. Иванова, И. Минца, Ф. Колесова. М.: ОГИЗ, 1935.

372

Письмо Оболенской к Ж. Г. Богаевской 2 апреля 1932 года [ФКГА. Д. 1513. Л. 2].

373

Прекрасные зарисовки и акварели этой местности, сделанные Юлией, хранятся в Государственном литературном музее в Москве и были представлены на ее персональной выставке в 2016 году в Реставрационном центре им. И. Грабаря. Увидев Колесова, Юлия влюбилась в него с первого взгляда. После его смерти она заботилась о его семье до своей кончины.

374

С этого времени Магда часто подписывалась Нахман-Ачария. Письма друзей также адресованы Магде Ачария.

375

[Nabokov 1975: 119].

376

[Набоков 2013: глава 32].

377

8 июля 1911 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 51–53].

378

30 мая 1919 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 7. Л. 30–31].

379

[Karanth 1993: 157]. В книге есть глава, посвященная Магде. К. Шиварам Карант (10.10.1902-09.12.1997) был индийским писателем, общественным деятелем и журналистом. Магда написала портреты Каранта и его жены (обе работы утеряны). Репродукция портрета автора работы Магды дана в книге.

380

Январь 1923 года [ИРЛИ. Ф. 562. Оп. 3. Д. 1026]. Первое здание Гетеанума, центра Антропософского общества, в швейцарском городе Дорнах, было уничтожено пожаром в новогоднюю ночь (31 декабря 1922-1 января 1923).

381

[IOR. VoL R 287476: Abteilung III, Indien Privata].

382

Оболенская, дневник [ГЛМ OP. Ф. 348. On. 1. Д. 5].

383

Семейный архив. В 1924 году Вадим Фалилеев вместе с женой, художницей Екатериной Качура-Фалилеевой, и дочерью Екатериной уехал из России в Стокгольм. В 1926 году они переехали в Берлин, а в 1938-м – в Рим.

384

Harvard University. Houghton Library. Trotskii Collection. bMS Russ 13.1 (95); [IOR. L/P&J/6/1968/0069].

385

[IOR. L/P&J/6/1968/0069].

386

Например, по некоторым данным, известно 16 адресов Владимира Набокова в Берлине с 1919 по 1937 год. С 1922 по 1930 год С. М. Дубнову пришлось менять свой берлинский адрес пять раз. См. [Шлегель 2004: 387].

387

Например, Владислав Ходасевич и Нина Берберова уехали из России в 1922 году в Берлин с советскими паспортами, которые они обновляли несколько раз. Но когда в 1923 или 1925 году они переехали в Париж, решив, что пути назад нет, они просто не стали возобновлять паспорта по истечении срока их действия. По другой версии, в 1925 году советское посольство в Риме отказалось продлевать их паспорта.

388

Скорее всего, в какой-то момент у Магды появился «нансеновский паспорт», который мало облегчал положение беженцев. Вот что об этом писал Набоков: «Наша безнадежная физическая зависимость от того или иного государства становилась особенно очевидной, когда приходилось добывать или продлевать какую-нибудь дурацкую “визу”, какую-нибудь шутовскую карт д’идентите, ибо тогда немедленно жадный бюрократический ад норовил засосать просителя, и он изнывал и чах, пока его досье пухли на полках у всяких консулов и полицейских чиновников. Бледно-зеленый несчастный нансеновский паспорт был хуже волчьего билета, переезд из одной страны в другую был сопряжен с фантастическими затруднениями и задержками». Набоков В. В. Другие берега. М.: Книжная палата, 1989. С. 135–136.

389

February 15, 1926 [IOR: L/E/7/1439/0007].

390

Ibid.

391

February 1926. Ibid. 0020.

392

February 19, 1926. Ibid. 0032.

393

N. d. Ibid. 0021. В Соединенных Штатах Ачария был заочно обвинен по делу о заговоре в Сан-Франциско в 1917–1918 годах.

394

Прюфер был отправлен в Каир в 1907 году в качестве специалиста по семитским языкам. Находясь в Каире, он превратился в убежденного противника Великобритании и разработал стратегию саботажа британского правления в Египте. Он организовывал нападения на британские посты в Палестине, в Персии и на Суэцком канале, где Ачария находился в качестве члена индийско-германской миссии.

395

Politisches Archiv, Auswartiges Amt, vol. R 287476: Abteilung III, Indien Privata.

396

[Бойд 2010: 233, 234].

397

[Шифф 2010: 41].

398

Лазарь Флейшман, электронное письмо автору, 13 января 2018 года.

399

Indisches Nachrichten und Informationsburo, G.m.b.H. Berlin – Halensee, Georg-Wilhelmstr. 9. Politisches Archiv, Auswartiges Amt, vol. R 287476: Abteilung III, Indien Privata. Бюро было организовано весной 1921 года.

400

[РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 68. Д. 64. Л. 39].

401

Тамже. Л. 41.

402

См. [Barooah 2004]; [Price 2005]. Интересно, что именно Агнес Смедли передала Рихарду Зорге сведения о неизбежном нападении Гитлера на Советский Союз. Оба находились в это время в Японии.

403

[Bird 1921: 710].

404

Министерство по делам Индии (India Office Records (IOR) L/P&J/12/174, file 7997/23 “Mandayam P. Tirumal Acharya, anarchist; activities and passport application”). После конгресса Берлин стал штаб-квартирой Интернационала революционных синдикалистов. Два известных анархиста, Эмма Гольдман и Александр Беркман, жили в Шарлоттенбурге и привлекли туда многих товарищей. Ачария утверждал, что был с ними знаком.

405

[IOR: L/P&J/12/174. F. 7997/23].

406

Николас Стилинк (1890–1989) – голландско-американский политический активист и член организации «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ).

407

[IOR. L/P&J/12/174/0007].

408

Orientals in Berlin and Munich: SIS and DIB reports [IOR, L/P/12/102: Jan. – Oct. 1923].

409

Ibid. Е 6, 11, 12.

410

[IOR: L/P&J/2/174/0019].

411

[IOR: L/P&J/12/174/0014-0015].

412

September 1929 [IOR: L/P&J/12/174/0015].

413

17 февраля 1931 года [IOR, L/P&J/6/1968/0071]; и особенно следующий документ от 20 мая 1931 года. Ibid. Е 0067.

414

Конец июля 1920 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 45. Л. 186–188 об.].

415

[IOR. L/P&J/12/174/0013].

416

January 2, 1927 [IOR: L/P&J/12/174/0058].

417

[HLHU. Beq. Ruth Fischer; *81M-37, 1961 (bMS Ger 204 [1024])].

418

Возможно, именно название этого журнала подсказало Кандаурову и Оболенской название их художественной организации в Москве – «Жар-Цвет», которая выставляла работы бывших членов «Мира искусства», оставшихся в России.

419

Сергей Колесников (1889, Китай – 1952, Германия); Магда пишет о нем в своих письмах к Юлии.

420

Благодарю Лизу Вайсс (Lisa WeiB) за предоставленную мне информацию о Galerie J. Casper.

421

Выставка М. Нахман-Ачария. Галерея Каспер // Руль. 1928. 1 нояб. С. 4. Сохранился список работ, предоставленных Магдой на выставку. Сами работы утеряны.

422

[Field 1977: 187].

423

[Набоков 2016: 234]. Письмо от 18 января 1936 года.

424

Там же. С. 202. Письмо от 24 октября 1932 года. С. 202.

425

[Бойд 2010: 466].

426

Другой известный портрет – работы М. Добужинского (1937), учителя Магды.

427

[Field 1977: 187–188].

428

Письмо Анне Дайер Мёрфи. © 1971, Вера Набокова, использовано с разрешения The Wylie Agency LLC.

429

[Nabokov 1975: 124].

430

На этой выставке был еще один участник по имени Беренсон, которого я не смогла отыскать.

431

23 (10) июля 1918 года [РГАЛИ. Ф. 2020. Оп. 1. Д. 7. Л. 23–25 об.].

432

[Будницкий, Полян 2013: 244].

433

[Williams 1972:285].

434

[Barooah 2004: 283–284].

435

Ibid. Р. 284.

436

[IOR. L/P&J/6/174/0064, 0058].

437

Entry for July 1928 [IOR. L/P&J/12/174/00116].

438

Fall 1929 [IOR. L/E/7/1439/0084].

439

[IOR. L/P&J/12/174/0006].

440

Ibid. Е 0019.

441

[ANP. 14AS/211/1].

442

[IOR. L/P&J/6/1968/0047].

443

[ANP. 14AS/211/1].

444

[IOR. L/P&J/6/1968/0014].

445

[IOR. L/P&J/6/2419/0047].

446

Моей любимой Иринушке. Дядя Ачария. Бомбей (нем.). Из семейного архива.

447

Брайан Бойд, в личном электронном письме автору.

448

Вера и Владимир Набоковы, письмо Магде Нахман [ВС. Manuscript box Nachman-Achariya, Magda. ALS to 1939, Dec. 16, 1 p, correspondence out].

449

[Prakash 2010: 128, 119].

450

Times of India. 1942. February 7.

451

[Mitter 2007: 29].

452

Ibid. Р. 34.

453

IPTA Bulletin, July 1943 // Marxist Cultural Movements: Chronicles and Documents 1936–19471 Ed. by Sudhi Pradhan. Calcutta, 1977. P. 148 (цит. no [Dalmia 2000:40]).

454

[Kapur 2000: 272].

455

[Dalmia 2000: 43].

456

Ibid.

457

[Subramanyam 1995: 146].

458

Ibid. Р. 13.

459

[Meltzer 1954: 3].

460

[Avrich 1988:238].

461

Ibid.

462

[Chowdhury].

463

В своем письме Стилинку в марте 1948 года Ачария пишет о получении посылок с материалами ИРМ и обрисовывает свой план их распространения. Письмо включает деловые и личные темы. Ачария пишет о своем ухудшающемся здоровье и необходимости поездки в санаторий для лечения туберкулеза [NSC].

464

Многие публикации Ачарии собраны в: [Acharia 2019].

465

Acharya М. Р. Т. How Long Can Capitalism Survive? Free Society Group of Chicago, 1951.

466

Acharya M. P. T. McCarthyism // Times of India. 1953. July 4. P. 6. Проницательный Ачария называл газетные статьи, посвященные социализму советского типа, блефом. Например, в письме редактору «Times» он указывает, что некий доктор Джан Чанд в своей статье о благосостоянии чехословацких граждан приводит фантастические цифры потребления мяса и других продуктов питания, выделяя 10 кг мяса на душу населения в день, 7 кг сахара и т. д. Ачария пишет: «Доктор Джан Чанд – профессор-экономист, и он использовал эти фантастические цифры (и многие другие, официально предоставленные ему), чтобы раскрутить историю. Вероятно, марксизм делает возможным не только производство в таких количествах, но и их потребление. Марксистская статистика!» (1952. October 21. Р. 6).

467

[Aesthetics 1951: 9].

468

[Bhabha 1968].

469

Архив Хильды Хольгер, Лондон. О том же пишет Карант в своей автобиографии: «Наши люди не приняли ее как индианку. Она держалась в стороне от европейского общества. Хотя она проводила целые дни за мольбертом, она зарабатывала недостаточно, чтобы содержать дом» [Karanth 1993: 157].

470

[Goetz 1947:78–83].

471

[ATI. Ref. по. 271].

472

Ibid. Ref. по. 40.

473

Gray В. Introduction to Paintings [Ashton 1947: 86].

474

Ibid. P. 103.

475

[Dalmia 2000: 64].

476

Cooper Н. The Chetana leaflet. No date, no pagination.

477

City Art Exhibition // Times of India. 1947. February 21. P. 7. Мохаммадали Карим Чагла – индийский юрист, дипломат, занимал пост министра и главного судьи Верховного Суда Бомбея с 1947 по 1958 год.

478

Von Leyden R. Mrs. Nachmans Paintings // Times of India. 1947. February 21. P. 7.

479

[Chatterji 1947].

480

[Goetz 1947: 78–83].

481

Андреев П. В. Мои воспоминания о Баксте // ГТГ. 4/1093. Л. 10. Цит. по [Пружан 1975: 92].

482

Цит. по: некролог Магды Нахман в [Aesthetic 1951: 14].

483

Ibid. Р. 8.

484

Рой Эрнест Хокинс, редактор и впоследствии генеральный директор пресс-службы Оксфордского университета в Бомбее (с 1937 по 1970 год), был также коллекционером произведений искусства. Он оставил свою изыскан-

485

[Aesthetics 1951: 10].

486

[Meltzer 1996: 128, 130].

487

Все картины Магды, которые мне удалось разыскать, помещены на сайте https://magdanachmanacharya.org.

488

[Aesthetics 195: 18].

489

Ibid. Р. 14–15.

490

Artist Dies 4 Hours Before Opening of Exhibition. Tribute to Magda Nachman //Times of India. 1951. February 13.

491

Ibid.

492

Magda Nachman Truly Interpreted India // The Free Press Bulletin of Bombay. 1951. February 14. Подпись под этой статьей: П. К. С.

493

Marg. 1950. Vol. IV, № 2. Р. 60. «Великая маленькая леди» или «Величественная маленькая леди» – эти слова часто повторяются при упоминании Магды в прессе.

494

Marg. 1951. Vol. V, № 1. Р. 66.

495

[Aesthetics 1951: 8].

496

Magda Nachman: The Artist and her Work // Illustrated Weekly. 1950. December 3.

497

Ibid. Р. 14–15.

498

Ibid. Р. 17.

499

Ibid. Р. 18.

500

Цит. по [Subramanyam 1995: 146].

501

Письмо Хэму Дею, 15 мая 1951 года. Хэм Дей – псевдоним Марселя Дьё (1902–1969), бельгийского либертарианца, журналиста и антимилитариста, с которым Ачария подружился в Европе и с которым продолжал переписываться [СА: 200–280].

502

Другие музеи, предоставившие работы из своих коллекций: Государственный музей истории Санкт-Петербурга; Московский музей современного искусства; Научно-исследовательский музей Российской академии художеств; Нижнетагильский музей изобразительных искусств; Санкт-Петербургский государственный музей театрального и музыкального искусства; Государственный музей изобразительного искусства Республики Татарстан.

503

См. [Герасимова 2015: 200–203].

504

URL: https://magdanachmanacharya.org (дата обращения: 08.09.2020).

505

О Д. А. Шмидте см.: Биографика. URL: https://bioslovhist.spbu.ru/person/950-shmidt-dzhems-al-fredovich.html (в настоящее время ссылка недоступна).

506

6 (19) августа 1918 года [РГАЛИ. Ф. 2080. Оп. 1. Д. 24. Л. 96].

Content

Лина Бернштейн
Магда Нахман. Художник в изгнании

От автора

Предисловие

Глава 1 «Великая маленькая леди художественного мира Бомбея»

По следам Магды

Глава 2 Давным-давно

Глава 3 Школа и учитель

Глава 4 «Leo созвездие»

Глава 5 Коктебель и выставка «1915 год»

Глава 6 Революции 1917 и последующие годы

Глава 7 Народный театр в Усть-Долыссах

Глава 8 Михаил Михайлович Носков: М. М.-2

Глава 9 Мандаям Партхасарати Бхаянкарам Тирумал Ачария

Глава 10 Последний год в России

Глава 11 Эмигранты

Глава 12 Бомбей

Глава 13 Установление личности

Глава 14 В поисках картин Магды

Глава 15 Родная душа

Глава 16 In Memoriam. Памяти Магды Нахман

Эпилог

Список иллюстраций

Список выставок Магды Нахман-Ачария

Библиография

Примечания