Андреева Юлия Игоревна

Волчий корень

Юлия Игоревна Андреева

УДК 821.161.1-311.6

ББК 84(2)

А65

ОБ АВТОРЕ

Андреева Юлия Игоревна родилась в Ленинграде в 1969 году. Печататься начала с 1993 года.

В настоящее время член Союза писателей Санкт-Петербурга, автор 70 книг, из которых большую часть составляют исторические романы, биографическая литература, а также книги нон-фикшн.

Кроме того, к настоящему времени Ю.И. Андреева издала более шестидесяти сборников стихов и прозы, выступая как автор и как составитель. Регулярно публикуется в средствах массовой информации, есть заграничные публикации (Австралия, США, Эстония, Украина, Германия).

Жизнь Юлии Андреевой тесно связана с ее произведениями. С семнадцати лет она служила в театре. Будучи прекрасным импровизатором, создавала моноспектакли и литературно-музыкальные композиции, с которыми выступала на различных площадках страны и зарубежья. Неудивительно, что из-под ее пера вышла книга «Айседора Дункан. Жрица любви и танца». Танцевала с творческим коллективом в Японии: две поездки на три и шесть месяцев, — и появилась книга «Изнанка веера, или Приключения авантюристки в Японии» — документальный роман. А также остросюжетный роман «Трансмиссия», действие которого тоже происходит в Стране восходящего солнца, повесть «Прикосновение» и тетралогия «Геймер».

Любимый исторический период Юлии Андреевой — ХII век, Лангедок (юг Франции — Тулузское графство). Об этом периоде автором написаны книги «Рыцарь Грааля», «Последний рыцарь Тулузы», «Тюремная песнь королевы».

Роман «Фридрих Барбаросса» — тоже XII век, только теперь уже место действия — Германия и Италия. А роман «Святы и прокляты» повествует о внуке Фридриха I Барбароссы, Фридрихе II, и Детском крестовом походе.

Посещение Египта, а именно монастыря Святой Екатерины, где с незапамятных времен находится неопалимая купина и возвышается гора Синай (библейская Хорив), и поездка в Израиль, с его Мертвым морем, змеиной тропой к крепости Масада, навели на мысль написать об этих библейских местах и об Ироде Великом. На счастье, как раз в то время в Израиле начались интенсивные раскопки, поэтому очень многие детали в описании дворцов Ирода писательница брала непосредственно из отчетов археологов.

Избранная библиография Ю.И. Андреевой:

«Рыцарь Грааля» (2006)

«Последний рыцарь Тулузы» (2006)

«Двойник Жанны д’Арк» (2006)

«Король-Лебедь» (2006)

«Ирод Великий» (2011)

«Свита мертвой королевы» (2013)

«Тюремная песнь королевы» (2013)

«Карл Брюллов» (2013)

«Палач, сын палача» (2014)

«Святы и прокляты» (2014)

«Метресса фаворита» (2018)

Каждый сторож Каину своему.

О’Санчес

ВОЛЧИЙ КОРЕНЬ

Глава 1

БЕЛЫЙ ГОЛУБОК

Жена царя Василия III[1] Соломония Сабурова[2]оказалась бесплодной. Негодной. Люди говорили: не было испокон веков такого, чтобы род Сабуровых оскудевал, чтобы жены не родили. Дознание требуется: не глаз ли черный глянул на царицу, не наговор ли вражий над ней власть имеет? Найти злоумышленников, вывести их на чистую воду и наказать. Люди говорили, но знали: царь, сам словно заговоренный, уже второй год смотрит на девку Глинских[3], смотрит, глаз отвести не может. Дыру протрет — вот как смотрит…

На скамьях резного дуба Теремного дворца чинно — не так чинно и благородно, как именитые бояре восседают, а все же с достоинством немалым сидели два ученых мужа, оба иноземцы. Лекарь царев Николай Булев[4], прозванный челядью Немчином, и прибывший по делам богоугодным инок Максим Грек[5].

Знойно, душно. Немчин поднялся со скамьи, утирая пот со лба шелковым белым платком, вперевалочку подошел к окну, на ходу делая незаметный знак Максиму следовать за ним. Ни ветерка, ни облачка. Окно распахнуто настежь, да толку от него… Постояв немного и поглазев на пустынный полуденный двор, Немчин зевнул в голос и дал наказ томившемуся у дверей стражнику тотчас позвать его, коли нужда возникнет, но попусту не беспокоить, затем толкнул дверку и по ступенькам взошел на стену.

Через некоторое время, столь же неспешно и лениво, тяжело передвигая все еще больными ногами, туда же, на стену, словно бы в поисках освежающего ветерка, поднялся Максим. Николай поджидал его в галерее, хорошо просматриваемой и, стало быть, свободной от ненужных ушей и глаз.

— Думаешь, в палатах уши выросли? — с насмешкою спросил Максим-философ, подходя к Немчину.

— Легче залепить воском уши, чем потом закрывать рты, — ответствовал ему астролог. — Как думаешь, нас и сегодня не примут?

— Кабы с льстивыми речами шли, нам бы хлеб да соль вынесли… — усмехнулся инок. — Государь так привык: коли Максим говорит неугодное, завсегда Николай по звездам более потребный ответ сыщет, а коли звезды царевой воле не подчиняются — к церковному совету прибезть. А тут — сразу оба и об одном: о развенчании, о разводе!

Они невесело рассмеялись.

— Не позавидуешь нашему царю ныне, — согласился Немчин. — Что, думаешь, расстанется он с Сабуровой?

Бояре по большей части за развод, боятся, что наследника не будет… Только сабуровские и против, да кто их послушает? А ты как считаешь?

— Горько и обидно взирать на слезы праведной Соломонии, — посуровел Максим. — Сон мне виделся, будто идет государь в церковь, а за ним идут вдовы и плачут, а их бьют! Никому про то не говорил я, Николай, тебе одному, ибо… — Он не окончил фразы, наблюдая за полетом белого голубя над крышей.

— Звезды говорят… Правда, ты противник астрологии, но считай, что я не тебе говорю, а этому голубю. — Немчин улыбнулся в бороду, с приязнью оглядывая черные одежды Максима. Инок нравился ему широтой взглядов и глубиной мысли, с ним можно было говорить на разные, интересующие обоих темы. Не в богатых до шпионов царских палатах, разумеется, а где-нибудь на стороне, подальше от вездесущих. Лекарь нарочито отвернулся от инока и, отыскав глазами как раз в это время севшего на крышу голубя, обратился к нему: — Звезды подсказали мне, что брак с Еленой Глинской станет роковым, от союза сего родится у Василия III сын, страшней которого не видывала земля Русская и другие земли Божьего мира. Соберет он черное воинство, имя которому опричнина[6]. Подобно воронью слетят они на святую Русь и будут терзать ее и кровь пить.

— Черные рыцари? — одними губами прошептал Максим, расширив глаза.

Точно спугнутый страшным известием, голубь взлетел с крыши и взвился в небо.

— И назовут царя того антихристом, а время, в которое он будет править, — черным временем! — продолжал Немчин. — Звезды вчера сказали мне это! И еще — что будет тому знак.

По его слову неведомо откуда вылетела стрела и, бесшумно скользнув по небу, сразила в грудь белого голубка, разбросав в воздухе перья.

— Знак! — Побледневший Максим покачнулся, хватаясь за грудь. Немчин поспешил поддержать его, но инок отвел его руку, отстранился и пошел к царским палатам.

Немчин посмотрел на свою ладонь, дотронувшуюся до иноческого облачения. Гороскоп Максима был им давным-давно составлен. Редкий гороскоп, редкая судьба — будущий канонизированный святой, чьи изображения будут украшать собою храмы и чей образ явится в сонном видении царю Феодору Иоанновичу, когда тот в не пришедшем еще грядущем решится брать город Юрьев, называемый немцами Дерпт. Святой предупредит царя, что шведы навели пушки на царский шатер.

В миру названный Михаилом, был Максим-философ выходцем из греческого рода Триволисов. Сын воеводы Мануила из греческого города Арте. С ранней юности стремился он к познанию истины. Сперва — через внешние науки в Венеции, во Флоренции, в Падуанском университете, в Германии. История, философия, богословие, итальянский, французский, древнегреческий и латинский языки — все это было постигнуто им за годы учения в Европе. Для поездившего по свету Немчина человек такого масштаба знаний был настоящим подарком. Но куда более привлекала его мысль о трудах Максима, которые пройдут сквозь века и будут известны в далекой дали и чтимы потомками.

Но все это будет еще не скоро, в Бог весть да астролог счесть какой дали. И все это во благо и к радости всеобщей.

Так и не дождавшись царя и немало проголодавшись, Немчин отбил, как водится, поклон царским палатам и вернулся к себе домой.

Тяжелая ночь опустилась на Московию, окончательно придавив собой и так вымотанного сверх всякой меры немца-астролога.

Немчин лёг на свое скрипучее, покрытое волчьей шкурой, как он и любил, ложе и мгновенно заснул.

И приснился ему сон, будто выводит он круг гороскопа для боярской дочери, для красавицы Елены Глинской, аккуратно разделяет его на положенное количество частей, вписывает небесные знаки. А круг сей вдруг начинает вертеться, с каждой секундой краснея, точно наливаясь огнем и кровью.

В центре круга вспыхнула дата: 25 августа 1530 года от Рождества Христова, сверкнула молния. В доме тут же сделалось темно как ночью, и глас с небес произнес, что в день грозовый, в пору лютую родится у великой княгини сын Иван[7], чрез которого ничего хорошего православному люду не будет, токмо погибель да ужас.

«Поднимется над горизонтом черное солнце опричнины! — вещал голос. — Воинство темное антихристово. И будут терзать они святую Русь, и будет плач, стон да зубовный скрежет…»

Астролог перевернулся на другой бок, пытаясь крестным знамением отогнать сонную ворожбу да записать пророчество. Но голос продолжал звучать, а огненный круг пульсировать в воздухе.

«Деяния нечестивого царя переполнят терпение людей на земле и Бога на небе, и…»

— Что «и»? — Немчин попытался встать, но в этот момент огненный круг обратился венцом на его голове. Взвыв от боли и пытаясь избавиться от раскаленной пытки, Немчин схватился руками за пылающий обруч, и тут же пред его глазами возник заснеженный лес и четверо всадников в черных одеждах, с песьими головами и метлами у седел.

Волков вскрикнул и, наверное, выпал бы из седла, не поддержи его ехавший рядом опричный воевода Замятня Иванович[8].

— Никак заснул, Юрий Сигизмундович? Не ровен час, шею сломаешь, а нам потом доказывай, что пред совестью чисты и в твоей смерти неповинны. Как ни крути, а ты сейчас для царя человек значительный, потому как он в тебе нужду имеет.

Дознаватель густо покраснел, и не потому что заснул, спать в седле обычное дело, особенно на долгих переходах за милу душу смаривает. Да и выпасть он в жизни из седла не выпадал. А если бы и выпал, скорее всего, в последний момент вывернулся бы как кошка. Волков испугался как раз того, что спросонья запросто мог прирезать некстати кинувшегося ему на подмогу простодушного воеводу. А бить своих — последнее дело. Тем более что Замятня не только по службе свой, он и человек хороший. Побольше бы таких.

Светало; должно быть, оттого, что спавший на ходу дознаватель клевал носом, сначала он увидел, что снег под копытами его коня чуть заметно начал розоветь, а тени деревьев сделались синими. Он потянулся, зябко поеживаясь и не без удовольствия любуясь пробуждающейся природой.

Зима — особенное время. Вот, казалось бы, сквозь морозный воздух уже просачиваются золотые лучи солнца, вот и развеселые желтогрудые птички-синички запрыгали, защебетали по веткам, сбрасывая вниз комья снега. Вот и стебли окаменевшего, покрытого инеем борщевика засверкали рыжими искорками, сделавшись невиданными драгоценностями, и теплее стало и веселее, да только деревья как спали, укутанные снегом, так и спят. А люди вынуждены ехать сквозь этот зимний сон, точно сами они не более чем сны, приснившиеся старым, спящим зимним долгим сном деревьям.

Сколько раз Юрий Волков ехал вот так по зимнему лесу, сколько ночевал в стогах или возле костра, встречая невыразимо прекрасные рассветы, а всякий раз отчего-то казалось ему, что и рассветы, и зимний лес, и вся эта ледяная сказка разная, всякий раз новая, не такая, какой была еще вчера. Будто Создатель являет ему одному во всем свете откровение, которого никогда прежде не было и которое никогда уже не повторится. Чудо сотворения божьего мира из тьмы и хаоса в свет и радость.

Казалось бы, солнце. Что он, за сорок лет солнца ни разу не видел? А каждый раз оно новое. И что такое, если разобраться, этот сверкающий снег? Какая в нем тайна? Возьми в пригоршню, отогрей, и вот она — самая обыкновенная вода. А теперь возьми воду и преврати ее в снег, чтобы снежинка к снежинке?! Не получится. А ведь этих самых снежинок за зиму сколько наваливает? Иной раз незадачливый путник вместе с конем канет в хитрую снежную ловушку — зажору, да так там и останется. А все снег…

— Слушай, Кудесник, я ведь к тебе давно так и эдак приглядываюсь, — продолжал своим вкрадчивым голосом Замятня. — Ты ведь тут единственный знаешь, зачем нас вызвали?

— Не знаю. В письме ничего такого не было. А нешто ты сам не ведаешь, по какой такой причине ко мне на двор явился, да ни свет ни заря из мягкой постели вытащил, да велел в дорогу собираться?

Замятня горестно вздохнул.

— Мне только приказали тебя в Суздаль доставить. Тебе велели собираться и не мешкая со мной ехать. Получается, что оба навстречу судьбе… — Он помолчал. — Ну, не знаешь так не знаешь. Или, может, хотя бы идея какая? Догадка? Вот коли ты бы мне рассказал, что знаешь, да я бы тебе поведал, что пронюхал. А? Ум хорошо, а два лучше?

— В нашем случае полтора, — буркнул себе под нос Волков и тут же зыркнул на воеводу, не обиделся ли. Но Замятня то ли не понял, то ли счел обиду для себя невыгодной.

— К примеру, я могу тебя предупредить, что, когда я выезжал из Москвы, видел, как дьяк зачитывал государю твои бумаги. И даже слышал кой-какие подробности…

— Какие такие бумаги? — Сердце глухо застучало, в голове возник звенящий рой мошкары, виски сжал знакомый обруч. Он и прежде слышал, что в тайном схороне, в особом сундуке дьяки держат сведения относительно всех бояр, боярских детей и особенно новых людей — опричников, но до сих пор не верил в эти слухи. Одно дело переписать имена, кто отец, да какого человек роду-племени, а чтобы с подробностями…

— Давай-ка чуток отстанем от ребят. Проезжайте, хлопцы, давайте-давайте, мне с Кудесником малехо… — Воевода огляделся. — Ну, во-первых, имя. — Замятня замолчал, слушая, как скрипит снег под копытами коней.

Дознаватель ждал.

— Имя твое не Юрий Сигизмундович, как в опричном списке сказано, а… — он помедлил, — Габор, потому как ты происходишь из рода князей Запольских[9], и отец твой Трансильванский князь из замка Поенари[10]. Скажешь, не так?

Волков пожал плечами.

— Тоже мне, удивил. Когда на службу поступал, звался Габор. Габор похоже на «топор», а топором головы на площади рубят, благодарю покорно. Что же до Юрия Волкова, тут тоже ничего особливо секретного: когда на службе оказался, пришлось из католиков в православные перекрещиваться, Волковы — мои родственники. Юрий Васильевич Волков меня и в церкви окрестил, отцом мне крестным стал и имя свое подарил. Есть тому и запись в церковной книге, можешь проверить. Кроме того, он просил у государя позволения назвать меня своим сыном и наследником, так как его дети к тому времени все до одного померли. По этим пунктам ответил. Добре. А что отец — князь, так ведь я — внебрачный сын, выблюдок, мне наследства не полагается. Титул, громкое имя — тем более. Да он и когда крестил меня маленького, отцом брата своего Жигмонда (Сигизмунда, по-вашему) вписал. Чем тут хвастаться? Да и рассорились мы с ним. — Он махнул рукой. — Ты еще вспомни, что сестра моего папаши еще до моего рождения была женой короля Польши. Только мне-то с этого родства шиш с маслом.

— А другие это, к примеру, знают? — Замятня стянул с руки варежку и почесал затылок, отчего барсучья шапка съехала на лоб.

— Ну а ты как думаешь? — Волков улыбнулся.

— И то, что ты разбойничал по лесам?

— Так как раз в то время я с нашим государем и повстречался. Ну ты даешь, Замятня! Все проспал! Мне казалось, об этом уже последний кухонный мальчонка знает, а ты… — Он рассмеялся, показывая белые, как у волка, зубы. — Ладно, слушай, как было дело. Когда я от батьки убег, нужно было как-то в жизни устраиваться. А куда ты денешься, если с малолетства в основном воинскую науку постигал? Правильно, в солдаты или в разбойники. Я выбрал второе. И действительно несколько лет промышлял на большой дороге. А потом с атаманом рассорился, и он меня велел в погребе запереть. Была у него такая милая особенность: прежде чем при всей шайке-лейке человека жизни лишить, с недельку в яме на хлебе и воде подержать, чтобы, значит, пленник от голода ослаб. Я уже совсем было собрался бежать, когда ребятки наши Ивана Васильевича и ближников его в полон захватили. Ну, в общем, побросали они их ко мне. А я как смекнул, с кем дело имею, понял: вот она — птица счастья, знай не зевай. В общем, устроил побег не только для себя, а для всей честной компании.

— Это я как раз слышал, просто не верил. Думал, ребята просто так лясы точат. Говорили, будто от одного слова твоего замки разваливались, двери вылетали, цепи по звеньям распадались. Тебя поэтому Кудесником кличут?

— Не только, — поморщился Волков, предпочитавший не выделяться, и уж боже сохрани выдать свой истинный дар. — Есть у меня знакомый старик — ведун. Время от времени государь просит меня съездить к нему, дабы совета спросить. Только об этом лучше не распространяться.

Замятня кивнул, польщенный оказанным ему доверием.

— А как же тогда с побегом этим получилось?

— Ну ты же, Замятня, умный человек. Говорю же, сидел в яме, под крепкой такой крышкой, и план побега измышлял. То есть не просто так сидел, а где надо, петли раскачивал, где нужно, решетку расшатывал… ну, понятно?

— А что же ты не сбежал, когда братцы-разбойнички отправились за великим князем? — нашел слабое место воевода.

— А смысл мне пустому-то драпать, без золота, без трофеев? В шайке я, как и все, свою долю от добычи имел. Кто же от добра уходит? — улыбнулся Волков. — Думал на бой атамана вызвать, потому как, кто атамана порешит, тому самому атаманом и быти. Закон такой.

— Когда же Иван Васильевич тебя на службу к себе позвал, атамана ты решил оставить в покое?

— Не до того уже было. Мне ведь не одного государя, а по возможности всех его людей нужно было из разбойничьего лагеря вытащить. Задачка.

— Да… Кудесник. — Воевода смотрел с уважением и плохо скрытой надеждой. — Так, может, расскажешь по дружбе, есть у тебя какие-нибудь соображения, по какому такому делу нас с тобой в Суздаль вызывают?

Волков неопределенно пожал плечами.

— Сам-то как думаешь?

— А что тут думать? — Замятня огляделся по сторонам, нервно облизывая пухлые губы. — Зимой в Суздале нечего делать. Я этот город знаю как свои пять пальцев. Кабы государь ехал со свитой да с егерями — можно было бы еще подумать: может, на охоту собрался. А как велели тебя доставить, к гадалке не ходи — дознание готовится. Ты же у нас по этому делу мастер.

— Дознание? — поднял красивые брови Волков. — А что тут стряслось? Я вроде не слышал.

— Я тоже не слышал. И никто из наших не слышал. Стало быть… — Замятня тяжело дышал, лицо покраснело и покрылось капельками пота. — Боюсь я, Кудесник, боюсь, что это снова как-то связано с моей теткой!

— С теткой? — Волков с удивлением посмотрел на друга. — С какой еще теткой?

— С моей, с Соломонией Юрьевной из рода Сабуровых. Вот с какой.

Дознаватель вздрогнул, по спине пробежал холодок.

«Горько и обидно взирать на слезы праведной Соломонии». Действительно, во сне так говорил Максим Грек. А что еще? Ну да, «развод покойного государя с Соломонией Сабуровой».

В этот момент послышался далекий колокол. Волков снял шапку и размашисто перекрестил лоб, Замятня последовал его примеру.

— Так Соломония Сабурова — твоя тетка?

— Родная тетка, младшая сестра отца, — зашептал Замятня, поспешно осеняя себя крестным знамением. — Помоги, Кудесник. Сказать страшно, чем этот брак для нашей семьи обернулся. Думали, с царем породнились, в большие люди выбились, а теперь живем в страхе. Уже новое поколение Сабуровых поднялось, света белого не видя. Только и ждем, когда следующая гроза.

— Так, с этого места обстоятельнее. — Волков достал из мешка флягу и, отхлебнув, протянул воеводе. — Глотни медка, ключница моя Алена готовила, и рассказывай без утайки. А уж я буду думать, чем горю помочь. Первым делом, ты тетку свою — покойного царя жену — хорошо знал?

— Да не знал я ее, вот ведь наказание, и ты не веришь. Видел однажды, и только. Не разговаривал ну ни словечка. Об том показания давал и крест целовал. Да и когда это было… шутишь?

— Тогда рассказывай все что знаешь, но только, чур, без утайки и домыслов. Я такие вещи различать умею.

— Значит, так. Соломония, отец рассказывал, в семье младшенькой была. Красавица писаная, у нас в роду вообще все были красоты необыкновенной: и отец мой, и тетка Мария, и дядья Борис, Даниил да Тимофей. Это я в мать пошел, потому нос картошкой и тело что квашня. А Соломония была такой красоты, что сказать страшно… Когда царевы глашатаи кликнули о том, что всех боярышень да дворянок по византийскому обычаю ждут во дворце на смотре невест для царя, Василий Иванович ее из пяти сотен выбрал. Потому как равной ей не рождалось.

Венчал молодых митрополит Симон[11] в Успенском соборе Московского Кремля. Было это в 1505 году от Рождества Христова. Сродники мои тогда от счастья чуть последнего ума не лишились. Были так себе московские дворяне Сверчковы-Сабуровы, дед мой Юрий Константинович[12] единственный в семье большим человеком — окольничим — стал. Должность, конечно, видная, но сколько этих самых окольничих… Братья его так и вовсе: не писарь, так барабанщик, не барабанщик, так конюший, — в общем, понятно. А тут — царевы сродственники. О таком счастье даже помыслить было невозможно, потому как прежние государи за себя завсегда иноземных принцесс или русских княжон брали, а тут такое!

В общем, возгордились, разумеется, сверх всех мер и понятий. Стали всякий день шубы московские тяжеленные носить, в атлас да бархат рядиться. Через год после свадьбы деду доверили судебные дела по земельным спорам. Шутка ли — царев тесть! А потом воеводой сторожевого полка в Муроме назначили, под общим командованием Даниила Васильевича Патрикеева-Щени[13]. Во ту пору как раз опять с татарами распря приключилась.

Позже дед был переведен в Нижний Новгород, а когда наши разбили ордынцев, сел там же на воеводстве. Сестра же Соломонии Мария, моя тетка, была выдана замуж за князя Василия Семеновича Стародубского[14]. Так и говорили, мол, женился княже на сестре жены великого князя московского Василия III. Вот такой почет нам был во всем. Золотой век, можно сказать. — Замятня мечтательно возвел очи к небу. Пожевал толстыми губами. — Сказка, а не жизнь. Почитай двадцать лет как сыр в масле валялись. Да только все прахом пошло.

— Отчего же прахом? — прищурился Волков.

— Будто сам не знаешь? — насупился воевода. — Соломония оказалась неплодной. Не подарила нежно любившему ее царю ни сыночка, ни доченьки. Двадцать лет ждал он появления наследника — тщетно. Сам уже в летах, того и гляди помрет бездетным, к кому власть перейдет? Тогда, помню, нас уже люто ненавидеть стали за тетку Соломонию. Да разве ж она в том виноватая? — Он вздохнул. — На все воля Божия.

— И князь московский развелся с Соломонией и женился на Елене Глинской, матери нашего государя, — закончил за него Волков. — И что с того?

— Тетку мою в Суздале этом окаянном на постриг обрекли. А еще до этого, отец говорил, такое началось… Я-то в ту пору еще не родился. В общем, за тетку заступились митрополит Варлаам[15] и Максим, тот, что из греков на русской службе состоял, инок Вассиан[16] — и все они за то были с Москвы сосланы, а митрополит сана лишился!

— Могли затаить обиду. — Волков мысленно занес их имена в воображаемый синодик, наказывая себе позже тщательно записать весь рассказ воеводы.

— Многие пострадали, а позже новый митрополит развел великого князя с Соломонией и обвенчал его с Еленой Глинской.

— Ну и что тут расследовать? — Волков почувствовал раздражение. — Когда это было? Лет сорок назад? Да за это время и монастырь мог развалиться, и все свидетели помереть. Не, там что-то другое…

Обиженный воевода присвистнул, и его конек прибавил хода, так что Волков мог спокойно взвесить да обмерить полученные сведения.

Во-первых, ситуация складывалась действительно странная, если не сказать подозрительная. Почему государю понадобилось устраивать встречу в Суздале? Наверняка потому, что новое расследование будет связано именно с этим местом, которое Иван Васильевич желает осмотреть самолично. Лезть куда не надо — вполне в духе царя.

Во-вторых, учитывая, что Замятня опросил всех опричников и никто не растолковал ему о цели путешествия, допустимо было предположить, что дело важное и тайное, а кроме того, вполне возможно, что действительно связано с событиями давно минувших лет.

И наконец, в-третьих, сон о Соломонии снился не просто так, а по специальному запросу-приказу, так как обладающий некими странными умениями Юрий Волков был способен вызывать видения или сны, в которых получал ответы на интересующие его вопросы. Например, сегодня его жутко интриговала сама ситуация полнейшей секретности, раз ему велели ни свет ни заря отправиться в Суздаль. Во сне он оказался в Московском Кремле тех лет, когда сам он еще даже не родился.

Волков не пытался вникать, ангелы или демоны нашептывают ему ответы на интересующие его вопросы. Хотя, скорее всего, ни те и ни другие, а просто слово «Суздаль» в совокупности с повышенной секретностью всколыхнули старые воспоминания об инокине Софии, в миру великой княгине Соломонии Сабуровой. Он еще не успел осознать происходящего, а эти мысли-догадки сами собой выбрались откуда-то из глубин его памяти и сложились в сон.

Замятня получил приказ доставить в Суздаль известного дознавателя и понял, что того вызвали проводить расследование. Волков же теперь яснее ясного видел, что обеспечивающий его охрану воевода на самом деле агнец на заклание. Вот сейчас вспыльчивый государь даст волю гневу — и полетит невинная головушка подвернувшегося под руку Сабурова.

— Помоги, Кудесник, Христом Богом прошу. — Замятня снова приблизился к Волкову, тронув того за плечо и жалостливо заглядывая в глаза. — Что пожелаешь, для тебя сделаю, ну хочешь, дочку за тебя выдам, она вырастет — вот те крест, красавицей сделается.

— Сколько ей? — Волков услышал отдаленный колокольный звон и, сняв варежку, перекрестился.

— Восемь, — потупился воевода. — Но, право же, на чужих руках детки скоро растут. А моя обещает быть дивно красивой. Да ты глянешь на нее, сам все поймешь.

— Нужен я ей, старый, — усмехнулся Волков.

— Старый?! Да краше тебя во всей Москве нет! — выпалил Замятня, отчего-то густо краснея. — Одного взгляда на тебя довольно, чтобы любая отца, мать позабыла, за тобой пошла. Отец у меня тоже красивый был, и братья его, и сестры. Я тебе говорил. Это мой родитель женился на мамке, потому что за ней казну давали, а она толста да курноса. С тех пор у меня и братьев репка на морде, а не нос. Но дочка в правильную сабуровскую породу пошла. Увидишь.

— Увижу. — Волков поднял голову к небу, над ними парил белый голубок. Как в том сне, подумалось ему, и тут же птица упала пронзенная стрелой. Несколько капель красного окрасили снег. Один из опричников со смехом поднял с земли еще трепыхающееся тельце. «Не к добру, — подумал Волков. — Не к добру».

Глава 2

ДЕЛО СОЛОМОНИИ САБУРОВОЙ

Меж тем начавшаяся страннее некуда история с каждым шагом делалась все удивительнее и загадочнее. Встречающие на дороге отряд чернецы грелись у костра, при виде опричников они тут же оставили свое занятие и направились к возглавляющему кортеж Замятне. Коротко переговорив, велели следовать за ними.

Несмотря на то что отряд уже практически добрался до города, дорога не сделалась шире, а, словно наоборот, даже съежилась, превратившись в узкую тропку, так что двигаться пришлось по одному. Волков давненько не бывал в этих краях, поэтому сонно озирался по сторонам, любуясь видом пробуждающегося города.

Несмотря на раннее время, кругом уже ощущалась жизнь. Вот дородная баба в цветастом платке с ведром воды ковыляет вперевалочку, точно утка. Из-под ворот с нарисованными на них красными петухами выглянула черная с белым пятном на лбу песья морда. Глазки веселые, любопытные. Заметив незнакомцев, песик залаял, тщетно пытаясь пролезть под воротами, не вышло. Должно быть, ночью навалило мокрого снега, который затвердел к утру, так что, хочешь в старый лаз пробраться — рой подкоп. Но кто же станет тратить время на такое скучное дело, как рытье нор, когда непрошеные вот-вот проедут мимо, уйдут-уйдут, у-у-уйдут. На другую улочку, где уже извечный конкурент белолобого — серый лохматый, точно слежавшаяся овчина, Шарик как положено встретит гостей. Он-то их точно не пропустит, а потом еще дразниться станет, перед другими собаками своей удалью хвастаться. Белолобому неймется, тявкает, белые острые зубки так и щелкают. Так бы и покусал чужих и пришлых, чтобы знали, как по нашим улицам ходить, бродить. Вот бы хозяин на такой его подвиг посмотрел, вот бы порадовался, какой у него защитник на дворе живет, даром хлеб с кашей не ест, службу исполняет. Не судьба. Видит око, да зуб неймет. Не достать ему государевых опричников.

Волков отлично понимает нехитрые собачьи мыслишки. На самом деле это даже хорошо, что белолобый забияка гавкает из-под своего забора, там его точно никто нагайкой не достанет. Не то получил бы урок глупыш, надолго запомнил.

Меж тем отряд добрался до большого каменного дома боярина Потакина, имя Волков слышал еще раньше, когда чернецы велели Замятне ехать за ними. Вот тут, в просторных хоромах, должно быть под особым секретом, и расположился государь со своей свитой.

Волков несколько раз был свидетелем того, как Иван, одевшись в платье, больше приличествующее купцу, нежели православному государю, совершал тайные вылазки в имения бояр, которых собирался прощупать на предмет измены. Правда, в этих путешествиях ели и пили не по походному уставу, а так, как привыкли у себя в палатах. Так что, если бы кому-нибудь понадобилось выяснить, где разместился царь, ему было бы достаточно проследить, в какой дом несут корзины разнообразной снеди, откуда доносятся музыка, хохот и крики, ржание коней и рев медведей, где дым коромыслом. Нередко после таких инспекций-кутежей из-под клетей и пиршественных столов вытаскивались обезображенные трупы.

Кого-то потехи ради задрал медведь, кто-то получил от царя чару ядовитого пойла…

Живя у себя в Александровской слободе, где весь быт был подчинен строгому монастырскому уставу, Иван вел себя точно отец-настоятель. Но не только царь изображал из себя легендарного, а скорее всего, сказочного пресвитера Иоанна[17], опричники-монахи носили оружие, точно какие-то псы-рыцари.

На выездах государь полностью изменялся, становясь совершенно другим человеком, преображаясь даже внешне, так что наблюдающий царя уже много лет Волков не мог с точностью сказать, где личина, а где настоящее лицо Ивана Васильевича, настолько сильно один Иван не походил на другого.

Все опричники, живущие в слободе, а на тот момент их насчитывалось ровно тысяча, были разделены на государев полк и четыре приказа: Постельный — обслуживающий помещения дворца и ведающий предметами обихода царской семьи; Бронный — отвечающий за вооружение; Конюшенный — в ведении которого находилось огромное конское хозяйство дворца и государева полка; и Сытный — отвечающий за продовольствие. Все разумно, все понятно. И главное, посвящено святой цели — очищению Руси-матушки и святой православной церкви от угнездившейся в ней ереси. Подобно тому как Христос изгонял нечестивых торговцев из храма, царь Иван взялся за искоренение всевозможной измены. Гадание, колдовство, астрология — измена церкви, политическое предательство — измена государю. А кто государь — он помазанник Господа на земле и его наместник, следовательно, изменяющий царю — изменил и Господу.

Живя в Александровской слободе, царь рьяно исполнял обязанности игумена, поставленного над своим «святым воинством». Вторым после игумена шел келарь Афанасий Вяземский[18]. В обязанности которого входило обеспечение опричнины одеждой, провиантом и оружием. Пономарём служил Малюта Скуратов[19], последний следил за порядком на вверенной ему территории. По идее, он же должен был защищать храм от святотатства. Поэтому он лично это самое святотатство выявлял при помощи пристрастных допросов подозреваемых с пытками. По идее пономарь должен был помогать паломникам, наблюдать за имуществом храма, а так же возжигать перед иконами светильники, а когда надо и гасить их. На этом основании, он участвовал в рекрутском отборе новых опричников, то есть, возжигал свечи, он же… ну, в общем, уборка в храме так же относилась к обязанностям вездесущего пономаря.

Волков откровенно не переносил Малюту; впрочем, мало кто мог подолгу находиться в его обществе, не чувствуя понятного содрогания. Потому как Скуратов, а это было известно всем и каждому, испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение от мучений других людей.

Время от времени Волков и сам был вынужден находиться в слободе и считал проведенное там время чрезмерно утомительным и имеющим мало практической пользы. Так, в двенадцать ночи все вставали на полунощницу, в четыре утра — к заутрене, в восемь начиналась обедня. Если сложить все службы в одну, то по времени получится около девяти часов в сутки. Явный перебор. А куда деваться, когда после обеда все как один заваливаются спать? И нельзя просто отойти в сторонку и… скажем, почитать книгу. И все это не считая обязательных тренировок, воинской муштры, а ведь каждый боярин с малолетства умеет управляться с любым видом оружия, конем, да и в рукопашной не сплохует. Боярин — человек боя. Тем не менее навыки навыками, а без регулярных упражнений в решающий момент можно сплоховать. Волков не переживал относительно времени, потраченного на учебные бои, это дело всегда пригодится. Но почему в свои почтенные сорок лет, когда у ровесников уже внуки, он не может заниматься всеми этими радостями у себя дома? Почему, точно новобранец, должен мучиться наравне со всеми прочими? Как всякий православный христианин, он любил бывать в церкви. Но одно дело посещать храм по воскресеньям, и совсем другое — молиться подобно монаху. У монаха должность молиться, воин обязан оборонять простой народ, купцы — возить товар и торговать в лавках, царь — править. Но попробуй вдолбить это Ивану, особливо когда тому вдруг пристала пора каяться в грехах или сметать поганой метлой все старое, ненужное и ненадежное.

Самое интересное, что во всех этих делах и заботах Иван Васильевич не пытался увиливать от введенного им же обычая, ссылаясь на занятость, прием послов, необходимость решать те или иные государственные дела, требующие его личного догляда. Какое там! Государь показывал пример благочестия, поднимаясь раньше прочих и отходя ко сну позже. Он сам звонил к заутрене, пел на клиросе, усердно молился, а во время общей трапезы с подвываниями и слезами читал вслух Евангелие. Одеваясь как монах, — эту привычку он приобрел после кончины своей первой и любимой супруги Анастасии, — Иван отнюдь не пытался как-либо унизить своего царского достоинства или, боже упаси, занять положение равного среди равных. Опричнина, начавшаяся как введение особенного порядка на землях, относящихся к личному уделу государя, государство внутри государства, постепенно разрасталась, приобретая размеры стихийного бедствия на манер эпидемии черной оспы.

Само слово «опричнина» от слова «опричь», то есть что-то стоящее отдельно, на особый манер, «опричь» — это «кроме». Территория со своими собственными законами и строгим монастырским уставом.

Опричники — это не просто особое воинство, а воинство, избранное для определенной конкретной миссии. Вроде они и в государстве, но не подчиняются законам государства, они опричь — оттого и опричники, кроме — оттого и кромешники.

И если на царской службе традиционно состояли бояре да дворяне, многие поколения которых верой и правдой служили престолу, в опричники имели возможность попасть люди не знатные, но преданные. И в этом была ее великая привлекательность: пролезть из грязи в князи, подняться на гору, даже если гору эту придется предварительно городить из трупов врагов.

В то время когда думские бояре наряжались в меха и пурпур, украшали себя драгоценными перстнями и хвастались друг перед другом богатствами, опричники довольствовались черными монашескими скуфейками, всем своим видом показывая, что служат не за злато, а за совесть. Они же выявляли врагов государства и лично царя, находили колдунов и астрологов, разрушали языческие капища, принося в казну немалые средства, изъятые у осужденных. К кнутовищу каждого опричника была приделана символическая метелка как знак того, что опричники выметают все лишнее, ненужное, сметают старую, отжившую свое время рухлядь, дабы воздвигнуть на освободившемся месте храм нового времени.

Часто государь читал для своих подданных главу из Евангелия, где рассказывается о том, как Христос изгонял торговцев и менял из храма. Слушая в который уже раз эту историю, Волков невольно наблюдал, как разгораются темные глаза рассказчика. В такие минуты он, должно быть, мнил себя ворвавшимся в храм к нечестивцам Спасителем. Однако сравнение совершенно не шло к злобному, скорому на расправы царю.

— Ну что, Кудесник, не пришли я к вам с Замятней навстречу своих людей, вы бы меня, поди, год искали, а я вот здесь. Сижу, точно простой человек, а народу-то и невдомек, что промеж них государь незримо обретается.

— Да уж, потрудиться бы пришлось, — добродушно кивнул Волков.

— Вот смотрю я на тебя и диву даюсь, — продолжал подозрительно елейным тоном Иван. — Вроде знал же, что ко мне едешь, и забирали тебя из дома с добром и лаской, руки не выкручивали, мешок на голову не надевали, а догадаться одеться, как это в опричнине принято, это ты не можешь или не хочешь? Я разве многого прошу? Черные скуфейки да черные подрясники. Что? Не хочется хоронить себя в черном цвете? Девки меньше любить станут? А то, что твой государь простой монашеской скуфейки не стыдится, а носит с почтением, как самую драгоценную одежду, нешто я тебе не пример? Я, к твоему сведению, опричнину учреждал по образцу иноземных монашеских орденов, вступление в которые почитается там за великую честь. А ты что же? Брезгуешь, собачий сын! — Он стукнул кулаком по скамье, на которой сидел.

— Да как можно, государь! — Волков повалился на колени. — Просто ты же в письме своем сам говорил о секретности, а какая секретность, когда я разоденусь как чернец и при этом оружием обвешаюсь. За версту видать, опричники скачут. Скажи еще метлу к кнутовищу привязать да песью голову на шею лошади. Вот и спрятался, вот и схоронился. Да если бы я так поступил, ты бы первый назвал меня дураком и предателем и велел к Малюте идти уму-разуму учиться.

— А что, четко глаголет, — усмехнулся царь. — Как по писаному. — Получается, что ты один мой приказ о секретности выполнил, а охраняющие тебя ребятки оплошали. Ну так щас мы их и призовем к ответу. Ма-лю-та!

— Ни в коем случае, — покачал головой Волков, уже смекнувший, что царев гнев показной. — То, что они были в черном, а я в обычной одежде, как бы давало картинку, будто бы они меня куда-то конвоируют. Будто меня заарестовали и куда-то везут. Куда? Да кто его проверять станет: куда надо, туда и везут. Никто за нами не поехал, не проследил. За что про что, не спросил. Своя хата с краю. Так что маскировка получилась что надо. Но только, когда я к старику своему за ответами поеду, чур, как прежде, сопровождающих со мной не посылать, потому как он никого не разрешает с собой приводить.

— Боишься, что узнаю, где твой волхв обретается, и сам туда в гости наведаюсь? — сощурился Иван. — Что я — православный государь, отказавшийся от злата-серебра и носящий простую монашескую одежду, что я — исполняющий обязанности игумена, смиренно звонящий к заутрене, деток своих созывающий на святую молитву, поющий на клиросе и молящийся денно и нощно о милости Господней, — что я захочу оскверниться общением с нечистым колдуном? Да в уме ли ты, Кудесник?!

— Да разве ж я об этом хотел сказать? Вот ведь язык у меня — не язык, а лопата. Не умею правильно объяснить. Прости меня, государь. Просто старик уж больно древний, как бы не помер со страху, а ведь он нам нужен. Тут уж приходится ловчить да осторожничать… не серчай на меня государь, не прогневайся.

— На все у него ответ найдется. Но на тебя и прежде поступали жалобы, что собачьей головы не возишь с собой.

— А у него волчья имеется, — усмехнулся вошедший в это время в горницу Афанасий Вяземский. — Сам полюбуйся, государь, под ферязью прячет, сучий потрох.

— Покажи волка. — Иван протянул руку, дознаватель был вынужден подчиниться и, сняв с шеи медальон с волчьей головой, положил его на ладонь государя.

— Мне только кажется, что похожий медальон носил Всеслав Брячиславич[20] — князь-оборотень, которым по сей день детей пугают, или это действительно он? Вот и Афанасий Иванович считает, что все Волковы дальние потомки полоцкого князя? Скажешь, не знал? — Царь брезгливо бросил в руки Юрия медальон, отряхнув пальцы, точно коснулся чего-то нечистого.

Волков пожал плечами.

— Ну ладно. Если все правда, и Всеслав твой предок, тогда понятно, от кого у тебя дар. Колдовской дар. И нет смысла какого-то древнего старца приплетать. Все давно проверено, все разведано. Скажи, Малюта.

— Когда Юрке Волкову было поручено узнать, куда вдова купца Загибина кубышку прячет, он ни к какому старцу не ездил. У терема вдовы был, внутрь заходил.

Там его несколько человек видели. Дальше дома у себя сидел, сутки носа на улицу не казал. А потом, прежде чем в Александровскую слободу с отчетом явиться, большой круг сделал, будто бы откуда-то возвращался.

— И что же он дома у себя делал? Может, старец не за тридевять земель, не в глухом лесу от людей хоронится, а у нашего Кудесника в теплой горнице обретается, — ядовито улыбнулся государь.

— Нет, в доме его точно нет. Я бы знал. — Малюта вытер пот со лба, покосившись на огромную печь. — Книжки латинские читал, изюм черный вкусный ел, кваском запивал, да с девкой своей Аленой на перинах миловался. Ни с кем не встречался, даже не писал ничего. В другом разе, когда расследовал убийство двух отроков, тоже ни к кому не ездил, все время был на виду у моих людей либо дома отсиживался.

— Вот и получается, милый друг, что все эти годы ты дурачил своего государя, выдумал какого-то несуществующего волхва, а на самом деле — ты у нас волхв, и не древний, одной ногой в могиле, а самый что ни на есть настоящий, красивый и румяный, кровь с молоком.

Волков пытался придумать хоть что-нибудь, но ничего не получалось. Все, что он понял: соглядатаи даже в его доме следят за каждым его шагом, а значит, на этот раз не получится отвертеться. Попал так попал.

— Ну что не весел, сокол ясный? Станешь настаивать, что старик все же существует, что ты получишь мой новый приказ и не мешкая отправишься к нему или, может, довольно уже сказок?

— Довольно. Прости меня, государь. — Волков покаянно опустил голову. Рядом дышал в ухо мерзкий Малюта, должно быть уже предвкушая, как станет рвать жилы главному цареву дознавателю.

— За что простить? — ухмыльнулся Иван. — За то, что все порученные тебе дела ты до сих пор исполнял? Что за всю твою службу мне ни одного не раскрытого убийства? Ни одной не разгаданной загадки? За это просишь прощения?

— За обман невольный. Все это время я твои задания выполнял, а старика приплел, потому как боялся, вдруг прогневаешься да велишь отыскать моего колдуна да в срубе спалить. Поедут за ним и не найдут. Колдун — на то и колдун, чтобы опасность почуять и исчезнуть со всем своим добром, с хозяйством, собаками и домочадцами.

— Ну, порадовал так порадовал. Я-то, бедный, думал, что коли колдунчик наш такой старенький, не ровен час помрет, а как мы тогда будем следствия наши проводить? Как врагов да воров на чистую воду выводить? Ну, молодец! Ты, Волков, меня старше лет на пять? Послужишь мне еще… не то что твой измысленный старец… — Царь весело подмигнул Вяземскому, и тут же уголки его капризных губ опустились, лицо мертвенно побледнело, послышался замогильный голос: — А скажи мне, Малюта, могу ли я — православный государь, что целью своей жизни избрал насаждение добрых семян православной соборности, очищение жизни от плевел еретических мудрствований да чужебесия, — терпеть подле себя колдуна поганого?

Волков кинул взгляд на окно: даже если получится добежать — костей не соберешь. Обратно же хода нет. За дверью стоят содружиники-сотоварищи, все при оружии. Прорывайся — не прорвешься.

— Ну ладно, что это мы о грустном. Ты же ни на кого порчу не наводишь, а если и ворожишь, то ради всеобщего блага. Я ведь правильно излагаю? А пригласил я тебя, друг сердечный, вот с чем. — Иван развернулся и сделал пальцами нетерпеливый брезгливый жест, мол, все вон. Сам сел на застланное шкурами кресло, велев Волкову приблизиться. Горница тотчас опустела, только верные Скуратов и Вяземский без дополнительных приглашений подсели к столу. Волков последовал их примеру.

— Покровский монастырь знаешь?

— Проезжали лет семь назад, видел. Внутрь не входил.

— Войдешь. — Государь криво улыбнулся. — Во все войдешь, никто от тебя ничего в моем царстве-государстве впредь ничего запирать не посмеет, потому, как для этого дела будет у тебя особый допуск, волшебный ключик, открывающий все двери без ограничения. Захочешь — в казну мою заглянешь, сколько нужно, золота да каменьев драгоценных загребешь, а казначей тебе только кланяться в ножки станет, слова дурного не скажет. Пожелаешь в оружейную или на конюшню — бери все что захочешь: доспех, меч, коня. Ни в чем тебе запрета не будет. К любой зазнобе в светелку войдешь. Родители, сродники, муж с караваем на вышитом рушнике встретят и чарой вина опосля проводят. Вот какой силой я тебя для решения этого дела наделю. Малюта, грамоту! Уразумел, какое тебе доверие оказывается?

— Уразумел. — Волков икнул, горло моментально пересохло. — А что делать-то нужно?

С торжественным видом Малюта поставил перед дознавателем серебряный круглый ковчежец, в каких обычно хранятся важные государственные документы. На крышке был изображен носастый ворон, справа и слева от птицы — ветви дуба и оливы.

— Выполнишь урок прилежно — озолочу, ты меня знаешь. Не выполнишь… некого будет винить. — Он помолчал, думая о чем-то, темные глаза нехорошо блестели. Волков знал этот не предвещающий ничего доброго блеск. Но взгляд выдержал и, поцеловав, положил ковчежец за пазуху.

— До моей матери батюшка был женат на Соломонии Сабуровой.

Волков кивнул.

— Двадцать лет длился брак, но детей в нем не было. В конце концов отец развелся с Соломонией, и та приняла постриг. После чего жила здесь, в Суздале, в Покровском, под именем старица София. Все бы ничего, но через некоторое время после того, как Соломонию поместили в монастырь, прошел слух, будто бы она ро-дала там сына. Ну, слухи нужно проверять, отец послал узнать, так ли это.

— Кого послал, известно ли? — невежливо перебил Волков государя.

— Советника Федора Михайловича Рака, по прозванию Третьяк (третий в своем роду), и дворянина Георгия Никитича Путятина, помню — прозвали его Потатой, — ответил за Ивана Вяземский, злобно сверкнув на дознавателя глазами.

— Ага, мой верный волк уже пытается взять след! — хлопнул себя по коленке Иван. — Да ты не смущайся, спрашивай, коли для дела нужно. Нешто я не понимаю, что ты это из усердия, а не нахальство проявляешь. Ладно, слушай, что дальше расскажу. Приехали, значит, бояре в монастырь, а Соломония их на порог не пустила, сказала-де, «вы все недостойны видеть ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери», — продолжил, посмеиваясь, государь. — Знаю, что ребенка будто бы нарекли Георгием. Когда же к ней явились во второй раз и произвели обыск, никакого младенца там уже не было. Соломония же сказала, что сын ее-де заболел и умер, но те, кто там был, рассказывали, что мать, потерявшая свое дитя, не станет вести себя столь неподобающе. — Он задумался. — Третьяк тут же принялся льстить ей, уговаривать, говорил-де: у великого князя с Еленой еще пока нет своих детей, а и родятся — не обязательно, что сразу же сыновья, и государь желает видеть сына, чтобы объявить его законным наследником. Мол, негоже прятать младенца, потому как у него своя судьба и, воспитывая его на стороне, она лишает собственного сына московского престола… Ничего не помогло. Не показала ни младенца, ни могилки его.

Получается, если ребенок действительно родился и после потаскуха соврала, что ее сын умер, значит, она передала его кому-нибудь из родственников. Ненавижу этих Сабуровых! Вечно воду баламутят. Короче, мне нужно знать, что стало с этим Георгием. Понятно? Где и как его теперь разыскать? Если же он помер, хочу видеть тому явные доказательства. Потому как большой соблазн изничтожить все это поганое семейство под корень и начать с твоего приятеля Замятии. А действительно, почему нет? Малюта! Возраст подходит?

— Тому сорок, а Замятне хорошо коли тридцать, — помотал косматой головой Скуратов.

— А, все равно, нужно его как следует допросить, наверняка дома о чем-то таком шептались. Потому я и рассудил: пусть он сам тебя ко мне приведет и до последнего будет в неведении, а потом сам же и…

— Великий государь, повели, сам допрошу. Раз уж доверяешь сие великое дело, доверься и в малом. — Волкову на минуту показалось, что ничего не получится и Иван отдаст невиновного на мучения.

— Да-да, только ты уж допроси его как следует, ладно? — внезапно помягчел царь. — Дело важное. Сам должен понимать. И это… с должности его снимите. Если бы я не сказал, сами не додумались бы. Не должно человеку, под судом находящемуся, должность воеводы справлять. Нелепо сие и неприлично!

— Можно спросить? — Волков на секунду задумался. — Отчего же Третьяк и Потата сразу не нашли могилку, со свежими-то следами оно и сподручнее? Кстати, где она могла ее вырыть? Монастырь — не глухой лес, где чуть в сторонку отойдешь — и рой, копай, никто не заметит. В саду ли монастырском, на огороде появился новый холмик, все равно кто-нибудь обратит внимание, запомнит. Свежие следы отыскать легче. А что теперь, сколько лет-то прошло? Даже если захочу посмотреть на келью старицы Софии, так там уже, наверное, несколько затворниц сменилось. Кабы сразу…

— Могилу особенно не искали, потому как Соломония прокляла каждого, кто найдет и вскроет место последнего упокоения своего дитяти, — вступил в разговор Вяземский.

— Что же до кельи, цела келья, — засуетился царь, — в монастыре вообще мало что меняется. В тот год, что постригли Соломонию, отец выложил огромные деньги на благоустройство монастыря, любил свою первую жену, зла ей не желал. Тогда там много всего отстроили, но подвал не менялся, да и келью после того ее заявления досками заколотили. Отец сначала собирался расследование возобновить, но, пока суть да дело, мамка моя наконец понесла, и он боялся, как бы проклятие Соломонии не коснулось еще не рожденного младенца. Так что келья ее в целости и сохранности. Кроме того, в Москве можешь по палатам походить, где Сабурова жила когда-то. Правда, теперь там моя супруга обитает, а до нее…

— Так ведь это не ее палаты, не Соломонии, — вмешался Малюта.

— Как так не Соломонии? — изумился царь. — Жена царя завсегда живет в этих покоях, там и просторно, и красиво. Мать моя там жила, потом Настя[21], голубка моя ненаглядная, загубленная во цвете лет, там жила, теперь вот Мария[22], а ты говоришь, не те!

— Мне еще старый постельничий Хромов рассказывал, будто батюшка ваш так по Соломонии печалиться изволил, что истинные ее покои повелел спрятать. Потому как он, прости меня, государь, Соломонию очень любил, тосковал. Иногда приходил туда и сидел в полном одиночестве. К тому же комнатка эта крохотная, справа от царской опочивальни, если от входа смотреть. Государь — батюшка ваш опасался, как бы из этой комнатушки за ним кто-нибудь не начал шпионить, потому, в конце концов, велел дверь закрыть на вечные времена. Соломония, видать, даром что баба, а ума была необычайного. Когда государь в своих покоях с кем разговаривал, она все слушала и после советовала, как должно поступить, как правильно рассудить. Государственного ума была женщина.

— Что ты врешь?! Нет там никакой двери. Ни открытой, ни запертой, я бы знал! Сказки все это, и ничего больше. Тоже мне — горница за стеной, а царь не знает, не ведает.

— Горница точно есть, государь, — подумав, поддержал Скуратова Вяземский. — Когда стену, помнишь, жучок проел, пришлось несколько досок менять, комод от стены малость отодвинули, а там дверь. Незаметно войти туда невозможно, потому как сначала нужно тяжелый комод двигать, он и сам пуда на три, да в нем еще и добра разного. Просто так открыть дверь и подслушать невозможно, а станешь двигать — такой шум поднимется… у-у-у…

— Тайная комната. У меня под носом! Зачем ты мне это в Москве не сказал? Я бы давно уже ее отпер, я бы уже знал. А теперь придется ждать, когда обратно поедем. Вот вы какие — верные слуги. Напрасно я вам доверился, иродам. Знаете же, какой я любознательный, теперь точно не усну! Решено: до Москвы путь неблизкий, так что лучше я поеду в Покровский монастырь. С тобой, Волков, и поеду и с десятком твоим. А этих с собой не возьмем. Пусть потом локти кусают, что все самое интересное пропустили.

— Келья, в которой, возможно, сохранились вещи великой княгини… — Волков размышлял. Судьба была к нему более чем благосклонна. Если келья осталась как в тот день, когда строптивая Соломония отказала посланникам царя и те вышвырнули ее вон, есть шанс, что опальная великая княгиня не успела вытащить оттуда какие-нибудь доказательства произошедшего. А раз так, шанс выяснить судьбу младенца казался уже не таким призрачным, как в начале разговора. Последнее его так обрадовало, что Волков чуть было не высказал мысли вслух, но вовремя спохватился, сделав серьезное лицо. — Проклятие, говорите… — почесал бороду. — Если есть хотя бы небольшая вероятность того, что места эти прокляты, я бы попросил, государь, позволить сначала недостойному рабу войти в оскверненную колдовством келью, а уж потом, коли жив останусь…

— Сегодня хочу, сейчас хочу. — топнул ногой Иван. — Сколько нужно времени снять это самое проклятие? Может, и нет никакого проклятия. Почему все, к чему я только не попытаюсь приблизиться, либо проклято, либо отравлено?

— Сначала нужно поглядеть, — сделал суровое лицо Волков.

Глава 3

ВОЛКОВСКИЙ ДЕСЯТОК

Несмотря на требования государя немедленно отправиться в Покровский монастырь и вскрыть запертую келью, Волков предпочитал работать по собственным правилам и, прежде чем куда-то ехать, прочитать подготовленные для него бумаги и составить план действий. Сон, в котором присутствовали Немчин и Максим Грек, да невнятный рассказ Замятии — вот и все чем он, по сути, располагал. Негусто. Если уж ехать с обыском и допросами, хорошо бы для начала собрать в кучу факты. Нет, не в кучу, а как раз наоборот: разложить их по полочкам, каждый факт на полагающееся ему место, каждая мало-мальски существенная улика там, где до нее проще добраться.

Келья не отпиралась более сорока лет, еще один день постоит, не рухнет. Ничего с ней не случится. А вот если он — царев дознаватель — явится на место, толком не поняв, что ищет, чего доброго, дров наломает с самого начала, по глупости запоров себе все следствие и, не дай бог, нажив очередных влиятельных врагов там, где самое время обресть душевных собеседников.

Поэтому он отправился в светелку, специально приготовленную для работы с документами и общения с десятком подручных, приученных за годы работы не хуже охотничьих псов вынюхивать следы воров да разбойников. Зная привычки главного в государстве дознавателя, где бы он ни был, ему везде была приготовлена горница с длинным удобным столом, снабженным письменными принадлежностями, а также все, что могло потребоваться для постоя одиннадцати человек. Так было и на этот раз. Расторопный мальчишка, должно быть, из новеньких, во всяком случае, Волков его прежде не видел, постоянно кланяясь и заглядывая в глаза, провел Юрия Сигизмундовича в приготовленную для него светлицу и поспешил оставить грозного дознавателя на пороге, поклонившись ему чуть ли не до земли. Судя по царившей в этой части здания тишине, в светелке никого не было. То ли ребята еще не подъехали, то ли царь желал, чтобы Кудесник разбирался с оставленными ему документами в одиночестве. Он кивнул стоящему у входа часовому и вошел в просторную горницу с двумя окнами. Как обычно, на столе его уже дожидался ларчик с бумагами.

Возвращаться к дверям и выяснять, послали или не послали за ребятами, Волков не стал. Да и вряд ли простой стражник мог быть посвящен в тайны следствия. Коли послали, стало быть, те скоро явятся, не удавятся. Если же бумаги тайные, его с ними все равно дальше порога не пустят, к нему же будут приходить лишь те, кому это позволено. Поэтому, перекрестив лоб на красный угол, он спокойно проследовал до самого удобного места — застланного шкурой медведя широкого кресла во главе длинного, забранного белой скатертью стола. Стол был установлен таким образом, что Волков мог расположиться аккурат напротив входной двери. Как раз так Юрий Сигизмундович и привык работать. На столе перед ним возвышался темный ларчик, перевязанный простой бечевкой с красной сургучной печатью на конце.

— Итак, что мы имеем? — Волков подвинул к себе ларчик и, сломив печать, извлек из нутра лежащий поверх прочих свернутый в трубочку лист-столбец[23]. — Соломония Юрьевна Сабурова, дочь Юрия Константиновича Сабурова. Кроме нее, в семье было четыре сына — Иван, Андрей, Федор, Афанасий — и сестра Мария. Замятня у нас Иванович. Получается, его отец старшой. Запишем для памяти. — Волков заметил на столе приготовленные для него письменные принадлежности, он редко пользовался услугами писаря, так как не любил прежде времени открывать свои мысли посторонним. — Итак, в 1506 году от Рождества Христова великий князь московский Василий III избрал Соломонию из пяти сотен представленных ему девиц. Посмотреть бы на нее хоть одним глазком. Жена великого князя должна быть ослепительно красивой. Анастасия, царствие ей небесное, была ангельски мила, да и Мария редкой красоты женщина. Царица и должна быть красоты необыкновенной. Правда, в ту пору говорили «великая княгиня», но да сути это не меняет.

Кстати, Замятня говорил, что в их роду вообще все красивые и его дочка со временем сделается красавицей, не хуже двоюродной бабушки. А может, и правда, черт с ней, с разницей в возрасте, другие берут за себя девчонок, и ничего. А Сабуровы — фамилия знатная, породниться с ними никому не зазорно, ничего страшного, что теперь в опале. Нет, сие блажь и туман. Не о том нужно думать.

Ладно, дальше. Обвенчались. Жили-поживали, да вот только детей у них не было. А если у великого князя не подрастает наследник, стало быть, подрастает смута. А кто ее хочет, смуту-то? Я не хочу, и царь не хочет, и тогда никто не хотел, ну ее, мирно жить для живота полезнее. — Волков откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.

— Что делают супруги, у которых нет детей? Молятся о чадородии. Стало быть, Василий с Соломонией ездили по разным красивым монастырям к святым людям, просили о молитвах, плакали. А потом гуляли рука об руку, птиц слушали, он ей стихи читал, может быть даже Соломонову песню. Конечно, Соломонову, она же Соломония. Я бы тоже читал. Значит, двадцать лет супружеской жизни в спальне их не скучно было. Если бы великий князь не любил жену, если бы жил с другими женщинами, то и требовать от нее дитя не мог. Кто же ждет урожай там, где не сеет? А он ой как ждал. В том то и дело, что сеял, и делал сие исправно.

Получается, жили дружно. Двадцать лет в любви и согласии, и что же приключилось?

У великого князя Василия III было четыре брата, и каждый из них мог претендовать на престол, не окажись у самодержца собственного наследника. При этом, к гадалке не ходи, такие орлы не стали бы мирно тянуть жребий, кому опосля Василия царствовать. После, если по старшинству смотреть, шел Юрий Иванович[24] — князь дмитровский, потом Дмитрий Жилка[25] — князь углицкий, следом Симеон[26] Калужский и наконец Андрей[27] Старицкий. Дмитрия с Симеоном, правда, к двадцать пятому году уже на свете не было, а вот Юрий и особенно Андрей могли крови попортить. Определенно, эти господа не стали бы скромно стоять в очереди на царство, а скорее всего, бросились бы на него, как голодные псы на раненого оленя. Посему Василии Иванович был обязан обезопасить свое правление и не допустить смуты. Как он это мог сделать? Как-как? Обзавестись наследником. Мог бы, полагаясь на волю Господа, назначить своей волей приемника, но предпочел избавиться от неплодной жены и взять за себя девицу помоложе. На момент развенчания и пострижения сколько было Соломонии? Тридцать пять.

— А это что это у нас? — Волков вынул из ларчика свернутый в трубочку лист. Ага, рукой писца помечено: «Свидетельство немецкого дипломата барона Сигизмунда Герберштейна[28], побывавшего в Москве в 1526 г. от Рождества Христова», это на следующий год после пострижения Соломонии в монахини. Очень кстати. «Записки о московитских делах», замечательно. Герберштейн, насколько помнится, по-русски не писал. Стало быть, это перевод, а для верности картины неплохо было бы позже оригинал проглядеть. И еще о самом авторе малехо информации не помешает: что за человек, какого роду-племени? Имел ли какие-либо сношения с Сабуровыми или Глинскими? Последнее особенно важно.

Волков углубился в чтение. Неслышно дверь в светелку приоткрылась, и одетый во все черное, как это было принято в опричнине, Лешка Хряков, меж своими Хряк, поставил перед Волковым поднос с холодной бужениной, колбасой и квасом, после чего бесшумно вернулся к дверям, ожидая приказа. В опричнине строго запрещалось мешать Волкову в то время, когда тот был занят просмотром относящихся к делу бумаг. Так что у Юрия Сигизмундовича всегда был шанс покемарить в тишине, в надежде увидеть интересующие его события во сне.

Но к закадычному другу Хряку сей запрет, разумеется, не относился. Хряк имел полное право входить к своему непосредственному начальнику и побратиму когда пожелается.

Волков поднял глаза на приятеля и кивнул ему на скамью подле себя, но вместо того, чтобы сесть, тот покосился на дверь.

— Кто там? — одними губами осведомился Волков.

— Да все наши. — Под нашими Хряк имел в виду десяток подручных Волкова, с которыми царев Кудесник обычно вел расследования.

— Скажи, чтобы вошли. — Волков осторожно налил себе кваса, от еды же решил пока воздержаться, отставив дивно пахнущее блюдо на стоящий у стены комод. В горницу, комкая в руках шапки, бочком вошли братья Белые — Семейка и Осип, Васка Безобразов, Брага Васильев и его брат Ждан, Булыга Рогов, Митка Холопов; последним, точно иноземный принц, вынужденный под монашеским облачением скрывать свое инкогнито, шествовал красавец Томило Чулков.

Здороваясь, все спешили занять свои места, не мельтеша и не пытаясь пролезть ближе к любимому командиру. Волков оглядел собрание и горько вздохнул. Ребят было не десять, а девять. Пустое место за столом принадлежало ныне покойному Сидору Михайлову. Немного подумав, дознаватель попросил Хряка пригласить Сабурова. Решение, безусловно, рискованное, потому как Замятня имел нехилые шансы в самое ближайшее время причаститься к следствию в качестве подозреваемого, но Волков просто не знал, как по-другому уберечь хорошего человека от козней врагов и от царского гнева. В конце концов, если Замятня будет с ними, всегда остается хотя бы слабый шанс в случае грозы помочь бедняге бежать от стражи.

Новый человек в десятке избранных и обученных — проблема еще та, но Волков принял решение, обсуждать которое не собирался даже с побратимами. Когда Замятня отворил дверь и замер на пороге с расширенными от ужаса зрачками, Волков просто указал ему на свободное место, и тот на негнущихся ногах проследовал, куда велели, со вздохом перешагнул через узкую скамью, грузно осев между Томило и Хряком.

Объяснив вкратце суть предстоящего дела, Волков достал из ларчика показания барона Герберштейна и начал читать вслух:

— «…Рассерженный бесплодием супруги, он в тот самый год, когда мы прибыли в Москву, т. е. в 1526-й, заточил ее в некий монастырь в Суздальском княжестве. В монастыре, несмотря на ее слезы и рыдания, митрополит сперва обрезал ей волосы, а затем подал монашеский куколь, но она не только не дала возложить его на себя, а схватила его, бросила на землю и растоптала ногами.

Возмущенный этим недостойным поступком, Иван Шигона[29], один из первых советников, не только выразил ей резкое порицание, но и ударил ее бичом, прибавив: „Неужели ты дерзаешь противиться воле государя? Неужели медлишь исполнить его веления?“ Тогда Саломея спросила Ивана, по чьему распоряжению он бьет ее. Тот ответил: „По приказу государя“. После этих слов она, упав духом, громко заявляет в присутствии всех, что надевает куколь против воли и по принуждению и призывает Бога в мстители столь великой обиды, причиняемой ей. Итак, Саломея была заточена в монастырь, а государь женился на Елене, дочери князя Василия Глинского Слепого, в то время уже покойного, — он был братом князя Михаила Глинского, который тогда содержался в плену.

Вдруг возникает молва, что Саломея беременна и даже скоро разрешится. Этот слух подтверждали две почтенные женщины, супруги первостепенных советников — казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура[30], и уверяли, что они слышали из уст самой Саломеи признание в том, что она беременна и скоро разрешится. Услышав это, государь сильно разгневался и удалил от себя обеих женщин, а одну, супругу Георгия, велел даже подвергнуть бичеванию за то, что она своевременно не донесла ему об этом. Затем, желая узнать дело с достоверностью, он посылает в монастырь, где содержалась Саломея, советника Федора Рака и некоего секретаря Потату и поручает им тщательно расследовать правдивость этого слуха. Во время нашего тогдашнего пребывания в Московии некоторые утверждали нам за непреложную истину, что Саломея родила сына по имени Георгий, но никому не желала показать ребенка. Мало того, когда к ней присланы были некие лица для расследования истины, то она, говорят, отвечала им, что они недостойны того, чтобы глаза их видели ребенка, а когда он облечется в величие свое, то отомстит за обиду матери. Некоторые же упорно отрицали, будто она родила. Итак, молва гласит об этом происшествии двояко».

— По первому документу есть у кого что сказать, а, православные? — Он сделал большой глоток славно пахнущего хлебом и медом кваса, освежая горло. Побратимам угощения не предлагал: не дело, чтобы народ раньше времени расслаблялся.

— Великую княгиню — бичом?! — Хряк поежился. — Это же кем нужно быть, чтобы поднять руку на… да еще и в церкви.

— Иван Юрьевич Шигона, он, что же, обычай имел в святую церковь с бичом ходить? Али специально для такого случая прихватил? — Покраснев, Томило оглядел собрание. — А что? Я что-то не так сказал? Вы, к примеру, в церковь кнут берете? Я — нет, и ты, Хряк, не берешь, и Юрий Сигизмундович, упаси боже. Отчего же этот вперся в храм с кнутом?

— Боялся, что сопрут, — усмехнулся Брага, шепнув что-то на ухо брату, после чего оба захрюкали, стараясь не смеяться слишком громко.

— У такого вельможи и слуг несчетно, — скривился Хряк. — А что, я не прав? И нечего тут ха-ха разводить: Малюта услышит — всех… — Он провел ребром ладони по горлу. Братья замолчали.

— Он мог с плетью прийти, с нагайкой своей любимой, а немец этот, как его, окаянного, написал «бич», — предположил Булыга. — Помню я Ивана Юрьевича, занятный был человек. Чего же не помнить?

— Возможно. — Волков сделал себе пометку. — Родственники остались?

— Дочь Анна, супружница, ой, вдова уже Петра Головина[31]. В феврале, когда еще всех Головиных, что сознались в заговоре против государя, казнили, она того, и овдовела. Если Анна в ту пору не разделила участи мужа, скорее всего, теперь в монастыре. Можно разузнать.

— Отставить, — помотал головой Волков. — С этим понятно. Кто еще что подметил?

— Соломония, а не Саломея, — не поднимая глаз, точно боясь, что делает что-то не так, промямлил Замятня.

Все обернулись на него.

— Саломея испросила у царя Ирода голову Иоанна Крестителя. Из-за нее, из-за проклятой, Предтеча и принял мученскую кончину. Это все знают, — словно оправдываясь, зашелестел Сабуров.

— Верно говоришь, Замятня. Соответственно, если барон называет Соломонию Юрьевну Саломеей, он хочет, чтобы те, кто будет читать его рукопись, сразу представили себе танцующую Саломею и преисполнились праведного гнева. — Волков сделал паузу и внимательно поглядел на свое притихшее воинство. — Так, может быть, барон Герберштейн сам по какой-то причине ненавидел жену великого князя московского? Или был солидарен с ее гонителями?

— Не получается. — Томило помотал русыми вьющимися кудрями. — Он приехал на следующий год после того, как ее постригли. А потом она уже жила в Суздале, из монастыря не выходила. А что ему, бусурманину, делать в православном женском монастыре? Не был он там и быть не мог. Просто передал слух. Собака лает — ветер носит.

— Есть еще документ. — Волков со значением помахал бумагой. — Замятня, мои люди знают, что все услышанное на наших встречах, все, что мы обсуждаем, никогда и ни под каким предлогом не должно передаваться куда и кому-либо.

Сабуров кивнул.

— Ты находишься здесь, потому что можешь послужить нам как ценный свидетель, но, если ты знаешь за собой, что не справишься и разболтаешь секрет…

— Я могила. — Замятня перекрестился. — Лучше с вами на смерть, чем ждать, когда придут от Малюты и начнут жилы рвать.

Волков кивнул и продолжил, держа в руках второй лист:

— Сей список сделан с письма предателя, имя которого запрещено произносить, но в интересах дела я считаю необходимым ознакомить вас и с этим свидетельством. Намекну только, что… Что этот… м-м-м… преступник старше нашего царя на два года и моложе меня на три, посему быть свидетелем развенчания и предшествующих тому событий не мог и пишет, скорее всего, со слов своего двоюродного деда Семена Курбского[32], который, как известно, поддерживал Глинских.

Он сделал паузу, позволяя самым недогадливым докумекать, о ком пойдет речь, после чего зачитал документ:

— «Прожив с первой своей женой Соломонией двадцать шесть лет, он постриг ее в монашество, хотя она не помышляла об этом и не хотела этого, и заточил ее в самый дальний монастырь, находящийся за двести с лишним миль от Москвы, в Каргопольской земле. Итак, он распорядился ребро свое, то есть Богом данную святую и невинную жену, заключить в темницу, крайне тесную и наполненную мраком. А сам женился на Елене, дочери Глинского, хотя и препятствовали ему в этом беззаконии многие святые и добродетельные не только монахи, но и сенаторы его».

— Не двадцать шесть, а двадцать, — первым нашел неточность Замятня. — И еще: тетку постригли в Московском Богородице-Рождественском монастыре под именем София и только потом отвезли, и не в Каргополье, а в Суздаль.

По лицам сидящих за столом пробежала тревожная тень, участие в разбирательстве близкого родственника было необычным. Во всяком случае, прежде Волков еще ни разу не сажал с ними за стол человека, лично заинтересованного в определенном решении вопроса.

— Я не понял про тесную и мрачную темницу, — растягивая слова, как это обычно делал Томило, произнес до этого молчавший Семейка Белый. — Богатейший ведь монастырь, и инокини там все как на подбор, не меньше княгини, у которых свои уделы-наделы имеются. Каждая собственными доходами распоряжается и челядь при себе держит. К чему же такие строгости? Да и вины на ней нет. Дети — это Божья воля. Я вообще слышал, будто старица София добровольно постриглась. Что долго и слезно молила царя, чтобы отпустил ее за него Богу молиться, а он не соглашался. А когда все же решился, золота пропасть в этот монастырь вбухал, чтобы жена его любимая ни в чем нужды не ощущала.

— Вот-вот, дома говорили, государь Соломонии после развода подарил богатое село Вышеславское, чтобы та кормилась с него и нужды не знала, — кивнул Томило.

— Да уж, Андрей Михайлович[33] здесь чего-то того, перемудрил. Сказал, как в лужу пернул. Не зря его наш государь не любит. — Ждан сделал губами неприличный звук, опричники расхохотались.

— Мне нянька рассказывала, будто бы, когда Соломонию из кельи той первой выгнали, одна из бывших с нею баб на царевых слуг кидаться стала и будто бы кто-то толкнул ее несильно, а та упала и о печку голову себе расшибла, — произнес таинственным шепотом Брага.

— Ага, точно. И мне нянька говорила, нам обоим говорила, будто бы ее там, в келье той страшной, так и заперли, полуживую, — поддержал брата нетерпеливый Ждан. — И уж потом она там очнулась и кричала, и плакала. Да только никто дверь уже не распечатал. Потому как приказ такой был, чтобы не открывать. Так до сих пор лежит она без отпевания, без погребения и в полночь…

— Полно глупости молоть, — оборвал их Волков. — Как же, мертвое тело в закрытой келье. Оно же небось воняло бы на весь монастырь.

— Нянька сказывала. — Брага почесал в затылке. — Но бывает ведь такое, что в стенах замуровывают, в подвалах, а потом, через много лет, находят…

— В подвалах обычно люди не живут. А тут не подвал, тут жилая часть монастыря, думать надо!

— А что как правда? — не унимался Брага. — А что коли войдем, а на полу кости, попомните тогда, что мы с братом вам рассказывали, как предупреждали.

— Что же, келью старицы Софии мы скоро сами увидим. — Какое-то время Волков перечитывал документ. Опричники молчали. — Вывод. Ни одному из данных свидетельств нельзя полностью верить. А кому тогда можно? Задачка. Ладно. В монастыре попробуем отыскать, кто еще помнит Соломонию, так что разделимся. Часть со мной пойдет, а часть… — Он снова задумался. — В деле имеются две свидетельницы, утверждающие, будто бы великая княгиня сообщила им о своей беременности, это, — он заглянул в бумагу, — жены казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура.

— Настасья Мазура — бабка моя родная, жива старушка, с отцом моим и матерью в имении проживает. Чудит только в последние годы, — просиял Булыга Рогов. — Временами видит себя красной девицей.

Опричники прыснули.

— Ага. Тогда прихорашивается, просит яркую ленту в косу ей заплести и сарафан пошить, чтобы на синем фоне алые цветики, как у какой-то ее подружки, у этой, как ее, — Таньки Кречетовой. Я и не слышал про такую. Смех один. Я того, могу съездить и расспросить.

— Сам съезжу, а ты проводишь. Про супружницу Малого хорошо бы выяснить, если, конечно, кто-то еще помнит такую. Жива ли? А коли померла, придется родных расспросить, может, говорила чего о том времени, когда самой царице прислуживала. Такое ведь не забывается. После монастыря поеду с тобой, Булыга, с бабушкой твоей переговорю. А пока в Покровском будем, постарайся там выяснить, кто Соломонии служил, и список составь. А ты, Митка, в Москву поедешь, про этого, как его, Сигизмунда фон Герберштейна порасспросишь. И еще были такие Николай Немчин и Максим Грек. Про них тоже не забудь справиться. В помощь кого дать?

Митка пожал плечами и покосился на сидящего рядом Васку.

— Добре. Вместе поедете. Так и порешим.

Глава 4

КЕЛЬЯ ВЕЛИКОЙ КНЯГИНИ

После того все поели и немного отдохнули. Волков и сам был бы не против поваляться часок-другой после обеда, но государь торопил, а зимний день, как известно, недолог, чуть недоглядишь — и ехать придется в кромешной тьме. Рассчитывая, что дотемна ребята доберутся до деревни Михайловки — вотчины Холоповых — и там заночуют, дабы продолжить путь с рассветом, Волков торопил их как мог. Шутка ли сказать: одни, без охраны, — в лесу же и волки могут напасть, и шатун из берлоги на беду вылезти, да и разбойнички нет-нет да и пошаливали, нападая на одиноких путников. Одно счастье, Митка вырос в этих краях, каждую тропинку знает, не пропадет.

Проводив побратимов до ворот, Волков еще раз предложил послать с ними охрану, но оба опричника только весело отмахнулись от его заботы. Понятное дело, дома у Митки сестра-красавица, а Васка хоть и не вышел лицом али ростом, зато сердце золотое имеет, с таким мужем девка как у бога за пазухой заживет. Да и денег на царской службе худо-бедно женишок подкопил, в своей деревеньке в прошлом годе дом обустроил с погребом, коров рыжих, с Литовского княжества пригнанных, на ярмарке приобрел да всякой мелкой живности — курочек, уточек; говорят, даже кроликов выращивать стал по совету ученого немца из Риги. В общем, не просто так Митка везет друга к себе домой. И посторонние им там только помехой будут. Не ровен час, капризная Василиса начнет сравнивать неказистого Васку с кем-нибудь из сопровождающих их хлопцев, и сравнение окажется не в пользу жениха. Тогда всем Миткиным планам каюк, а Васка от горя, поди, запьет.

Говорят, зимой лес и поле спят и сны видят, жизнь замирает и даже лешаки ходят на цыпочках, дабы не потревожить священного сна. Что снится лесу? Красные от спелых ягод поляны ароматной земляники, богато обвешанные синеватыми ягодами кустики голубики, заросли сладкой лесной малины… грибы белые и подберезовики, подосиновики и грузди, нарядные рыжие лисички и розовые, похожие на немецкие тарелки волнушки. Что снится лесу? А что приснится, то и народится. И с полем так же, поле видит сияющие на солнце золотые колосья и подсолнухи, что поворачивают голову вслед за светилом, словно боятся отвести от него влюбленных глаз. Что снится полю…

В монастырь Волков отправился в сопровождении восьмерых побратимов, одетых, как это было принято в опричном войске, в черное, но да Юрий Сигизмундович и не собирался маскироваться. Как раз наоборот, говорят, в чужой монастырь со своим уставом не ездят, Волков же отправлялся туда не с уставом, а с приказом царя, а потому действовать следовало уверенно и быстро, не давая возможности опомниться.

Конечно, если игуменья или кто-то еще решил стереть следы в келье, украсть улики или добавить новые, за сорок лет у него или у нее на это было более чем достаточно времени. Кроме того, дознаватель понимал, что, если за сорок лет кто-то и прокрался в заколоченную келью, вряд ли у него была возможность все там как следует вымыть да вычистить, незаметно влезая в каждую щелочку и устраняя мельчайшие улики. Пролезший куда не надо человек в любом случае будет пугаться каждого шороха, каждого звука, поэтому и постарается как можно шустрее забрать то, зачем пришел, и незаметно выскользнуть из опасного места. Так что оставался шанс что-то обнаружить. Если же тот, кто влез в келью, специально оставил там фальшивые улики, это тоже по-своему хорошо: простой человек, желающий имитировать преступление, обычно портит себе все дело обилием улик. А эти лишние улики в свою очередь могут рассказать опытному дознавателю об оставившем их.

Расследовал, например, Волков в прошлом году смерть молодого купца Харитонова, которого, по словам его сестры Марфы и слуг, пытали и в конце концов повесили то ли пробравшиеся в дом грабители, то ли пришедшие с ним собутыльники. Покойник действительно выглядел более чем потрепанным. О том, что беднягу сначала пытали, а уж потом повесили на конюшне, говорило и то, что тут же были обнаружены моток веревки, нож да смятый, обслюнявленный кушак, который, должно быть, служил кляпом.

На осмотр тела был приглашен опричный лекарь Парамон Собин. Дело посчитали первейшей важности, покойник состоял в опричнине, и Вяземский опасался, что парню отомстили за его участие в последних, особенно опасных операциях, и предрекал, что, если не сыскать убийц, те повадятся убивать опричников поодиночке, точно лисы, таскающие из курятника несушек.

— Что хочешь думай, но большинство синяков у него двух- или даже трехдневные, — шепнул Парамон дознавателю. — А вот эти порезы просто удивляют. — Он ткнул пальцем в глубокую рану на бедре. — Зырь сюда, Юрий Сигизмундович, вот тут большая артерия кровеносная располагается. — Он раздвинул края раны пальцами. — Эвон кость белеет, прорубили-то как, сукины дети! Смотри, смотри.

— Кость. — Волков задержал дыхание, радуясь тому, что не успел позавтракать.

— А вена в этом месте широкая, что твоя Волга. Когда во время боя такая вена разрывается, человек мгновенно кровью истекает, спасти почти невозможно, а тут… — Он осмотрел изрядно изгаженный и затоптанный пол. — Если такую рану сразу же туго не перемотать, человек кровью исходит. У нас же, — он еще раз окинул взором пол, — на глаз, пригоршни две… Чудеса.

— Это значит?.. — Волков почесал бороду.

— Ну, ты когда-нибудь скотину какую резал?

— Резал. — Волков вдруг вспомнил, как прошлым летом, спасая от насилия девицу, проткнул двух лихих мужичков их же копьецом, а третьему перерезал ножом горло. Кровь так и брызнула, хорошо хоть додумался повернуть разбойничка к себе спиной и уж потом чик по горлу. Спасенная Алена сразу же схватила его за руку и до самого дома не отпускала. Так там и теперь живет. Несмотря на все старания, Волков так и не сумел вызнать ни ее фамилии, ни откуда родом и кто родители. А может, она со страху обо всем забыла. Шутка ли сказать, сначала эти молодцы накинулись насильничать, а потом еще один на ее глазах их порешил. Такое потрясение может напрочь память отбить. — Так, о чем ты спрашивал? Отвлекся. А? Да, скотину резал.

— А раз резал, сам должен понимать. — Лекарь развел руками.

— Либо его убили в другом месте, либо здесь кто-то убрался. Но нам сказали, что хозяйка все оставила как было. Куда же делась кровь?

Волков еще раз оглядел пол; вдруг подумалось, что ночные разбойники оказались упырями — именно той нечистью, за которой воинство государево должно было охотиться и по мере слабых сил своих уничтожать.

— В том-то и дело, что кровь в теле. Вот она. — Лекарь надавил на прорубленную жилу, из которой поползла почти черная густая кровь. — Просто когда была нанесена эта рана, кровь уже успела свернуться.

Волков еще раз осмотрел грязный кляп, веревку, нож. Интересно, убийц кто-то спугнул, иначе отчего они оставили на месте хороший нож? Простой такой ножик, без рисунка на рукояти, но тоже ведь денег стоит. Из конюшни он проследовал в горницу. На столе стояли кружки и ополовиненный бочонок вина, валялись огрызки и объедки. Три кружки, все пахнут вином, винная лужица посреди нечистого стола, крошки, обглоданный рыбий скелет, надкушенный кусок хлеба.

Получалось, что, то ли Харитонов пил со своими душегубами, а они его потом пытали и убили, то ли пробравшиеся в чужой дом наглецы, устав от пыток, уселись трапезничать рядом с еще живой жертвой или остывающим трупом. Не знал бы, что Малюта во время убийства находился в Александровской слободе у государя, ей-богу, было бы на кого думать. Его повадка.

По словам сестрицы, Харитонов ввалился домой, когда уже солнце зашло. Стало быть, убийство произошло ночью. Харитонов жил в отдельном домике, соединенном с сестриными хоромами холодными сенями. Если кто-то и слышал странные звуки, решили-де, молодой барин гуляет с друзьями.

Волков обошел дом. По словам слуг, в последнее время Харитонов частенько напивался с друзьями и во время этих попоек никто не смел его беспокоить. Он даже не разрешал себе прислуживать во время трапезы, люди просто накрывали на стол и уходили прочь, стараясь даже не смотреть в сторону опасных гостей. Убирать можно было на следующий день, когда хозяин и его приятели как следует выспятся, а еще лучше и безопаснее, когда свалят ко всем чертям. Накануне убийства слуги получили приказ молодого господина собрать на стол для его друзей, после чего никто уже не обращал внимания на звуки и голоса, доносившиеся из домика. К слову, обычная ситуация для опричника. Ибо сказано: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, не достоин Меня; и кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот не достоин Меня». Государь любил произносить эту фразу перед своим святым воинством. Всякий раз, слушая, как Иван сравнивает себя со Спасителем, Волков непроизвольно скрещивал пальцы и шептал охранительные молитвы. Так и виделось, как с неба прямехонько на непутевую голову Ивана падает меткая молния. Трах-тарарах. Пшик, и нет грозного царя. Но никакой молнии не являлось, а Иван продолжал потчевать свою паству откровениями из Нового Завета, выискивая в Писании прямые указания на день сегодняшний.

Никто не видел, как посторонние вошли в холостяцкий дом, так как там наличествовал отдельный вход; никто не слышал, как кто-то из дома выходил. Вывод: убить могли: аз) приглашенные гости; буки) пробравшиеся в дом после гостей грабители; веди) домашние. Последним еще и сподручнее, наверняка давно уже зазубрили все привычки молодого господина.

Расспрашивая слуг, Волков отправил Хряка в царево войско — узнать, кто дружил с Харитоновым и не происходило ли с убиенным в последнее время странного. Ответ пришел к ужину: оказалось, что за день до смерти Харитонов подрался со своим приятелем, да так люто, что домой его пришлось доставлять на телеге. Отсюда и старые синяки. Как и многие новые в опричнине люди, Харитонов был в ужасе от того, что подчас приходилось делать. В последний раз он участвовал в задержании опасного колдуна, которого за неимением иного способа вытащить из запертой на все замки и колдовские заговоры избы пришлось в буквальном смысле слова выкуривать дымом. А когда и это не помогло: дед только ругался и кашлял, — дом сожгли, как потом выяснилось, вместе со всеми Колдуновыми домочадцами.

К ночи собрав все за и против, Волков пришел к выводу: Харитонов сам наложил на себя руки; сестра же, опасаясь, что брата запретят отпевать в церкви и после хоронить на кладбище, взяла грех на душу, выдав самоубийство за убийство. Откуда узнал? А все проще пареной репы. Харитонов не смог вынести жестокости, царившей в опричнине, оттого много пил и даже подрался с приятелем.

Решившись покончить с собой, он повесился. Обнаружившая же брата Марфа велела вынуть самоубийцу из петли и сама нанесла ему несколько ударов ножом, как если бы перед смертью беднягу пытали. Учитывая, что все тело покойного покрывали ссадины и синяки, общее впечатление получилось действительно жутким. Любой поглядевший на этот почерневший труп сказал бы, что парень сопротивлялся до последнего и в конце концов был убит. Но кровь из уже остывшего тела выходила недостаточно хорошо для того, чтобы картинка получилась достоверная. Это было отмечено лекарем и дознавателем. Кроме того, Волков был удивлен оставленным разбойниками ножом и недопитым вином.

За издевательство над трупом, пусть и трупом самоубийцы, сестренку также следовало призвать к ответственности и, наверное, судья повелел бы бить Марфу кнутом, а после отобрать имущество в пользу казны. Но Волков и Собин посчитали возможным официально признать смерть Харитонова насильственной. После чего дознаватель еще с неделю ловил по дорогам озорующих в тех краях разбойничков, убил их и сообщил Малюте, что преступники сознались перед смертью и дело закрыто.

Теперь же ему предстояло расследовать дело сорокалетней давности, а скорее всего, там давно уже нечего расследовать.

Занятый своими мыслями, Волков буквально в последний момент сорвал с головы шапку и перекрестился, проезжая через монастырские ворота. Царев приказ — это, конечно, хорошо, но и правила приличия забывать не следует.

После короткого разговора с игуменьей, на самом деле говорил Хряк, Волков же решил сначала осмотреться на месте, а уж потом побеседовать со здешней хозяйкой, первое впечатление для него всегда имело решающую силу. После того как Хряк получил разрешение игуменьи, та выделила им провожатую до домика великой княгини.

Маленькая белобрысая девочка — из-под платка торчит русая прядь, курносый носик и голубые глазки-незабудки — предстала перед опричниками, буквально выпорхнув им навстречу с игуменского крыльца.

— Доброго вам здравичка! Пойдемте, дяденьки, дорогу покажу. Я все тут знаю, о чем ни спросите!

Весело заглядывая в глаза идущему впереди процессии Волкову, малышка проводила опричников к чистенькому беленому домику, в котором и размещалась заколоченная келья. Волков прежде не бывал на территории монастыря и быстро отметил, что таких домиков тут несколько, над некоторыми поднимался печной дым. Должно быть, как раз в это время там протапливали.

Поднявшись на крыльцо, пять ступеней, он оглянулся, домик не казался заброшенным. Скорее всего, он был рассчитан на нескольких жильцов или здесь должна была проживать знатная инокиня с челядью. В любом случае, когда келья, в которой жила Соломония, была заколочена, остальные помещения в этом доме продолжали использоваться. Озорно поглядывая на необычных гостей, девочка деловито обтрясла валенки о порожек, вытерла ноги о вязаный коврик и двумя прыжками влетела на второе высокое крыльцо, оглянувшись, как оценили ее удаль опричники. Постучав для приличия и не услышав ответа, девочка отворила перед гостями незапертую дверь.

Перед Волковым открылась теплая передняя с четырьмя одинаковыми белыми дверьми, одна из которых оказалась заколочена досками, точно перечеркнута косым крестом.

Погладив по голове девочку, дознаватель подошел к двери и стоял какое-то время, изучая доски. А тут было чему подивиться. Царевы слуги явно забили дверь первыми попавшимися им под руку нестругаными досками. К чему огород городить, когда нужно просто запереть келью, чтобы туда никто не совался? Но потом кто-то эти доски тщательно ошкурил и побелил, да еще и украсил засохшим букетиком анютиных глазок. Наверное, жившие в том же домике женщины не желали все время натыкаться взглядом на этот грубый косой крест и привели его в должный вид. Приказывали ведь не входить в келью и не открывать ее, о том же, что дверь запрещается красить или украшать, слова не было.

— Это мои любимые цветики, — показала на засохший букетик девочка, — тятенька в позапрошлом годе привозил семена. Я их внизу высадила. Красиво. Вот летом приедете, поглядите, какие они у меня и синенькие, и желтенькие. На бабочек похожие. Странники приходят, смотрят, радуются. Я Матушке Богородице в церковь ношу и к царицыному терему отнесла, вот. Матушка игуменья говорит, прежде таких цветиков никогда не видела, они ей очень понравились. Это не обычная лесная фиалка, а заморская Viola tricolor. Я просила тятеньку, чтобы всякий раз, как приезжает нас навещать, обязательно бы цветов разных привозил. Его нет, а цветики — вот они. Посмотришь — сердце радуется.

Аккуратно сняв букетик с двери, Волков вложил цветы в руку девочки, после чего осмотрел вбитые по самые шляпки гвозди, но под слоем краски сказать, вскрывали их или нет, было невозможно. Дернув для порядка за ручку, он попросил ребят отпереть дверь.

На шум отрываемых досок никто не вышел, не попытался узнать, кто это озорует в доме. Возможно, как раз в это время соседки находились в церкви или где там обычно проводят время святые затворницы.

Запах пыли обступил опричников со всех сторон.

Белая горница имела небольшое оконце с широким подоконником. У окошка маленький столик о четырех тонких ножках, столешница аккуратно забрана белой вязаной скатертью. На столе молитвенник, изящный подсвечник на три свечи, шкатулка для рукоделия. Неширокая кровать в углу, спинки покрыты вырезными узорами, которые были хорошо заметны даже под слоем пыли, покрывало на кровати тоже белое с кружевным подзором до самого пола, захочешь — не увидишь, что под кроватью. Еще узенький столик тоже с вязаной скатертью и подносом на нем. Приглядевшись, Волков сообразил, что сюда служанка ставила самовар. Удобно. Не будет же великая княгиня бегать в общую трапезную всякий раз, как пожелает испить чаю из смородинового листа, ромашки или цвета липы.

Ожидая, когда старшой произведет первый поверхностный осмотр, побратимы тихо переминались с ноги на ногу, безмолвно топчась за его спиной. Но Волков и не думал торопиться. Поспешишь, людей насмешишь. Он вытянул шею и, не сходя с места, заглянул в неф, где должны были храниться сундуки с вещами инокини, последних на месте, разумеется, не обнаружилось. Оно и понятно: если Соломонию перевели в другую келью, стало быть, и ее скарб перенесли туда. Еще один столик, побольше, мог быть использован для трапезы, а также для раскроя тканей. Рядом с этим столом располагалось креслице без подушек, удобнейшая вещь. Волков дома и сам завел похожее: положишь в него одеяло или старый тулуп — удобно и мягко, а главное, никакой сквозняк поясницу не продует.

После того как он запомнил, где что стояло, и мог бы по памяти воссоздать обстановку, можно было начинать более серьезный обыск. Он обежал взглядом потолок, стены, взглянул на пол и застыл в недоумении. Перед ним лежал растоптанный чьим-то сапогом лепесток цветка. Застыв над нежданной находкой, Волков присел на корточки и присмотрелся. Потом потянулся к стоящей за его спиной девочке. Сомневаться не приходилось, действительно это был желтый лепесток анютиных глазок.

— Говоришь, в позапрошлом годе отец привез тебе сюда семена, а зацвели они только прошлым летом? — не глядя на девочку, переспросил он.

— Так и было.

Перешагнув через лепесток, Волков вошел в келью и, впустив туда Хряка, закрыл дверь.

— Может, его через щель как-то того… — Хряк опустился на колени, пытаясь заглянуть под дверь.

— А не знаешь, когда эту дверь покрасили?

— Так на Ивана Купалу, — охотно сообщила девочка. — Как просохло, я букетик и причепила.

Поблагодарив за помощь и одарив девочку монеткой, опричники приступили к более тщательному осмотру, хотя после того, как стало известно, что летом кто-то проник в келью, настроение заметно поубавилось.

На первый взгляд искать было нечего: нет людей, нет вещей, — но десяток Волкова свое дело знал. И вот Осип, перекрестившись на пустой красный угол, извлек из котомки крошечную щеточку-метелочку и начал аккуратно выметать незаметный сор из щелей. Ловко переставил столик, что под оконцем, прошелся со своим орудием вдоль окна и направился ко второму столу. Одновременно с ним Томило занялся кроваткой, аккуратно снял покрывало и приступил к осмотру одеяла и подушек. Остальные тоже нашли себе дело, никто не спрашивал, не советовался, все тихо и деловито исполняли свою службу. Исключение составлял не обученный сыскному мастерству и оттого переминающийся с ноги на ногу в поисках дела для себя Замятня.

— Во, нашел, гляди, Юрий Сигизмундович. — На ладони Осипа белела крошечная жемчужинка.

— От одежды оторвалась, — пожал плечами Замятня, — а может, Соломония с девушками вышивала что.

— И у меня тоже находка. — Растопырив пальцы, Хряк продемонстрировал моток с шелковыми нитями белого цвета.

— Ну, я и говорю. Женщины, они ведь завсегда шьют.

— А Соломония была рукодельницей? — Волков разложил на столике плат, поместив в центре шелк и бусину.

— А как же, — приосанился Замятня, — она ведь это, покров на гробницу святого Сергия Радонежского вышивала золотом и жемчугами. Своими руками. Вот такая мастерица была. У нас дома девки до сих пор поют. — И он вдруг затянул неожиданно высоким для своей комплекции голосом:

Как во той ли во светлице

Пряжу пряли три девицы.

Соломония вышивала плат,

Радость-Юрьевна крупным жемчугом,

Что по краешкам круги золоти,

По угольникам ясны соколы.

Василечки-васильки синим бисером,

Вышивала она волны златом-серебром.

— Скажешь, девушки царице в её работе не помогали? — усмехнулся Хряк. — А как же тогда три девицы?

— Не царице, а великой княгине. — Замятня поежился. — Помогали, конечно, но основные узоры все равно ее рукой сделаны, потому как по обету.

Все замолчали, по лицам побратимов Волков теперь ясно читал, что они наконец сообразили, на кой старшой пригласил в их компанию необученного сыскному делу Замятию Сабурова. Поняли, оценили и по большей части остались довольны.

— Старшой, глянь сюды, не пойму, имеет ли это отношение к делу али нет? — Волков обернулся, Осип стоял на одном колене, показывая куда-то в пол. — Сперва думал — обычный сор, а потом… — Он указал на крохотную кучку сероватого песка.

Волков подошел, потрогал песок рукой, прокатал песчинки между большим и указательным пальцем.

— Песок как песок.

— Вот и я сначала думал, песок как песок. Может, на обуви кто принес. Вперся в грязных сапогах или лаптях в горницу, мало ли на свете невеж да нерях, но ведь это какие грязные должны быть сапожищи, чтобы столько насыпалось?

— И откуда? — поддержал друга Булыга. — Нету в этих местах песчаных берегов. Великих пустынь тоже нет. Откель, спрашиваю я вас, на обуви песок, если тут леса, болота да пашни?

— Действительно. — Волков пожал плечами.

— С другой стороны, может, песок этот специально сюда принесен? — не унимался Осип. — Может, он для дела какого-то нужен был? Вот глянь, Юрий Сигизмундович, возле столика приоконного у стены вон сколько ентого песка намелось.

— А еще где-то в горнице песок есть? — Волков обернулся к проводящим обыск ребятам.

— Никак нет. — Томило разобрался с ватным одеялом и теперь раскладывал на полу широкий плат, собираясь распотрошить подушку.

— У меня тоже нет, — ответил из алькова для хранения вещей Ждан. — Вот только несколько бисерин бирюзовых между досок в полу затесались. Сейчас выковыряю и принесу.

— Из песка стекло плавят? — смущаясь, предложил Замятня.

— Может, и плавят, но не в жилом же помещении.

— Разогретый песок мне бабка прикладывала к спине, когда я маленький кашлем маялся, — предложил свою версию Осип.

— А на кровати песок есть? — Волков повернулся к Томило.

— Нет, — коротко ответил тот и подозвал стоящего без дела Семейку, чтобы помог.

— У второго стола песок есть?

— Нет, — ответили оттуда.

— Стало быть, весь песок у стола, а стол у окна. Писала она, а потом песком чернила сушила. Вот что, — улыбнулся Волков. — Великая княгиня грамотной была?

— Грамотная. — Замятня даже взопрел от натуги: наконец и до него дошло, какой службы ждет от него Кудесник.

— Что же, у вас в доме разве девок грамоте обучают? — сощурился Волков.

— Обучают, не прогневайся.

— Что она могла писать? — От поднятой дознавателями пыли хотелось чихать, и Волков вышел на крыльцо, с удовольствием вдыхая чистый морозный воздух. — Что бы я писал и кому писал, окажись в подобной ситуации? Сродникам? А чем они помогут? Тайно вывезут? Так ведь поймают, потом всех за ослушание на кол. — Он попытался представить себе великую княгиню. Во время пострижения ей было тридцать пять лет, двадцать из которых она прожила с мужем. А потом, если принять версию о том, что Соломонию постригли насильно, ну, влюбился великий князь в другую женщину, возжелал ее, нарушил церковные обеты. Какой смысл писать к такому? О чем писать? О своих чувствах к нему? О том, что жизни без него не мыслит? Так он уже один раз ее чувства принародно растоптал, точно протянутые ему живые цветы. Нешто кто станет предлагать изуродованный букет во второй раз? Тем более великая княгиня, у которой своя гордость имеется. Нет, в ее положении нужно тихо сидеть.

Другое дело, если бы ее несправедливо обвинили и сослали. Тут всякий человек первым делом стремится имя свое обелить, доказав, что стал жертвой напрасных наговоров. Или, как Курбский писал, Иван III совершил не просто измену, изгнав от себя законную жену за то, что та не могла подарить ему наследника, а… — Волков задумался, — что если все было страшнее, — Василий III обвинил в бесплодии не просто Богом данную ему жену, а жену беременную! Двойной грех. Не грех, настоящее кощунство! Неудивительно, что патриарх Иерусалимский Марк предрек ему за такое преступление: «Если женишься вторично, то будешь иметь злое чадо: царство твое наполнится ужасом и печалью, кровь польется рекою, падут главы вельмож, грады запылают». И польются, и падут, и запылают… только срок дай.

Мог ли великий князь настолько сойти с ума от любви к Елене, что изгнал от себя брюхатую супругу?

Нет, в это Волков поверить не мог: двадцать лет ждать наследника, чтобы потом вдруг из-за красивых глаз и обольстительной улыбки отказаться от него. Ни за что! Выходит, если Соломония и была беременна в момент развода, то беременность эта была еще незаметна. Итак, получается, что, уже находясь в монастыре, Соломония постигла, что Бог дарует ей дитя. Первым делом она спешит уведомить об этом супруга. Она писала к мужу о дарованном ей свыше утешении. Отчего же, получив эти письма, он сразу не вызвал ее в столицу? Или, по крайней мере, не приставил своих людей, чтобы изъяли младенца, едва тот появится на свет? Если разобраться, ничего сложного в этом деле нет. Нужна одна толковая баба, которая будет все время находиться при опальной великой княгине, она же примет роды и проследит за тем, чтобы ребенка не подменили. Она же позовет находящихся неподалеку царевых слуг и передаст чадо с рук на руки кормилице, которая и приедет с ребенком на руках в стольный град Москву или в Александровскую слободу.

Отчего же великий князь не сделал так? Может, как раз потому, что не получал писем. Но если принять за данность, что письма были, что Соломония надеялась вернуться вместе с ребенком, она ведь тогда снимала бы с себя обвинение в бесплодии и, возможно, надеялась на то, что муж раскается в своем преступлении и они снова будут вместе. Вряд ли она знала все последние столичные новости и отдавала себе отчет в том, что благословившая великого князя на развод и повторный брак церковь не согласится теперь восстановить ее попранные права. Или как раз понимала, но тогда стремилась лишь к одному: обелить свое имя, доказать государю, что выполнила свою миссию и родила наследника. Что она права, а он нет. Кстати, положение «королевы-матери», как назвали бы Соломонию в Европе, упрочило бы и пошатнувшееся после развенчания положение Сабуровых.

Итак, если предположить, что письма были, получается, что они так и не дошли до государя. Потому как, когда к нему обратились жены его придворных, он ведь их выслушал и сразу же послал своих людей в Суздаль. Стал бы он ждать устных донесений, если бы уже имел письменные? Вполне возможно, что, писав к мужу и не получив от него никакого ответа, Соломония обратилась к женщинам, прежде служившим у нее. Были ли грамотними эти женщины? Во всяком случае, у них была возможность найти грамотного человека, который прочитал бы им послание их госпожи.

Получается, письма перехватывали. Кто-то из окружения великой княгини или сама игуменья. Не важно.

Что дал обыск: кучку песка, моток ниток, жемчужинку и семь одинаковых бирюзовых бисеринок. Негусто.

— Хряк, — тихо произнес Волков, и Алешка тут же возник перед ним, стряхивая со скуфейки паутину. — Если бы тебе пришло в голову закопать где-то здесь тело младенца, где бы ты это сделал?

Хряк оглянулся, с сомнением покривил толстые губы, вытер рукавом нос.

— Ну, в цветниках, что под окнами, вишь, ветки из сугроба торчат, точно не стал бы. Во-первых, заметить могут, вон сколько тут домиков, и во всех окна имеются. Кто-нибудь непременно увидит, так что глубоко не зароешь, а неглубоко — так страшись потом, чтобы не разрыли. Вот хоть давешняя малявка, что эти цветики высаживает. Непременно раскопала бы. М-да… в огороде тоже не получится, а в поле она явно не работала, не по чину. Остается кладбище, — лишнюю могилу, конечно, не сделаешь, но ведь всегда можно в уже готовую подложить, как считаешь, старшой?

— Кладбище или усыпальница? — Волков размышлял.

— В усыпальнице тоже — как потом объяснишь, откуда лишнее захоронение объявилось? Вот если там можно в чью-то могилу доложить… а что, если там гробы, в которых только крышку поднять, имея в своем распоряжении несколько здоровых девок: да нешто они не помогут, не поднимут крышку, пока мать своими руками туда опустит тельце дитяти? Опять же, не под печкой зарыть, не в сыром подполе, а положить на грудь праведнику. Это же совсем другое дело.

— Убедил. Всех, кто не занят здесь, ко мне.

Хряк метнулся к келье и вскоре вернулся оттуда с опричниками Осипом, Брагой и Булыгой.

— Опять же, — продолжил он прерванный разговор, — в усыпальнице ничего не нужно рыть, стену там долбить. Хотя стены тут широкие, надежные, видал, подоконник какой, я чревом налег, так носом едва до рамы дотянулся. А ведь это все стена такая широкая. Если выдолбить, вполне можно гробик с маленьким тельцем поставить, а потом…

— У тебя нос больно короток, — усмехнулся Волков.

— Остальные сейчас здесь закончат и к нам присоединятся, — отряхивая пыль с одежды, сообщил Томило. По тому, как тот хлопнул себя по боку, Волков определил, что не на службе побратим предпочитает одежду с карманами, как носят в немецких землях. Удобная эта штука — просторные карманы. Живя с разбойниками, Волков еще мог позволить себе носить европейское платье, а вот когда оказался на царской службе, от подобной роскоши пришлось отказаться. Точнее, с самого начала носил, тогда была жива великая княгиня Анастасия, имевшая влияние на нервного взбалмошного Ивана, по крайней мере всегда могла его успокоить. Хорошее это было время, Волков отогревался сердцем, наблюдая царственную пару — искренно любящих друг друга мужа и жену. Когда царь начинал гневаться и над всей страной сгущались тяжелые тучи, ясное солнышко, светлая царица Настенька тут же оказывалась рядом — и гроза проходила, уступая место хорошей погоде.

Волков не застал их юными, когда шестнадцатилетний Иван выбрал из огромного числа невест крохотную темноволосую девочку на год младше его самого. Шуструю и веселую, словно весенняя птичка. Интересно было бы поглядеть, как эта невеста в первый раз вошла в царские палаты, как оглядывалась, изумляясь окружившей ее красоте и роскоши. Когда Насте исполнилось 13 лет, умер ее батюшка, после чего она жила с матушкой — вдовой боярыней Иулианией, а также старшими братьями и сестрами. Младшая в семье, она, воспитывалась на особый манер, так как, согласно легенде, достаточно было бросить один только взгляд на малышку, как всякий понимал, что девочка эта особенная. Как китайский садовый императорский цветок мудан, случайно выросший в лесу или на поле. Узрев такой, сразу понимаешь: редкость, не чета прочим. У отца Юрия в доме когда-то была китайская шкатулка, на которой был изображен куст этих удивительных цветов. Будучи первый раз представлен царице, он потом частенько думал, что, если судьба снова закинет его в родной замок, непременно истребует подарок для светлой Анастасии, царицы московской.

Иван с гордостью рассказывал Волкову о том, что, когда его суженая еще находилась в материнском чреве, ей было предсказано стать царицей на Москве. Один из опекунов Ивана и родной дядя Насти — Михаил Юрьевич Захарьин-Юрьев поведал юному царю об этом и позже даже познакомил с изрекшим предсказание преподобным Геннадием Любимским и Костромским. Последний произвел столь сильное впечатление на юного царя, что, когда у Ивана и Насти родилась дочка Анна, Геннадий стал ее крестным отцом.

Все это молодой царь Иван рассказывал спасшему его молодому разбойнику Габору, бастарду князя Яноша Запольского[34], пока они добирались до Александровской слободы, где проживала молодая семья.

Давно не верящий в легенды и предсказания, Волков сразу решил для себя, что умный опекун просто втемяшил в голову доверчивого царя идею, что где-то есть девушка, предназначенная лично для него, такая, что на весь мир одна. Вторая половинка твоей души, без который ты целым не станешь. Упустишь сокровище, и не видать уже счастья во веки вечные. В ожидании Анастасии Иван жил, пытаясь представить себе, как выглядит его нареченная. Время от времени он с благоговением повторял ее имя — Анастасия, «Воскресение». Подобно тому как Христос воскрес для новой жизни, Иван мечтал воскреснуть от любви незнакомой ему еще, но уже страстно любимой им Анастасии.

Объявленный царем в три года, Иван привык, что ему угождают, но его не слушают и не любят. Он давно уже научился читать в душах ненависть, презрение, легко распознавал лживые улыбки и вот теперь ждал встречи с настоящей любовью, с любовью на всю жизнь. С той единственной, которую сам Бог выведет за руку, дабы вручить ему. Щемило и ухало сердце, болевым обручем стягивало виски, туман застил свет, красавицы со всех земель съехались в стольный город Москву, дабы предстать перед молодым царем, он слышал их голоса, видел сквозь специальную щель в стене их приготовления, но нужны ли были ему все они, когда он ждал только ее — единственную. Потому и чуть не закричал от радости, когда кто-то из слуг вдруг назвал ее имя и к трону приблизилась крохотная темноглазая девочка в тонком золотом веночке поверх шелковой ткани. Иван взглянул на девочку, и та посмотрела на него, без страха, но с надеждой, без робости, но с любовью, которая горела в ней, точно пламя в светильнике. Потому что она тоже жила, думая о нем, о предсказанном ей суженом, о ее Иванушке, которого она будет любить до конца своей жизни.

Глава 5

ТАЙНА УСЫПАЛЬНИЦЫ

27 лет продлился брак Ивана и Анастасии, двух первых девочек — Аню и Машу — погодок молодые супруги схоронили через год после их рождения, сын Дима прожил всего год. Наследник престола — одиннадцатилетний Ваня — внешне был похож на отца, но и сохранил в себе какие-то черты матери, младший Федор, восьми лет, на горе родителей, оказался скорбен разумом.

Анастасия умерла пять лет назад, после чего Иван изменился настолько, что теперь его было трудно узнать. Казалось, что все доброе, что было прежде в нем, вся та дружба и расположение, которыми молодой царь одаривал друзей и близких, вся та нежность, которую он обращал на детей, были похоронены вместе с Настенькой.

Великую княгиню Анастасию убили, отравили, причем, судя по всему, травили давно. Об этом говорил ряд признаков, но до расследования Волков так и не был допущен.

Убийц изобличал и судил сам вдовец, и делал он это странно. Сначала решил, что виновны некоторое время назад отстраненные от дел советники, священник Сильвестр и начальник Челобитного приказа Алексей Федорович Адашев[35]. Малюта пытал некую польку Магдалену из дома Адашева, которая на дыбе показала, будто Алексей Федорович и его друг Сильвестр прокляли царицу, используя чародейство. После чего на совместном заседании Боярской думы и Освященного собора во главе с митрополитом Макарием[36] обвиняемые были осуждены. Полетели головы виновных и их окружения, многие отправились в бессрочную ссылку.

Прошло какое-то время, Иван посадил на освободившиеся места других сановников, а после вдруг задался вопросом, а не могло ли быть так: люди, желавшие подняться выше, чем могли по праву рождения, специально сделали так, что подозрение в колдовстве против царицы пало на невинных? Провели чистку еще раз, а потом еще раз. Царь давно уже женился на Марии Темрюковне, но все еще не мог забыть горечи потери первой и любимой жены, все искал, кому еще можно отомстить, где еще отыскать притаившихся врагов.

Как и следовало ожидать, игуменья Евпраксия ждала гостей в своей келье. Сняв шапку и вежливо поклонившись, Волков перекрестился на красный угол, после чего поздоровался с матушкой. Отложив перо, Евпраксия встала из-за стола и подошла к Волкову. Освещающая келью свеча осталась за спиной женщины, так что дознаватель теперь видел только совершенно черный силуэт.

— Досточтимая матушка… — Волков оглянулся на мявших шапки за его спиной опричников, и Хряк подсказал: «матушка Евпраксия».

— Досточтимая матушка Евпраксия, — послушно повторил Волков. — Дозволь с тобой словом перемолвиться по приказу царя.

— Что же, молви свое слово, светлый боярин, — раздался приятный молодой голос, игуменья повернулась, взяла с полочки две свечи, зажгла их от своей и поставила рядом с уже горевшей. После чего указала на стул у стены. — Да ты проходи, садись, в ногах правды нет. А людей твоих тем временем наши матушки в трапезной покормят. Не побрезгуйте, гости дорогие. Елена, отведи молодцев в трапезную, скажи, чтобы столы накрывали. Подкрепитесь, чем бог послал. И медку еще моего достань. Брат был, привез бочонок. Вот лакомимся теперь, и вы откушайте.

По ее слову от стены отделилась незаметная прежде старушка и, кланяясь, устремилась к двери. Волков кивнул побратимам, чтобы следовали за ней. Разговор предстоял трудный.

Теперь, когда он подсел к столу, он уже мог разглядеть лицо матушки Евпраксии. Кстати, молодое и достаточно привлекательное лицо. На вид лет тридцати или чуть больше, маленькая, Волкову, наверное, едва бы до груди достала, но, по всей видимости, шустрая да бойкая. Юрий глянул на открытую перед Евпраксией книгу и понял, что до его прихода она вписывала туда какие-то расходы монастыря, делая подсчеты на отдельной бумаге.

Всматриваясь в ясные черты монахини, Волков не мог отделаться от мысли, что уже где-то встречался с этой женщиной. Вот только где? В Покровский монастырь попадали жены и дочери знатных бояр; возможно, он видел ее, будучи в гостях у кого-то из знакомых; может быть даже, хозяин представлял их друг другу и они, согласно заведенному обычаю, обменялись поцелуем в уста. Только слишком сильный контраст: боярыня в жемчугах да золоте, в шелках да бархате, с нарумяненными, по обычаю, щеками и насурьмленными бровями — и бледная черница. Игуменья была в рясе, поверх которой для тепла была надета меховая безрукавка, на голове плотно сидел черный платок-апостольник. Гостей не ждала, на службу не собиралась, сидела смирно, подсчитывала доходы-расходы, потому в домашнем, без показной строгости.

— Гадаешь, откуда меня можешь помнить, Юрий Сигизмундович? — Евпраксия улыбнулась. И тут он узнал ее. Перед ним сидела Евдокия[37], жена удельного старицкого князя Владимира Андреевича[38], двоюродного брата царя Ивана. Одно время по службе Волков частенько заезжал к Владимиру Андреевичу и оттого знал Евдокию и их деток. Потом князь развелся с ней и женился на другой[39], но в то время Волков находился далеко от Москвы, был занят очередным расследованием и в светские новости особенно не вникал.

— Евдокия Александровна, а я, грешным делом, запамятовал, что вы здесь.

— Здесь, здесь. Где мне еще быти? — простодушно отмахнулась от него игуменья. — Давно ли видал моих? Детей видел, Васеньку, Фимочку[40], красотулечку мою ненаглядную? Про изверга не спрашиваю, накажет Господь двоеженца проклятого. За жизнь мою загубленную, и особливо за то, что он ко мне ни разу сына с дочкой не отпустил. Хорошо, хоть письма пока писать не возбраняет.

— Сколько вы здесь уже, Евдокия Александровна?

— Одиннадцать годков уже. — Она вздохнула. — И не называй меня, бога ради, Евдокией, Евпраксия теперь мое имя. А Евдокия Нагая, по мужу Старицкая, померла давным-давно. Нет ее, и памяти о ней не сохранилось. Так-то. Откушаешь ли со мной, Юрий Сигизмундович? Как же приятно на тебя смотреть, милый друг. Вот кабы не ряса, разве посмела бы я тебе такое сказать? А я и в ту далекую пору сердцем замирала, когда ты на наш двор заезжал, потому как, на тебя смотря, руку Создателя нашего ощущаешь, кто, кроме Всеблагого, мог такой лик создати? Ведь сказано, по образу и подобию. Но что это я, глупая, раскудахталась, точно квочка. Так трапезничать желаешь?

— Рад бы, да некогда. По делу я тут.

— По цареву указу, слышала. Хорошо, коли трапезничать не желаешь и келью уже видел, то чем я тебе еще помочь могу?

Продолжая украдкой разглядывать ясное лицо бывшей знакомицы, Волков изложил всю историю старицы Софии, попросив напоследок помочь с усыпальницей.

— Старица София, великая княгиня Соломония… Вот, значит, как… — Евпраксия задумалась. — Я ведь не застала ее, старицу-то. Хотя первые ее покои действительно нетронутыми стоят, и в усыпальнице я вам ее могилу покажу, конечно. Про ребенка тоже слышала. Женщины без мужчин, что еще делать, покровы для церкви драгоценные расшиваем да промеж себя сказки рассказываем. — Она задумалась. — Знаешь, Юрий Сигизмундович, чего только наша сестра не напридумывает, взаперти сидючи. Мне Ира сказала, вы сразу в заколоченную келью пошли. И что? Считаешь, монастырь, где одни только женщины — и половина тебя ненавидит, — подходящее место ребеночка прятать? А ведь новорожденный плакать станет, посреди ночи орать. Взрослого человека спрятать можно, а младенца… — Она подперла щеку рукой, всматриваясь в черты боярина. — Сразу видно, не нянькался ты с новорожденным дитятей. А то бы знал.

Волков слушал не перебивая.

— С другой стороны, был здесь младенец, а может, и не один. — Она встала, потянувшись, подошла к сундуку в углу и, порывшись там, положила перед боярином любовно расшитый бирюзовым бисером детский сапожок. — Вот что нашла. — Она скрестила руки на груди. — Видишь, крохотный какой, но носивший его малыш уже на ножки встал и ходил. На подошве видно, что ношеный. Случайно нашла и не выбросила. Больно рисунок понравился, решила срисовать и после повторить. Были и другие детские вещички. Но да это ведь совсем не обязательно, что были и детки. Знаешь, как это случается. Я четыре года замужем жила. Двоих детей супостату родила, а потом он и говорит, мол, не люба ты мне, опостылела, век бы не видел. Меня в монастырь, а с этой, не хочу божье место именем разлучницы[41] осквернять, под венец. А то, что у меня дома детки маленькие, что ручонки ко мне тянут, что теперь чужую бабу будут мамой называть… Думаешь, я одна тут такая? Нас много, вот и берут с собой на память игрушку ли, которую любимое чадо в ручках держало, распашонку его застиранную, пеленку… — Она вытерла глаза. — Из родных мне здесь только Ира[42] — племянница моя, дочка князя Михаила Александровича Нагого. Она вам келью показывала. Хорошая девочка, что мачеха ее не жалует, не понимаю. Вот, своих детей не довелось воспитывать, с племянницей вожусь.

Про Соломонию и ее ребенка здесь давно слухи ходят. Жила она в отдельном домике со своими девушками, и ребенок, мальчик, при них находился. Только Соломония — старица София померла лет двенадцать тому. И никого, кто бы ее тогда знал здесь, насколько мне известно, не уцелело. Так что не знаю, не ведаю, чем вам и помочь.

Вместе с Евпраксией Волков вышел из кельи, и игуменья повела его в монастырскую усыпальницу.

— Расскажите о похороненных здесь инокинях, — поразмыслив, попросил Волков.

— Родственников Сабуровой ищешь? — сразу поняла, что к чему, игуменья. — Думаешь, помер мальчишечка в младенчестве и мамка его кому-нибудь из умерших родственниц на грудь положила?

— Угу. — Даже подготовленные и обученные побратимы не могли бы так быстро уловить мысль своего Старшого и сделать выводы.

— Близких родственников нет, а про дальних я ничего не знаю. Подумать надо. — Несмотря на маленький рост, игуменья не только не отставала от Волкова, но и временами чуть опережала его. Во всех ее движениях была заметна стремительность и властность. По дороге она посоветовала какой-то чернице не лазить в погреб, пока не сколет со ступенек лед; другой, должно быть, только что отошедшей от болезни, и вылезшей на двор подышать воздухом, велела не гневить Господа и ложиться обратно, дожидаясь, когда к ней явится лекарша. Она энергично перекрестилась, входя в усыпальницу, и сразу отправилась к стоящему в нише гробу, украшенному бархатным покровом, расшитым серебром и золотом. — Вот тут и покоится старица София, — вздохнув, произнесла она. — Только вы же не думаете, что кто-то хранил лет двадцать в своей келье прах ее ребенка, чтобы потом возложить в ее гроб?

— Нет, конечно. — Волков огляделся. Идея с родственным подхоронением казалась ему удачной.

— Сабуровых здесь, кроме Соломонии, точно нет. Вот разве что родственницы мужа, — размышляла вслух Евпраксия. — К примеру, инокиня Александра[43] приходилась нынешнему царю двоюродной бабкой. Правда, она умерла почти за год до того, как Соломонию постригли.

— Получается, она ее здесь живой не застала. — Волков почесал бороду.

— Почему нет? Лет за десять, а то и за пятнадцать до пострижения великая княгиня взяла монастырь под свое крыло. Часто приезжала на богомолье, деньгами помогала, если что сделать надо, никогда не отказывала. Ее стараниями монастырь процветал. И матушек здешних она наверняка всех знала, тем более бабушку мужа. Навещала старушку и гостинцы привозила и в саду вместе сидели, у одних икон молитвы произносили. Великая княгиня одну мечту имела, о чаде Господа молила, так нешто бабушка с ней не помолилась бы? Или вот. — Она подошла к следующему гробу. — Александра, в миру княгиня Мария Волоцкая[44] — вдова последнего волоколамского князя Федора Борисовича[45], сына князя Бориса Васильевича[46] (брата Ивана III). Еще одна двоюродная бабушка нашего царя. Только я не знаю, когда она преставилась.

— Ну да, ну да. Если я правильно помню, ее наследство прибрал к рукам отец нашего государя, а саму наследницу, выходит, заточил в этом монастыре.

— Или вот княгиня Евфимия Щемятичева[47], а рядом ее дочери Евфросинья и Марфа. Мужа ее осудили за измену, дворню разогнали, а семью, благо все бабы, сюда сослали. — Она поправила искусно вышитый покров на гробе и вдруг с удивлением обернулась к Волкову. — Говорили, когда Соломония только приехала в монастырь, она привезла с собой византийский бирюзовый бисер, какого здесь никогда прежде не видели. Да и вообще нигде не видели. Купцы специально доставали за морем для великой княгини бисер, а этот цвет ей был подарен одним ее родственником незадолго до развода. Сюда она привезла целый сундучок. Вот взгляни: по краю узор из незабудок — бирюзовые бусинки.

Волков наклонился и какое-то время разглядывал цветочки, после чего достал платок и сличил обнаруженные в келье бусинки. Они были точно такие.

— Может, это знак? — Юрий поднял глаза на Евпрак-сию.

— Какой знак? Бисера было с полпуда. Ясно же, что за столько лет куда его только не применяли. А Евфимию она точно знала, их ведь в один год сюда сослали.

— Что же мне теперь, все могилы здесь вскрывать?

— Да что ты, что ты! — Игуменья испуганно перекрестилась. — Чай, не татарин, православный боярин, как можно смиренный прах тревожить? Опомнись, Юрий Сигизмундович!

— А что делать? — Он покаянно опустил голову. — Либо я аккуратно подниму крышку и погляжу, что к чему, либо царь пришлет своих опричников и те здесь камня на камне не оставят.

— Грех-то какой. — Евпраксия какое-то время еще смотрела на Волкова широко раскрытыми испуганными очами. Но он не отвел взгляда.

— Надо, Евдокия Александровна. Что же делать, царское слово — закон.

Не в силах вымолвить еще хотя бы слово, она кивнула.

— Хорошо. Тогда, — ее голос неожиданно снова обрел твердость, — я бы эту вскрыла, — она кивнула на гроб дочери Ивана Ш. — Они с Соломонией знались близко, я теперь припомнила, как лет пять назад меня спрашивали, можно ли скамью в садике, где любила сиживать матушка Александра с матушкой Софией, сносить. Я тогда как раз домик княжны решила разобрать и заместо него новый ставить, чтобы большее число насельниц устроить. Вот и снесла ее.

— А там они похоронить младенца не могли? — Волкову и самому было неприятно вскрывать гробы в усыпальнице.

— Нам пришлось там яму под подпол копать, потому как место удобное очень, земля податливая. Решила одним разом две проблемы решить. Было бы что, уж мне бы доложили. Так что, — она опасливо кивнула на гробы, — Бога не боишься — тут смотри.

Когда опричники явились в усыпальницу, Волков показал на гроб Сабуровой, и те, косясь на стоящую тут же игуменью, помолились, после чего Хряк и Брага занялись крышкой.

Евпраксия зашептала молитву, раздался треск, скрип, крышка гроба начала подниматься, Волков ожидал, что труп будет смердеть, но не учуял ничего, кроме пыли. Соломония лежала под расшитым золотом и серебром покровом, ее лицо позеленело, но черты лица сохранились в целости. Никакого младенца рядом не было. Оглядев гроб, Волков попросил закрыть его и перешел к гробу Александры (княгини Марии Волоцкой). Снова короткая молитва, снова знакомый треск и скрежет. В гробу смирно лежала сухенькая старушка, Волков оглядел гроб и чуть не вскрикнул, заметив в ногах старушки крошечный детский гробик.

Евпраксия ойкнула, зашатавшись, и, наверное, упала бы, не поддержи ее стоявший рядом Томило. Ждан выбежал из усыпальницы и через минуту вернулся с пригоршней снега, которым растер игуменье виски.

— Мужайся, Евдокия Александровна. Немного осталось, или, хочешь, возвращайся к себе, а я после зайду, расскажу, что и как.

Игуменья отрицательно помотала головой.

Волков подошел к детскому гробику и кивнул Хряку. Раздался щелчок, хруст и…

— Ой, грех-то какой! — завыла Евпраксия, закрывая ладошками глаза, и тут же Волков обнял ее за плечи, не дав снова сомлеть.

— Какой же грех? Не грех это, а баловство. Ну, сама посмотри, матушка, какие дела в твоем монастыре деются. Да не пужайся ты, не страшно тут, ну ни капельки. Сама гляди. Да не бойся, не бойся. — Он ласково взял монахиню за запястья, убирая ее ладони от лица. — Удивляешь ты меня, матушка Евпраксия, нешто девочкой никогда не была? В куклы не играла? Это же не всамделишный младенец, это…

Схватив Волкова за руку, Евпраксия сделала над собой усилие, подошла к маленькому гробу и уставилась на лежащую в нем тряпичную куклу в вышитой бисером рубашечке.

— А где же ребенок? Или ребенок обратился куклой? — Оленьи глаза игуменьи увеличились от страха, губки тряслись.

— Грешно тебе, светлая матушка, такие глупости говорить, — хохотнул Волков. — Нет уж, младенцы куклами не обращаются, это ты что хочешь со мной делай, не поверю. — С предельной осторожностью дознаватель извлек из гробика куклу и положил ее на крышку соседнего гроба. Игуменья тяжело дышала.

— Это ничего не доказывает. Нас же не было при ее погребении. Может, это кукла ее умершей дочери, и она просила положить ее себе во гроб. Мы же не знаем… — Игуменья казалась напуганной, взгляд метался от одного опричника к другому.

— Не знаем, — согласился Волков, — зато ты сама нам сказала, что бирюзовый бисер появился в монастыре вместе с Соломонией, когда ту постригли в монахини. А Соломония получила его перед разводом, стало быть, не могла раньше преподнести диковинные бусинки здешним мастерицам. Бабушка же умерла до того, как Соломонию постригли. Стало быть, когда это понадобилось, гроб вскрыли и положили туда куклу. Хорошо бы знать: зачем?

Вернувшись в келью игуменьи, Волков положил рядом куклу в рубашечке и сапожок — бисер был тот же самый. Кукла изрядно прогнила, но он все равно попытался натянуть ей на ногу сапожок, тот был сделан на ножку побольше, да и сложно представить, чтобы тряпичная кукла сама бродила по монастырю.

— Понимаю, что утомил тебя, матушка, ужо сверх возможного, но помоги еще в одном. Подскажи, кто управлял монастырем, когда сюда поступила Соломония Сабурова.

— Когда женщина принимает постриг, о ней следует говорить, используя ее монашеское имя, — устало напомнила Евпраксия. — Это думать надо. До меня была Анна, а до нее Христина, а еще раньше… Ирина. Да, когда старица София в своем новом статусе в первый раз прошла через монастырские ворота, чтобы остаться здесь навсегда, место игуменьи занимала матушка Ирина.

— А нельзя ли узнать, чьих она была? — Волков с удивлением наблюдал за матушкой Евпраксией. Вот, казалось бы, уставшая, испуганная, растерянная, кажется, ляжет да и, не приведи боже, помрет. Но вот понадобилась ее помощь — и какие перемены: глазки заблестели, ланиты осветил заметный румянец. И вот перед Волковым не уставшая, замученная баба, а воин в рясе и апостольнике.

— Ирина. Это должно быть записано, погоди чуток. — Она скользнула в сторону сундука и извлекла оттуда книгу с коричневым кожаным переплетом. — Ирина, ну так я и думала. И в миру она тоже Ирина Стефановна по фамилии Косач. Я, понятное дело, ее не застала. Но тут написано, что муж ее — сербский герцог святого Саввы[48]. Не ведаю, что сие означает.

— Косач? Что-то знакомое, — задумался Волков. Больше о ней ничего не известно?

— Как же, тут и думать особенно нечего, — устало улыбнулась Евпраксия. — Анна Косач вышла замуж за Василия Глинского.

— За отца Елены Глинской, матери государя! — ахнул Волков. — А Ирина в таком случае родная тетка Елены Глинской?

— Выходит, что так.

Глава 6

ПЕРЕМЕНА УЧАСТИ

Заранее условившись с опричниками, что те подождут его в трапезной, Волков попрощался с Евпраксией и, оставив ей вещественные доказательства, попросив спрятать их понадежнее где-нибудь в усыпальнице, после чего догнал своих.

— Итак, ребенок в монастыре был, и, если смотреть по вышивкам, он появился там после 25-го года.

Опричники кивнули. Один только Брага отрицательно помотал головой.

— Про бисер уразумел. Его привезли с вещами Соломонии, — кивнул он, — но что если Соломония делилась бисером с другими женщинами? Предположить, что мать, оторванная от своих детей и привезшая в качестве дорогой памяти сапожок или куклу в рубашечке, расшила эти вещи новым бирюзовым бисером, в то время когда ее собственные дети находились за тридевять земель? Нет, детские вещи еще не доказательство. Не согласен.

— Возможно. Но зачем понадобилось хоронить куклу? Не забывайте, мы обязаны рассмотреть все возможности и только после этого делать выводы.

Волков взглянул на Томило, и тот, правильно поняв намек, начал извлекать из сумы письменные принадлежности и расставлять их на столе. Красавец Томило хоть и обладал ровным понятным почерком, что давало бы ему возможность устроиться переписчиком, но, в отличие от приказных писцов, наотрез отказывался работать стоя. Таким уж он уродился, что во всем предпочитал комфорт. Вот и сейчас Чулков вольготно располагался за общим столом, нимало не волнуясь, что побратимам придется держаться в сторонке от его мазучих чернильниц, а кому-то, возможно, и вообще отсесть от стола.

— Если предположить, что Соломония имела ребенка и ребенок этот не умер, а остался жив, вопрос. Куда она могла его отправить?

— Я бы к родственникам или друзьям отослал. Пусть бы воспитали как своего собственного, — предложил Хряк. — Подумаешь, на одного ребятенка больше по двору бегает. У моей сестры каждый год по двойне. Так я — родный дядя — их не то что по личикам не различаю, а и имена, бывает, запамятую. Пришли ты в такую семью еще одного ребенка, даже дворня не разберется. Не то что посторонние.

— Ну что же, Замятня Иванович. Подсаживайся к Томило и пересказывай ему всех своих сродников, что были живы в 25-м году. А ты, Томило, их расположи как в семейном древе, я тебя учил. Чтобы сразу все было понятно кто и чей. Да, и баб не пропускай. Не удивлюсь, если Соломония отправила ребенка к родственнице, которую хорошо знала.

Теперь второй вопрос: если не к родственникам, то к духовнику, к подруге… в семью одной из девушек, что верно оставались при ней в монастыре. Значит, потребуется список всех прислуживающих ей женщин и здесь, и в столице. Брага, спроси у матушки Евпраксии, может, список сохранился. Ребята в Москве тоже разузнают, что смогут, потом сравним. Если списков челядинцев не осталось, может, кто-то из старожилов что припомнит. Так, с этим порядок, остается проверить, какие по этому поводу ходили слухи.

Сегодня здесь, в гостевом доме заночуем, а завтра в путь. Так по поводу слухов кто начнет?

— Я слышал, будто бы царевича вывезли в Керженские леса, где святые люди тайно воспитывали его в лесных скитах, — начал торопливый Булыга.

— В скитах младенца спрятать не проще, чем в монастыре, — усомнился Волков, — все-таки думается, Хряк прав, ребенка проще всего воспитывать там, где много детишек. Царские дети, поди, тоже не с короной на голове рождаются.

— В приказе я слышал об одном человеке с фамилией Тищенков, именем Кудеяр, — как бы нехотя признался Ждан.

Волков вздрогнул.

— Тот, что из Белева?

— Он самый. Знакомец? — Ждан удивленно воззрился на начальника.

— Знавал, еще подростком. — Волков расчесал пятерней волосы, судя по всему, разговор предстоял долгий. — Его отец у моего отца воеводой служил, а мы вроде как ровесники. Вот и подружились. Правда, они недолго у нас прожили. А что с ним не так?

— Мы с братом Тищенковых знали, потому как в Белеве их дом по соседству находился, — перебил брата и начал рассказывать сам Брага. — Кудеяр был, правда, старше нас, поэтому с нами не водился. Так что, по сути, сказать ничего не можем, и ты Ждан, лучше не ври. Самому ведь Юрию Сигизмундовичу врешь!

— Не водились, но ведь почитай каждый день видели, — не смутился Ждан. — Я бы в жизни подслушивать Малюту не стал, чур меня, но тут знакомое имя, как было не полюбопытствовать. А про этого Кудеяра Тищенкова в Белеве и прежде слухи ходили подозрительные. А теперь вдруг в приказе Малюта, не к ночи будет помянут… — Опричник перекрестился. — В общем, слышал я, как Малюта говорил кому-то, будто люди относительно этого Тищенкова давно странные вещи бают, и лучше бы-де не слежку столько лет вести, а в приказ притащить да допросить с пристрастием, а то и порешить по-тихому. А тот, я не видел кто, он далеко от входа сидел, ему отвечал-де: не время еще, и если только все правда, как можно простым людям подымать руку на… Потом шептаться начали, а я тихо-тихо по стеночке и вышел.

— Голос не узнал? — Волков нахмурился.

— Не признал, хотя все время меня это мучило. Вроде как слышал уже, но только где? Если бы хоть одним глазком взглянуть, так нет. Не в горницу же впираться: здрасте, вот он я.

Все замолчали, даже Томило перестал скрипеть пером, а Замятня диктовать.

— Ну, если известно, что этот Кудеяр — тот самый пропавший царевич и Малюта за ним много лет ведет наблюдение, то нам зачем велели расследование проводить? — Томило отложил перо и вытер шелковым платком совершенно чистые пальцы. Сам платок он аккуратно свернул и положил его рядом с чернильницей.

— Может быть, для того, чтобы мы нашли доказательства, что он тот самый. — Волкову вдруг сделалось тесно в просторной трапезной, захотелось выйти на улицу и идти куда глаза глядят, идти, и пусть бы освежающий ветер трогал холодными крыльями лицо и мягкий снег падал с ветвей. Он с горечью вздохнул и оглядел притихших опричников.

— Ждан, ты не досказал, какие такие слухи ходили о вашем соседе. Это может быть важным.

Но так как Ждан молчал, слово взял его брат Брага:

— Я скажу, а Ждан меня, если что, поправит. Дело в том, что отец Кудеяра — Дружина Данилович — белобрыс да светловолос, и жена его бела, точно ковыль-трава, даже ресницы белые и длинные, а Куцеяр…

— А Кудеяр темен волосом, — припомнил Волков.

— Вот именно, — ухмыльнулся Брага, — но открыто назвать сына Дружины Даниловича выблюдком никто не осмеливался. Понятно почему. И еще странность, Дружина никогда не наказывал Кудеяра. Даже голоса на него не поднимал. Зато все, что тот ни попросит, ему сразу же давалось. Новая ли одежда, оружие, лошади…

— Действительно не наказывали. — Волков прекрасно помнил своего дружка по занятиям с учителями и детским забавам. Богатырь Дружина появился в вотчине Жигмонда, когда Кудеяру было лет десять. В то время сам Юрий (тогда его называли Габор) как раз начал заниматься с новым учителем, преподававшим ему латынь и язык московитов, и Кудеяра пригласили составить ему компанию. Ровесники, они быстро подружились и вскоре сделались не разлей вода. Рядом с Габором всегда было полно мальчишек — отцы которых служили князю Запольскому, но ни с кем из них маленький бастард не чувствовал себя настолько вольно и непринужденно, как с Кудеяром.

Кудеяру же действительно разрешалось абсолютно все, он не только с первого дня получил негласное право заходить в покои к Габору и учиться рядом с ним, точно был ему ровней, он как будто бы имел безграничное влияние на свою семью и челядь. Даже отец Габора, князь Януш Запольский, держался с ним так, словно сын его воеводы приходился ему самому близким родственником. При этом Кудеяр присутствовал во время обучения Габора русскому языку, поправляя его и показывая, как произносят трудные слова московиты. Часто мальчиков одевали в похожие одежды и затем Габору поручали какое-нибудь задание, и после тот же приказ отдавался Кудеяру. При этом Кудеяр должен был не только выполнить урок, но и сделать это в точности, как это перед ним проделал Габор. Когда трюк удавался, князь Януш и Дружина весело хохотали, хлопая друг дружку по плечам и поднимая кружки с вином в радостном салюте.

А потом они уехали, Дружина вернулся с семьей в родной Белев, где его ждало наследство, с тех пор Габор ничего не слышал о своем друге детства, даже забывать начал, и вот же, как вспомнилось.

Волков оторвался от своих мыслей, вдруг заметив, что побратимы напряженно смотрят на него.

— Однажды мы с Кудеяром отправились нырять со скалы, подниматься на которую нам было запрещено. Мы же хотели выказать друг перед другом свою удаль, — неохотно начал он.

— И что же, прыгнули? — Хряк даже захрюкал от предвкушения увлекательного рассказа.

— Кудеяр прыгнул, ну и я. — Волков улыбнулся. — Я княжеский сын, хоть и незаконный. Не мог позволить, чтобы мальчишки из моей дружины считали меня слабаком. Вот и сиганул за приятелем. Как мы там не убились, до сих пор не понимаю, но отцу донесли. Меня и моих сопливых дружинников высекли, а Кудеяра нет. Хотя семья его даже не из бояр, из сынов боярских. Вскоре после этого Дружина Данилович собрал своих ближних и вернулся в Белев.

— А еще был случай, к нам в Белев забрел странник, богомолец юродивый. Сидел он обычно на паперти, щебетал что-то на птичьем языке, люди ему милостыню приносили. В общем, даже глаз привык видеть его тощую фигуру справа от входа в храм, — продолжил Ждан. — Но вот однажды играли мы с мальчишками недалеко от храма, и в это время туда как раз подъезжает Кудеяр с приятелями, и наш смирный юродивый вдруг как вскочит, как подлетит к нему — и бряк на колени. Лошадь, ясное дело, встрепенулась, Кудеяр ее еле укротил, не то потоптала бы божьего человека. А юродивый его за стремя хвать, в очи заглядывает, лопочет что-то. Ну, толпа собралась, ясное дело, интересно же. И тут блаженный вдруг громко и отчетливо таким мощным голосом, что поп должен был от зависти помереть, заголосил: «Вижу светлого царевича. Вижу светлого царевича!» И… все.

— Исчез, что ли? — Волков перекрестился на красный угол, расследование начиналось весьма интригующе.

— Не знаю, — задумался Ждан, — только на следующий день в городе его уже не было. Говорили, мол, ушел, а куда — не сказал.

— Получается, что мы пришли и царевича пропавшего нашли! — обрадовался Хряк.

— Ага, нашли. — Волкову сделалось досадно. — Учишь вас, учишь.

— А что, блаженный зря говорить не станет, — поддержал приятеля Брага.

— Не уверен. — Волков потянулся, зевнув во весь рот. — Не нравится мне, когда вестники неведомо откуда являются, а потом, точно дымка над озером, исчезают. Вот если бы это местный какой юродивый был…

— Чтобы допросить? Так я же говорю, на птичьем языке он болтал, а потом вдруг, ну точно поп, заголосил на всю площадь. И голос низкий, чистый такой, словно колокол заговорил по-человечески.

— В италийских землях специальные учителя голос ставят. Да и наши попы не одним только крестным знамением петь учатся. Хотя многие от природы даровиты, но все одно, любой талант развивать нужно. — Волков опасался продолжать разговор на столь опасную тему, не ровен час, кто-нибудь подслушает, а потом доложит, куда не хотелось бы.

— Странно. Имя Кудеяр мне тоже кажется знакомым. — Замятня поднялся со своего места. Хотя в Белеве никогда и не был. Просто в голове что-то такое кружится, Малюта, Кудеяр… нет, не могу вспомнить.

— Если Малюта за Кудеяром этим слежку вел, может, еще кто из наших об этом рассказывал, а ты слышал? — предположил Семейка.

— А, точно, так все и было, — довольно закивал Замятня. — Я сам и выбирал людей следить за Кудеяром, только он не из Белева, а как раз наоборот — из Курска, и фамилия его, дай бог памяти, Марков.

Волков пожал плечами.

— Подытожим. Песок в келье свидетельствовал о том, что Соломония писала письма. Возможно, писала царю, сообщая ему о том, что выполнила свой женский долг. Но если бы царь получал их, он бы от своего наследника не отказался. Только что удалось установить, что в то время игуменьей монастыря была Ирина, родная тетка Елены Васильевны Глинской. Отсюда делайте выводы.

— Так как Елена была уже присмотрена царем, тетка не могла допустить, чтобы о царевиче стало известно государю, — первым сообразил Томило.

— И еще Малюта много лет вел тайный догляд за предположительно двумя людьми — за Кудеяром Тищенковым и Кудеяром Марковым, — продолжил Волков.

— Хорошо бы узнать, что именно докладывали посланники государя после визита в Покровский монастырь? — разглядывая потолок, промурлыкал Брага.

Волков невольно поежился, понимая, что побратим адресовал это именно ему.

Несмотря на все потуги Юрия Сигизмундовича скрывать свой дар, видеть во сне или грезах события давно минувших дней, слухи все-таки каким-то образом просачивались. Хотя откуда? Не мог же безобидный Брага каким-то необъяснимым образом проникнуть в его сон. Или мог? Что Бог дал одному, мог дать и другому? Да и так ли уж этот Брага безобиден? Волков улыбнулся, но мысли в его голове скакали, точно блохи по одеялу.

Мир тесен, говорят старики, но не до такой же степени! Чем объяснить, что его — Волкова — послали расследовать дело пропавшего царевича, в котором замешан его друг детства Кудеяр? И этого же самого Кудеяра знают Васильевы из Белева? А не специально ли Малюта еще раньше подослал к нему этих братишек? Заранее знал, что Волкову придется дознаваться, жил ли когда-то на земле царевич Георгий и какова его судьба. И тут как раз Ждан и Брага, которые укажут на Кудеяра, сына Дружины. А потом свидетель по делу Замятня рассказывает про другого Кудеяра, о котором он, Волков, ни слухом ни духом. Ан обмишурился Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, больше известный как злыдень Малюта. Так старался свидетелей подсунуть, что выдал себя с головой. И что теперь?

Нужно было подумать. Прогуляться и подумать.

— В соседнем Спасо-Преображенском монастыре живет инок Василий, старичок из села Покровка, мы мимо него проезжали. — Томило оправил красивые кудри, потянулся. — Полагаю, он мог оказаться в деревне в ту пору, когда Соломония была привезена в монастырь и когда государевы люди приезжали сюда за дитятей.

— Далеко ли до этого монастыря? — оживился Волков.

— С полуверсты будет, а может, чуть больше, — с готовностью ответил Хряк. — Так, может, мы по-быстрому? Что скажешь, Юрий Сигизмундович?

— Отставить. — Волков напряженно думал. Судя по всему, в монастыре они уже все сделали и теперь нужно было отправляться в Москву и обыскивать там тайную горницу Соломонии. Нужно было узнать, жив ли кто-нибудь из тех, кто навещал ее в монастыре. Нужно было доложить государю об обнаруженном.

— Значит, так. Томило и Замятня — на вас списки родни, и расспросите местных, как звали женщин, служивших у опальной государыни, кто их родители, мужья, оставались ли дома дети. Завтра поедем в Москву. Хряк, Брага и Ждан — с донесением к государю. Скажете, что обыск произведен, найдены детские вещички, но имеют ли они отношение к интересующей нас особе, пока непонятно. Скажете, что все мы направляемся в Москву, дабы открыть тайные покои Соломонии. Доложите и догоняйте. И еще… — Он помедлил, прикидывая, как отговорить Ивана от посещения со своими молодчиками женского монастыря, и наконец скучающим голосом произнес: — Спросят, как здесь, зевайте во весь рот, мол, одни старухи, взгляд кинуть не на кого.

Со мной остаются Осип, Семейка и Булыга.

Разместившись в монастырском гостевом домике, Волков оставил побратимов отдыхать, а сам вышел прогуляться. Полверсты, даже по снегу, — это совсем недалеко, тем более на коне. Наверное, если бы он не был занят своими мыслями, а слушал и глядел по сторонам, то слышал бы, как в мужском монастыре колокол призывает к молитве. Сейчас же он просто ехал куда глаза глядят, думая о своем. Начинало смеркаться, Волков оглянулся на монастырь: даже если сейчас сестры запирают ворота, он постучит, и его пустят обратно. Что же до мужского монастыря, полверсты — ничтожное расстояние, тем более что направление известно, но одно дело летом, и совсем другое — зимой, когда можно провалиться под снег, и ищи потом свищи. Он посмотрел на дорогу и понял, что, если на ней и были какие-то следы, он их уже не различает. Стремительно темнело, он повернул коня и только тут увидел скачущих к нему всадников. На светлом фоне зимнего неба они казались совершенно черными.

Что же, должно быть, ребята начали волноваться и выехали ему навстречу.

Он окликнул их и помахал рукой, не будучи уверенным, что этот жест будет заметным. Конечно, будь у него факел, можно было бы привлечь их внимание, он пришпорил коня и устремился навстречу конникам.

Вскоре он уже отчетливо слышал звуки приближающихся, стук копыт, голоса и дыхание коней. Волкова окружили незнакомые люди. Заросший по самые глаза бородищей детинушка ловко приставил ему кинжал к горлу, другой обнажил сабельку.

— Бросай оружие, коли жизнь дорога, — раздалось над ухом, Волков попытался обернуться, и тут же кто-то ударил его по затылку, тьма наступила мгновенно, обмякшее тело свалилось в снег, нога зацепилась за стремя.

Глава 7

УБИЙСТВО В ПОЛНОЛУНИЕ

Волков очнулся на полу в незнакомой, жарко натопленной избе. В трех шагах от него у стола сидел незнакомый молодец в синем, расстегнутом на груди кафтане, из-под которого выглядывал ворот белой горничной рубахи. В печи потрескивали поленья, было тепло, но тревожно. Обычно гостей на полу не укладывают. Волков попробовал подняться и только тут осознал, что связан по рукам и ногам, затылок болел. Он покосился на спокойно пьющего что-то из большой глиняной кружки боярина, между ними обнаружилась ладно сработанная решетка.

— Очухался душегубец? — услышал он неприятный скрипучий голос, но молодец за столом молчал, спокойно и без злобы разглядывая своего пленника. Его губы не разжимались, да и голос, разве мог быть у такого красивого, рослого человека столь неприятный тонкий голосок? Раздался скрип, и суетливый плюгавенький человечек в богато расшитой свитке подскочил к решетке и, попробовав ее на прочность, просунул головенку на тонкой цыплячьей шее сквозь прутья решетки. — Очнулся, очнулся, Федор! Кому говорю?! Вот мы его теперь же в прорубь и бросим. Жив курилка! Может, рыба лучше клевать станет. Как считаешь, Феденька? Понравится моим окушкам сей живопыра? Это же надо совести не иметь — монахов резать!

— Прежде всего, Емельян Кондратьевич, я разбойника обязан допросить и узнать, куда он награбленное дел, — спокойно и рассудительно ответствовал тот, которого назвали Федором. Волкову сразу понравилось его лицо, спокойное, рассудительное, и взяли они его на дороге, если разобраться, здорово. Сразу видно, хорошо здесь с этим делом поставлено, ладно ребятки сработали, да и клетка для преступников, слава Всевышнему, не в холодном подполе, где человек первым делом себе все отморозит, а уж потом будет доказывать, что невиновен, а в натопленной избе.

— Ну, добре, добре. Допрашивай. Только чтобы потом непременно в воду, — снова заскрипело, но как-то по-другому. Со своего места Волков увидел, как любитель рыбной ловли вытаскивает тяжелое кресло и ставит его аккурат напротив решетки. Место в первом ряду, в замок Поенари несколько раз заезжали бродячие комедианты. Им выделялась целая зала, загоралось множество свечей, и слуги важно выставляли стулья, на которых зрители следили за историями олимпийских богов и богинь, сопровождаемых танцами и песнями.

— Назовись, разбойник, — спокойно начал Федор.

Не без удивления Волков заметил, что тот придвинул себе чернильный прибор. Очень интересно: значит, воевода или кто он тут, грамотен, без писца справляется.

— Я не разбойник, а честный человек. Пиши: Волков Юрий Сигизмундович.

— Колдун! Я же сразу все понял! Оборотень проклятый переродился! — подскочил на месте Емельян Кондратьевич, ткнув в сторону пленника суковатым пальцем, унизанным большим перстнем. — Вот ты скажи, негодяй, почто монаха загрыз? А еще раньше ребенка украл, слышь, Федя, твоего же сродника, между прочим. Что молчишь?

— Какого еще монаха? Какого ребенка? — опешил не ожидающий подобного напора пленник.

— Будто сам не знаешь?! — вскочил плюгавый. — Чернеца растерзал, дите малое загрыз. Сам убил, сам загрыз. Люди все видели. Пока ты тут отдыхал, приходили, на тебя, ирода, смотрели и сразу же опознали. Видели, как ты с покойником гутарил, а потом тайно поехал за ним и убил. Ладно, ты, Федор, поди, снова станешь тягомотную писанину разводить, только чернила переводишь. Пойду я. Как начнется потеха, зови.

Федор вздохнул, проводив торопыгу уставшими глазами.

— Кого убили? Кого загрызли? — Волков постарался повернуться на бок, чтобы видеть своего дознавателя. — Только давай по порядку. А то от вашей ласки у меня до сих пор затылок болит. Так кого зарезали-то?

— Сам будто бы не знаешь кого? — усмехнулся Федор. — Слышал ведь, люди видели, как ты с покойником на потакинском дворе беседовал. К чему теперь отпираться, когда живые свидетели?

— Очень интересно! — Волков напрягся и сел, веревки натянулись, больно давя на запястья, но это можно было пережить, теперь ему было просто необходимо смотреть в глаза вопрошающему.

— Али запамятовал? — Федор сделал удивленные глаза.

— Кабы я с одним с кем сегодня общался. — Он огляделся в поисках окна.

— Ночь уже, — понял его мысли Федор. — Вчера общался, вчера и убил.

— Кого? — снова спросил Волков.

— Я его не знаю. — Федор казался усталым.

— А когда убил?

— Ты убил, сам и вспомни.

— Не-а, я не убивал, но мог бы помочь. У вас тут, как я понял, произошло два убийства. Кого-то растерзали и кого-то загрызли. Какое первое?

— Первое — ребенка загрызли, но Емельян Кондратьевич напрасно на тебя это вешает. Ты в ту пору, скорее всего, еще не родился, а если и родился, то мамкину титьку сосал. Так что мы с тобой поговорим о зарезанном и растерзанном монахе.

— Все легче, — вздохнул Волков, пытаясь восстановить кровообращение в суставах. — В какое время?

— Ага, сейчас в холодную сбегаю, у покойника поинтересуюсь. — Федор поднялся и поправил полешко в печи.

— Да нет же, в какое время люди видели, как я разговаривал с покойным?

— Часа два было. — Федор подошел к столу и записал что-то.

— А в котором часу ваши меня взяли?

Федор молчал, и Волков сам сообразил:

— Смеркаться начинало, стало быть, около семи.

Федор кивнул.

Получается, что убийство произошло приблизительно с двух до семи вечера.

— Где его убили?

— Недалече от того места, где тебя споймали, в леске возле Покровского монастыря. — Теперь в голосе сельского дознавателя звучала заинтересованность.

— От двора боярина Потакина, где кто-то мог видеть, как я прощаюсь с двумя хлопцами, до того места, где вы меня нашли, час езды или около того. Я ребятам велел в Москву скакать, по дороге они должны были заночевать в Михайловке. У тебя карта есть?

— Я сам карта, — усмехнулся Федор.

— Места там людные или не очень, я хотел спросить, возле монастыря женского обычно днем много народу?

— Да какое там много! Считай, никого. Там, где твоего дружка зарезали, летом девки грибы да ягоды собирают. Зимой же рыбаки на каменке ловят, дрова могут привезти или еще за какой-то надобностью. Но обычно ни души.

— В два я их проводил, час до монастыря, вряд ли он бы там на снегу сидел, своей судьбы дожидался. Получается, что парня моего около трех зарезали. Мимо проезжал, лихие люди его заметили и напали. Если все было именно так — убийство произошло в три часа, — рассуждал Волков. — Я же, проводив ребят и взяв с собой восемь человек, отправился в Покровский монастырь. В три, когда убийство произошло, мы еще только прощались с Потакиным. Спроси, там подтвердят. Стало быть, никак убийцей быть не могу. В четыре или около того мы неспешно добрались до Покровского. Там я общался с игуменьей Евпраксией, сей факт она отрицать не станет, другие матушки меня тоже видели, правда, я с ними не разговаривал и, как их звать-величать, не знаю. С племянницей Евпраксии Ириной немного поговорил, но да вы, поди, свидетельство малолетки не примете. Парни мои в монастырской гостинице остались. Может, до сих пор там, может, сорвались меня разыскивать. Хватит вам свидетелей или еще кого вспомнить?

— С лихвой. — Федор почесал затылок и, подойдя к решетке узилища, отодвинул щеколду. Приблизившись к пленнику, развязал узлы на запястьях. — Однако покуда я тебя отпустить не могу, потому как, — он покосился на дверь, — Емельян Кондратьевич решил, что именно ты убивец, и коли я заместо тебя не хочу на корм рыбкам пойти, то придется тебе тут еще малехо поскучать, пока я слова твои проверяю. Это ведь ты, Юрий Сигизмундович, так гладко стелешь, мол, если парни от тебя выехали в два часа, а до монастыря час, стало быть, в три один из них здесь смерть принял, а в жизни-то оно не всегда так складно получается. Почему, скажем, ему было бы по дороге в трактир не заехать или, может, у него здесь сердешная привязанность? Или с другом поругался и вообще решил никуда не ехать…

— Государево дело! — Волков поднял указательный палец. — Должны были все, как велено, исполнить.

— Тогда так. — Федор морщил лоб, ища несостыковки в логике Волкова. — Если матушки подтвердят, что в четыре ты был в монастыре и потом сидел там до половины седьмого, то получается, что ты тут ни при чем. А коли не подтвердят, можно предположить, что ты убил и поехал своей дорогой, пока никто не заметил, вот тогда-то тебя наша стража и споймала.

— Хочешь сказать, что я в три выехал, час пути, убил в четыре, а потом еще три часа сидел в трех шагах от трупа, жопу морозил, дожидаясь, когда же вы наконец меня заберете в теплую камеру? Даже костер не жег, чтобы согреться. — Волков тщательно растер запястья, восстанавливая кровообращение, и только после этого развязал ноги. — Не глупи, воевода, матушки подтвердят, что я по государеву приказу монастырь посещал. Пошли кого-нибудь, как рассветет. Теперь о жертве. Если меня видели с двумя парнями, как я на потакинском дворе с ними прощался, и убитый один из них, стало быть, это либо, — он тяжело вздохнул, — Митка Холопов, либо Васка Безобразов. Хотя нет, Митка местный, даже если ты его не знаешь, кто-нибудь из твоих непременно бы вспомнил. Стало быть, Васка лютую смерть принял.

— Не знаю я и такого монаха, — удивился Федор. — Что он у нас делал?

— Не монах он. — Волков вздохнул. — Опричник.

На последних словах из горла Федора-дознавателя вырвался возглас отчаяния. Убийство человека, находящегося на царевой службе, тем более убийство опричника, арест высокопоставленного чиновника, а он уже сообразил, что Волков не простой холоп. Непроизвольно он схватился за голову.

— Самое плохое для вас, что, — Волков понизил голос до шепота, так что Федор был вынужден потянуться к нему, — самое плохое для вас, что государь здесь. — Последние слова были произнесены одними губами, но Федор расслышал.

Глава 8

НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА

Федор ушел, оставив Волкова одного в горнице. Но государев дознаватель и не подумал сбежать: во-первых, он понятия не имел, куда его привез-ли; во-вторых, опасался, как бы ночью на него действительно не напали; и наконец, в-третьих, с большой долей вероятности, Федор караулил за углом, не попытается ли арестованный сделать ноги.

Поэтому Юрий Сигизмундович спокойно подкинул в печку дровишек, после чего развалился в покойном скрипучем кресле, радуясь, что неприятного Емельяна Кондратьевича здесь нет. Вскоре вернулся Федор. С собой он тащил бочонок с вином, кругляш сыра, хлеб и солидный ломоть буженины.

— По какому делу ты в монастырь ездил и почему оттуда ушел один, без охраны? — спросил он, деловито нарезая хлеб и разливая вино по кружкам.

Волков размышлял. По-человечески Федор ему нравился, но можно ли вот так взять и открыть незнакомому человеку цель своего посещения монастыря? С одной стороны, государь не требовал секретности, с другой — он ведь и сам собирался пораспрашивать местных о событиях сорокалетней давности.

— Я ушел из Покровского и думал посетить Спасо-Преображенский, дабы встретиться там с одним человеком.

— С каким? Я тут всех знаю, — оживился Федор.

— Инок Василий, что родом из Покровки.

— Что ты говоришь? Это же мой родной дядька! — изумился Федор. — Только опоздал ты, схоронили мы его по осени. Так что зря бы ты съездил в Спасо-Преображенский.

— Вот те раз, — расстроился Волков.

— А что тебе до него? — не унимался Федор.

— Дела сорокалетней давности, — откусив кусок буженины и запив глотком вина, с трудом выговорил Волков. — 1525 год от Рождества Христова. Ты о том времени вряд ли что можешь помнишь, потому как, — он хитро улыбнулся, подмигнув деревенскому дознавателю, — потому как тебя еще на свете не было, а если и был, то мамкину титьку сосал.

— Как раз помню! — улыбнулся Федор. — В тот год в нашем селе дивные события случились, кого не спроси, любой расскажет. Даже ближники государевы к нам тогда заглядывали, на чудеса дивились.

— А что за чудеса? — Волков боялся спугнуть удачу. — Неужели из самой Москвы царевы ближники специально явились ваши чудеса узреть? Стало быть, действительно было что-то значительное, чтобы эти лентяи соблаговолили поднять жирные задницы да сюда пожаловать.

— Не-е, в Суздале они по делам государевым оказались. Слух прошел, будто бы опальная великая княгиня, уже будучи инокиней, родила государю сына.

Должно быть, Волков так вытаращился на рассказчика, что тот был вынужден остановиться и пояснить:

— Это не о блуде. Блуда не было. Просто Соломония до самого развода оставалась женой своего мужа и, зачав, не сразу сообразила, что в тягости. Так беременной и была пострижена, а когда пузо узрела… Но на самой деле, родила или нет, этого никто точно сказать не может. Может, родила, а может, просто толстая ходила, вот люди и подумали, что беременна. Великий же князь, как узнал о сыне, сразу отправил сюда своих вельмож, чтобы они забрали наследника престола. В общем, пока они с великой княгиней пытались по-доброму договориться, в нашей деревне, — она называется Сельцо, если не знаешь, — стало происходить такое, что, когда эти прослышали, явились, дабы своими очами узреть и после государю об увиденном и услышанном доложить.

— Не томи уж, что за чудеса?

— Началось все с того, что у моего дядьки, к которому ты давеча ехать собирался, волк украл годовалого сына. Дядька мой был вдовцом, жена помре, рожая первенца, а младенец выжил. Через год Василий женился на одной юнице, сироте. Трактир открыл, прибыльное дело. Все хорошо было. Но однажды ехал он с молодой женой и ребенком с ярмарки, лошаденка тащила сани по снегу, и тут из леса выскочил огромный волчище, хвать зубами сына — и в лес.

— Пока самое чудесное, что, окромя невинной крохи, больше никто не пострадал, — поднял брови Волков.

— Слушай дальше. Приехал Василий в деревню, в слезах, в соплях, стал народ собирать на волка с кольями идти, и тут в деревню въезжают вооруженные люди на хороших лошадях. Всадники все удалые да статные, усатые, но половина безбородых. Все в богатых ферязях, шубах да кафтанах, все при оружии, и главный среди них — боярин Юрий Волков! И в руках у него младенец мужеского пола. А в наших краях все знают — Волковы ведут свой род от Всеслава Брячиславича — князя-оборотня. — Он радостно хлопнул себя по коленке. — Смекаешь? У Василия волк дите украл, и тут Волков с младенцем на руках.

— Смекаю, так вот почему этот ваш меня колдуном назвал.

— Вот именно, сорок лет ни одного Волкова в Суздале и окрест не было, и тут сначала волк человека задрал, а затем сам оборотень во плоти! Чуешь, к чему веду?

— Не отвлекайся.

— Дядька ринулся было мальца выручать, но Юрий, запамятовал отчество…

— Васильевич, — помог ему Волков.

— Вот-вот, так его, бедного, кнутом угостил, дядька мой надолго запомнил господскую ласку.

— Этот Волков — мой крестный отец. Это и есть чудеса?

— Да нет же, слушай дальше. — Федор плеснул еще вина, отрезал сыра. — Волков со своими людьми расположились на постой в двух богатых домах, и вот, проходит день али два, и у одного местного жителя, лесника по фамилии Марков, умирает годовалый ребенок. Ну, дело обычное, болел да и помер. Сколотили гробик, обмыли мальчишечку, в новую рубашечку обрядили, поп над ним отходную прочитал, и тут ребенок вдруг завозился во гробе, глазки открыл, задышал. В общем, воскрес.

Жена моего дядьки, что там же была, — в обморок, отец воскресшего со страху между лавок сел, кто-то голосит, кто-то смеется. Мать младенца того умом тронулась, сначала к дитятке своему бросилась, ну его обнимать, целовать. А потом как заорет, мол, хоронила девочку, а Господь ей сына долгожданного подарил. Ну и тоже того, сомлела.

— Как — девочку? — поперхнулся Волков. — Ты же говорил, малец помер.

— Сам я там не был, я еще в брюхе материнском находился, но родители рассказывали, что мамка воскресшего-то помешалась тогда с горя али с радости. В общем, я так понял, что у нее девочек шесть душ родилось, и она все время сына хотела. А Господь ее, точно Иова Многострадального, проверял: сначала ребенка отнял, а потом вернул, да не просто вернул, а мечту заветную исполнил. Вот на это чудо Господне Федор Михайлович Раков да дворянин Потата и приезжали смотреть. Но игумен из Спасо-Преображенского тут же был и сказал, мол, никакой седьмой девочки у Марковых не было. Родился мальчик, умер мальчик, и воскрес тоже мальчик. Марковы в лесу жили, на отшибе, с ними, можно сказать, никто и не знался, потому как пришлые. Игумен сказал, что лично крестил малыша, так что тут ошибки быть не могло.

В общем, все так радовались, что Раков даже Маркова в честь такого чуда деревенькой наградил. Туда они вскоре и отправились с шестью девочками и воскресшим мальцом.

— Воскресшего, небось, Лазарем звали? — Волков сыто рыгнул и вытер руки о хлебный мякиш.

— Кудеяром, — помотал головой Федор.

— Кудеяр Марков?! — опешил Волков. — Не ошибаешься?

— Ну да, Кудеяр. Не сомневайся. Дядька мой в его честь даже свой трактир назвал «Кудеяр».

— А деревенька была где-то под Курском?

— А ты откуда знаешь? — Рука Федора нашарила крест под рубашкой.

— Совпадение. — Волков задумался. Странным образом в этой истории уже дважды всплывали Юрий Волков и Кудеяр Марков. — А не знаешь, как звали ребенка, которого привез с собой мой крестный?

— Так тоже Кудеяром, — поперхнулся Федор. — Но тут говорят двояко. Кто-то рассказывал, что этот Кудеярка был сыном самого Волкова, а кто-то называл его отцом одного боярского сына, что при Волкове состоял, по имени Дружина. Что там дальше с младенцем этим сталось, не ведаю, только слышал, что направлялись они то ли в Венгрию, то ли в Румынскую землю. Вот тебе наши чудеса сорокалетней давности и история с загрызенным младенцем. Ну что? Отважишься данное дело распутать да истолковать? Али кишка тонка?

— Могу и распутать, и растолковать. — Волков нахмурился. — Только, чур, не обижаться. — Какое-то время он молчал, собираясь с мыслями. — Во-первых, не в обиду тебе будет сказано, но никакой волк не крал младенца у твоего дядьки. Это удобно на зверя свалить. Никаких тебе следов. А жена молодая, которой чужой ребенок даром не нужен, все что велишь подтвердит. Нету тела, как докажешь, что убит? Но я так полагаю, что он его не убивал, а с выгодой для себя продал. И скорее всего, он сначала продал сына, а потом на полученные деньги трактир приобрел.

Федор попытался было что-то сказать, но Волков его остановил:

— У моего крестного Юрия Васильевича Волкова детей было восемь душ, но никто не выжил, а вот у Дружины Даниловича один сын Кудеяр — мой ровесник. В детстве мы с ним дружили. И могу сказать, что Дружина с ребенка пылинки сдувал, потому как других детей у них с женой не было.

— Может, ты и прав, отец как-то смутно говорил об этом трактире, я еще тогда думал: отчего бы ему трактир в честь воскрешенного мальчика называть, если этот мальчик ему не родня. А теперь понимаю: он, паршивец такой, Кудеяра продал и трактир в его честь назвал. Только разве ж ребенок столько стоит?

— Стоит, если в семье детей много лет нет, а тут, что называется, Бог послал. Родному отцу этот ребенок не нужен был, мачехе тем паче. Заплатил Дружина ему как следует, чтобы не болтал. Когда же он, богатую казну к рукам прибрав, рот свой поганый посмел раззявить, получил кнутом. Оно справедливо.

— Ты прав. — Федор налил еще вина и залпом выпил. — Ты прав, и Бог его за продажу чада наказал. Детей у них с новой женой больше не было, а трактир, — он вздохнул, — сгорел трактир, а дядька на старости лет в монастырь подался. Так там и жил, грех свой замаливал.

— Далее — воскрешение. Ты тут как хочешь, но в этом деле я скорее матери поверю, дочку она потеряла и кричала об этом. Марковы жили наособицу, от людей в сторонке, никто толком не знал, сколько у них там детей. Когда девочка померла, отец согласился на подмену, и боярин Раков, которому ребенка нужно было куда-то пристроить, его в этом деле наставлял. Он же пообещал, коли все ладно выйдет, подарить деревню в своих владениях под Курском. И не обманул.

— А что же мать?

— Мать о подмене не знала. Когда младенец во гробе зашевелился, бросилась обнимать того и целовать. А потом, когда начала голосить, мол, у нее девочка была, все сразу же решили, будто она тронулась рассудком. Все более чем правдоподобно, учитывая обстоятельства.

— А почему тогда позже приняла? — засомневался Федор.

— Так живой младенец в сто раз лучше мертвого. Коли от женщины дитятко отняли, а потом другого дали к груди прижать, разве ж она его от себя отпустит? А потом они от глаз, от молвы в деревню подаренную уехали. Вот и сказке конец, а кто слушал — молодец.

— Складно, складно у тебя выходит, — восхитился Федор. — Но если сын моего дяди уехал с Дружиной Даниловичем, то кого же подложили вместо мертвой девочки Марковым? Неужто?.. — Он прикрыл рот ладонью.

— Об этом мы знать не можем, и, коли жизнь дорога, советую, не болтать, — наставительно изрек Волков. — Думаю, все было не совсем так, как ты запомнил или как рассказывали тебе родственники. — Он замолчал, обдумывая, стоит ли делиться своими мыслями с малознакомым человеком, и решил, что стоит. — Думаю, когда разнесся слух, будто Соломония родила в монастыре сына, прошло сколько-то времени и к ней прислали проверяльщиков. Но никакого сына она им не показала. Тогда прошло еще сколько-то времени, может несколько месяцев, царь выжидал, когда бывшая супруга перестанет хорониться и ее можно будет застать врасплох. И вот неожиданно в монастырь является новое посольство. И на этот раз они должны были отыскать младенца во что бы то ни стало. Но Соломония сообщает, что сын умер и похоронен.

Ты говоришь, светлые бояре да дворяне явились от доброго царя, дабы найти царевича, объявить наследником престола и подарить царство? История поклонения волхвов. Но на самом деле все было не так келейно. — Волков поднялся и, огладив ладонями густые волосы, прошелся по горнице. — Соломонию постригли в монахини, даже не проверив, беременна она или нет. Ее обвинили в неспособности зачать, в то время как она была беременна, беременна наследником престола.

Царь — нет, в ту пору государя называли великий князь — не хотел этого ребенка или его ближники оказались подлыми предателями, так или иначе, но они решили сгубить младенца и, подобно слугам Ирода, рыскали по деревням в поисках детей до года, которых жестоко убивали. Возможно, они добрались и до стоящего наособицу дома Марковых и, не разобравшись, умертвили девочку. Малышей несложно спутать. Но, на счастье, в вашей деревне в то время было не много детей до года, и если случились еще смерти, на них не обратили внимания. Дети часто умирают.

— Почему же Раков позволил Марковым увезти подменного ребенка?

— Может, именно потому, что он был подменным, — кивнул Волков.

— И Дружина увез своего Кудеяра: трудно ли, когда рядом воевода Волков и его вооруженная до зубов свита. Попробуй сунься.

Какое-то время они молчали, слушая, как потрескивают в печи сухие полеплен.

— А ведь ты прав, — Волков просиял, — представь себе. Одновременно из этой деревни уезжают две семьи с младенцами, и в то же время пропадает царевич и наследник престола. Кто скажет, какой из Кудеяров настоящий царевич и есть ли среди них царевич вообще? Кудеяр что — любимое тут имя?

— Да как сказать. В лесах озорует атаман Кудеяр. Я тоже встречал одного Кудеяра-разбойника — мальчишку, наверное, одних со мной лет, давно уже. Вот думаю, не тот ли это Кудеяр. Разбойник ведь мог со временем стать атаманом? Или атаманом может быть только сын атамана?

— Мальчишка Кудеяр? — И тут Волков вспомнил то, что давным-давно велел себе забыть, точно дурной сон. Поссорившись с отцом и уйдя к разбойникам, он взял себе разбойничье имя Кудеяр, обязавшись быть верным лесному братству и никогда не венчаться в церкви. Он и подумать не мог опозорить имя, данное ему родителями, а Кудеяром назвался в честь друга детства Кудеяра Тищенкова. Тогда же он поссорился с атаманом и, сидя в холодном порубе в лесу, познакомился с молодым царем Иваном Васильевичем. Он выручил его из беды и после пошел служить, назвавшись данным ему при крещении именем Габор.

Кудеяр-разбойник — да, когда-то мир знал его под этим именем.

Волк украл младенца, после ребенка видели на руках у Волкова. По словам Федора, Волков и Дружина Тищенков отправились с младенцем в Румынию или Венгрию. Волков задумался. В Трансильванию они отправились к его отцу, князю Жигмонду. Но сам он в это время находился в замке своего отца. Не сходится. Хотя хорошо бы смотрелось, если бы одновременно от Покровского монастыря тронулись в путь не две, а три семьи с подложными младенцами, еще лучше — четыре, и на все четыре стороны. Стоп. А откуда он знает, где был в возрасте до года?

Отец говорил, они находятся в родстве с Волковыми, стало быть, Юрий Васильевич мог приехать к нему и даже… Нет, залетела ворона в царские хоромы. Нет, он определенно не может быть тем потерянным наследником. Даже думать о таком опасно.

Хорошо бы посмотреть на этих Тищенкова и Маркова. Сын обычно похож на кого-то из родителей, Кудеяр Тищенков был темен волосом, в то время как оба его родителя светловолосы. Но, с другой стороны, государь Иван Васильевич тоже имеет рыжий, нет, скорее медовый цвет волос. Надо будет выяснить цвет волос его батюшки и Соломонии. Хорошо бы посмотреть на Маркова и сравнить черты лица с государем или хотя бы со здешним Федором.

Нет, если хочешь правильно оценивать ситуацию, придется рассматривать ее со всех возможных сторон.

Волков вспомнил отца — жирный, рыжеватый, с отекшим от постоянного пьянства лицом. Нет, он всегда знал, что ни капли не похож на него. Всегда думал, что пошел в мамину родню. Но своей матери-то он и не знал.

Он еще раз взвесил все за и против. Соломонию постригают насильно и отправляют в монастырь, постригают, даже не проверив, не тяжела ли великая княгиня, потому что делается это в спешке. Уже находясь в Покровском, она понимает, что беременна, и пишет супругу. Письма тут же относятся игуменье, которая, будучи родной тетей новой жены государя, уничтожает послания. Меж тем время идет, Соломония разрешается от бремени и снова пишет мужу. Письма идут долго, она занята своим долгожданным материнством. Но ответа нет.

Как государь узнал о рождении наследника? Через двух баб; получается, что Соломония догадалась, что великий князь не получает ее писем, и написала им. Прошло еще сколько-то времени, пока письма с оказией шли к верным людям, пока те искали путей к государю. С нашими порядками ребенок мог уже и на ножки встать, и игрушечную сабельку в ручки взять, пока вся эта интрига не зашевелилась, словно встревоженное змеиное логово.

И вот наконец великий князь получает сообщение, что в Покровском у него растет здоровый наследник. Он посылает посольство разведать, так ли это, но Соломония отказывается выдать младенца. Почему? Судя по всему, Ракова она не боялась, но, должно быть, рядом с ним неотлучно находились люди Глинских. Поэтому она отказывается предъявить младенца и прогоняет послов. Проходит еще сколько-то времени, и второе посольство является, уже не с хлебом и солью, а, неожиданно нагрянув, начинает обыскивать монастырь. Тогда же Соломония сообщает, что ребенок умер.

Вопрос: куда делся царевич? Да легче легкого: Соломония отправила его в ближайшую деревню, где младенца спрятали. Обыск монастыря ничего не дал, и послы из добрых волхвов обращаются слугами Ирода-антихриста, которые ходят по дворам и аккуратно травят малышей до года. Всех без исключения. Почему «аккуратно»? А чтобы лишнего шуму не производить. Долго ли отравить лежащего в колыбели младенца, мазни ядом по сахарным устам — и будет с него. Какая семья не потеряла ни одного младенца, редкий случай, родители погорюют день, другой, да и новых примутся заделывать.

Один Федор Раков знает, где находится царевич, и делает так, чтобы его увезли. Для этого дела у него есть посвященный в заговор Волков с его другом Дружиной Тищенковым, есть Марков. В назначенный день двое или трое из избранных увозят в разные стороны по младенцу мужеского пола, предположительно всех зовут Кудеяры.

Почему же посольство позволило уехать этим троим? Трудно сказать. Может, просто опомнились, шутка ли сказать, покушение на наследника… а что если в Москве с них за это спросят? Полетят головушки. Нет уж, лучше по-другому, по-умному. Наследник останется жить, только будет расти далеко от столицы, бед не зная, чтобы, если понадобится, если нужда припрет, знали бы, откель достать. Наследника нужно положить не в гроб, откуда дороги нету, а в надежный схорон. Елена Глинская родила Ивана-царевича лишь через пять лет после свадьбы. А что если бы не родила совсем? Опять ссориться с церковью из-за развода и нового брака? А тут живет себе не тужит готовый наследник. Законный, правильный.

Марков и Дружина были воинами, оба воспитали своих Кудеяров, как это водится на Руси — воинами и защитниками, оба в православной вере. А вот он сам — Волков от них отличается. С одной стороны, образование получил не хуже, чем любой другой княжеский сын, но вера у него изначально была католическая. Зачем наследник-католик на русском престоле? А с другой стороны, если он, присягнув в верности царю, перешел в православие для того, чтобы царствовать, уж всяко перекрестился бы.

Да, если вдруг окажется, что он сам и есть искомый царевич, получается, что тогда в темнице разбойничьей он спас не только царя, но и сводного братца. Старший брат спасает младшего.

Нет, старший брат — он и есть законный наследник. Если Иван прознает, что Волков — старший сын его отца… нет уж. Конечно, мечтать о царстве, представлять себя на престоле — дело приятное. Но вдруг оказаться угрозой правления царя Ивана — благодарю покорно. Это полоцкий князь Всеслав Чародей, от которого все Волковы произошли, был воспитан, чтобы править, но он другое дело. Ему бы деревеньку-другую для кормления и чтобы кругом глухие леса. И чтобы ни от русского царя, ни от польского пана, ни от татарского хана никаких притеснений не было. Забрать бы с собой друзей, кто решится все бросить на вечные времена, Алену бы забрать и Замятию с семьей. Погубят они его тут, не дадут спокойно жить.

Нет, не хочет он быть тем самым пропавшим царевичем. Если уже на то пошло, то куда приятнее получить в сродники здешнего Федора. Впрочем, не об этом сейчас надо думать. Убит побратим Васка Безобразов, и Митка Холопов, ушедший с ним, возможно, валяется где-нибудь под елкой в лесу, потому как с чего бы им вдруг расстаться и ехать разными дорогами? Случайно ли ребята нарвались на разбойничью засаду или их специально ждали? Если ждали, стало быть, нужно выяснить, кто знал о том, что Волков отправляет ребят в Москву. Весь десяток знает, Замятию он теперь тоже считал одним из десяти. Если оба погибли, под подозрением оставшиеся восемь. Если второго тела не найдут — девять. Конечно, во дворе боярина Потакина люди видели, как он провожал ребят, но только Волков помнил, что ничего такого им тогда не говорил. Стало быть, их либо подслушали, когда они сидели в отведенной им горнице, либо…

О том, что кто-то из побратимов мог оказаться предателем, не хотелось даже думать, но Волков уже не мог остановиться, потому мысль его юркой ящеркой скользнула на слова Малюты, когда тот хвастался перед царем о том, что знает о каждом шаге Волкова. И эта мысль была не менее болезненной, нежели искать предателя среди десятка. «Изюм черный вкусный ел». Кстати, черного редкого изюма было не так уж и много. Волков вспомнил, как купил холщовый мешочек с лакомством в Туле и затем привез его Алене. Изюм был дорогим, но чего не сделаешь ради любимой женщины. Они и съели его сразу весь, валяясь в постели и угощая друг дружку. Прислуга ничего не знала о гостинце, а жаль, ну что ему стоило бросить мешочек сенной девке и попросить насыпать изюма на серебряное блюдо? Тогда бы он мог сейчас подозревать ничего не значащую для него дуреху. Теперь же подозрение падало на Алену.

Поразмыслив, Волков оценил другие замечания Малюты и понял, что если в доме и был соглядатай, то это именно она. Странно появившаяся в его доме девушка без рода без племени, которую он спас от насильников и которая первые несколько дней не отходила от него ни на шаг, так, собственно, и в опочивальню попала. Вспоминая первые дни жизни Алены в своем доме, Волков диву давался, как же он проглядел Малютину засланку. Расчувствовался, что краса-девица нежная да ласковая, что спас ее, рискуя жизнью. Какому мужику не приятно спасти красавицу, тем более если она еще и как раз такая, как нравится, маленькая и озорная, словно игривый котенок, с длинными темно-рыжими волосами и голубыми глазами. Надо было меньше в чудеса верить, а больше думалкой думать. И понять, что не бывает такого, чтобы красивая девица без отца, матери, без брата или дядьки на свете белом жила. Поначалу он еще пытался вытянуть из Алены хоть какие-то сведения относительно ее прежней жизни, но впустую. Так и осталась у него дома девица Алена, отца, матери не помнящая. А куда ее было девать?

О том, что Волков заглядывается на рыжих девиц, при дворе Ивана давно уже хихикали. Собственно, он из этого и не делал секрета, мало ли что человеку нравится.

Вот этой его страстишкой и воспользовался упырь Ма-люта. Подложная девка Алена, а впрочем, откуда ему знать, как подлюку крестили на самом деле, поселившись в его доме и войдя в полное доверие, регулярно сообщала своему настоящему хозяину о каждом шаге доверчивого Волкова.

Он обернулся и увидел, как Федор входит в горницу. Оказывается, все это время он был один: должно быть, заметив состояние гостя, хозяин решил оставить его наедине с мыслями. Такая деликатность Волкову всегда была по нутру, вот чего не хватало Хряку, который, если видел, что Старшой думу думает, просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, покашливая, сопя и шумно вздыхая, пока не заставлял обратить на себя внимание.

— Я подумал: может, хочешь взглянуть на убиенного? — Федор положил у печки принесенный им из сеней запас дров, отряхнул одежду.

— Добре. — Волков поднялся. Его полушубок обнаружился тут же на лавке, теплые прогретые валенки, а к ним чистые, должно быть ни разу не надеванные, портянки, хозяин снял с печи и подал гостю. Получается, что, пока Волков витал в облаках, Федор не терял даром времени. Как же приятно натянуть на ноги горячие с печи валенки! Волков поблагодарил и, быстро одевшись, отправился за ожидавшим его Федором. Идти оказалось недалече, ледник располагался буквально в соседнем, стоящем наособицу домике. Волков огляделся, пытаясь сориентироваться на местности, но ничего не вышло, одноэтажные постройки-пристройки соединялись друг с другом сенями. Обычно, начав строиться, хозяин ставил один или два домика с коридорчиком между ними, а потом подрастали дети, и тогда приходилось достраивать помещения для них, вот так и разрасталась усадебка. Здесь, по всей видимости, размещались казармы, и стрельцам было бы, наверное, неприятно соседствовать с привезенными покойниками, поэтому холодный дом и был отделен от всего этого хозяйства.

Стояла глубокая ночь, на ясном, звездном небе светилась яркая белая луна. Волков с наслаждением вдохнул сладкий после натопленного дома, морозный воздух, любуясь, как лунный свет подсветил кружевное, словно платок жеманницы, облачко. Снег искрился, точно белый женский плат или огромный плащ зимнего лесного царя. Полнолуние, самое оборотническое время, — почему-то подумалось ему, и он тут же вспомнил, как отпрянул от него любитель рыбной ловли, по нечаянности признав в государевом дознавателе другого Юрия Волкова — крестного отца. О том, что все Волковы происходят от Всеслава Чародея, Юрий Сигизмундович знал еще с того времени, когда жил в отцовском замке.

— Но, если мы родственники, значит, и в моих жилах течет волчья кровь? — допытывался маленький Габор у приезжавшего к ним Волкова.

— И не сомневайся, — стараясь говорить тише, как будто бы опасаясь, что челядь сумеет разобрать русский, соглашался воин.

— Значит, если я в горах заблужусь и с волками встречусь, они меня не загрызут?

— В горах? — Юрий почесал светлую бороду. — Ты волк, но волки как люди, живут своими стаями, и если ты в лесу окажешься и они почуют в тебе волка, молодого сильного волка, боюсь, вожак решит, что ты пришел занять его место, и вызовет тебя на бой.

В лесах волки действительно жили своим миром, как и люди. К примеру, сейчас Юрий Волков вроде как русский, на государевой службе состоящий, можно сказать — человек солидный и серьезный. А вот в Суздале на него все одно будут коситься так, словно он тать или явившийся из широких степей ордынец. Пойдет ли он в храм вместе со всем честным людом Богу помолиться, косые взгляды со всех сторон: «Нечего тут чужим делать. Молись в своем храме» — и никакой возможности объяснить, что такой же православный, как они все. Куда там. Вот и сейчас он должен взять Федора в оборот и заставить его действовать в интересах следствия, потому как Федор местный, ему и поверят, и запираться не станут. «Заставить» — слово-то какое неправильное. Тем более после того, как он, Федор, ему поверил, выпустил из клетки, накормил, согрел одежду… Нет, тут не приказывать, а просить нужно, по-человечески, по-братски.

— Как рассветет, гонца бы в монастырь послать, чтобы парни мои сюда прискакали, — как можно мягче начал Волков. Федор, конечно, сам не дурак, давно сообразил, что перед ним большой начальник, но дознаватель не хотел без большой нужды давить на хорошего человека.

— Пошлю, отчего же не послать. Хотя, — он подумал, снимая рукавицы и отодвигая оледеневшую щеколду с двери, — может, быстрее будет, если с утречка сами туда съездим? Я провожу.

— И второго моего искать нужно, — напомнил Волков.

— Холопова-то. Уже приказал. Как ты упомянул, что еще один был, я сразу же отрядил пять человек на поиски. Если раненый ушел, есть шанс, что до соседней деревни дотянул как-то или в скирде где зарылся. Может, еще и спасут, зима в этом году не лютая… да и на исходе. — Он помолчал и, виновато взглянув в глаза Волкову, отворил дверь. И прежде чем вошел гость, Федор щелкнул несколько раз огнивом и зажег стоявший тут же на полке масляный светильник.

Свету было, конечно, немного, вытащи покойника наружу, от луны, пожалуй, светлее вышло бы, но Волков прекрасно видел в темноте; кроме того, для опознания особого света и не нужно было. Перед ним лежал Васка Безобразов. Запоздало дознаватель стянул с головы шапку и, перекрестившись, наклонился над телом. Три рваные длинные раны на горле — не нож, не сабля, даже не топор. Такой след могли оставить когти крупного зверя. Одежда оказалась вся залита кровью. Волков ясно разглядел вертикальные потеки: значит, побратим получил это ранение стоя на ногах или сидя в седле и какое-то время еще находился в вертикальном положение. Судя по глубине раны — недолго. Что еще? Он распахнул растерзанный тулупчик. Черная монашеская одежда была в нескольких местах прорвана, на теле те же кривые следы с неровными краями. Зверь?

— Поэтому этот рыбак-тугодум решил, что орудовал оборотень?

— А чем еще можно такие следы оставить, как не когтистой лапой? — Федор пододвинулся ближе, Волков невольно позавидовал его силе духа: шутка ли сказать, человек, которого недавно обвинили в оборотничестве, выйдя из избы, несколько минут почти не отрываясь глядит на полную луну. Теперь же они вдвоем в крохотном домишке, случись оборотню перекинуться в волка, помощи ждать неоткуда, у самого же Федора если и есть какое-нибудь оружие, то в рукаве или за голенищем. Во всяком случае, Волков не заметил, чтобы тот захватил какое-нибудь оружие из дома.

— Можно взять три острых гвоздя, закрепить их вместе и чуть скривить, вроде куриной лапки. — Для наглядности он показал на свою руку. — Вот эдак.

— А потом прикрепить к древку, чтобы размах был, — сообразил Федор. — И кому же это нужно?

— Кому нужно убить человека, которого тут никто не знает? И у которого здесь до этого дня ни с кем ссоры быть не могло.

— Может, кто на коня позарился. Хороший у него конь был? Много у него при себе денег имелось?

Поклонившись мертвому другу, Волков вышел первым и ждал какое-то время, пока Федор запирает дверь.

— Не думаю, чтобы он возил с собой слишком много. Конь же самый обыкновенный, оружие тоже.

— Но коня мы не нашли.

Волков пожал плечами и вернулся в дом.

Глава 9

ИСТОРИЯ ЧЕРНОГО ФЕДОРА

— Ты бы сильно помог, если бы сказал своим о моей непричастности к убийству и дал человека сопроводить до монастыря, — раздевшись в сенях, размышлял вслух царский дознаватель. — Сам же скачи на двор боярина Потакина, я напишу письмо государю, а ты передашь. Если кто-то покусился на жизнь опричника, как бы здесь не было засады. Государя необходимо предупредить. Сделаешь?

— Я не поеду. — Федор как раз снял шапку, а теперь застыл с ней в руках, опустив голову. — Не по чину мне к государю-то ехать.

— Так я же тебе грамоту дам, чудак ты, право, — не поверил услышанному Волков.

— Нельзя мне, — продолжал упрямиться Федор. — Пусть Лыжин Емельян Кондратьевич отправляется, он человек уважаемый, голова здешний, а я что?

— Я тебе доверяю, а рыболову этому нет. Что за капризы, Федор, ну право, словно красная девица устыдился. Ладно, хватит ломаться, если что, я как царев ближник могу и приказать. Поедешь как миленький.

— Хоть убей. — Федор вдруг рухнул на колени. — На медведя с голыми руками пойду. Но не заставляй, Христом Богом прошу!

— Да что он тебе сделал? — опешил от такой реакции Волков. — Вставай, стыдно-то как. Я, чай, не святая икона, чтобы передо мной на коленки брякаться. Вставай. — Он сам подошел к Федору и, подняв его, усадил в кресло. — Вот вина, что ли, выпей, успокойся и объясни по-человечески, почему ты не можешь к царю ехать, дурында? Ты не в розыске, часом? Или что-то против него сделал и он тебя может помнить?

Федор сопел, уставившись в кружку, плечи напряглись, бугрились, лицо сделалось красным. Не ровен час сердце выскочит из груди.

— Меня, если по существу, и на этой должности не должно было оказаться, — медленно, словно слова давались ему с трудом, каким-то замогильным тоном начал Федор. Волков сел напротив, удивляясь перемене, произошедшей в новом знакомом.

— Почему не должно быть? — Он налил и себе, ни на секунду не упуская из внимания Федора, уж слишком странным тот был сейчас, того и гляди, кинется да и придушит. Мало ли что человеку блажится, если он ни с того ни с сего отказывается гонцом к царю скакать.

— Ой, Юрий Сигизмундович, чтобы все рассказать, нам ведь ни остатка ночи, ни вина на этом столе не хватит. — Он невесело ухмыльнулся. — Вот тебе не понравился Емельян Кондратьевич; матушка рассказывала, отец его тоже после одного случая на дух не переносил, а вот он меня от смерти лютой спас и, можно сказать, в люди вывел. Чудо что за человек, церквям жертвует, нищих на паперти милостыней не обходит, в собственном доме трех сирот пригрел. Кольке, старшему из приемышей, скоро тридцать лет, Тольке пятнадцать, и Тоньке всего шесть. Старший уже женился, детей имеет. Емельян Кондратьевич всех троих, точно родных, воспитывал. Вот Колька, к примеру, у него в доме ключником служит. Всем заведует, всю работу справляет, где в чем недочет, все умеет. И Толька ему помогает. Хозяйство большое, Емельян Кондратьевич сам везде поспеть не может. Да и сдал сильно после Степкиной смерти. Степка — сын его родный, друган мой с детства еще.

— Ну надо же, а мне этот рыбачек, знаешь ли, совсем не понравился, — пожал плечами Волков. — Не терплю, знаешь ли, когда меня рыбкам пытаются скормить. Ладно, ты по делу говори, не отвлекайся.

— Все началось из-за моего батюшки. Собственно, он как раз ничего особенно плохого не сделал, просто простудился как-то по-глупому в середине лета, воды, видать, студеной из колодца испил, да и помер, оставив матушку с нами двоими. С сестрой, значит, моей старшой Русланой да со мной, неразумным. Ну, жили, значит, бедовали. Дядька — тот, что трактирщик, я рассказывал, нам по-родственному помогал.

Но однажды, мне тогда десять годков стукнуло, и был в ту пору у меня друг закадычный, ну, куда я, туда и он, куда он, туда и я. Сын Емельяна Кондратьевича, Степка. Сам Емельян Кондратьевич сукном, лыком да разной другой разностью торговал. И вот однажды играли мы со Степкой у Лыжина на складе. Я увеличительное стекло, которое после отца осталось, на беду себе припер, сами не заметили, как начался пожар.

— Должно быть, вы оставили стекло без присмотра, а день был солнечный, вот и загорелось, — догадался Волков.

— Именно так, — кивнул Федор. — Поигрались, а потом кто-то позвал с улицы, мы и убежали, а стекло осталось. Ну и… в общем, сгорел огромный склад, сгорел дядькин трактир, пламя на него перекинулось. Хорошо, хоть никто в огне том не погиб. Меня за такую провинность в подпол посадили, под арест, значит. Что закон в таком случае говорит, сам знаешь, «поджог или зажигательство карается лишением живота». Емельян Кондратьевич потребовал выплатить ему за утраченный товар и за сарай его. В этом случае он дело до суда доводить не станет и меня отпустят с миром. Но матушка даже если бы продала все, что у нее и на ней было, а все равно не смогла бы оплатить ущерб.

Тогда, делать нечего, пошли они с Русланой к Емельяну Кондратьевичу на поклон. После того как мой отец выгнал Емельяна из нашего дома, мать с ним никогда не разговаривала и даже старалась нас с сестрой от детей Лыжиных отвадить, но я ее не слушал.

Пошли матушка с сестрицей сначала в церковь, где помолились пред образами, чтобы Матушка Богородица защитила и укрепила их, а затем прямым ходом на двор нашего врага. И что бы ты думал, сделал Емельян Кондратьевич за то, что отец его, как проворовавшегося конюха, из дома выгнал, за то, что всем домочадцам запретил с его семьей общаться? Он меня, неразумного, убытки ему принесшего, чуть его родного сына не загубившего, по-христиански простил. За склад и утраченный товар ничего не взял, еще и дядьке моему дал денег в долг, чтобы тот новый трактир отстроил и впредь мог нам помогать.

Матушка потом рассказывала, как в ногах у него валялась, как умоляла, сетовала на меня, неразумного, Емельян Кондратьевич ведь тогда понятия не имел, каков я вырос. Так как семьи были в ссоре, мы со Степкой тайно от всех общались. Матушка меня перед Лыжиным чуть ли не дурачком тогда выставила, врала, будто вообще собиралась меня в монастырь пристроить, чтобы я там за всех Богу молился. — Федор ухмыльнулся. — Хитра моя родительница, что тут еще скажешь, все сделала, чтобы Емельян Кондратьевич не подумал, что я вырасту и отомщу ему.

— Понятно. — Видя улыбку на лице Федора, Волков и сам расслабился. — Дурачка обижать никак нельзя, потому как Божьим промыслом он таким народился. С другой стороны, что с дурня взять? Стало быть, рыболов твой вопреки обиде проявил неслыханную щедрость и тебя за просто так простил? Надо же, а я-то, грешным делом, уже давно думаю, что чудес на своем веку уже не увижу, даже воскресший ваш на самом деле подложным оказался, а тут вдруг чудо щедрости. С чего бы это?

— Не веришь, а напрасно, — неодобрительно помотал головой Федор. — Он и меня позже к делу приставил, сначала велел дьячку знакомому грамоте меня как-нибудь обучить, сказал, пусть хоть подпись свою научится выводить скудоумный, а большего и не нужно. Но тот меня учил со всем старанием, я же завсегда все на лету схватывал. Затем Лыжин меня на службу взял. Вот на это самое место и посадил. А ты говоришь… обидно даже слышать.

— Что ты сарай пожег и что Емельян Кондратьевич тебя за это дело простил, я уже понял. А вот почему ты к царю ехать не желаешь, в толк взять не могу. Так что ты мне зубы-то не заговаривай! Я калач тертый, не такие еще откровения слышал.

— Так я это… — Федор виновато посмотрел на Волкова. — Сестра-то моя старшая, Руслана, через нее все напасти, через нее отец и с Емельяном Кондратьевичем поссорился.

Так вот, Руслана в числе прочих красавиц со всей святой Руси была представлена царю Василию Ивановичу после развода с великой княгиней Соломонией. Окольничий ее вместе с другими отобранными по деревням да городам девицами с большим почетом в Москву на смотрины доставил. Да только Василий Иванович выбрал не ее, а Елену Глинскую. Поговаривали, будто государь на самом деле давно уже невесту себе присмотрел и остальные девицы все равно ничего бы не получили, но многие так в столице и остались, потому как все были красивые и ладные, вот их и просватали. Руслана же вернулась домой с богатыми подарками.

— Сколько ей было? — перебил Волков.

— Тринадцать. У нее уже и жених имелся — ладный парень, местный кузнец, но, когда окольничий со своими людьми по домам ездили, девок для смотрин отбирали, тут уже не до кузнецов было, сам понимаешь. Потом, когда Руслана вернулась, снова о свадьбе заговорили, но отец, должно быть, ждал, вдруг она кому-то из вельмож приглянулась и он сватов пришлет. Возможно, знал что-то такое, но нам ни полсловечка. Вот и Емельян Кондратьевич сватался, он ведь вместе с окольничим царским сватом в дом входил, Руслану смотрел, потому и знал, как она хороша. Но отец ни в какую. Выгнал, точно пса шелудивого, даже думать о дочке запретил. С тех пор они и не общались.

— Что же, Руслана вышла замуж за кузнеца?

— Не вышла, — понурился Федор. — Сначала отец ждал, когда женихи из Москвы пожалуют, потом кузнец уехал во Владимир у заморского мастера-оружейника учиться. Договорились, что он вернется и обвенчается с Русланой. Но… — Федор опустил глаза. — Но, когда он наконец сватов заслал, сестра сама отказалась замуж за него выйти. Собралась и в монастырь Покровский ушла. Ни с того ни с сего. Как и приняли молодую и нерожавшую, до сих пор в толк не возьму.

— Вот так прямо, ждала-ждала, а потом как в омут? — удивился Волков.

— Угу. Там она заболела и меньше чем через год померла, а женщины, что в Покровском за ней умирающей ухаживали, сказывали, мол, не вышла она замуж за любимого, потому как невинность утратила. И идти под венец нецелой не посмела. А вот кто погубителем был, как теперь узнаешь? — Федор взлохматил свои темные кудри и посмотрел на Волкова глазами побитой собаки. — Мы думали, может, тогда еще, когда на смотрины возили, может, — он перешел на шепот, — царь али там кто… отказать не посмела, а может, силой принудили. Она же ничего не сказала, не открыла… так и унесла в могилу свою тайну.

Вот только в прошлом году был я в Суздале по службе, зашел в кабак, поел, попил, а рядом со мной чернец один старенький, глаза залил, пьяней не бывает. Увидел меня — признал: оказалось, сам он из Свято-Никольского монастыря. Я думал, он пьяный побоится один домой ехать, предложил проводить, как раз нужно было в Санино по делам заехать. Я, конечно, понимаю, что священник, который тайну исповеди нарушит, навек проклят, но по пьяному делу чего не бывает. Так вот, как он узнал, что я Федор Черный, Ивана Черного сын, так и рассказал, что сестра-то моя исповедовалась и что, по его такому разумению, невинна она яко голубица, потому как родителей своих завсегда почитала и все, что сотворила, было не от блуда, а по слову их. Сказал, что была Руслана добродетельна и послушна и через это муки приняла и жизнь свою загубила и во гроб сошла. А потом поднял так перст к потолку и как воскликнет: «Агнец божий! Младенец невинный у Отца своего!» И хлоп бородой в тарелку. Это он про Господа нашего говорил.

Погрузил я его тогда в сани, укутал, как младенца, а когда он проснулся, никакой Русланы Черной не помнил, только лупил на меня свои голубые глазенки и бороденкой жиденькой тряс. Чего, мол, спьяну не сбрехнешь.

Вот и думай, что все это значит: пьяный бред или действительно правда о моей Руслане? — Федор вздохнул и, плеснув себе в кружку, выпил, утерев губы рукавом.

— Что все это значит? — Волков тоже отхлебнул из своей чашки. — А ты точно хочешь это знать?

— Хочу. — Федор уставился на дознавателя сверкающими глазами. — Ведь я что думаю: если погубитель не в Москве, если он здесь ходит, сучий потрох, на меня зырит, посмеивается. А я с ним здоровкаюсь, может, пью с ним, с поганью, вместо того чтобы кишки выпустить.

Как подумаю, такая злость берет! Поубивал бы всех, а потом и сам в петлю.

— Получается, что ты боишься встречаться с царем, потому как считаешь, что Иван может знать о проказах своего отца?

— Ну вроде того. — Федор развел руками. — Но ты сам подумай, когда смотрины проводили, повитухи приглашались, и Руслана была целая.

— Но ведь по возвращении никто не проверял? С чего же ты решил, что это там произошло?

— Так ведь сестра моя свое место знала: кроме тех смотрин, со двора ни шагу. — Федор пригладил волосы и зажег новую свечу от уже догоравшей. — Кто с ней где сойтись мог? Так, чтобы без родителей, без подруг, чтобы одна была, беззащитная?

— А кузнец?

— Что кузнец? Кузнеца батюшка сам в дом привел, чтобы жених и невеста познакомились, поговорили. Им ведь вместе жить, отец хотел, чтобы они понравились друг другу. Но во время этих встреч рядом с ними завсегда мать или еще кто-то из своих находился. Нет… невозможно…

— Получается, великий князь Василий Иванович развелся с Соломонией Сабуровой в 1525 году от Рождества Христова. И на следующий год женился на Елене Глинской. Стало быть, в 1525 году произошли смотрины.

— Вроде так.

— Сестре твоей в ту пору было тринадцать годков. Так-так. — Волков почесал бороду. — Ты родился?

— Как раз в 1526-м, когда сестра со смотрин воз-вернулась. Я этого помнить, понятное дело, не могу, но дома рассказывали.

— Стало быть, когда тебе было 10 лет и ты учудил пожар на складе, ей уже 23 исполнилось.

— Получается, что так. А почему ты спрашиваешь?

— Погоди, Федор. — Волков размышлял. — А когда Емельян Кондратьевич сватался к Руслане?

— Сразу же, как она вернулась, тогда же отец его выгнал из дома.

— А почему он не одобрил этого брака? Лыжин, по твоим словам, человек богатый и уважаемый, вот и в сватах царских был, кого попало не пошлют невинных дев для государя выбирать.

— Вот чего не знаю, того не знаю. — Федор сокрушенно вздохнул. — Полагаю, тогда у него жена только-только померла, вот он и хотел с отцом договориться, чтобы, как пройдет срок траура, сразу же и жениться на Руслане. Может, такая поспешность отцу не понравилась, у супруги еще ноги не остыли, а он уже сватается к другой. К тому же Руслана и его дочка София были подругами. Наверное, подумал, как теперь София будет Руслану, которая на два года ее младше, матушкой называть. Стыд и срам. Да и Степка маленький. Зачем выдавать девицу за вдовца с двумя детьми, хомут на шею вешать.

— А когда кузнец из Владимира явился за Русланой?

Федор задумался.

— После пожара или перед? — помог ему Волков.

— Вестимо, после. Нешто он бы не помог, узнай, какая беда приключилась? — Данила-кузнец ведь тоже не бедный, полагаю, казна у него дома припрятана в надежном схороне. Он ведь надеялся с Русланой своим домом жить, детишками обзаводиться. Но, когда такое дело, когда семью невесты могут за долги из родного дома погнать, тут уж он бы не поскупился. Он явился уже после того, как Емельян Кондратьевич согласился долг простить и меня из подпола выпустили.

— Если ты родился в 1526-м, то 10 лет тебе было в 1536, тогда же ты совершил неумышленный поджог, мама и сестра отправились на поклон к Емельяну Кондратьевичу. Он простил тебя и отпустил с миром, и вскоре после этого явился кузнец, но Руслана отказалась выходить за него замуж и ушла в монастырь, где и померла. Я правильно все понял?

— Правильно. Только не разберу, к чему клонишь?

— Последний вопрос: а кузнец на ком в конце концов женился?

— Так на Софии Лыжиной, дочери Емельяна Кондратьевича.

— Понятно. — Теперь замолчал Волков. И молчал он так долго, что Федор не выдержал и заговорил первым:

— Вот ты, царев ближник, главный дознаватель, о тебе легенды ходят. Нешто сможешь и эту загадку разгадать? Нешто тебе по силам разобраться с тем, что было тридцать лет назад и следов не осталось?

— Я-то могу, да, боюсь, разгадка тебе не понравится. — Волков придвинулся ближе к Федору.

— Уважь, сколько лет уже мучаюсь, — взмолился Федор.

— Что же, сразу тебе скажу, что никто ни в царских палатах, ни по дороге в Москву, ни на обратном пути сестрицу твою не бесчестил. Пока ехали на смотрины, не могли, потому как брали девицу целую, и если бы посмели доставить к царю… — Он кашлянул. — Ты законы знаешь, такое преступление было бы расценено как измена государю и влекло за собой лишение живота для насильника и в самом лучшем случае монастырь для девицы. В общем, за насилие над девицей, предназначенной в жены великому князю, все, кто в этом повинен либо кто знал, но не донес, смерть приняли бы лютую. Царь ее тоже не принуждал, он Елену себе еще до развода выбрал, остальные девушки были нужны для отвода глаз, чтобы не говорили потом, де, он с женой развенчался, чтобы на Глинской жениться. Никого из девиц он не трогал, потому как был увлечен только своей избранницей, ради нее и на грех пошел. На обратном пути тоже никакого бесчестья приключиться не могло, как ты сам сказал, на девицу мог кто-нибудь из вельмож глаз положить, а такие люди не прощают обиды. Так что, можешь мне поверить, Руслана вернулась целая. Потому как, если бы что произошло, она бы сразу в монастырь ушла, а не ждала своего кузнеца.

Федор кивнул.

— Ушла же она в 1536 году, вскоре после того, как тебя из подпола выпустили и Емельян Кондратьевич долг простил. Говоришь, сестра твоя из дому никогда одна не отлучалась? В это я верю. Но в дом к Лыжину она отправилась вместе с родной матерью, твоя мать помнила, что Емельян Кондратьевич сватался к Руслане, так как влюбился в нее еще во время смотрин.

— Он мог ее видеть вместе с дочерью, они же с Софией были подругами. — Федор казался растерянным.

— Когда подружки в куклы друг у друга ходят играть, отцы семейств, как правило, на них мало внимания обращают, на то матери имеются. На смотринах же Руслану родители приодели — красивый сарафан, дорогой кокошник, ну и всякое такое, что из простой девицы может королевишну сделать. Он смотрел на нее, осознавая, какая выросла красавица, и предвкушая, что с годами Руслана станет еще краше.

Очень вовремя у Лыжина жена померла. Если бы мне теперь свежее дело принесли, в котором были бы описаны подобные чудеса, я точно проверил бы, что стало причиной ее безвременной кончины. После смерти отца и единственного кормильца ваша семья едва сводила концы с концами, сам говоришь, если бы не дядя. Конечно, ждали кузнеца, но он все не ехал. Когда отец помер, тебе сколько было?

— Восемь.

— Понятно, значит, после смерти отца прошло два года, когда ты нечаянно пожег соседа и был посажен в подпол. Дошло бы дело до суда — смертная казнь. А мать и сестра должны были пойти по миру. Вот твоя мать и рассудила: ты — единственный мужчина в семье, не будет тебя — ничего уже не будет. Им весь век придется жить у чужих людей. Жених же Русланы давно уже не объявлялся, может, нашел себе другую, может… Одним словом, надежды нет. А Емельян Кондратьевич рядом. Вот она и… — Он запнулся, виновато глядя в глаза Федору. — Чернец же ясно сказал, девичья добродетель — послушание, не посмела пойти против воли родителей, в данном случае родительницы.

Девицу никуда не отпускали из дому одну, но мать сама привела ее и увела от Емельяна Кондратьевича. Он же расплатился с ней по-честному, не стал подавать на тебя в суд, списал долг, помог разоренному дяде восстановить трактир, тебя вот в люди вывел.

Скажешь, не похоже это на правду?

Федор молчал, размышляя, Волков подошел к крохотному окошечку, начинало светать.

— А почему тогда не подумал, что вырасту, докопаюсь до правды, да и отомщу за сестру?

— Так мать твоя явно дала ему понять, что ты что-то вроде блаженного. Много ты видел блаженных, которые мстят за своих сестер?

— А почему тогда он меня, дурака, учил, почему на службу взял?

— А вот это особая тема. — Волков усмехнулся. — Он перестал с вашей семьей общаться, когда тебе и года не было. Поэтому не знал, умный ты или дурак. Со Степаном вы встречались тайно, сын ему ничего о тебе не рассказывал. Твои мать и сестра в один голос заявили, что ты глуп от рождения. Тем не менее он решил взять тебя в обучение и даже дал должность. Учитель твой чему должен был тебя обучить? Расписываться на документах. Это ему и было нужно. Дурак, который по его слову будет подписывать, что ни дадут.

Так как учил тебя дьячок, а не он сам, Емельян Кондратьевич еще несколько лет пребывал в незнании, каков ты на самом деле. Когда же он понял, что ты отнюдь не дурак, он все же посадил тебя на это место в надежде, что ты преисполнишься благодарности и будешь способствовать его темным делишкам. К тому времени твоя сестра уже давно померла и не успела ничего тебе рассказать. Ты же человек благодарный и верный и всю жизнь считал Емельяна Кондратьевича вторым отцом и благодетелем.

Вывод: нужно было отца родного слушать, не случайно же он человека из дома погнал, не просто так порвал все отношения и домочадцам запретил всяческие общения с той семьей.

Теперь о лыжинских приемышах. Он их что — лично в церкви крестил? Ты не задумывался, отчего у взятых из разных семей детей такие схожие имена — Коля, Толя, Тоня?

Федор только головой замотал, но все и так было понятно.

— Отношение к ним как к родным тоже вполне объяснимо. Это его дети от разных женщин. Старшему скоро тридцать, не удивлюсь, если это твой племянник. Руслана умерла, родив сына, ребеночка до времени отправили в какое-нибудь село, а потом Емельян Кондратьевич забрал его оттуда и привез, назвав дальним родственником и сиротой, ну или еще чего наплел. Пьяный дьячок же тебе про агнца — невинного младенца, который теперь у отца, пытался рассказать. Вот как я все это вижу.

Глава 10

ОБОРОТЕНЬ

Снег скрипел под копытами коней. Искрился рыжими брызгами, передразнивая красноватое, стремительно поднимающееся на небо солнце. До монастыря Волков ехал в компании Федора Черного и двух парней, ловящих каждое слово своего начальника. Никогда прежде Волков не видел такого безусловного восторга и доверия, во всяком случае, лично он обычно не вызывал в своих подчиненных ничего подобного, да и, положа руку на сердце, не хотел.

Несмотря на все объяснения, данные дознавателем, Федор все еще не мог побороть страха перед царем, поэтому к Ивану с челобитной отправился один из его помощников. Впрочем, это и к лучшему, Волков уже начал привыкать к спокойному, обстоятельному Федору. Кроме того, Черный был местным, а это давало дознавателю преимущество, так как, во-первых, Федор знал здесь всех и мог рассказать много интересного, и во-вторых, Федора здесь тоже все знали, и Волкову не нужно было всякий раз заявлять о своих полномочиях и статусе. Оно и хорошо, пусть местный люд думает, что расследование ведет Черный, а Волков всего лишь его знакомец. Так и спокойнее, и для дела полезнее.

Несмотря на ранний час, монастырские ворота были уже отперты. Должно быть, заметив их из окна, навстречу вышел, кутаясь в черный тулупчик, Замятня.

— Доброе утречко, почему один? Али мои орлы перепились вчера и теперь дрыхнут? Так ты их разбуди. — Волков спешился, Сабуров ловко перехватил уздечку и, погладив шею жеребца, с подозрением посмотрел на Федора.

— Так уехали все. — Маленькие глазки Замятии виновато моргнули.

— Как уехали? — опешил Волков.

— Ну, прочитали твое письмо, собрались и уехали. — Он зябко поежился. — Да что мы на морозе-то разговариваем, щас я лошадок в стойло пристрою, тогда и… Проходите в горницу, а хотите, сбегаю в трапезную, соберу чего на стол?

— Отставить трапезную. Не голодные мы. — Волков недоверчиво покосился на Федора, тот тоже спешился и теперь разговаривал с какой-то женщиной в темносинем теплом платке.

Замятня и сопровождающие Волкова и Федора хлопцы увели коней, в то время как Волков и Черный осматривались в выделенном им для ночлега гостевом домике.

— Ты писал к ним? — тихо спросил Федор и сам же ответил: — Когда? Если мой дозор тебя сразу же сцапал и ко мне в деревню привез?

— Вот именно. — Волков мрачно обследовал горницу. Судя по всему, ребята действительно провели здесь ночь, но собирались в спешке. Во всяком случае, кто-то забыл на лавке кушак, на столе стояли деревянные миски с недоеденной едой.

Прежде чем войти, Замятня долго отряхивал у порога сапоги.

— Ты письмо сам видел? — Волков сел к столу, Федор устроился на длинной лавке под окном.

— Видел, но не читал. Приблизительно через час после того, как ты исчез неведомо куда, прискакал Митка Холопов. — Замятня поежился, но верхней одежды не снял, только торопливо распахнул тулупчик, по его щекам тек пот. От Волкова не укрылось, что левая рука Сабурова лежала на кушаке, правую же почему-то Замятня завел за спину.

— Ну, прискакал, и что? Ты бы сел, Замятня Иванович, в ногах, как говорится, правды нет.

— В церкви сколько стою, и здесь, чай, ноги не отвалятся. — Замятня злобно сверкнул глазами.

— Сядь, говорю. — Волков повысил голос, и Сабуров подчинился, поспешно усевшись супротив своего нового начальника.

— Ну, прискакал, значится, Митка, и что сказал? — подгонял его Федор.

— Прискакал и сказал, что Васка погиб. — Замятня опустил глаза и тут же с опаской глянул на Волкова.

— Как погиб?

Сабуров пожевал толстыми губами, нетерпеливо покачиваясь на месте.

— Что случилось с Ваской? — медленно, словно подкрадываясь к зверю, переспросил Волков.

— Волк задрал. — Замятня кинул на них полный отчаянья взгляд. — Сказал, до смерти задрал, совсем, стало быть, насмерть.

— Волк, говоришь? — Федор поправил висевший на поясе в ножнах меч.

— Где задрал? По дороге? В лесу? — допытывался Волков.

— Здесь недалече, на берегу. Ребята сказывали, знал серый, что они по этой дороге поедут, ждал, а как подъехали, так и…

— Так разве монастырь по дороге от дома боярина Потакина к деревне Михайловке? — удивился Федор. — Я всю жизнь здесь живу, а чтобы кто-то столь мудреный путь выбирал, не припомню.

— Действительно, я же сам их провожал и велел до Михайловки добраться, там переночевать и дальше уже по прямой. Как монастырь-то у них на дороге оказался?

— У Потакиных я сам видел, как ты их у ворот провожал, а уж что говорил, куда ехать указывал, слышать не мог, потому как далеко стоял. Может быть, ты их как раз в монастырь и послал, чтобы потом… — Замятня вдруг вскочил и, быстро отерев лицо левой рукой, попятился.

— Послал, чтобы потом?.. — возвысил голос Волков. — Что же ты, Замятня, договаривай.

— Ах, чтоб меня! Пропадай, головушка! Митка сказал, что ты ждал их там, в условленном месте, что они заметили тебя с дороги, Васка первым к тебе приблизился, а ты возьми да и волком обернись. Огромным! Да как кинешься на него. Митка хотел было побратиму помочь, но его кобыла зверя испугалась и понесла. Потом он вернулся на то место, где Васку оставил, а того и след простыл. Говорил, должно быть, волк его в нору утащил, трапезничать желая. Еще сказал, что после такого ужина ты разве что к утру объявишься и будешь сыт. Так и вышло.

— Значит, все же оборотень? — Федор тоже поднялся со своего места, отступая к стене.

— Стойте, братцы, дорогие. — Волков поднял ладони, чтобы и Замятня, и Федор видели, что он безоружен. — Когда я ребят отправил, я что, за ними поехал или вместе с вами в монастырь отправился? Говори, Замятня, видишь, как ты встревожил Федора. Не ровен час, бросится на нас с тобой.

— С нами в монастырь. — Замятня мгновенно расслабился, но сесть за один стол с предполагаемым оборотнем не спешил. — А куда же ты тогда на ночь глядя делся?

— По крайней мере, не труп Васки дожевывал. — Ухмыльнувшись, Волков покосился на Федора. — Что скажешь, Черный? Подтвердишь мою невиновность али тебе еще какие-нибудь доказательства нужны?

— Чего тут думать. Выйдя из монастыря, ты прямиком к моим хлопцам в лапы угодил. А они уже тебя ко мне привезли. Когда там трупы грызть? Не сходится. — Вздохнув, он присел к столу. — У вас всегда так весело?

— Угу. Что за письмо? — Волков не отрываясь смотрел на Замятию, пытаясь догадаться, что у того за спиной: нож, сабелька? В такой ситуации правильнее было бы стоять, больше маневренности, но Волков просто не имел права показать, что боится.

— Ну, того, выслушали Митку. Хряк сказал, что не в силах в такое поверить. Тогда как Булыга вспомнил, что и раньше слышал, что все Волковы, мол, от полоцкого князя-оборотня. И что за тобой он давно уже всякие странности примечает. Больше часа из пустого в порожнее переливали. Монашки давно уже ворота заперли. Решили с рассветом уйти. И тут гонец из деревни прискакал с письмом.

— Когда прискакал, когда ворота закрыли? — уточнил Волков.

— Нет, дай подумать. — Замятня покраснел. — Ну да, ты ушел, ждали тебя, потом Митка пожаловал, после него уже ворота заперли. Совет держали, потом покемарили как-то. Спать побоялись, когда такие дела творятся. А утром, с первыми лучами солнца, в ворота как забарабанят. От тебя гонец прискакал, велел собираться и спешно ехать.

— Куда ехать? — Волков поглядел на Федора.

— Мне не докладывали, — обиженно зыркнул Замятня. — Томило сказал, де, я человек новый и не побратим ему. Что я в этом деле как свидетель прохожу, а свидетеля в сыскные дела не посвящают. Вот я и остался.

— К волку, что ли, поехали? — помотал головой Федор. — Митка же раньше предупредил, что Юрий Сигизмундович волком обратился. Если вы ему поверили, то зачем же было ехать?

— Ну да, — пожал плечами Замятня. — Сначала волком, а потом, видать, снова принял человеческий образ, потому как волк писать письма не могет.

— И они поехали, зная, что я только что убил Васку? — не поверил Волков.

— Ну, может быть, Васка сам виноват был. Может, он того — повинен в измене или еще в чем. В любом случае они решили, что коли ты уже снова человек, то подчиниться тебе они обязаны, а коли волк и позвал живота их лишать, то супротив зверя у человека оружие имеется. Опять же, коли они волка завалят, им за это ничего не будет. Потому как обычное дело.

— А ты что же остался?

— Так матушек кто-то защитить должен? — Замятня всхлипнул и шумно втянул сопли. — Что, коли волк в монастыре объявится. Ребят нет, ведь зарежет всех до одной. Если оборотень специально выманил наших для того, чтобы безбоязненно в святое место проникнуть.

— Когда, ты говоришь, ребята-то выехали?

— На рассвете. В Суздаль, я точно слышал.

— В Суздаль. — Федор обнажил клинок и направил его на Волкова, Юрий продолжал сидеть, тяжело дыша. Острие целило ему между глаз.

Федор отступил на шаг, не спуская взгляда с Волкова, приблизился к Замятне. И тут же развернулся к нему, ткнув острием в жирную шею.

— Вот оборотень!

В правой руке Сабурова блеснула сталь, но он тут же был вынужден бросить оружие на пол. Раздался звон, Федор отпихнул меч ногой, и тот подкатился к уже поднявшемуся со своего места Волкову.

— Волк-оборотень?

— Волк или не волк, не знаю, но оборотень самый настоящий, — усмехнулся Федор. — На рассвете, говоришь, вышли? Должны были с нами встретиться на дороге, или мы бы их следы заметили. Ночь, сам помнишь, светлая была, снег не шел, безветрие. Если бы они перед нами здесь прошли, мы бы свежие следы видели. А никакой другой дорогой от монастыря в Суздаль они поехать не могли. Через лес в эту пору у нас разве что на лыжах пройти можно, но уж никак не на конях, да и то места нужно знать, чтобы по глупости в какой-нибудь зажоре не сгинуть.

— Где мои побратимы? Что ты с ними сделал? — Волков слегонца ткнул ножом в брюхо Замятне. Не сильно, но тот скривился от боли.

— Здесь они, в царицыной горнице, где обыск проводили, я их там оставил. Живы, не бойся. Я им в кружки малость сонного зелья подлил, до обеда продрыхнут.

— Кто велел за мной следить? В доверие войти? Побратимов моих усыпить? Что бы дальше делал? — Волков аккуратно обыскал Замятию, вытащив из-за голенища припрятанные там узкие метательные ножики.

— Малюта, — понурился Замятня. — Сказал, мол, докажи свою верность. А я… у меня семья, дети. — Неожиданно он затрясся и рухнул на колени.

— Свяжи его.

Волков накинул на плечи полушубок и направился к знакомому домику. Как и следовало ожидать, Замятня заколотил дверь в келью, дабы матушки не заглянули туда раньше времени. Сняв при помощи своего меча доски, Волков застал любезную глазу картинку, его ребята мирно дрыхли, лежа прямо на полу.

Раньше времени поднимать человека, опоенного зельем, себе дороже, но, с другой стороны, всегда оставался шанс, что враг не усыпил, а действительно отравил свои жертвы. Отравленный хочет одного — чтобы ему не мешали спать, — не ведая, что в этом самом сне его гибель. Поэтому первым делом нужно поднять человека и заставить его ходить, двигаться, чтобы кровь быстрее побежала по жилам, прогоняя сонную одурь. Поэтому, растолковав Хряка, Юрий вкратце объяснил ему происходящее и велел поднимать ребят.

Ситуация складывалась нешуточная. С одной стороны, он не верил Замятне в том, что заговор против него устроил именно Малюта. Уж слишком мудрено для упыря сначала организовывать фальшивое покушение на честь Алены, чтобы Волков непременно ее спас и потом был вынужден забрать к себе. А верно, не на дороге же бросать только что спасенную девицу. Волков снова и снова возвращался мыслью к тем событиям и понимал, что просто развернуться и уехать, оставив напуганную до смерти девчонку рядом с трупами ее обидчиков он бы не смог. Да и потом, когда вдруг выяснилось, что у спасенной память отшибло, куда бы он ее отправил, коли горемычная не помнит ни родных, ни знакомых? Да, хороший капкан сварганил на матерого волка тайный враг. Мог торопливый, недалекий умом Малюта измыслить подобную комбинацию? Ну, старики говорят, раз в сто лет и рак на горе свищет, хотя что ему делать на горе-то? Разве что очередное столетие справлять.

Возьмем другую ситуацию. На теле Васки порезы, напоминающие следы когтей. Если верить Замятне, Митка Холопов сказал, будто бы на Васку напал огромный волк, точнее волк-оборотень. Связано это как-нибудь с тем, что он, Волков, навестил Суздаль, или совпадение? Конечно, связано. Враг знал про род Волковых, оттого и расправился с Ваской так, как бы это сделал волк. Думал, что, едва народ заговорит об оборотне, камни и пики полетят в сторону царева дознавателя Волкова, который как раз только что прибыл в эти места.

Что на самом деле видел Митка? Видел ли он всамделишного оборотня или просто волка? Или Васка по какой-то причине ушел вперед, а Митка догонял его и, когда нашел, тот был уже мертв? По ранам, оставленным убивцем на теле, он решил, что Васку задрал волк. Нужно было срочно разбудить Митку и выяснить, как все было на самом деле.

Волков вышел на крыльцо, глотнул морозного воздуха. Замятня сказал, что Митка и Васка должны были встретиться с оборотнем у монастыря. Но Волков проводил ребят, не назначая никакой дополнительной встречи, да и зачем? Из страха, что кто-нибудь подслушает их разговор? Но так отъехали бы шагов на двадцать или пятьдесят от дома, там бы их точно никто не подслушал. Получается, что, вопреки четкому приказу ехать в Михайловку, они отправились на встречу с, назовем его, «оборотнем», где Васка погиб. Возможно, Митка действительно, рассказывая ребятам о произошедшем, употребил слово «оборотень», но побратимы не доверяли Сабурову, поэтому и не откровенничали при нем. Если так, то Замятне оставалось только подслушать, и подслушал он урывками, додумывая то, что не удалось понять из сказанного. Так «оборотень» превратился сначала в волка-оборотня, а затем в Волкова. В Волкова из рода полоцкого князя-оборотня.

Теперь история сорокалетней давности: в этих местах волк крадет младенца, но едва несчастный отец добирается до деревни, дабы поднять соседей и отправиться на зверя, в Сельцо является хорошо вооруженный отряд с боярином Юрием Волковым во главе. Волков из рода Всеслава Брячиславича — оборотня из оборотней. Он легко нарисовал в уме две картинки: волк, в зубах которого исходит криком младенец, и довольный, радостный Волков с ребенком на руках. Такое раз увидишь, ни за что не забудешь. Неудивительно, что, когда Лыжин услышал, что их пленник не кто иной, как Юрий Волков, моментально вспомнил и похищенного волком ребенка, и боярина Волкова — оборотня.

Жизнь в деревне вообще скучная и однообразная, полностью связанная с сезонными работами, портки на жопе лопнут, так лет десять будут вспоминать, хихикая в кулак, а тут такое…

Тот, кто додумался уговорить государя вызвать Волкова в Суздаль и отправить его к Покровскому монастырю, без сомнения, знал о событиях сорокалетней давности и предвидел, какая будет реакция на появление в этих местах знакомого оборотня. Забавно получилось, однако, что он вместе с фамилией взял еще и имя крестного отца, сколько в ту пору было Юрию Васильевичу Волкову? Тридцать, тридцать пять… А теперь, спустя сорок лет, вдруг является Юрий Волков, которому от роду ровно сорок. Неизвестно, запомнили ли местные, как выглядел тот самый Волков сорок лет назад, но уж имя они не могли не запомнить, не каждый же день волки воруют детей и затем… да, здесь все складно.

Меж тем в царицыной келье происходили движения, проснувшийся Хряк пьяными ногами добрался до колодца и, умывшись прямо на улице, зачерпнул ведро воды и понес его в дом, должно быть, отливать побратимов. Зря он это — замерзнут же потом. Но, с другой стороны, уж лучше замерзнуть, чем теплыми даться в руки неизвестно кому.

Волков отвернулся, давая Лешке полную свободу действовать, понимая, что, как бы худо ни было Хрякову, он справится с тем, что ему приказано, его же — Волкова — дело думать.

Итак, чего ожидал враг, посылая Волкова к монастырю? Того, что мужики, признав в нем оборотня, возьмут в руки вилы. Более чем вероятно. Хотя вряд ли он мог надеяться, что Волков позволит себя загубить каким-то сиволапым.

Да, расчет был верен, возможно, и Замятня получил зелье в надежде, что ему удастся опоить Волкова, чтобы потом бесчувственного сдать беснующейся толпе.

Получалось, что все, что казалось логичным и правильным, теперь несло опасность. Ведь то, что было просто и понятно, могло быть заранее просчитано тайным недоброжелателем. Получалось, что полагаться Волков теперь мог лишь на то, что предсказать было невозможно, к примеру, на внезапный арест его делавшим обход караулом. Потому как, даже если бы неизвестный злодей нанял мужиков поджидать Волкова у стен монастыря, откуда они могли знать, что он до утра вообще оттуда выйдет? Логичнее было дождаться рассвета, сходить в церковь, позавтракать, наконец, а уж потом ехать.

Волков еще раз вспомнил, о чем говорили и что делали побратимы в те последние часы, когда он видел их всех вместе. Никому из них и в голову бы не пришло, что ему вдруг взбредет в голову прогуливаться в полном одиночестве. Стало быть, появление караула случайность и последующая встреча с ценным свидетелем Федором — случайность. Тот, кто отправил Волкова с ребятами в монастырь, рассудил, что дознаватель пожалеет молившего его о защите Замятию. Так и произошло, Волков взял бедолагу под свое крыло. Но он не мог предсказать, что Волков выйдет в неурочный час из монастыря, будет арестован и встретится с Федором Черным.

Собственно, кто вообще мог настолько хорошо разбираться в ситуации, чтобы вычислить этого самого Федора — человека, которого сорок лет назад еще и на свете-то не было. Выходило, что Волкову теперь следовало полагаться именно на этого явившегося неведомо откуда человека, равно как и на все возникающие в его жизни случайности.

Ребята постепенно приходили в себя, жаловались на головную боль, тихо материли опоившего их Замятию на чем свет стоит, кляня собственную доверчивость.

— Связал твоего иуду, что дальше делать? — Перед Волковым стоял Федор.

— Он не сказал, чем именно усыпил ребят?

— Как же, сказал, настойка мака, его обычно раненым дают, чтобы спали как следует, сон лечит. Верное средство.

Волков направился к гостевому домику, Федор следовал за ним.

— Если ты напоил ребят и остался здесь, а не сбежал, стало быть, кого-то ждал, — начал с порога Волков. — Говори кого.

— Ну… — Замятня опустил голову на грудь.

— Еще точнее. — Волков распахнул тулуп, сев напротив пленника.

— Если что, я ведению допроса обучен. — Федор прислонился к дверному косяку.

— Чем ты будешь пытать? У тебя ни дыбы, ни… — Замятня внезапно замолчал.

— Я, мил человек, сейчас в женском монастыре, — мягко промолвил Федор, — и у сестер во Христе завсегда спицы для вязания имеются, а у тебя, любезный, такие выразительные глаза… И если Юрий Сигизмундович прикажет, я…

— Неплохая идея, — кивнул Волков.

— Ты не посмеешь государева опричника без суда, без следствия.

В голосе Замятии слышалась неуверенность, он переводил взгляд с Волкова на Черного, потом снова на Волкова.

— Суд? Следствие? Это я суд, и я веду следствие! Ты только что признался в том, что опоил семерых опричников, верных слуг государя и моих друзей. Людей, которые как раз в это время расследовали дело твоей родной тетки. Дело, по которому до сих пор ты шел как свидетель. Кроме того, признался, что сделать это тебя надоумил царев ближник Скуратов-Бельский. И если выяснится, что ты оговорил его… — Волков помотал головой. — Поэтому, а впрочем, время дорого. Если бы ты опоил их, чтобы сбежать, я бы понял. Но ты сделал это, чтобы предать их в руки врагов. И я хочу знать, кто эти враги. Кто придет в монастырь? Когда их ждать? — Он внимательно посмотрел на притихшего Замятию и кивнул Черному. — Федор, приступай.

До последнего Волков не сомневался, что Черный просто пугает Замятию, но тот спокойно снял с себя шубу, оправил пояс и, оглядевшись в пустой комнате и не найдя ничего подходящего, вынул из голенища нож и шагнул к пленнику.

— Не на… Кудесник, Юрий Сигизмундович, я же не…

— Кто приедет в монастырь? — Волков не шелохнулся, когда Федор, взяв Замятию за ухо, поднес к лицу острие клинка. — Или у тебя уши лишние, так мы сейчас это дело подправим.

— Малюта пришлет людей. Хотел, чтобы и тебя, тепленького, но только я не успел, я приготовил, а ты ушел, точно знал. — Замятня облизал пухлые губы, с опаской поглядывая на Федора.

— А на что мы все Малюте сдались, да еще и сонные?

— Он говорил, народ поднимут оборотня бить, и этих заодно, чтобы после государю доложить, мол, деревенские всех порешили. Кто же потом станет разбираться, спали во время убийства покойники или нет.

— Разумно, — кивнул Волков. — Хотя я бы, пожалуй, определил, сопротивлялись они или нет. И когда же ожидать гостей?

— Так. — Замятня попытался посмотреть в окно, но Федор загораживал свет. — К полудню, но могут и раньше.

— Времени не так много. — Федор опустил нож.

— Ребята в таком состоянии не смогут бой принять. — Волков поднялся.

— Я есть, мои ребята… — Федор убрал оружие в ножны. — Стены крепкие, выстоим, сколько Бог даст.

— Если они скажут, что они слуги государевы и действуют по его приказу, нам лучше не сопротивляться. — Волков искал решение, но его не было. — Нам с ними лучше вообще не встречаться. Сделаем вид, будто бы ничего такого не знаем, выполняем приказ. И ходу отсюда, ходу.

— Может, в деревню вернемся, я их спрячу и тебя тоже.

— А этого?

— Да хоть здесь же, в царицыной келье, повесим. Предателям одна дорога.

— Утро уже, люди увидят, что ты гостей привез. Пойдут опричники спрашивать, укажут, куда повел, еще и до крыльца проводят.

— Есть место одно. — Замятня попытался встать, но веревки мешали ему это сделать. — Деревенька Семеновка называется. Не моя, одного хорошего человека, бывший наш холоп, отец его дворянином сделал, за верную службу подарил деревню на кормление. Она недалеко отсюда находится. Малюта про нее не знает.

— Есть такая, — оживился Федор. — Только если конными, все равно придется через Сельцо проехать. — А там, не ровен час, встретимся. И потом, откуда нам знать, что ты снова не предашь?

— Так если Малюта явится и вас не застанет, меня все одно уморит. — Замятня ерзал, но никак не мог ни встать, ни развязать хитрых узлов. — Пока едем в Семеновку, ребята в себя придут. А там бабы их бульонами да отварами в два счета вылечат. Ну, пожалуйста. Я их отравил, я теперь и спасу. Отработаю. Ну, Юрий Сигиз-мундович, позволь службу тебе сослужить.

— Уже сослужил. — Волков горько усмехнулся. — Федор, можешь провести до Семеновки, минуя Сельцо?

— По лесу? На конях? — Он отрицательно помотал головой.

— Можно на лыжах. — В дверях стояла игуменья Евпраксия. — В сарае дровяном лыжи имеются, монастырь иногда зимой так заносит, до ближайшего села не добраться, а вдруг что… Здравствуй, Федор. Коней к себе в деревню забери. Спросят откуда, скажи, мол, дознаватель из столицы велел дом ему приготовить, стойло для лошадей и баньку затопить. Куда сам делся, не ведаешь.

Твое дело маленькое, за порядком доглядывать, а не за гостями. Пойду покажу вашим, где что взять. — Игуменья развернулась и вышла из гостевого дома.

— Можно, я с тобой пойду? — Федор виновато потупился, отчего черная с проседью прядь волос упала на лицо. — Лошадей мой человек в деревню отведет, а тебе помощь нужна. Если что, встанем вдвоем, обороним ребят. Не представляю, как они, сонные, теперь будут на лыжах идти, но все же можно попытаться.

— Чем больше пройдут, тем вернее сонная одурь с них слезет. Пойдут как миленькие, — улыбнулся Волков, предвкушая, как Хряк будет материть побратимов, шествуя в хвосте процессии. — Доведи нас до Семеновки и домой. Еще не хватало, чтобы тебе за наши грехи досталось. Спросят, куда ездил, скажешь, убийцу искал.

— Да, не могу я туда, — Федор покраснел. — Как представлю, что столько лет верой и правдой служил этому сукину сыну. Как вспомню, внутри все переворачивается. Я ведь убью его и сам потом смерть приму. А нельзя.

— Что нельзя? — удивился Волков, который полагал, что умный Федор попросту подстроит гибель обидчика: мало ли случайных смертей на рыбалке или в лесу? Кто его там найдет? Дикие звери, так с них и спрос.

— Нельзя, потому как после смерти Степки Емельян Кондратьевич этих «приемышей», — он недовольно поморщился, — обещал наследниками сделать. Получается, что мой племянник теперь у него за старшего сына. Дом получит, земли, казну, настоящим боярином сделается. А если так, то какой смысл мне Лыжина прежде времени живота лишать? Сестре уже не поможешь, а племяннику жизнь ломать… Пусть он приемышем числится, но, коли имущество ему отойдет, буду считать, что Лыжин половину долга отдал. Противно, конечно, но придется подождать. Потому и прошу, ты царев человек, кому хочешь, можешь приказать содействие оказывать. Я сейчас своих парней в деревню с вашими лошадьми отправлю, одного старшим вместо себя назначу. Он же всем сообщит, что ты велел мне при твоей особе находиться неотлучно. Мои люди знают, что такое приказ. Они поймут. А домой я потом весточку дам, если, конечно, живы будем.

— Так мы, может, на плаху прямиком? Может, в засаду? Ты ведь слышал, какие дела деются, — не поверил услышанному Волков.

— А все одно не жизнь мне здесь. Пригожусь, и ладно.

Сарай с лыжами был отперт, дверь открыта нараспашку. Шатаясь словно пьяные, опричники старались проснуться. Более бодрый, чем остальные, Хряк заставлял самых сонных растирать лицо и шею снегом.

Федор отошел к своим ребятам, что-то объясняя им и показывая на Волкова. Когда же Юрий приблизился к ним, оба сопровождающих разом скинули шапки и низко поклонились. Наверняка Черный напустил страху, так что теперь ребята запаниковали, как бы он еще и их не привлек на государеву службу.

Сначала Федор отправил своих людей, пусть думают, что дознаватели остались в монастыре. Когда же те скрылись из виду, пришло время уходить и волковским ребятам.

Вопреки опасению Юрия, что парни двух шагов не пройдут на лыжах, здесь все оказалось достаточно простым. Лыжи, которые матушка выдала опричникам, были сделаны вроде широких валенок с подошвой в виде полозьев. Ставишь обутую ногу в такой великанский сапог и скользишь себе, куда нужно. Конечно, ребята еще плохо стояли на ногах и временами падали, но Волков был прав, равномерные движения привели к тому, что снотворное постепенно начало утрачивать силу.

Во главе процессии шел Федор, он в этих местах отлично знал все стежки-дорожки. Вторым Замятня, чтобы в случае, если тот решит дурить, его можно было по-быстрому кончить. Эту миссию взял на себя сам Волков, который шел третьим. Далее кое-как пристроились ребята, и завершал шествие верный Хряк, к кушаку которого были приделаны две здоровенные еловые ветки, которые хотя бы немного затирали следы полозьев.

О том, что головорезы Малюты смогут отследить их в лесу, Волков даже не думал, опричники с собой лыж не носят, а в монастыре они забрали последние. Придется возвращаться в деревню, а это лишнее время. Кроме того, если верить Замятне, враги ничего не знали про Семеновку. Если верить…

Под неумолкающий матерок Хряка опричники двигались по заснеженному лесу. Наблюдая за Федором, Волков то и дело замечал, как тот оглядывается на ребят, хмыкая в бороду при всяком особенно забористом ругательстве. Еще бы, в его родной деревне народ, поди, и ругался-то однообразно, а тут просто столичная музыка, скоморохи приехали, грех не послушать. Легко прокатившись под горочку, Федор остановился, сняв рукавицу, отер лицо, наблюдая за тем, как вслед за ним с горки скатывается Замятня. Где-то в хвосте матюгнулись погромче: должно быть, кто-то опять клюнул носом в снег. За задними досматривал Хряк, так что Волков мог сосредоточиться на Замятне. Впрочем, тот не делал пока попыток сбежать.

Глава 11

ОБОРОТЕНЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Деревня Семеновка располагалась как бы на отшибе, скорее всего, в этом месте изначально стоял домик лесника или любящей уединение лесной ведьмы. А потом здесь появились еще люди. Дети рождались и вырастали, потом пожаловали родственники из других мест или вдруг потребовались наемные работники. Кто знает. Все эти люди строили себе клетушки-пристройки. Завели скот — потребовалось его где-то держать, курятники, коровники, овчарни… Построили баню, как без баньки, сараи для дров, и сеновал конечно же. Да мало ли какие еще постройки-пристройки оказались потребны на крестьянском дворе. Так в конце концов Семеновка сделалась самой настоящей деревней с собственной крохотной церквушкой, с кузницей и даже небольшой лавочкой, в которой торговали всяким необходимым крестьянам товаром. Именно эту деревню и получил в собственность бывший холоп господ Сабуровых, а ныне дворянин и сам себе господин Петр Смуров. Бывшие господа сделались друзьями. Во всяком случае, Замятня, у которого старый Смуров какое-то время состоял в дядьках, почитал его чуть ли не за родственника.

Теперь же Петр Ильин встречал незваных и нежданных гостей, заранее приметив их из окна своего дома. Признали бывшего барчука Замятию, да и Федор в Семеновке, считай, свой. В общем, всю компанию приняли ласково, прежде всего предложив с дороги попариться в баньке и выделив им для отдыха самую широкую и теплую горницу.

— Пока нам топят баньку и накрывают на стол, предлагаю обсудить, что будем делать дальше, — закрыв дверь, чтобы дворовые Смурова не подслушивали, начал Волков.

— А этот отравитель тоже будет принимать участие в разговоре? — Осип злобно ткнул пальцем в сторону Сабурова.

Замятня сидел в стороне от всех, недовольно сопя. Оставить его одного Волков не решался, так как тот мог пуститься в бега или подговорить людей Смурова связать беглых опричников. Зато его тщательно обыскали еще в монастыре, а теперь, в доме Смурова, для верности отобрали сапоги и верхнюю одежду, оставив в исподнем.

— Придется. — Волкову и самому не нравилось, что предатель услышит каждое сказанное ими слово. Но тут уже выбирать не приходилось.

— А может, ему уши того, воском залепить или напоить тем же маковым настоем, чтобы спал без задних ног и в наши дела не совался? — предложил Семейка.

— Маковый настой у меня закончился, — хмуро сообщил из своего угла Замятня. — А воск ненадежен, потому как… — Он не договорил, с обиженным видом отвернувшись к стене.

— Оставь его, — махнул рукой Волков. — Куда он денется без порток.

— Итак, Замятня признался, что его приставил к нам Малюта. — Волков покосился на пленника, и тот недовольно повел широкими плечами. — Известно государю, что его верный слуга Скуратов-Бельский устроил всю эту возню, или неизвестно, мы не знаем. Не знаем? Замятня?

— Считайте, что у меня уши воском залиты. — Замятня недовольно хрюкнул, но потом, видимо, передумал и с вызовом повернулся к опричникам. — Государь мне не докладывается, не по чину мне знать такое.

— Вывод: если это личная месть Малюты, не знаю за что, но с него станется, есть шанс, что государь нас пока не ищет. Следовательно, если мы сделаем вид, что ничего не произошло, и продолжим свое дело, потом можно будет оправдаться за внезапный отъезд. Для всех мы просто выполняли свою работу. Я и раньше исчезал на несколько дней, так что никто не удивится. Если же государь натравил на нас своего верного пса, то…

Волков замолчал, но все поняли, что он хотел сказать.

— Итак, мы продолжаем расследовать порученное нам дело и смотрим, как поведет себя Малюта. Но перед тем, как приниматься за свое сыскное ремесло мне и ведущему дело об убийстве Васки Безобразова, присутствующему здесь Федору Черному нужно выяснить, как погиб наш друг и побратим. От чьей руки принял лютую смерть, и главное, как Митка и Васка оказались возле монастыря, когда были посланы совершенно в другую сторону?

Все взоры тотчас устремились в сторону Митки Холопова.

— Значит, так. — Опричник поднялся со своего места, его светлые глаза наполнились слезами. — Мы должны были ехать в сторону Михайловки, где у меня семья проживает и где сестрица, стало быть. Сестру я давно обещал в жены Васке Безобразову. Потому как мы с ним уже много лет не разлей вода. Вот и решили, так сказать, породниться. — Он всхлипнул.

— Про это все знают. Ты на мой вопрос ответь, как получилось, что вы от пути своего отклонились и совсем в другую сторону поехали. — Волков старался говорить спокойно, но в его голосе звучала предательская дрожь. Ибо нестерпимо трудно расследовать убийство друга, который еще буквально вчера был жив и здоров, пил с друзьями вино и собирался жениться.

— Едва мы от дома Потакина отъехали, Васка дерг меня за рукав. — «Дело, — говорит, — у меня здесь неподалеку, давай я по-быстрому в одно место заскочу, а потом сразу к твоим». Времени еще полно, дотемна точно управимся. А я что, солнышко-то высоко, решил не прекословить. Потому как к чему мне ссориться с Ваской. Вдруг у него действительно что-то важное.

— А он не говорил, какое именно важное дело у него было и к кому? — Томило чуть растягивал слова, вроде того, как это делают литовцы. Волков знал, что Томило провел детство в Литовском княжестве и еще мальцом приехал ко двору государя вместе с отцом, который присягнул великому князю Василию Ивановичу.

— Рассказал, — смутился Митка, — сестра моя такая затейница, сказала Васке, что выйдет за него, коли тот ей достанет колты[49] с сиринами[50], гайтан[51] с образом и гривну[52] на шею. Все из золота с бирюзовыми вставками. Дура, конечно, но он слово дал все, что ни заказано, добыть. У него тут неподалеку, в Сельце, какой-то знакомец проживает, который на ярмарке все эти вещички купил, и теперь Васка должен был у него их забрать, да все никак не удавалось из Москвы выехать. Так что, когда велели всем в Суздаль собираться, он радости скрыть не мог, говорил, нешто Юрий Сигизмундович не отпустил бы гостинец свадебный забрать. А тут вроде как и просить ни у кого не нужно. Само все сложилось. Вот я его и отпустил, вот и упустил… — Он порывисто спрятал лицо в ладонях, и какое-то время друзья слышали только его прерывистые рыдания. — Нет больше у моей Василисы жениха, нет у меня друга верного.

— Где вы расстались, куда он поехал, где должны были встретиться? — Волков тяжело вздохнул: неправильно было мучить человека вопросами, когда у того горе, но от этих ответов сейчас зависело, удастся ли перехитрить судьбу или нет.

— В трактире мы с ним расстались, велел ждать его, а сам в сторону монастыря Покровского рукой махнул, мол, где-то там приятель его проживает. Ну не в монастыре, я так разумею, в Сельце, что неподалеку будет. Сельцо — так деревня тут называется. Меня с собой не взял, но я не удивился, подумал, не хочет он, чтобы я знал, сколько за все это баловство заплачено. Коли дорого вышло — чтобы после сестру не пилил, а коли Васке удалось задешево взять — чтобы потом не злился, что везу Василисе скупого мужа.

Я ждал. Сидел, думу думал о том, как обвенчаем наконец их, как заживем одной семьей. Так размечтался в тепле, заснул даже. Проснулся, глядь, солнце садится, слишком долго Васки нет. Теперь понимаю, зря я его отпустил. Ну, поехал навстречу, клял себя на чем свет стоит, но только где искать? Он ведь не сказал, куда едет, Сельцо, чай, не три двора.

— Даже не тридцать три, — улыбнулся в бороду, внимательно слушавший свидетеля Федор.

— Я и ехал к монастырю по той же дороге, как Васка уезжал. Думал, выйду на деревню, в первый дом постучусь. А там уже… Потом гляжу, конь стоит без всадника, подъехал ближе и увидал. Васку, значит. Только он уже умирал. Кровь изо рта пузырями выходила. Ясное дело — не жилец. Только и успел сказать одно слово. — Он замолчал, кривя губы, чтобы снова не расплакаться. — Оборотень.

В горнице стояла гробовая тишина, было слышно, как поленья трещат в печке да где-то за стенками женщины накрывают на стол.

— Оборотень, — кивнул Волков. Словно это было самое обыкновенное дело, очередной оборотень человека задрал.

— Сказал «оборотень» и умер. Я, когда глянул на Васку, обомлел: вся грудь растерзана когтями, одежонка в клочья.

— Конь тоже был ранен? — перебил говорящего Волков.

— Конь? Нет, конь в порядке. Но…

— Что же ты друга в снегу оставил лежать? Почему с собой не забрал? Мог бы на второго коня взвалить, к нам привезти. Мы же от тебя своих намерений в монастырь ехать не скрывали.

— Так это, — он опустил голову, — ты же сам учил, до того как посмотрит главный дознаватель, ничего не трогать, следов не топтать. Не знаю, что со мной случилось, но вместо того, чтобы в монастырь скакать, где вы могли заночевать, я к Потакину вернулся. Коня Васкиного туда отвел и конюху с рук на руки передал, но только вас там никого уже не было. Мужики, которые на мой стук поднялись, сказывали, что вы из монастыря не возвращались. Да и зачем возвращаться, когда там удобная гостиница имеется. Ну я не отдыхая и помчался в монастырь, а когда мимо того места, где Васку оставил, проезжал, нарочно остановился посмотреть, глядь, а того и след простыл. Не иначе оборотень вернулся и в нору его свою утащил. Дальше вы знаете. — Он вздохнул и сел.

— Понятно, после того как ты обнаружил умирающего Васку и скрылся с места преступления, на труп наткнулись люди Федора и арестовали меня за убийство, — закончил за него Волков. — Что же, понимаю твое горе, Митка, и скорблю вместе с тобой, но только ответственности за случившееся это с тебя не снимает. Если бы вы с Ваской сделали все, как было велено, и он был бы жив, и теперь вы оба уже держали бы путь в столицу.

Митка скорбно кивнул.

— Ладно, с этим понятно, теперь к расследованию, мне нужно поговорить с Настасьей Мазурой, и чем быстрее, тем лучше. Булыга?

— Провожу вас, отчего же не проводить, заодно и своих проведаю, — выпятил грудь Рогов. — Только я ведь говорил, дурная она стала, совсем из ума выжила.

— Где проживает?

— В имении проживает, где еще. В Санино.

— Полдня пути, верхом, разумеется, — кивнул Федор. — Я могу дорогу показать.

— А лошади?

— Лошадей можно у Петра Ильина занять, я попрошу. — Замятня кивнул. — Он же не знает, что я вроде как… — Он понурился. — Или отбери, с твоими полномочиями никто сопротивляться не станет, еще и в ноги поклонятся.

— Если у него есть лошади, мы можем поменяться. Тех, что отправили в деревню, на его лошадей, или я куплю. Казна при мне.

— Я договорюсь. — Федор кивнул и, оправив пояс, вышел из горницы.

— Как и планировали вначале, Митка поедет в Москву, разузнает о Максиме Греке и Николае Немчине. Хряк ему в помощь вместо покойного Васки. Булыга и остальные со мной в Санино. Затем в Москву, посмотрим на горницу Соломонии. Вопросы есть?

После того как Федор уладил вопрос с лошадьми, они попарились в баньке, поели и завалились спать, чтобы на рассвете отправиться в путь.

Глава 12

ВОЛЧЬЯ ОТМЕТИНА

— Бабушка моя Настасья Никитична на старости в детство впала, — рассказывал Булыга, когда они подъезжали к имению. — Оттого детишки вокруг нее день-деньской вьются, ждут, когда старая чудить начнет. Да и остальные домочадцы, хоть кол им на голове теши, не пропустят потех. Отец гонял сначала, мол, нечего над старухой потешаться, а потом ничего, и сам приохотился бабкины побасенки слушать. Да там есть из-за чего уши развесить, бабка моя знатная сказительница. А я так рассуждаю, наши-то не в обиду ей над сказками смеются. А коли всем в радость и ей не в тягость, так пусть себе лясы точит. Опять же, без присмотру не остается, во всякое время при ней кто-нибудь да находится.

Гостей заметили издали, и, когда подъезжали, Волков с удовольствием оглаживал усы, наблюдая за тем, как снуют по высокому крыльцу девки с горшками да мисками. Должно быть, отец Булыги признал сына и велел накрывать на стол. Как говорится: «Все, что есть в печи, на стол мечи». Но тут явно доставали не только из печи, а и из всех погребов и кладовок. Дабы не ударить в грязь лицом, принять дорогих гостей со всем полагающимся им почетом и уважением.

Ворота распахнулись, когда небольшой отряд уже проезжал через богатую деревню, провожаемый собачьим лаем и любопытными взглядами шустрой детворы.

Роговы встречали гостей хлебом-солью. «Заходите, дорогие гости! Просим!» — Дородная хозяйка с красными крупными бусами-трехрядкой, для особенного шику надетыми поверх шубы и узорчатого платка, должно быть, мать Булыги, с поклоном поднесла Волкову каравай хлеба. Тот степенно стянул с рук меховые рукавицы, сначала одну, затем другую: в таком деле, как первое знакомство, тем более знакомство с семьей побратима, не место спешке и недостойной суете. Засунув рукавицы за пояс, он отломил ломоть от еще теплого, славно пахнущего хлеба и макнул его в солонку, после чего положил кусок в рот, смакуя хлебный аромат. Каравай тут же был предложен следующему гостю, а Волков, нежно обняв хозяйку, на секунду прильнул к ее устам. Тут же перед Волковым появился ковшик, который ему поднесла красавица с нарумяненными свеклой щеками. Поверх теплого голубого платка был водружен высокий кокошник, расшитый крупным речным жемчугом. Юрий Сигизмундович с удовольствием глотнул сладкой сливовицы, по жилам растеклось приятное тепло, и передал чашу улыбающемуся во весь рот Булыге, но тот сперва решил угостить гостей, так что второй глоток достался Федору. Волков же подался вперед и, улыбнувшись, заключил в объятия и нарумяненную молодуху. Когда все раскланялись и Булыга представил своих друзей, а хозяин назвал имена своих сродников, все пошли в дом.

— Проходите, гости дорогие, — суетилась мать Булыги, та самая, что подносила хлеб. — Жаль, не знали заранее, не ведали, что такая радость у порога, не успели собрать всего к столу, что-то в печке еще томится, что-то еще только из подпола поднимают да выкатывают. Но да опомниться не успеете, пир горой устроим.

Раздевшись в сенях, Волков первым прошел в просторную горницу, перекрестившись на красный угол, за ним следовали остальные гости.

— Никогда прежде такого не было, чтобы сын домой не просто друзей, а самого Юрия Сигизмундовича зазвал. Какая честь, наслышаны, наслышаны, — вторил своей половинке отец.

Извинившись, хозяйка покинула гостей, распоряжаться насчет угощения. Сейчас следовало поговорить о погоде, о том, что происходило в зимние месяцы и какой урожай удалось собрать осенью. Чего ждать от весны, а то и вдруг в доме имеются незамужние девицы, и хозяин, как бы невзначай, пожелает узнать, женаты ли его гости. Из-за дверей уже выглядывали хорошенькие молоденькие личики, наверное, младшие сестры Булыги. Предвкушая неторопливую и не имеющую ни малейшего смысла беседу, которой от него ждали и которую затем будут вспоминать долгими вечерами за чашкой клюквенного морса или травяного взвара, Волков был вынужден сразу же извиниться перед хозяином и сообщить, что находится на царской службе и как раз сейчас очень спешит, так что ни о ценах на зерно, ни о грядущей войне, ни тем более о смысле жизни и Боге он теперь говорить не может, хотя, безусловно, очень желает обсудить все это с гостеприимным семейством Роговых и даже жаждет. И самое большее, на что добрейшие хозяева могут в его лице рассчитывать, так это на то, что гости пообедают у них, после чего двинутся в дорогу.

Потом Волков испросил разрешение увидеться с Настасьей Никитичной, и хозяин не без удивления провел высокого гостя к своей престарелой матери. Умоляя не обижать старушку.

Настасья Мазура сидела в теплой горнице за столом, раскладывая перед собой мотки шелка. За спиной старушки возвышалась изрисованная цветами и птицами добротная печь. Вдоль стены тянулись укрытые вязаными ковриками лавки. На полу, под ногами, на всю ширину горницы раскинулась длинная вязаная дорожка всех цветов радуги. На этой дорожке возились с целым ворохом игрушек белоголовые, как цветы одуванчики, малыши, один из них заметив Булыгу, с радостным визгом бросился к нему.

Заметив гостей, бабулька подняла на них свои голубые, похожие на лесные фиалки глазки в белых пушистых ресничках и нежно улыбнулась.

— Доброе утречко, дяденька, или уже день?

Детки прыснули, Волков тоже не сумел сдержать улыбки, так весело и звонко это у нее вышло.

— Здравствуй, Настасья Никитична, — поздоровался Волков, и тут же на морщинистое личико озорной бабульки словно налетело облачко непонимания. Она перекинула из-за спины тощую, почти белую косицу и застенчиво начала перебирать пальчиками желтую атласную ленточку.

— Не взыщи, гость дорогой. Мамаша-то моя ныне себя не помнит, не только на вопросы царского дознавателя не ответит, а и своего имени, пожалуй, не вспомнит. — Хозяин развел руками. — Старость.

— Ан попробуем по-другому. — Волков огладил волосы. — Здравствуй, Настенька. Здравствуй, краса ненаглядная!

Дети снова прыснули, а старушка вдруг выпрямилась, и, зардевшись, потупила глазки.

— Здравствуйте, не припомню вашего имени.

— Я Юрий Волков.

— Волков! — обрадовалась та. — Как же, как же… Давеча великая княгиня сказывала, что скоро приедешь, бисер бирюзовый из дальних странствий привезешь, как она заказывала. Привез ли? Исполнил волю государыни? Взялась матушка великая княгиня покров на гроб святителя по обету вышить, дабы в великий праздник возложить. Ан не подходит наш бисер. Все перепробовали, купцы с ног сбились, один ты обещал достать правильный цвет — бирюзовый. И образец взял, чтобы в заморских землях не попутаться. Без него не выполнить Соломонии Юрьевне обета. А ты, значит, привез!

Ты всех спас! Не зря великая княгиня тебя среди прочих почитает и завсегда другим в пример ставит.

Вот я давеча и Ивану, брату моему, говорю, — она показала сухенькой, точно птичья лапка, ручкой в сторону стоящего в дверях сына, — я брату говорю, не может такого быть, чтобы Волков своего слова не сдержал. Правда ведь, Ванятка? Ну, скажи, я ведь так и говорила.

— Истинный крест. — Хозяин кивнул матери и тут же полушепотом пояснил Волкову: — Это она меня за своего брата принимает. Слишком я на него похож потому что.

Но Волков уже и сам все понял.

— Все будет хорошо, Настенька. Соломония Юрьевна уже получила свой бисер. Целый сундучок. Скоро приступите к вышиванию.

— Слава Богу! Слава Богу!!! — Старушка захлопала в ладошки. — Покров вышьем в срок, всем миром возьмемся и вышьем, тогда Господь обратит наконец свой взор на рабу свою Соломонию и исполнит два ее заветных желания.

— Какие же это желания? — Волков склонился к Настасье, в дверях появились Брага и Хряк, но, понимая, что Старшой занят, побратимы застыли на пороге, не смея без разрешения слово молвить.

— Как какие? Чтобы чадо долгожданное наконец на свет появилось, наследник, Богом обещанный, и чтобы великий князь на нее за ослушание не злился.

— В чем же Соломония ослушалась государя? — удивился Волков.

Настасья прикусила край ленточки и какое-то время молчала.

— Ну, я ведь за морем-окияном был, — напомнил ей Волков. — Не могу знать, что тут без меня приключилось. Вдруг чем помочь могу великой княгине, может, на что пригожусь. Только сама ведь разумеешь: чтобы сообразить, чем помочь, нужно наперед знать, что без меня тут произошло, что стряслось.

— Ты прав. — Настасья вздохнула и опустила руки на колени. — Слушай. Я, правда, сама случайно узнала. Великий князь, когда предложил это Соломонии, не приметил, что я за шторкой сидела. Я с подругой своей поругалась и прибежала к великой княгине плакаться.

— С Танькой Кречетовой, — припомнил Волков.

— С ней, с подлюкой. Расплакалась, вот великая княгиня меня к себе и увела, велела ленты атласные разобрать в уголку, меня яркие цвета завсегда успокаивали. Только за дело принялись, тут великий князь и явился. Он со своего места меня увидать не мог, я же сначала устыдилась зареванной выходить, а потом уже не до того было.

— Что же хотел государь от Соломонии? — Волков затаил дыхание.

— Говорит, медик-немец, как его?.. Ну, ты должен знать, он и лекарь, и звездочет?

— Николаи Булев, его еще Немчином прозвали. Он, что ли?

— Точно, всех ты знаешь, не зря государыня тебе доверяет. Так вот, по высочайшему приказу немец сей произвел осмотр великого князя и великой княгини, а потом еще по звездам смотрел и постановил. — Она тяжело вздохнула. — Сказал, мол, не может государь супруге своей сына зачать, потому как семя его пустое, бесплодное, в то время как Соломония — кроткая голубица — способна рожать и много бы в этом деле преуспела, коли семя бы в нее плодное вошло. Государь сначала велел астролога за такие его слова в срубе сжечь, а потом рассудил, что коли Соломония для материнства годится, то… — Она неожиданно вскочила, спрятав морщинистое личико в ладошках. — Ой, страшно такое вслух произнести.

— То он ей приведет кого-то в опочивальню, — помог ей Волков.

— И та обязана с ним разделить ложе так же, как разделила бы его с мужем. А потом должна забыть о том, что меж ними произошло, и родить государю наследника престола. Василий Иванович говорил, что, будь у него братья, а не аспиды[53] в человеческом обличье, он бы кого-нибудь из них попросил с женой своей возлечь, но, коли им тайна сия станет известна, тогда они точно его с трона сместят. Поэтому Соломония должна проявить покорность и сделать, как он велел, потому как никакой ее вины в измене не будет и весь невольный грех он возьмет на себя. И еще сказал, что, коли Соломония воле его не покорится, он с ней развенчается и женится на другой.

— И что же великая княгиня, не покорилась воле мужа?

— Не покорилась. Впервые норов проявила. Наотрез отказалась, — горько рассмеялась старушка. — Я потом другим девушкам и женщинам, что при великой княгине находились, рассказала, что промеж ними произошло, так они сочли, что государь-де Соломонию великому испытанию подверг. Хотел крепость ее веры в Господа и верности супружеской проверить. Так и порешили, что теперь он с ней еще дружнее, чем прежде, жить станет, но вышло-то… вышло… — Она всхлипнула.

Волков взглянул на побратимов, к Браге и Хряку добавились остальные. Все слышали страшную правду, все были свидетелями.

— Уведите детей, — одними губами прошептал Волков, и тут же Булыга с отцом похватали малышей, а Волков нежно взглянул на Настасью.

— Но ведь государь, когда женился во второй раз, обрел долгожданного наследника. Стало быть, Немчин ошибся.

— Ошибся ли? — сощурилась старушка. — По дворцу тогда слух ходил о семи языках, и все Василий Иванович велел отрезать. А Соломония, крепкая в вере, даже в застенках Богу молилась, вот тот ей чадо долгожданное и подарил. И вышло по слову ее. Не сына блуда, не выблюдка родила Соломония в святом месте, а чадо законное, сына государя, который явится однажды во блеске славы своей, и тогда начнется на Руси золотой век, и ангелы будут спускаться с небес и заходить в людские дома, и земля будет плодоносить по четыре раза в год, и цветы райские зацветут, и животные заговорят человеческим голосом.

Писала великая княгиня государю, слезно молила приехать да на чадо полюбоваться, но только он на ее письма не отвечал. А может, и не получал, может, похищал кто те письма, тогда она другим писать стала — тем, кто верным ей остался. Вот и я получила. Тогда уже замужем была за Яковом, что постельничим при дворе служил. Я наперво мужу все как на духу поведала, и вместе мы решили, что негоже-де государю о наследнике не знать. Пусть Елена и села теперь подле него, пусть и венчанная жена, и государыня. Да только наследника родила Соломония.

И тогда пала я в ноги государю. А он как затопает, как заорет. Думала, в землю меня втопчет, так разозлился. Кричал, откуда младенец, когда никакого ребенка двадцать лет не было. Не иначе как от полюбовника понесла стерва! Глаза бешеные, изо рта пена. Кричал, что он ей человека своего верного велел принять, а она по дороге в монастырь невесть с кем спуталась. Говорил-де, знает он, кто отец ребенка, потому как Соломония одному только человеку в целом свете доверяла. Он же ее и до монастыря провожал, он-де и отец. Яков ко мне кинулся, своим телом прикрыл, а царевы ближники меж тем к Василию Ивановичу бросились, стали его умолять успокоиться и подумать. Потому как к тому времени он уже полгода как с новой женой жил, но та все не беременела. Предлагали даже объявить наследником сына Соломонии, чьим бы на самом деле сыном он ни оказался, а то вдруг Елена не родит, а так хоть какой царевич появится.

Я же на полу лежала, смерти ждала. Когда Яков меня поднимать стал, я сделала вид, будто сомлела. Так что меня из царевых палат вынесли и в темнице заперли. Две недели на хлебе и воде сидела, думала, вообще замучают меня ироды, но нет, выпустили. Тогда же великий князь в монастырь своих людей отрядил, чтобы посмотрели на младенца и сказали, есть на нем отметина или нет. Нас же с мужем из Москвы выслали и велели в имении сидеть неотлучно, потому как показания мои могут понадобиться. — Она вздохнула. — Так что опоздал ты с бисером бирюзовым. Спеши в Покровский монастырь, там заточил изверг нашу Соломонию.

— Какая такая отметина? — Юрий Сигизмундович тронул бабушку за рукав, но та только плечами повела, и он был вынужден убрать руку.

— Ясно какая — волчья. — Она развела руками. — Коли человек от Бога отошел, коли отрекся, то спустись к нему с неба ангел, да хоть все небесное воинство, не увидит. Потому как, отрекшись, сам себе назначил видеть бесовское да дьявольское. — Не обращая более внимания на гостей, Настасья занялась своими нитками.

Волков поклонился старушке и, бросив взгляд на застывших в дверях побратимов, вышел из горницы.

Есть никто не хотел. Точно во сне Волков проследовал в горницу, которую хозяева выделили для гостей, грузно опустился на деревянное, застланное вязаными покрывалами старое кресло.

— Почему мой крестный был в доверенных у великой княгини? — спросил он в пустоту и тут же Замятня брякнулся рядом с ним на колени.

— Так потому, что Волковы и Сабуровы в родстве. Ты не знал, что ли? Его потому в охрану при великой княгине и поставили, что он вроде как ей брат троюродный. Родня завсегда вместе. Друг за друга горой. Поедем ко мне домой, я тебя с дочкой познакомлю, Соломонией зовут, она у меня хоть маленькая еще, но, дай срок, вырастет. Я тебе как Господу Богу верю. Если завтра меня казнят, ты дитя мое спасешь. Забери ее, Кудесник, забери кровиночку мою, ты ведь ее не обидишь. Я тебя лучше знаю, чем ты сам себя знаешь.

— Если у царя было худое семя и он не мог быть отцом сына Соломонии, — Булыга говорил полушепотом, но все слышали, — не мог и знал об этом, стало быть, не было у него особенного резону выблюдка из монастыря забирать.

— Так он сам же хотел привести в опочивальню к своей жене другого мужчину, Соломония просто выполнила его волю. — Хряк сел на лавку напротив Волкова.

— Соломония не выполнила его волю. Она отказалась возлечь с тем, на кого указал ее супруг, а потом вдруг сообщила, что беременна. Что он должен был подумать?

Что она запоздало все же решилась исполнить приказ, но только выбрала для этого своего человека.

— А единственным человеком, которому она доверяла, был твой крестный, — помог Митка. — Получается, что у Соломонии родился сын от твоего крестного. Но тогда он никакой не царевич и не представляет опасности для государя! Можем ехать с докладом. Дело раскрыто!

— Он не царевич, а кто тогда царевич? — грустно хмыкнул Волков. — В смысле, если великий князь не мог иметь детей, то ни первая, ни вторая жена родить от него ребенка не могли. И тогда вопрос: законен ли нынешний государь?

— Свят, свят, чур меня. — Митка замахал руками.

— Что же это получается, царевич Георгий от Соломонии не сын государя, но и Иван Васильевич не его ребенок. — Томило оправил красивые кудри. — С другой стороны, если есть два царевича от двух великих княгинь, и оба выб… бастарды, право на стороне старшего, потому как он первый родился и потому как второй брак… Потому как в верных семьях свято хранили ответ инока Вассиана великому князю Василию III на его вопрос о возможности развода с супругой. — Томило откашлялся и произнес по памяти: — «Ты мне, недостойному, даешь такое вопрошение, какого я нигде в Священном Писании не встречал, кроме вопрошения Иродиады о главе Иоанна Крестителя». Потому как святая церковь никогда прежде не признавала разводов.

— Стойте, стойте. Вы говорите так, словно царевич Георгий уже у вас в руках, — вылез вперед Семейка. — Но на деле нет никакого царевича Георгия, а есть бабий треп и ничего больше. Вышедшая из ума старуха плетет невесть что. Да пригласи ты ее в суд, она даже не вспомнит, что сегодня рассказывала. И сродники ее подтвердят, что старая не в себе.

— Согласен. Сведений, прямо скажем, маловато. Я бы еще попробовал найти вторую женщину, получившую письмо Соломонии.

— А смысл, не лучше ли просто доложить, что никакого Георгия у великой княгини не рождалось, Соломония была бесплодной, оттого сама ушла в монастырь, предоставив венценосному супругу полную свободу. — Томило побледнел, косясь на Волкова. — Ты слышишь, Старшой? Никаких детей у нее двадцать лет не было и после не появилось. А что было? — Он на секунду задумался. — Был бабий бунт, те женщины, что вместе со своей госпожой оказались сосланными, начали воду мутить и в Москву писать, с тем чтобы великий князь обратил свой взор на бывшую супругу. Чтобы вернул ее, а заодно и их ко двору. Детей не было, или, если хотите, какая-нибудь монашка согрешила и потом ее из монастыря за то выгнали. Но при чем здесь великая княгиня? Что у нас на нее есть? Бирюзовый бисер, которым расшит сапожок и рубашечка? Да когда у тебя целый сундучок этого добра, неужели ты не поделишься? Кстати, я видел Покров святителя Леонтия Ростовского, над которым трудилась Соломония. Золотом он вышит, янтарем, жемчугом, но ничего бирюзового в нем нет.

— Это потому, что покров сей Соломония вышивала за десять лет до развода, а, если Настасье верить, то Волков привез бисер буквально перед ее отправкой в монастырь. — Парировал Замятня.

— Что же, подводим итог. — Волков чувствовал себя не просто уставшим, а необыкновенно старым. — Нужно ехать в Москву, допрашивать последнюю свидетельницу, если, конечно, та еще жива, разузнать о Немчине, Максиме Греке. Открыть тайную комнату Соломонии, дабы произвести там обыск. До тех пор, пока мы всего этого не сделали, если, конечно, спросят, что да как, отвечать уклончиво, мол, слишком мало данных. И скорее всего, никакого младенца не было, а если и был, к Соломонии Сабуровой отношения не имеет.

Глава 13

ТАЙНАЯ КОМНАТА СОЛОМОНИИ

Едва оказавшись в Москве и наспех переведя дух и помывшись с дороги, Волков заторопился в царские палаты. Алены в доме не оказалось; по словам прислуги, хозяйская полюбовница исчезла вскоре после того, как Юрия Сигизмундовича вызвали в Суздаль. Скорее всего, Малюта сообразил, что Волков догадается, кто шпионил за ним в доме, и поспешил забрать подлюку, дабы та не попала под горячую руку. Меж тем злость на скуратовскую шпионку уже прошла, а без мерзавки в доме было пусто. Теперь ничто уже не держало его в этих стенах, и, горько вздохнув, он направился к Кремлю.

До прихода побратимов в царские палаты оставалось часа два. И это в лучшем случае. Непростое дело — собирать информацию сорокалетней давности. Здесь главный дознаватель уже не торопился, не желая подвергать друзей опасности, подстерегающей их на каждом шагу в Теремном дворце.

После того как Вяземский объяснил, где располагалась тайная горница, Юрий и сам припомнил тяжелый буфет, мимо которого ходил десятки, а может быть, и сотни раз. Великий князь Василий Иванович, приказав забить дверь и заставить ее этой страхолюдиной, поступил абсолютно правильно. Потому что тайно сдвинуть с места сработанный из тяжелого дуба буфет, к тому же доверху забитый серебряной и медной посудой, и потом еще отпереть забитую гвоздями дверь не получится ни у кого. Поэтому Волков и ожидал теперь увидеть буфет на прежнем месте. Тем не менее к его появлению уродливая громадина была решительно отодвинута к противоположной стене, вся посуда при этом без разбору валялась на полу, дверь тайной горницы оказалась распахнутой настежь.

На кровати под пыльным балдахином понуро сидел государь, на коленях которого лежала какая-то книга.

— Ничего тут нет, не стоило и огород городить, — не дожидаясь, когда дознаватель поздоровается с ним, изрек Иван. — Я специально вперед тебя выехал, чтобы первым все осмотреть. Думал, найду какой тайный схо-рон, будет потом чем тебе, окаянному, нос утереть.

— Что ты искал, государь? — Волков подошел ближе и без приглашения, точно равный с равным, сел рядом с царем. — Думал отыскать здесь портрет царевича Георгия в детстве? Или подробные указания, куда мальца отправили и где его теперь искать? Так, если бы этот царевич был на самом деле, в чем лично я сомневаюсь, здесь ты бы не обнаружил его следов, потому как ты же сам мне говорил, что Соломония могла родить только в монастыре. Отсюда же она уезжала, скорее всего, еще даже не догадываясь о своей беременности. Сам ведь знаешь, сам отец, баба иногда по четыре месяца носит, не зная наверняка, что брюхата. Потому как, если бы покойный государь догадывался о ее беременности, разве он бы развелся?

Царь помотал головой.

— В толк не возьму, к чему эта заколоченная комната? Вот рубашку женскую нашел, там, — он покосился на сундук, — еще одежа и шуба, моль почти не тронула. Вот гривна, что на шею вешала. Отчего он, будучи уже женатым на моей матери, все равно приходил сюда? Двадцать лет… я понимаю, думаешь, я бесчувственный. Понимаю, любил, привык. Но все же… я думал, тут ответы, а тут ни-че-го. — Царь встал и, шаркая ногами, точно старик, направился к двери. — Когда закончишь, скажи, чтобы все, что в горнице найдете, предали огню. А здесь… — Он обвел взглядом стены. — Слуга может доверенный жить, телохранитель. Не пропадать же горнице? А с тобой после потолкуем. Устал я, Юрий Си-гизмундович. Ох как устал. — С этими словами царь положил на ложе книгу. Волков машинально прочитал: «Соколиная охота». Не оборачиваясь, государь покинул тайную горницу.

Когда его шаги стихли, Волков увидел, как к разбросанной посуде подошли три служанки, в обязанности которых, по всей видимости, входило привести здесь все в порядок.

В очередной раз дознаватель порадовался, что не привел с собой побратимов. Не хватало еще подвергать их такому риску.

Когда шаги царя сделались неслышны, Волков приступил к обыску, но что он мог найти? Он был уверен в том, что, живя в браке, Соломония была верна своему супругу, а значит, никаких писем от полюбовников здесь не могло оказаться.

Если Настасья Никитична права, после развода Соломония была настолько сбита с толку, что могла вообразить, будто супруг изгнал ее лишь за то, что они отказалась выполнить его приказ впустить к себе в опочивальню другого мужчину. Приказ, который сделал бы ее в одночасье изменщицей и великой грешницей. И задним числом она действительно призвала к себе своего единственного верного человека, дабы зачать от него ребенка. В этом случае опекун Волкова вполне мог быть настоящим отцом царевича Георгия и…

— Я не помешаю? — Тише змеи в траве, в горницу вошел Афанасий Иванович Вяземский.

Волков вздрогнул, потому что тучный Вяземский проделал это так тихо, как, наверное, может приблизиться только бесплотный дух. Правда, от этого духа сильно духманило чесноком, жареным мясом и кислым вином.

— Не помешаешь, чему тут мешать? — Волков сделал широкий жест рукой, мол, вот она, тайная комната, ничего не скрываю, смотри, пока можно.

— Да, много хлопот доставила Соломония Юрьевна, царствие ей небесное. — Вяземский пригладил пятерней волосы. — Но много от нее и радостей, много надежд.

— Какие еще надежды? — Волков отложил в сторону женскую рубаху, которую перед этим рассматривал. — Свидетелей нет, зацепок тоже. Ни тебе писем, ни чего другого. Пришлый немец переписывал местные сплетни для своего государя, а мы теперь расследуем. Смешно.

— Да нет, Юрий Сигизмундович, смешного тут мало. — Вяземский подошел к крошечному окошечку, выглянул во двор, прошелся по горнице. Выглянул из нее, нетерпеливо махнув служанкам, чтобы убирались вон. — Николай Булев, прозванный при дворе Немчином, оставил запись, в которой ясно говорится, что государь Василий III не мог иметь детей. — Он испытующе поглядел в глаза Волкова. — Следовательно, государь Иван Васильевич… — он сделал паузу, ожидая, не продолжит ли Волков, но тот молчал. — Исходя из вышеизложенного, младший из царевичей не может претендовать на престол, пока жив старший, пусть тоже бастард, но человек разумный, умеренный и… всеми уважаемый. — Вяземский погладил окладистую бороду. — Царь Иван еще ребенком отличался крайне неровным характером, склонным к припадкам безудержной ярости. Потом, женившись, он как будто немного обрел почву под ногами, но после смерти своей любимой супруги вот уже сколько лет Иван, — Вяземский понизил голос до шепота, — явно не в себе. Его склонность к жестокости вызывает отвращение и ужас. Ибо сказал патриарх Иерусалимский Марк великому князю Василию Ивановичу: «Если женишься вторично, то будешь иметь злое чадо: царство твое наполнится ужасом и печалью, кровь польется рекою, падут главы вельмож, грады запылают».

— Не пойму, к чему ты клонишь? — Волков поднялся, намереваясь закончить опасный разговор, но Вяземский не дал ему уйти, загородив выход.

— Не знаю, был ли отцом царевича Георгия покойный государь или честный боярин, имя которого ты ныне носишь, но только известно мне, что этот Георгий рожден от великой княгини, которая до поры спрятала сына от людского глаза, чтобы, когда придет его час, мог он воссиять в величии своем. Слушай меня, Юрий Сигизмундович. В дни великого испытания мой род стоял за Соломонию, потому как правда на ее стороне, а не на стороне великого князя, который изгнал добрую жену ради блажи и похотения, ради жены молодой, блудницы вавилонской. Мой отец, а за ним и я обязались защищать царевича Георгия, и когда придет время рассказать ему, кто он есть на самом деле и каково его предназначение.

Соломония велела Юрию Волкову отвезти младенца в Венгерское княжество, где он воспитывался, как это и подобает отпрыску благородного рода, получив необходимое образование. Но там же тот, кому было поручено воспитать младенца, окрестил его в католической вере, что было противно для нашего православного государства. Имя же он ему дал то, что дала ему при рождении сама Соломония, Георгий. Ибо родился он на святого Георгия. Раз в три года боярин Волков привозил казну золота — деньги, на которые князь Янош должен был воспитать царевича. Когда наследник престола вырос и уже мог за себя постоять, ему должны были открыть, кто он такой, и призвать на царство, но как раз в это время царевич Георгий поссорился со своим приемным отцом и исчез на несколько лет. Мы думали, что никогда уже не выясним, что с ним стало.

Каково же было мне узнать, что Георгий не только явился на Русь, но и спас царя Ивана, в то время как имел все шансы убить конкурента, придавив, точно клопа, или просто оставить у разбойников. Ты явился, и мы сразу узнали тебя. Немудрено. — Он тихо рассмеялся. — Твоя внешность — ты очень похож на мать и еще на Волковых. Покойный государь тоже понимал, что, если Соломония родит младенца от единственного, кому она доверяла, — боярина Волкова, это будет удивительный ребенок, ведь Волковы в родстве с князем Всеславом-оборотнем. Оборотнем, который своей колдовской силой в былинные времена защищал святую Русь. Вот какого государя он желал посадить на престол после себя, раз уж не мог произвести его на свет сам. Вот такого государя мы бы хотели над собой видеть.

Когда же ты оказался в Москве, то сразу же начал действовать, будто бы уже знал хотя бы половину правды. Ты явился к Волкову, и он крестил тебя в православие, дав свое имя и фамилию. И в этом тоже было некое чудо. Ведь Юрий и Георгий — одно имя. Ты показывал чудеса проницательности, расследуя самые сложные дела, при этом ты был милосерден и добр к людям. Когда государь догадался, кто ты есть на самом деле, Малюта тайно установил за тобой слежку. И что же, из этой слежки мы узнали, что ты еще сильнее, чем мы о тебе думали. Ты быстро поднимался по служебной лестнице, так как тебя воспитывали править…

— Кто придумал послать меня в монастырь, где люди еще помнили оборотня Волкова? — не дожидаясь окончания истории, невежливо перебил говорившего дознаватель.

— Я хотел, чтобы ты сам догадался о том, кто ты. — Вяземский привычно погладил бороду. — Ты ведь до сих пор все порученные тебе дела распутывал. Вот я и подумал, если приеду к Юрию Сигизмундовичу и напрямик скажу, мол, ты законный царевич, смести Ивана и правь нами, ты, пожалуй, сочтешь меня чокнутым. Другое дело, если сам раскопаешь. Взвесишь, обмеришь, попробуешь на зуб. У Ивана, конечно, есть семья и наследник, но его права ничто в сравнении с твоими. Ты же со временем женишься, и у тебя появятся совершенно законные наследники. А что? Соберем красавиц со всего царства-государства, выберешь ту, что по сердцу придется. Замятня Иванович — верный человек, все эти годы растил для тебя новую Соломонию Сабурову, чтобы исправилась ошибка, чтобы второй шанс появился.

— Значит, Замятня участвовал в заговоре? — Волков невесело усмехнулся, припоминая, каким увальнем всегда считал Сабурова.

— Все Сабуровы знали о рождении наследника престола. — Вяземский вздохнул. — Волковы в родстве с Сабуровыми, полагаю, что, когда ты прибыл в Москву в свите Ивана, твой отец первым делом сообщил им о том, что ты жив и здоров и скоро свергнешь ублюдка Глинской и займешь подобающее тебе место. Поэтому, когда у Замятии родилась дивной красоты девочка, он вопреки всем страхам назвал ее Соломонией. Но это не означает, что ты обязательно должен жениться на этой девочке. — Вяземский рассмеялся. — Ты теперь царь, тебе и решать. Мы же — твои смиренные рабы, обязаны подчиниться любому твоему решению.

— Если Замятня все это время был на моей стороне, отчего же тогда он согласился опоить меня и моих людей маковым взваром? Чтобы после отдать нас, бесчувственных, толпе?

— Он не мог! — Вяземский вскочил с места, порывисто осеняя себя крестным знамением. — Никто из наших не мог сделать такого!

— Однако сделал, и полагаю, ты это знаешь.

— Знаю лишь то, что он опоил твоих людей, но тебя он не стал бы травить. Пойми же ты — я просто хотел, чтобы ты расспросил людей из окрестных деревень, чтобы все понял сам, чтобы сопоставил. Думаю, это он — Иван. — Вяземский замолчал, переводя дух, на его лбу появились капельки пота. — Скорее всего, царь как-то узнал наш замысел и заставил Замятию взять с собой в монастырь маковый взвар. Если бы он отказался наотрез, теперь мы бы даже не знали, где его похоронили. Наверное, он сделал вид, что согласен выполнить приказ, а на самом деле и не собирался никого травить.

— Если я правильно понял, он не опоил меня просто потому, что я внезапно уехал из монастыря, мои же люди приняли на себя все зелье.

— Если бы случилось так, как хотел Иван, и народ ринулся к монастырю, с тем чтобы поднять на колья оборотня, чем бы это, по-твоему, закончилось? Никто из твоих людей все равно не являлся Волковым. Никто из них даже не похож на тебя. Впрочем, даже если бы кого-то из них по оплошности и убили бы, приняв за тебя, он погиб бы, защищая твою драгоценную жизнь. А это для воина всегда было самым важным.

Сорок лет назад Соломония не просто передала своего сына Волкову: одновременно с ним от Покровского увозили еще двоих мальчиков. Их приемные родители получили по бочонку золота каждый. На это золото они должны были отстроиться в новом месте. Дабы в достатке и радости, подальше от дворцовой суеты, воспитать приемышей. При этом Соломония все так устроила, что даже приемные родители не знали, кто из детей настоящий наследник престола, а кто нет. Раков просто выдал каждому по ребенку и велел беречь пуще, чем зеницу ока.

— Почему же тогда ты так уверен, что я и есть тот самый потерянный царевич? Почему им не может быть мой друг детства — Кудеяр Тищенков из Белева или Кудеяр Марков из Курска?

Какое-то время Вяземский подавленно молчал, Волков понял, что задал правильный вопрос.

— Если скажу, что ты похож на Соломонию, ты не поверишь, поскольку, насколько я знаю, с нее не писалось портретов. Сабуровы в родстве с Волковыми, а ты похож на Волковых и чем-то на Сабуровых. Замятня это сразу приметил. Я рассуждал, что Волков потому и забрал тебя и увез в Трансильванское княжество, что твердо знал, какой из детей его сын, и хотел лично доставить чадо до места. И еще потому, что именно тебя сделали бастардом князя и ты получил образование, достойное правителя. Мы, конечно, наблюдали за Тищенковым и Марковым, но… полагаю, ты и сам догадался, они были нужны на тот случай, если правда выплывет наружу и нужно будет пролить чью-то кровь.

— А если все-таки царевич один из них?

— Я думал над этим. — Вяземский опустил голову. — Все это время каждый из них вел себя так, словно хотел доказать всему миру, что именно он-то и есть потерянный царевич Георгий, истинный царевич. Но разве так поступает настоящий наследник престола, вынужденный соблюдать инкогнито? Разве знающему свои права человеку нужно орать о своем происхождении? Дожидаясь, когда об этом донесут, и за дело возьмется Малюта? Нет и еще раз нет. Так ведут себя те, кому на роду написано работать прикрытием. Своим неосторожным поведением они все это время защищали тебя, того, кто должен был затаиться до определенного времени. И вот теперь твой час пробил, и я предлагаю тебе царство!

— Русь под оборотнем? — Волков криво ухмыльнулся.

— Лучше под добрым оборотнем, чем под бесноватым кровопивцем, — не моргнув глазом ответствовал Вяземский. — Только быстро думать надо. Иван все знает. Сейчас он слаб. Один точный удар — и ты на престоле. Стрельцы тебя любят и поддержат. Волковы хороший род, надежный. Кто поднимется с протестом, обломаем, если понадобится, с корнем вырвем, сам знаешь, что в таких случаях делается. А Иван, что Иван, коли казнить побрезгуешь, пусть в монастырь уходит, он давно об этом мечтает. Всем будет лучше. И главное, помни: промедлишь, покажешь слабину, все потеряешь, Иван всех твоих ближников с семьями, — он провел ребром ладони по горлу. — Он это любит, даже детей малых не пощадит. Уж я нагляделся на его зверства.

— Я должен подумать. — Волков сел на лавку, демонстративно отвернувшись от собеседника.

Могла ли Соломония быть его матерью? Что он вообще знает про свою мать? Странно, что до сих пор что-то мешало ему выспрашивать или даже думать о женщине, подарившей ему жизнь. Сначала он считал, что она была одной из многочисленных полюбовниц его отца. Собственно, он всегда знал о своем незаконном происхождении и не роптал. У каждого своя судьба. Одному родиться в хоромах, другому — в бедняцкой хижине. Вот же его друзья — дети стражников и кухарок — живут себе, не тужат, а ему еще и повезло — не каждому достался отец-князь. Да еще такой добрый и заботливый.

Отец сказал — знай свое место, и он старался быть достойным того места, которое ему было от роду дано. Впервые он услышал, что его мама была русской, когда на уроке языка русичей отказался учить произношение, уверяя учителя, что достаточно и того, что он понимает, что говорят ему, и русские без особого труда разбирают его речь. К чему нужно говорить так чисто, словно он настоящий русский? «Потому что твоя мама была русская», — просто ответил отец. А потом вспомнил, что время от времени наезжающий к ним в гости русский боярин Волков принимался в замке на правах родственника. Юрий, или тогда Габор, знал боярина Волкова, наверное, со своего рождения и оттого никогда даже не задумывался, кем ему приходится этот красивый, статный человек. За детскими играми и потехами мальчику не приходило в голову, что Юрия Волкова нет на их семейном древе, следовательно, его имя должно быть на древе матери. Иначе какой же он родственник? И тут еще одна загвоздочка, Габор был бастардом, то есть его родителей не благословляли в церкви, а какой русский боярин станет мириться с тем, что женщина его рода проживает или проживала в незаконной связи, пусть и с князем? Грех есть грех. Даже если такое и случалось и правда выплывала наружу, непутевую тотчас изгоняли от семьи, забывая о ее существовании, ибо сказано: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну»[54]. Женщину, которая сошлась с мужчиной до брака, закопали бы по груди в землю и после всем миром затоптали бы ногами, пока из нее дух не вышел. А если добрые родители и не согласились бы предавать свою дочь столь лютой смерти, ее бы либо выдали замуж за человека, который был бы ей неровней, либо изгнали из дома и забыли о ней так, словно она никогда и не рождалась на свет белый. Волков же каждые три года приезжал проведать юного бастарда. Почему в то время это не казалось ему странным? Может, потому, что в детстве ребенок приучается воспринимать окружающее как должное.

Не удивило его и то, что, когда в замке появился Дружина Тищенков с десятилетним Кудеяром, мальчика первым делом определили в свиту к юному Габору. На уроке русского, который Кудеяру был без надобности, Габора заставляли не просто произносить русские слова, но делать это так же чисто, как это делал Кудеяр. Ну, русский язык — ладно, отец тоже знал этот язык, хотя и не добивался правильности звучания. А вот зачем от него требовали знаний законов? Зачем учили править? Для чего он должен был вникать в сложные правовые вопросы владения землями и иным имуществом и уметь искать решение самых сложных вопросов? Неужели только для того, чтобы разбираться с отцовскими арендаторами? Одно время он полагал, что его готовят стать управляющим имения, но потом понял, что мачеха никогда не попустит подобного.

Кстати, мачеха, именно из-за нее, из-за ее вечных придирок и непрестанных жалоб, он в конце концов был вынужден сбежать из дома и стать разбойником. Теперь, вспоминая детские годы в горном замке Поенари, Волков вдруг понял очевидное: вся та роскошь, в которой он жил, все эти выписанные к нему из лучших университетов Европы учителя, прекрасное оружие, породистые лошади, все это богатство никак не вязалось со скудным хозяйством отца. А ведь он точно знал, сколько тот собирает налогов, сколько и на что уходит, и ни разу не сопоставил с тем, что расходы в замке были несопоставимо выше доходов.

Припомнилось и другое: раз в три года, во время посещения Волковым Поенари, в замке устраивали праздник в честь дорогого гостя. Неделю столы ломились от яств, а Габор получал какой-нибудь удивительный подарок. Прежде считал, что отец устраивает пир в честь Волкова, но теперь догадался, что никакого пира бы не было, если бы раз в три года Волков не привозил бочонок русского золота. Габору прощались все его самые дикие выходки не потому, что тот был княжьим сыном, для обитателей Поенари он был и оставался агнцем с золотым руном. Вывод: он вполне мог быть сыном Волкова, который излишне щедро обеспечивал жизнь своего незаконнорожденного отпрыска, но вот был ли он сыном Соломонии?

Предположим, что все три младенца получали раз в три года по бочонку золота. Расточительно, но разумно. Попробуй теперь отгадай, кто наследник, идя по золотому следу? Три младенца — и следа тоже три. А ему нужен один. И Вяземский ждет ответа. Задачка.

Он еще раз припомнил документы по делу, и сердце болезненно сжалось: в то время, когда он убежал от приемного отца, Соломония была еще жива. Если бы он знал правду еще тогда, он бы приехал в монастырь и получил ее благословение. Или, как раз наоборот, понял бы что все его «величие», все права на трон не более чем фантазия. Юрий искоса глянул на сидящего в стороне и словно поджидающего богатую добычу Вяземского, прикидывая, удастся ли по-быстрому собрать побратимов со всеми их семьями, чтобы увезти. Куда? В Трансильванию? В замок Поенари? В Европу? В непроходимые леса Сибири, где можно затеряться так, что жестокий царь не найдет даже следа?

Нет, без средств такое не сделаешь, тем более по-быстрому, когда на хвосте висят ищейки Малюты. Да и о Тищенкове и Маркове следовало подумать: исчезни он, Иван примется за них.

— Шел бы ты, Афанасий Иванович, в свои покои. — Волков принюхался. — Царь сюда идет.

О том, что Вяземский тут же вскочит с места, Юрий нисколько не сомневался, уж слишком смачно тот рассказывал про оборотней. Наверняка ждал чего-то подобного, ну не обращения в волка прямо в царских палатах, так хотя бы выдающегося волчьего нюха. Поэтому, вскочив с места, он отвесил кривой поклон и заторопился покинуть опасное место.

Теперь нужно было действовать умно и без спешки. Давно решивший для себя, что Волков — царевич Георгий, а значит, реальная угроза его правлению, Иван, скорее всего, приказал не выпускать дознавателя из дворца. Таким образом, у Волкова оставался всего один путь К отступлению — подземелье, оттуда, если постараться, Юрий уже мог бы найти выход. Но не получилось бы так, что, пока он спасает свою головушку, его друзья явятся в Теремной дворец и будут там схвачены стражей.

С другой стороны, даже если он каким-то образом проскользнет мимо охраны и окажется за пределами Кремля, откуда ему знать, с какой стороны подойдут его люди? Он ведь не приказал им выбрать какой-то определенный маршрут и следовать только ему. Получалось, что единственное место, где он может собрать их всех вместе, это как раз Теремной дворец, куда он велел им явиться.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Волков вышел из комнаты Соломонии и прогулочным шагом направился в сторону выхода. Кивнув стоящим на посту стражникам, он миновал длинный коридор, украдкой заглянув в большую залу, где ожидал приема государя какой-то иноземный посол со свитой.

Нет, незаметно уйти не получится, но если не уйти, то, может быть, хотя бы попытаться подать знак, чтобы побратимы не попались в расставленную им ловушку. Легко сказать, да трудно сделать, вот когда бы пригодилась способность оборачиваться зверем или птицей. Превратился бы теперь Юрий Сигизмундович малой пичугой, да и проскользнул мимо охраны. Волков вышел на крыльцо, возле которого, как обычно, толпился народ, и с тоской взглянул на небо. В чистом, по-весеннему голубом небе парил белый голубь.

— Стать бы мне этим голубем да улететь куда подальше, — мечтательно произнес дознаватель, и тут же стрела пробила крохотное тельце птицы, и оно рухнуло в снег. — Чур меня, чур. — Волков отступил, слыша смех стражников, должно быть, какому-то нехристю доставляли удовольствия мучения божьей птицы.

Оставалось последнее — идти к царю и как-то внушить тому, что никакого царевича Георгия никогда не существовало на этом свете. И если тот поверит, есть шанс, что удастся хотя бы спасти ребят. Волков развернулся на месте и тут же натолкнулся на стоявшего за его спиной толстого боярина. Мгновение, он отстранился, произнося извинения, и тут же его глаза встретились с заискивающими глазками Замятии.

— Прости и ты, Кудесник, но я… вот он я… в смысле, поговорить надо.

— Да ты же под арестом! — вытаращился на Сабурова Волков.

— Уже нет. — Замятня облизал толстые губы.

— Ты убил моих людей? — Волков схватил Замятию за грудки и встряхнул.

— Что ты, что ты, Юрий Сигизмундович. Живы твои, скоро явятся, — зачастил он, косясь на смотрящего на них с подозрением стражника, — просто мне с тобой до их прихода потолковать нужно.

Волков отпустил Замятию, кивнув ему следовать за ним. И вот они уже в тайной горнице великой княгини Соломонии.

— Вот оно как, стало быть… — Открыв рот, Замятня разглядывал стены, сплошь покрытые гобеленами. — Тайная комната, из которой Соломония слушала, что говорят ее мужу, и после советовала, как следует поступить. — Он с интересом водил взглядом по иконам в углу, по мягкому ковру на полу, по полке с книгами и изящному столику с письменными принадлежностями.

— Ты сказал, что у тебя есть разговор ко мне, — напомнил Волков, которого все еще трясло от самой мысли, что этот рохля снова каким-то непостижимым образом обвел вокруг пальца его побратимов.

— Я, собственно, вот о чем. — Сабуров вытер нос рукавом. — Конечно, я предатель, подосланный к тебе Скуратовым, и гореть мне за это в геенне огненной, как горит там до сих пор Иуда. — Он опустил голову, но тут же словно опомнился и, взглянув на Волкова из-под ровно подстриженной челки, продолжил: — Я, собственно, о дочке своей пекусь, дочка моя родная. Пропадет маленькая. Спаси ее, Кудесник, а уж я отслужу тебе верой и правдой.

— Ты говорил, если тебя осудят по делу Соломонии, всю семью изведут и вместе с ними дочку, которую тогда же ты мне предлагал в жены, — напомнил ему Волков. — Но тогда ты не упомянул, что Малюта подучил тебя следить за мной и моими людьми и вручил тебе зелье, при помощи которого ты отдал бы нас, сонных, толпе. А посему за что тебя казнить? Ты все сделал верно и не виноват, что я своим волчьим чутьем учуял неладное и убрался из монастыря. Вот и теперь ты сбежал из-под стражи. Причем не просто стражи, ты умудрился обвести вокруг пальца мой десяток. И если сделал это без крови, то прими мое тебе в том почтение. Получается, что ты молодец и достоин награды.

— Награды… — Замятию аж передернуло. — Знаешь, какую награду мне приготовили за мое предательство? Мою единственную дочку, радость всей моей жизни, мою красавицу, Иван нынче же приказал привести в его опочивальню. В тот день, когда мы с тобой оказались в доме Потакина, мою кроткую голубицу забрали из родительского дома и доставили в Москву. Сегодня ее попарили в баньке, обрядили в драгоценные одежды, и к ночи царь призовет моего ребенка. — Он не выдержал и всхлипнул. — Христом Богом прошу, помоги, Кудесник.

Волков словно лишился дара речи. Какое-то время он смотрел на несчастного отца, не зная, что и сказать.

— Дочку мою Вяземский с Малютой несколько лет тому видели и говорили, что вырастет — первой красавицей станет. Я еще, дурак, радовался, думал, не случайно Соломонией чадо окрестил. Думал, что, коли помрет государыня и царь призовет к себе девиц на смотрины, тогда эти в два голоса назовут имя моей доченьки. Но царица жива, а моей Соломонии всего восемь лет!

— Ты тоже предлагал ее мне в жены, — напомнил Волков, — или знал, что я не вернусь из Суздаля.

— О том, что не вернешься, не знал. — Сабуров помотал головой. — Вот те крест святой, что не знал, не ведал. Малюта сначала велел просто втереться в доверие, прикинуться, будто напуган до смерти. Но ты ведь и правда ехал расследовать дело моей тетки, так что мне и врать не пришлось, дрожал как осиновый лист и за дочку, конечно, тоже переживал. А опоить тебя приказали, это когда уже мы в монастырь собирались, Малюта-кровопивец мне пузырек всучил. Но я ведь и тогда знал, что таких, как ты, как Волковы, в общем, никакие зелья не берут. Так что ты ничем не рисковал.

— Оборотня не берут зелья? — Волков какое-то время раздумывал над столь неожиданной сентенцией. — А что скажешь об опоенных тобою моих побратимах? Думаешь, я бы простил тебе их смерти?

— Ты исчез, так что, даже если бы в монастырь и явились с вилами да кольями, никаких волков они бы все одно там не нашли, а покушаться на жизнь царевых опричников, не-е, деревенские на это неспособны. Да и я бы рядом был, неужели с мечом не выстоял бы против сиволапых?

В то, что Замятня стал бы защищать опоенных им же ребят, Волков, разумеется, не поверил, сбежал бы, скорее всего, только пятки бы сверкали. Поэтому дознаватель поборол естественное омерзение и переключил мысли с Замятии на невинного ребенка. Меж тем Сабуров еще бормотал что-то, должно быть, пытаясь оправдаться перед Волковым, но тот больше не слушал.

— Где держат Соломонию, знаешь?

— Знаю. — Он кивнул в сторону царской опочивальни; как обычно, у дверей дежурили стражники, пройти мимо которых было невозможно. Зато теперь Волков знал, что туда же можно проскользнуть из тайной комнаты великой княгини Соломонии через секретную дверь.

Точно в тумане, Волков прошел через комнату Соломонии к тайной двери, ведущей в царскую опочивальню, потянул за ручку сначала тихонько, потом сильнее. Потряс несильно, раскачивая замок. Вдруг дверь дрогнула, но пошла не на Волкова и не от него, а непонятным образом спряталась в стене. Юрий отодвинул преградивший ему путь ковер и оказался в спальне Ивана.

Несмотря на то что спаленка — место сугубо интимное и посторонних туда обычно не приглашают, опочивальня царя была огромной залой с широкой кроватью под узорчатым балдахином в углу. Здесь же Иван принимал людей, с которыми нужно было потолковать с глазу на глаз, так как считалось, что в царской опочивальне невозможно подслушать. Должно быть этот обычай завел еще прежний государь Василий Ш, когда жил в ладу с мудрейшей Соломонией.

Теперь царь Иван снова призвал в свои покои Соломонию Сабурову, восьмилетнюю девочку, которая должна была ответить перед ним за грехи ее двоюродной бабушки, равно как и за весь свой невольно согрешивший против трона род.

Хорошенькая востроглазая девчоночка в расшитом крупным жемчугом сарафане и огромном кокошнике, надетом поверх распущенных рыже-каштановых волос, сидела, съежившись на полу в углу опочивальни. Девочка с тряпичной куколкой, чем-то похожей на нее саму, дрожала всем телом и ожидала смерти. Увидев отца, она испустила тоненький вздох, но от страха так и не смогла подняться с места. Не смея зайти в опочивальню, Замятня так и остался на пороге, Волков же пересек комнату и, обняв девочку, вынес ее в тайные покои великой княгини Соломонии.

— Кощунство! — только и мог произнести он, гладя девочку по голове, с которой заботливый отец уже стащил тяжелый кокошник.

— Выведи ее отсюда, Кудесник, беги с ней, с кровиночкой моей. А я уж буду стоять до последнего, — шептал Замятня. — Подрастет, будет тебе жена, краше которой на всем свете не сыщешь. Я ведь тебя давно знаю, ты ее не обидишь, тебе я доверяю. А коль примешь шапку Мономаха, если вступишь на престол законным наследником, будет вторая Соломония подле тебя и восстановится справедливость, — шептал Замятня, все еще не выпуская дочку из своих объятий.

— Заберем ребят и все вместе двинем отсюда, — потряс его за плечо Волков. — Что же тебе здесь на смерть оставаться?

— Волком обернусь, — невесело хмыкнул Замятня. — Сабуровы с Волковыми в родстве, отец, правда, всегда говорил, что я в материнскую породу пошел, рохля, толстый, таких волков не бывает, но я знаю, в самый страшный момент даже такой некудыка, как я, если, конечно, в нем это заложено, может превратиться в волка. А в нас с тобой одна кровь — волчья, пусть моя и пожиже, пусть и…

— Жирнющий волк из тебя получится. — Только теперь Волков заметил стоящего в дверях Томило Чулкова.

— Где наши? — спросил дознаватель, краем глаза заметив, как съежился Замятня.

— Прости, что опоздали, упустили нашего пленника, ушами прохлопали, а он и сбежал. Ума не приложу как. Не иначе сквозь землю провалился проклятый. Пока искали, пока людей расспрашивали, время и ушло. Но теперь все в сборе, и он, гнида, вижу, тоже здесь.

— Всем нашим нынче же бежать придется. — Волков говорил тихо, невольно прислушиваясь к звукам дворца. — Через подземелье пойдете, там можно выбраться. Я постараюсь пока Ивана отвлечь, а ты бери девочку, собирай всех наших и уходите вместе с семьями, с домочадцами. Никого не оставляйте супостатам на растерзание. Дом мой в лесу знаете, вот туда и держите путь. Если через три дня я туда не подъеду, сами решайте, куда и кому. Здесь оставаться доле невозможно.

— А этот? — Томило одними глазами показал на Замятию, но у «жирного волка» тоже был слух что надо.

— Этот, — Волков поглядел на Сабурова, — этот вас прикрывать станет. М-да, с мечом в руках. На худой конец, забьете его тушей лаз, через который уходить станете. Хоть какая-то польза.

— Я с ребенком и до подземелья не доберусь, слишком приметно. — Томило оглядел покои и, метнувшись к сундуку, склонился над ним. Минута, и, сняв полушубок, Чулков вдруг напялил на себя сарафан Соломонии. — Что уставилась, быстро застегни крючки, — бросил он готовой расхохотаться девочке. — Да не так, а чтобы как юбка свисал, великая княгиня, поди, ниже меня ростом, коли стражники увидят, что у меня сапожищи из-под подола торчат, точно полюбопытствуют, кто такая. А ты, Юрий Сигизмундович, на голову мне что-нибудь поищи. И для тепла еще шубейку, что ли, какую… чай, не лето красное. Скажут, баба с ума рехнулась. Ну да ладно, в своем пойду. И девочке тоже, ах вот же телогреечка, сойдет, платок еще вот тот давай. Та-а-ак… Женщина с девочкой — это нормально, никто и внимания не обратит, решат, что просительница с дочерью. — Поискав в комнатке, Волков действительно обнаружил еще платок и накидку с меховой опушкой.

— Бороду бы сбрить, но да ладно, платком прикрою, никто и не заметит. Ой, грехи наши тяжкие.

Соломония наконец застегнула все крючочки, и Томило накинул себе на голову платок, после чего, присев на корточки рядом с девочкой, застегнул на ней телогрейку.

— Пойдешь с Томило, он хороший человек, — вложив ручонку малышки в изящную руку Томило, объяснил Соломонии Волков.

— А тятенька? — Зеленые глаза девочки с удивлением уставились на Волкова. Почему-то ее совершенно не смущал тот факт, что этот незнакомец вдруг взял на себя право распоряжаться ее жизнью.

— Тятенька с вами подойдет, не бойся.

Когда Томило с Соломонией и Замятней скрылись в одном из многочисленных коридоров дворца, Волков демонстративно подошел к стражникам, дежурившим у опочивальни государя, и поинтересовался, не там ли он. Оказалось, что Иван заперся в библиотеке. Кивнув служивым, Юрий сократил путь, переходя по черным лестницам для слуг. Несколько раз ему навстречу попадались бабы с корзинами стираного белья, и истопники, в чьи обязанности входила своевременная доставка дров по всем палатам да чистка каминов. Те удивлялись, торопливо отступая, и кланялись непонятно как оказавшемуся здесь барину, но никто не спешил заступить ему путь или попросить убираться подобру-поздорову.

У двери в библиотеку также обнаружились два стражника. Но Волков показал выданный ему царем особый пропуск, сообщив, что государь-де давно уже ждет его, после чего один из стражей вежливо постучался в резную дверь.

Глава 14

БЕГСТВО ИЗ ТЕРЕМНОГО ДВОРЦА

Выйдя из тайной комнаты великой княгини Соломонии, Томило взял на руки Соломонию и пройдя через большой зал, в иное время служивший приемной, свернул на лестницу и, спустившись на один пролет, встретил как раз входящих в терем побратимов. После короткого перемигивания и условных знаков Томило устремился в сторону подвала, и вскоре за ним неспешно и порознь, чтобы не вызывать подозрений, последовали и остальные. Умненькая Соломония делала вид, будто бы заснула, и, нежно прижимая ее к груди, Томило прятал свою бороду в густых волосах сомлевшей девочки. Видя их, стражники приосанивались, невольно заглядываясь на высокую статную барыню с дочкой на руках. Первая заминка возникла, когда Томило с Соломонией на руках и следовавший за ними по пятам Замятня добрались наконец до двери, ведущей в подземелье.

Ночью здесь можно было заметить стражников, днем же двери были отперты, так как туда то и дело входили самые разные люди и не было никакой возможности проверить у всех разрешение. Кого-то посылали в винный погреб, кто-то выкатывал бочонок меда или брал иные припасы для стола. Но когда трое беглецов попытались незаметно проникнуть в подвал, навстречу им оттуда как раз выходил рослый детина, судя по одежде, служащий в Постельном приказе, который удивленно воззрился на несущего девочку Томило.

— Ты, боярыня, кажись, попутала чего, — вытаращил он красные от выпитого вина зенки на Чулкова. — Коли тебе выйти из дворца нужно, на то крыльцо имеется. А ходить сюда, да еще и с ребенком… — Он попытался заглянуть в светлые глаза Томило, рука его при этом дотронулась до его зада. Мгновение они играли в гляделки, когда Замятня вдруг бесшумно зашел за спину к незнакомцу и вырубил того, ударив рукоятью меча по затылку. Детина обмяк, и Замятня обхватил его поперек талии и поволок в подвал. Спустив Соломонию с рук, Томило пригнулся и прошел вслед за ними. Если бы в этот момент в подземелье оказались другие люди, беглецам пришлось бы тяжко. Теперь они бы, даже если хотели, не могли повернуть назад.

Подвал был освещен слабым светом закрепленных на стенах масляных светильников; пока Замятня прятал в кладовке потерявшего сознание опричника, Томило метнулся к дверям и, выглянув, поманил рукой как раз в это время появившегося на этаже Хряка. После того как Лешка прошел в подвал, Томило велел ему ждать остальных и сам, взяв за руку Соломонию, направился в первый открывшийся им коридор. В кремлевском подземелье Томило оказался в первый раз и понятия не имел, какой проход может привести их к свободе, но на всякий случай повел Соломонию в сторону самого темного коридора, желая как можно скорее скрыться от глаз стражников и приходящих в подпол по каким-то своим надобностям слуг. Ему не нравилось, что по пятам шел уже два раза обманувший их Замятня и у этого самого Замятии был меч. Но да выбирать не приходилось, и Томило решил, что в самом пиковом случае ему предстоит угробить отца на глазах дочери. Последнее ни в коем случае не вязалось с его планами, но да своя жизнь дороже. Бабьи юбки непривычно путались в ногах, собираясь в тяжелые складки, мешали идти, так что Томило начало казаться, что в решающий момент проклятый сарафан спеленает его, как младенца, но избавляться от маскарада было не время. Томило не знал, что ждало его наверху, женщина же всегда выглядит безопаснее, нежели мужчина, к тому же если у нее ребенок на руках. Случись им, выбравшись из туннеля, натолкнуться на стражу, враги скорее бросятся на вооруженного Замятию, решив, что с беззащитной боярыней можно будет разобраться позже. И тогда уж он…

Судя по приглушенным голосам и шорохам, в подземелье уже спустились все или большая часть побратимов. Замятня снял со стены фонарь, но Томило знаком остановил его, показав, что свет им не понадобится. На самом деле фонари висели только в самом первом подвальном зале, где располагались кладовки со съестными припасами и другие хозяйственные помещения, но и неосвещенные коридоры нельзя было назвать полностью темными, откуда-то сверху или сбоку проглядывали лучики света. Зажги здесь Замятня фонарь, Томило бы ни за что не разглядел этого пробивающегося света.

— Идем все вместе, — почти мурлыкнул себе под нос Чулков, но его все равно услышали. — Свет не зажигать. — Он подождал, пока его слова пролетели по цепочке к тому, кто замыкал процессию, после чего, держа девочку за спиной, крадучись, точно кот, он направился в темноту.

Куда же это они попали? Томило не часто бывал в Теремном дворце и плохо представлял теперь, что находится над ними. В какой-то момент лучик сверху упал на плечо Томило, и он вдруг явственно услышал женский голос.

— Слышала скрип?

— Какой еще скрип?

— Ну, словно ходит кто за стеной?

— Да полно тебе, матушка царица, кому там ходить? Наверняка стражники у дверей шепчутся, скучно им все время навытяжку-то стоять, вот и точат лясы.

— Да не там, дурья башка. Вот же, прямо под нами. — Над головой у Томило послышался скрип: наверное, служанка встала на колени, силясь услышать хоть что-нибудь. Чулков застыл, боясь шелохнуться. В этот момент где-то наверху послышались шаги, глухо ухнула дверь, женщина в комнате, наверное, вскочила на ноги, он услышал ее торопливые шаги.

— Ничего не слышу, государыня. Может, мыши.

И тут Хряк чихнул.

Наверху раздалось сразу два взвизга, и тут же раздались тяжелые торопливые шаги, словно кто-то вбежал в светелку. Не зная, что делать дальше, Томило поспешил воспользоваться шумом и пошел дальше, таща за собой перепуганную Соломонию.

— Нет никого, государыня! — несся вослед им приглушенный басок.

— А что внизу?

— Знамо что, подвал внизу.

— Так это Малюта-мерзавец послал своих топтунов подслушивать нас! Озолочу того, кто мне из подпола скуратовскую крысу добудет!

Томило припустил вперед, почти не разбирая дороги и не думая о том, как будет воспринято их бегство наверху. Узкий коридор превратился в относительно светлую площадку с тремя идущими в разные стороны черными, похожими на норы коридорами.

— Я не пойду туда, дядя Томило. Страшно! — схватила Чулкова за рукав Соломония.

— Не бойся, маленькая. В темноте не страшно, нас там не найдут, а здесь мы как на ладони. — Обняв девочку за плечи, он устремился в крайний слева проход. Сзади раздавались шаркающие шаги идущих за ними ребят.

— Стражники сейчас явятся, — зашептал, догнав их через несколько шагов, Замятня.

— Не явятся, стражники не имеют права покидать свои посты, сначала они призовут других стражников, те доложат начальству. Если поднажмем, вполне успеем оторваться.

Хряк прошел вперед и, встав перед Томило, возглавил процессию.

— Если они явятся сюда, прихватят с собой свет, — напомнил Томило.

— Пусть сначала догадаются, в какой проход мы нырнули.

— Эй, кто там внизу? — послышался недовольный мужской голос над головой. — А вот я сейчас пальну по полу, пусть потом стража разбирается. — Томило схватил в охапку Соломонию, закрыв ее своим телом, но выстрела не последовало, Хряк тянул его куда-то в темноту, и он был вынужден подчиниться.

Вскоре голоса и вообще какие-либо звуки над головой прекратились, побратимы поняли, что миновали жилые помещения дворца. Тем не менее кошмар не закончился, а, казалось, сделался ощутимее. Под ногами хлюпало, было слышно, как где-то в темноте капает вода. При этом пахло так, словно рядом кто-то складывал здесь дохлятину. Соломония старалась закрыть рукавом нос, и Томило радовался тому, что не видит того, почему ему приходилось здесь идти. Наверняка под ногами полно дохлых крыс, а может быть, и чего похуже. То и дело он наступал на что-то мягкое, всякий раз при этом шепча молитву и стараясь не напугать еще больше послушно идущую рядом с ним девочку. Зато коридор здесь расширился и его своды сделались такими высокими, что Томило наконец позволил себе выпрямиться в полный рост. И тут же ощутил чье-то холодное дыхание рядом. Словно кто-то невидимый и, скорее всего, мертвый стоял за его спиной, пытаясь прошептать что-то в ухо. Ощущение было таким сильным, что в первую секунду Томило дернулся и обернулся. Но никого не увидел. Мурашки поползли по спине, руки сделались липкими от пота. Томило снова зашептал молитву, испуганно оглядываясь по сторонам. Но ничего более страшного не происходило. Он снова выпрямил спину, и снова его лица коснулся знакомый холодок. Теперь Томило жалел, что не догадался прихватить с собой из покоев великой княгини свечей с огнивом, наверняка они там были, как не быть. Теперь бы по тому, в какую сторону отклоняется пламя, он сумел определить, откуда сквозняк. Немного подумав, Томило послюнявил палец и поднял его над головой, сквознячок тут же выдал себя.

— Дует справа, — шепнул он идущему впереди Хряку. — Как только обнаружится проход, иди туда.

— Добре. А Юрий Сигизмундович как сказал, догонит ли нас?

— В лесном доме через три дня встретимся, — прошипел Томило и потом, повернувшись к идущему за Соломонией Замятне, повторил ему то же, попросив передать дальше. Сообщение полетело по цепочке назад.

— Что же он, один наш отход теперь прикрывает? — До Хряка наконец дошло. Он остановился, шумно выдыхая. — Я так не могу.

— Приказ, — прошипел Томило. — Думаешь, мне так приятно в бабьем платье драпать?

— Что же делать? Что ж я сразу не спросил, теперь бы уже был с ним, стояли бы спина к спине, — завыл Хряк, Томило различил в темноте, как тот, обхватив руками голову, раскачивается теперь в беззвучном рыдании.

— Приказ, — холодно повторил Томило. — Выполняй что велено. Не то сейчас Мария Темрюковна пришлет стражей, все здесь поляжем.

Хряк утер слезы, громко сморкнулся и, тихо причитая, побрел дальше, коридор как раз повернул направо, здесь ветерок сделался ощутимее, наверняка впереди была дверь или окно, через которое можно было выбраться.

* * *

Волков уже бывал в библиотеке Теремного дворца, и ему здесь нравилось. Иван ждал его в дворцовой библиотеке, в крошечной нише, где любил читать или писал свои наблюдения.

— Я провел расследование и спешу сообщить, что…

— Что никакого Георгия не было и он не ты, а ты не он? — опередил его царь. — Чего еще соврешь? Может быть, скажешь, что и заговора не было, и трех младенцев не вывозили сорок лет назад от монастыря? И вообще я беленой объелся и оттого мне кажется? — Иван захлопнул книгу, которую только перед этим читал, но, так как Волков стоял, опустив голову, и не спешил оправдываться или молить о пощаде, продолжал: — До записей Немчина тоже небось добрался, сучье семя. Вижу, что добрался. Значит, понимаешь, что государь Василий Иванович не мог иметь детей, стало быть, и ты, и я — два бастарда. Ты бастард великой княгини Соломонии Сабуровой, а я — великой княгини Елены Глинской. Так?

Волков не издал ни звука.

— А раз так, то, считай, в одном положении, и положение это шаткое. Правильно я истолковываю?

Волков молчал.

— Ан вот неправильно, потому как ты от первой, законной жены, а святая церковь до сих пор не может в точности сказать, возможен ли развод супругов вообще. А коли развод невозможен, коли не в силах человек развенчать союз, закрепленный высшей властью на небесах, коли повторный обряд венчания не подействовал, и живя в монастыре Соломония продолжала оставаться мужней женой. Стало быть, моя мать обыкновенная наложница. Короче говоря, родился и раньше, и в браке, а я сын блуда! А посему ты пришел меня свергать. Так ли это? Что же ты медлишь? Вот я перед тобой один и без оружия. Воспользуйся случаем, может, Бог так рассудил, что на крови всеми ненавистного выблюдка Ивана построит свое царство законный царь Георгий, царь-оборотень.

— Не построит. — Волков тяжело вздохнул. — Выслушай меня, государь, вели слово молвить, потому как я, раб твой, выполнил данный мне приказ, расследовал дело сорокалетней давности и теперь готов доложить без утайки обо всем, что удалось раскрыть.

— Вот как? — В безумных глазах Ивана вспыхнуло удивление, медленно он сел на свое кресло, указав тонкой, унизанной драгоценными перстнями рукой на стоящий в углу стул заморской работы. — Присаживайся и ты, царевич Георгий, или, возможно, венчаться на царствие будешь как Юрий. Царь Юрий I. Ладно. Послушаю, что скажешь. — Он скрестил руки на груди, откинувшись на спинку кресла.

— Заговор был. — Волков сглотнул. — И возглавил его мой крестный… нет, чего уж там, мой родной отец Юрий Васильевич Волков.

От такого признания у государя на лбу проступила испарина, было заметно, что ему вдруг сделалось тяжело дышать.

— Так и было, государь. Соломония Сабурова двадцать лет прожила в браке с государем Василием III и не понесла от него, странно было бы ждать, что она вдруг зачнет после развода. Как известно, Юрий Волков был родственником великой княгини и считался ее доверенным слугой. Соломония была необыкновенно красива, и неудивительно, что Волков любил ее. Возможно, он признался ей в любви и она отвергла его ухаживания. Но, как это бывает, отказала госпожа, но приняла служанка. Девушка с такими же каштановыми волосами, как у великой княгини, может быть, в ее платье и надушенная ее духами, так часто делается. Соломония могла сама послать подарок своему верному другу; собственно, это большее, что она имела право сделать, дабы обуздать его страсть.

— Да, так делают. — Царь кивнул. Это был хороший знак.

— Когда же произошел развод, Соломония отправилась в монастырь в окружении свиты, среди которой была любовница Юрия Васильевича, она-то и родила младенца в Покровском, она и была моей настоящей матерью. — Волков печально вздохнул. Украдкой наблюдая за тем, как слушает его царь.

Отец узнал о том, что я родился, и вскоре забрал меня из монастыря. Не знаю, что в то время сталось с моей матушкой, но скорее всего… — Он печально вздохнул. — В общем, Соломония отлично знала, что младенец от Волкова, и отдала ребенка его настоящему отцу, а что ей было с ним делать в монастыре? Обычно байстрюков отправляют в какую-нибудь деревню, где они воспитываются в приемных семьях, но в моем случае все произошло по-другому. Волков сообразил, что на этом можно сыграть. Он ведь не забыл, что великая княгиня отказала ему. Теперь же у него на руках был младенец, который родился в том самом монастыре, куда незадолго до этого была помещена великая княгиня. И вот тут развернулся самый настоящий заговор: люди Волкова сначала пустили слух, будто бы Соломония разрешилась от бремени. Ребенка в монастыре не утаишь, а чей он, никто толком не знает. Так или иначе, весть добралась до столицы, и государь отправил комиссию, которая должна была расследовать данное дело. Возглавлял ее участвовавший в заговоре боярин Раков, который и передал государю дерзкие слова, якобы произнесенные его бывшей супругой. Далее — вторая комиссия с тем же вельможей во главе, и тогда же от монастыря увозят трех младенцев. Один из них я — настоящий сын Волкова, второй — Кудеяр Марков и третий — Кудеяр Тищенков. Раков позаботился о том, чтобы все видели этих детей и могли подтвердить связанные с этим делом странности и несообразности. Так у семьи Черной волк украл ребенка, и сразу же после этого боярин Волков появился в деревне с младенцем на руках — как такое забудешь?

Царь довольно хмыкнул в бороду, и Волков продолжал:

— Умерла девочка, а воскрес мальчик — тоже сказочка на века. И не захочешь, а невольно наткнешься на эти, более чем странные, события. Неудивительно, что за обоими Кудеярами много лет велась слежка.

А для того, чтобы окончательно всех запутать, Волков лично раз год навещает одного из младенцев и их приемных родителей. Во всяком случае, в Поенари он заезжал раз в три года, привозя деньги. Деньгами это предприятие снабжали двое, то есть я установил двоих — Волкова и Ракова. При этом мне всегда говорили, будто Волков наш родственник, поэтому когда я прибыл в Москву, то первым делом явился к Юрию Васильевичу, и тот крестил меня в православие и сделал своим наследником, несмотря на то, что я всего лишь бастард. Правда, к тому времени умерли все его дети, и я все равно остался последним.

— Для чего же он прятал своего собственного бастарда, да еще и с таким размахом? — недоверчиво сощурился царь.

— Да потому, что хотел отомстить отвергшей его Соломонии, желал бросить на нее такую тень, от которой она потом по гроб жизни не отделается. Я не знаю, что он наплел Ракову, возможно, тот как раз искренне полагал, что я царевич Георгий. Кстати, крестя меня, он неслучайно решил дать мне свое имя, Юрий и Георгий — одно и то же. В общем, вот тебе вся история.

— А как же тогда бумаги Булева (Немчина)? — Иван подозрительно поднял правую бровь.

— Так ошибся он, с кем не бывает. Бесплодной была Соломония, и, кстати, ее племянница ведь тоже из-за бесплодия была отвергнута мужем. Так что это у них… в общем, бывает…

— Складно излагаешь, складно. — Царь задумался.

Волков наконец опустился на предложенный ему стул.

— В общем, не царевич я, но все одно, остаться в Московии более не могу. — Он замялся. — Отпусти меня, государь.

— Куда это я должен отпустить своего лучшего дознавателя?!

— Отпусти в Трансильванское княжество. — Волков постарался сохранить серьезное лицо. — Не царевич я, но род мой берет свое начало от князя Всеслава-оборотня, и ты это знаешь.

Лицо Ивана сделалось белым точно полотно.

— Уходить мне надо, пресветлый царь. Много лет служил я тебе верой и правдой, а ныне вышел мой срок, — он задумался, что бы еще наплести, — шкуру менять. Коли задержишь или не в правильном месте я помру, после меня мор придет и всеобщее опустение настанет. А так как я много лет служил тебе и полюбил тебя, то не хочу приводить беды в царство твое, и потому добром прошу, отпусти ты меня и моих людей на все четыре стороны.

— Стало быть, ты действительно оборотень! Малюта был прав! — кивнул Иван. — Горбатого могила исправит.

— Не в моем случае. — Волков сокрушенно помотал головой. — Такого, как я, даже костер не исправит, государь. Пепел с моего костра разлетится и вызовет эпидемию с язвами и безумием. Глаза будут вылезать из орбит, внутренности вываливаться, язык сделается черным и…

— Хватит! — Царь вскочил на ноги. — Убирайся, чтоб глаза мои тебя больше не видели.

— Волковы в родстве с Сабуровыми, — напомнил Юрий царю.

— Ах, точно. У меня же в опочивальне… ведьма… — Оттолкнув Волкова, Иван бросился к двери и, нетерпеливо постучав, дождался, когда стражник отворит ему.

Волков следовал за царем, молясь только об одном, чтобы тот в последний момент не передумал. Конечно, можно было воспользоваться разрешением и удрать прямо после пожелания больше не увидеться, но он не знал, успели ли ребята выбраться из подземелья.

— Девка в покоях? — прокричал царь, подбегая к стражникам.

— В покоях, куда ей деться, — вытянулся рыжий парень с конопушками на курносом носу.

Иван первым влетел в опочивальню, и замешкавшийся на пороге Волков услышал его крик. Вместо девочки на полу лежала кукла.

— В монастыре ты тоже нашел куклу?! — Иван схватился за сердце, и Волков был вынужден его поддержать.

— Точно, но та кукла была мальчиком, а эта девочкой, — подыграл ему дознаватель. — Думаешь, это как-то связано?

— А то? Сам не видишь? Когда тебя забрали из монастыря, там появилась кукла, изображающая тебя, а когда пропала дочка Замятии — кукла в ее образе.

— Здесь была дочка Замятии? — Волков мастерски сыграл удивление. — Сабуровы…

— Знаю, в родстве с Волковыми, а Волковы — оборотни. Стало быть, и Сабуровы чертово семя. Всех на костер.

— Государь!

— Ах да, помню. Костер вас не берет, а в воду.

— Отравите реки… — Волков почесал в затылке. — Государь, повели ты мне и всем, на кого я укажу, со мной собираться. Пойми, из любви к тебе я это говорю, и еще из-за стыда за своего отца, потому как не знал я, не ведал, что он учинил и в чем я, будучи невинным младенцем, невольно поучаствовал. Теперь же, когда заговор раскрыт, позволь мне последние корешки зла вырвать из благословенной русской почвы и…

— Убирайтесь. — Иван махнул рукой. — Эй, кто-нибудь, пригласи попа, я в этой горнице не лягу, пока все здесь не окропят святой водой.

* * *

Томило не знал, сколько времени они провели в проклятом подземелье. Иногда казалось, будто бы они кружат на одном месте, иногда — что заплутали, попав в какие-то невиданные дали, и если и выберутся на свет божий, то будет это где-нибудь в Турции. Жутко хотелось пить, губы пересохли, глаза слезились от пыли, из-под ног то и дело выскакивали жирные крысы. Над головами шелестели крыльями летучие мыши. Проведя детство в Риге, Томило много раз охотился на летучих мышей, но ни разу до этого не слышал о том, что эти крошечные зверьки — нечто среднее между бабочкой и зверушкой — ютились бы в подвалах. Дома он с ребятами ловили летучек на чердаках. Впрочем, если летучие твари находили себе приют в этих бесконечных подземельях, стало быть, знали, как выбраться из них, минуя царские палаты.

Уже с час, если, конечно, он правильно понимал время, Томило нёс девочку, прижав ее к своей груди. Спасал чужого ребенка, в то время как у него самого дома оставалось трое мал мала меньше. А ведь Юрий Сигизмундович сказал увезти всех домочадцев, а это значило, что, если Малюта уже объявил их в розыск, возможно, как раз в это время опричники убивают его сыновей.

Томило тяжело вздохнул и переложил девочку на плечо. Света теперь было больше, кое-где они видели небольшие дыры в стенах и, как казалось, даже слышали приглушенные голоса, но были ли это простые люди, скажем, на базарной площади, или они оказались под казармами стрельцов, было непонятно. Кроме того, он знал, что под землей звуки разносятся не так, как наверху. Бывает, что, оказавшись в подземных пещерах, путникам кажется, будто бы буквально за стенкой от них кто-то есть, в то время как на самом деле это всего лишь проделки горных духов и на самом деле другие люди находятся на расстоянии не меньше мили, или, наоборот, кажется, что погоня еще далеко, расслышать невозможно, ан она в трех шагах от тебя. Здесь, под городом, эхо играло с беглецами в свои игры, заставляя их вжиматься в стены или вдруг пригибаться к самому полу, ища спасения от невидимой угрозы. Но зато здесь было намного суше и местами светлее.

Они уже совсем выбились из сил, когда Хряк вдруг натолкнулся на самую настоящую дверь, с ручкой и щеколдой, и, прислушавшись, толкнул ее. Ничего не получилось, и на помощь к нему пришли побратимы. Отойдя чуть в сторону, Томило сел прямо на пол, держа девочку на руках. Мимо него прошли Семейка и Осип — эти всегда держались вместе, потом в дело вступили Ждан и Булыга, Федор Черный. У Ждана была мохнатая шапка, а Булыга после поездки на лыжах чуть хромал. Подземелье огласилось стуком и скрипом старого дерева. Должно быть, ребята пытались разбить проклятую дверь. Брага, Митка — этих он опознал по голосам. Ну, разумеется, Замятая. Последний сначала погладил по голове сомлевшую Соломонию и только затем направился к двери.

И тут Томило показалось, что он спит и видит сон. Все побратимы уже находились возле двери, а мимо него все еще двигались черные тени.

— Стража! — воскликнул Томило, пытаясь высвободить спрятанный под сарафаном нож. И запоздало понимая, что сейчас его убьют.

Черная тень метнулась к нему, в слабом луче Томило увидел занесенный над собой меч, и тут же Замятня бросился на стражника, с разбега кольнув того в поясницу. По полу звякнуло упавшее оружие, которое тут же подхватил Чулков, встав так, чтобы заслонять собой девочку. Соломония проснулась и теперь держалась за юбку своего защитника. Подвал огласился криками и стонами. Со своего места Томило видел, как кто-то бросился защитить упавшего воина, и тут же выставил перед собой меч, который встретился с преградой. Но не ранил, а, скорее всего, просто разрезал кому-то одежду. В этот момент раздался скрип и треск, в темной стене вдруг образовался светлый прямоугольник, на фоне которого бились люди. Теперь Томило успел увидеть очередного нападавшего и нанес удар первым. Где-то из подвалов раздавались голоса и топот ног.

— Бегите! Я их задержу! — услышал Томило голос Замятии и в следующее мгновение подхватил девочку и первым ринулся в открытую дверь.

Прохожие отскакивали в стороны, пропуская высокую женщину с окровавленным мечом в правой руке и маленькой девочкой на плече. Пробежав через незнакомый двор, Томило свернул на узкую улочку и, спрятавшись за плетнем, пристроил меч в щели между домами, после чего оправил платок так, чтобы прикрыть бороду, и, усмиряя готовое взорваться сердце, взял Соломонию. Теперь они шли себе вдоль по улице — мама с дочкой торопятся домой. Обычное дело.

Он менял направление еще несколько раз, двигаясь то вправо, то резко поворачивая влево. Придя окончательно в норму, Томило позволил себе смешаться с толпой выходящих из церкви прихожан. Начинало темнеть. Возле церкви оказалось много женщин с детьми, и, если бы стражники следовали за ними, в такой толпе отыскать Томило с Соломонией им было бы уже затруднительно. Наконец, поняв, что они уже достаточно оторвались от погони, и сориентировавшись на местности, Томило позволил себе и девочке напиться из ближайшего городского колодца, после чего, не расставаясь с маскировкой, они направились в сторону его собственного жилища.

Томило рассчитывал заметить издали, если в доме обыск, но там все было спокойно, поэтому он прошел через калитку, где приласкал собак, и, еще раз оглядевшись и не заметив ничего подозрительного, наконец вошел в дом.

Глава 15

ЭПИЛОГ. А ВОЛК И НЫНЕ ТАМ

Через три дня забрав старых слуг, скарб которых теперь лежал на телегах, рядом с добром самого Юрия Сигизмундовича, Волков добрался наконец до своего лесного домика, где поджидали его побратимы с семьями, домочадцами, домашними животными и всем, что удалось по-быстрому собрать и покидать на телеги.

Томило с семьей держал путь в Ригу, вопреки уговорам, Хряк забрал своих к родственникам за Волгу. Соломония строго держалась подле своего будущего мужа, никто не знал, куда подевался прикрывающий отход побратимов из подвалов Теремного дворца Замятня. Только братья Белые Семейка да Осип да еще новый друг Федор Черный собрались со своими семьями следовать за Волковым, куда бы он их ни повел. Собрав всех на последний совет, Юрий Сигизмундович выгрузил перед собранием привезенные им на телеге 10 бочонков с золотом, два взял себе, остальные же разделил поровну между оставшимися побратимами и семейством Федора.

— Откуда у тебя такое богатство?! — перекатывая в толстых пальцах монеты, спросил бывшего царского дознавателя Хряк.

— Так государь в самом начале расследования сам дал мне право заходить в казну и брать, сколько и чего пожелаю. Вот я и взял на всех.

Несмотря на обещание царя не препятствовать исходу оборотней из святой Руси, Волков не дерзнул передвигаться всем караваном. Так что каждая семья двигалась к выбранной цели как бы сама по себе. Встречаясь на постоялых дворах, они обменивались новостями и закупали необходимые в пути вещи и продукты. Проезжая мимо Суздаля, Соломония Сабурова посетила Покровский монастырь, где помолилась перед гробом своей двоюродной бабушки.

Когда они достигли Сельца, девочка вдруг заметила в кустах два горящих глаза. Увидев, куда показывает Соломония, Черный было вскинул ружьецо, но Волков вовремя остановил его. Кусты затрещали, и навстречу людям вышел здоровенный волк.

— Он не будет нас есть, не стреляй в него, дядя Федя, — авторитетным голосом попросила девочка. — Видишь, толстый, значит, сытый.

— Жирный волк! — Волков вперил взгляд в глаза зверя, и тот, после недолгого колебания, отвернулся. В голове Юрия Сигизмундовича прозвучал неуверенный шепоток Замятии: «В самый страшный момент даже такой некудыка, как я, может превратиться в волка. За своих жизнь отдам, за своих зубами грызть буду».

Волк чихнул и, по-собачьи мотая ушами, скрылся с глаз, а Волков услышал запоздалое: «Береги мою дочку, Кудесник».

СТАРАЯ ДУРА

Целый день полиция обыскивала Каменый театр, что на Театральной площади, записывая имена и адреса на свою беду оказавшихся в этот день в зале зрителей. Директор театра, заламывая руки и закатывая ясные глазки, умолял следователей позволить хотя бы господам, занимающим ложи и первые ряды партера, покинуть уже зал. Кто будет ходить в его театр после того, как представление прервалось на самом интересном месте, а после этого полиция заперла все двери и теперь битый час маринует уважаемую публику.

— Откажутся ходить в театр? Да не смешите меня, наши господа весьма повадливы на такие истории, — отмахивался от приставалы старший следователь Александр Павлович Градовский. — Не только зачастят, так еще и станут настаивать на экскурсии, да чтобы им кто-нибудь толково разъяснил, где лежало то или иное тело, как при этом были разбросаны вещи, да где нашли оружие…

Публика галдела, красный, точно вздувшийся фурункул, энергичный лысый старец с моноклем в левом глазу угрожал пожаловаться в канцелярию к великому князю Константину, другой хвастался личным знакомством с господином прокурором. До того дородная особа, что больше походила на извозчика в кашемировом платье и колье, нежели на светскую даму, орала о своем больном сердце и слабом организме. Организму давно уже следовало быть в постели и, испив липового чая, готовиться ко сну. Несчастное, страдающее всеми мыслимыми и немыслимыми болезнями создание перекрикивало все прочие голоса звучным басом, ее голова в уродливой шляпе возвышалась над толпой, так что, если посмотреть сверху, складывалось впечатление, что шляпа плыла по живому морю.

— Господин полицейский, мне давно пора укладывать Митеньку спать. Видите, как он устал, бедненький! — Отодвинув дородную особу, к следователю протиснулась энергичная дамочка в красном платье, толкающая перед собой толстого, апатичного мальчика лет десяти. — Сделайте божескую милость, отпустите нас, такие зрелища не для ребенка.

Так и хотелось спросить: а что вообще делает десятилетний ребенок на вечернем спектакле, который и без вмешательства полиции должен был продлиться чуть ли не до полуночи?

Наконец Градовский отдал распоряжение отпускать всех, кто уже продиктовал полицейским свои имена и адреса, тем более что убийства произошли за кулисами и вряд ли зрители могли дать сколько-нибудь связные показания.

Собственно, из всего зала ему следовало допросить мать бенефицианта, которая смотрела за спектаклем из ложи, где она и оставалась до сих пор по распоряжению полиции.

Градовский вздохнул. Безусловно, старушку следовало освободить как можно быстрее, а еще лучше по-быстрому снять с нее показания, после чего поручить сыну доставить почтенную даму до дома. Если же у полиции останутся вопросы к господину Благинину, — все-таки трагедия разыгралась на его бенефисе, — отправить старушку домой пришлось бы с одним из полицейских или поручить ее драгоценную особу кому-нибудь из театральных служителей.

Градовский тяжело вздохнул, предвкушая жалобы и претензии в свой адрес от потенциальных свидетелей, но что он мог сделать? Девице, которая решила присвоить себе лежащий на сцене букет, сделалось дурно, и осмотревший ее полицейский доктор констатировал отравление. Ядом были побрызганы цветы, и именно эти цветы, по заверению директора театра, мать бенефицианта Анна Львовна Благинина собиралась преподнести сыну. Сама ли она отравила цветы или это сделал кто-то за нее, оставалось выяснить. Но прежде чем зайти к давно ожидающей допроса Анне Львовне, Градовский мысленно еще раз прокрутил в голове картину произошедшего.

Во время бенефиса любимца публики Аполлона Благинина в левых кулисах, можно сказать на сцене, был обнаружен труп мужчины с проломанным, да нет, скорее многажды размозженным черепом. Документов у жерт-вы не обнаружилось, с какой целью субъект во время представления поднялся на сцену, оставалось загадкой.

Сразу же после того, как о труп споткнулась одна из юных актрис театра, поднялась тревога, и позже в кабинете директора театра были обнаружены еще два тела, на этот раз с огнестрельными ранениями. Один из мужчин, тот, что был убит прямым попаданием в сердце, был опознан как представитель газеты «Северная пчела», собирающийся освещать в прессе бенефис и привезший на спектакль госпожу Благинину; второй, пуля вошла в правый глаз, находился при нем в качестве штатного фотографа. Никаких документов у этих господ также не оказалось. И после короткого разговора по телефону с представителем «Северной пчелы» было установлено, что никаких журналистов они в театр не посылали.

Тот, что теперь лежал с пулей в сердце, перед спектаклем сообщил директору, будто матушка премьера пожелала лично прибыть на бенефис и после спектакля она выйдет на сцену из правой кулисы с цветами, так как с ее старыми ногами подъем по центральной лестнице без перил может стоить бедной слабой женщине здоровья, а может быть — и жизни.

Приметный букет — белые хризантемы по краям образовывали четкий круг, в центре которого алели поздние розы, — до спектакля находился в ложе Благининой; когда ее сын будет выходить на поклон, старушку должны были проводить за кулисы, где она с цветами в руках делала несколько шагов по сцене.

Директор решил, что эта трогательная сцена понадобилась газетчикам для будущего репортажа, и не возражал. Пусть о теноре Благинине пишут еще и как о почтительном сыне. Театру это только на пользу. Правда, состояние Анны Львовны ему самому показалось весьма печальным. Благинина, должно быть, давно уже выжила из ума, ее взгляд блуждал, челюсть, которой она беспрестанно совершала жевательные движения, выглядела отвратительно, Анна Львовна тряслась всем телом и вообще производила впечатление живого трупа. Взглянув один раз на несчастную женщину, директор пожалел о том, что дал свое разрешение вывести бедняжку на сцену. Такое волнение могло привести к самым нежелательным последствиям, и меньше всего директор хотел, чтобы мать первого тенора театра умерла на сцене во время бенефиса ее драгоценного сына.

«Итого три мужских трупа и одна несильно отравившаяся барышня», — подытожил про себя Градовский. Ложу Благининой никто не охранял, следователь хотел было гаркнуть на подчиненных, но, заглянув туда, понял причину разгильдяйства. Крохотная старушка, одетая в темное платье и меховую, потраченную молью накидку, была похожа на постоянную пациентку какой-нибудь закрытой нервной клиники. Анна Львовна казалась бледной и потерянной, она сидела с отрешенным, устремленным неведомо куда взглядом, и, скорее всего, плохо соображала, где она находится и чего от нее хотят.

Получалось, что лжежурналисты специально вытащили старушку из ее жилья и доставили в театр.

Градовский припомнил, что директор говорил, будто Анне Львовне семьдесят лет и что в последние годы она болеет и на его памяти ни разу не посещала театра. Поистине надо быть бессердечными извергами, чтобы заставить старушку тащиться в переполненный людьми театр, где она запросто может получить нервный срыв от шума и многолюдья. Впрочем, букет, который Благинина должна была вручить сыну, был отравлен, стало быть, мерзавцы не просто готовили покушение на тенора Императорских театров, а еще и желали, чтобы в содеянном обвинили его беспомощную, выжившую из ума мать.

— Я сначала, когда мне сказали, что приедет матушка Аполлона, было подумал, что они желают сделать снимки для газеты, а когда увидал, кого они привезли, — у-у-у, такое чувство, что эти нехристи ее с постели подняли и, ничего не объясняя, силой сюда приволокли. Не понимаю таких людей, хорошо хоть, она, бедная, уже не соображает, а то, поди, осерчала бы, что ее, можно сказать, в домашнем платье привезли и потом еще хотели, чтобы она на сцену вышла. Если бы бедняжка была в своем уме, для нее уже это было бы самым настоящим оскорблением и для него тоже. Я хотел предупредить Аполлона, в каком виде привезли его матушку и под каким соусом теперь будут его самого подавать, да не успел. — Директор вынул из кармана платок и промокнул багровую лысину. — Он, отчаянный смельчак, у нас в начале выступления на колосниках, во-о-т там, на самой верхотуре обретается. И потом его оттуда на лебедке спускают. Мне даже думать о такой высоте страшно, а Благинину хоть бы что.

— В домашнем платье, говорите… — Следователь пожал плечами. — Если она такая больная и никуда из дома не выходит, может, у нее ничего приличного и не осталось. — Градовский вспомнил собственную матушку, которая, получив в подарок на день ангела новую шаль или пару перчаток, неизменно передаривала их кому-нибудь из родственников, отговариваясь тем, что у нее и так есть все что нужно, а лишнее — так это только моль в гардеробе радовать.

Следователь откашлялся и, сев рядом с Благининой, приступил было к допросу, но уже буквально после первых двух вопросов стало ясно, что старуха вообще мало что поняла из своего сегодняшнего приключения. Впрочем, она сумела представиться и назвала свой адрес, после чего сообщила, что в театр ее привез симпатичный мужчина с черными усами — модный фасон «ласточкины крылья», он же вручил ей красивый тяжелый букет, который потом куда-то исчез. И теперь старушка была уверена, что полиция находится в театре с единственной целью отыскать пропажу. В конце концов, не каждый день пожилой женщине дарят такие прекрасные цветы. О том, что она должна выйти на сцену к сыну, она тоже была уведомлена, тот самый симпатичный джентльмен обещал лично зайти за ней и проводить к ее драгоценному Аполлоше, но почему-то до сих пор не зашел.

Анна Львовна Благинина, дама семидесяти лет от роду, оказалась крохотного росточка, худенькая, сгорбленная, во всем ее облике читалась неуверенность, свойственная людям с плохим зрением или подверженным головокружению. Седые неопрятные волосы, должно быть, еще вчера были собраны в пучок, но сегодня они растрепались, сделав голову несчастной похожей на одуванчик, последнее говорило о том, что бедняжку забирали из дома буквально в последний момент, так что ни она, ни прислуга не успели позаботиться о ее прическе. При этом на Благининой было красивое черное платье с оторочкой в виде маков, на полу возле стула Анны Львовны стояла большая матерчатая сумка, которую никак нельзя было назвать театральной.

Странно, что директор театра назвал ее наряд домашним: по скромному представлению Градовского, от такого платья не отказались бы ни его жена, ни дочери, хотя, с другой стороны, когда человек каждый день видит высокую публику в модных туалетах, усыпанных брильянтами, скорее всего, все менее помпезное кажется ему жалким и скромным.

Пообещав приложить все усилия в поиске букета, Градовский попросил молодого полицейского отвезти Благинину домой на извозчике. После чего помог старухе подняться, свободной рукой подхватив сумку.

Благинина приняла помощь, опершись всей тяжестью на его руку, в нос инспектору ударил запах давно не мытого тела, она тряслась и поминутно останавливалась, по-совиному хлопая глазами, левый, как заметил Градовский, затягивала белесая пленка, делая бабку еще неприятнее, чем она была на самом деле.

— Что же вы, Анна Львовна, в театр с такой здоровенной сумкой собрались, — усмехнулся Градовский, втихаря прощупывая материал; судя по всему, набита сумка была исключительно тряпками.

— У меня там шаль теплая. — Благинина потянулась было за своим имуществом, но следователь уже передал сумищу молодому полицейскому. — Думала, вдруг тут дует. Когда лет десять назад в последний раз Аполлошу слушала, так мне, отец родной, ухо надуло и шею. Чем я потом только ни лечилась, до сих пор на одно ухо слышу хуже.

Наконец Градовский распрощался с Анной Львовной, после чего приступил к допросу господ актеров.

Отравленная девица — юная актриса кордебалета Мария Лихновская — еще раньше была отправлена в больницу, и Градовский решил заехать к ней завтра.

Примечательно, что убитых в театре видели лишь сегодня, они уверенно назвали себя представителями уважаемого издания, явившиеся с целью освещать в прессе бенефис любимца публики Аполлона Благинина. Дело настолько привычное в этом месте, что дирекция даже не сочла нужным спрашивать документы лже-журналистов.

Швейцар у парадного подъезда и гардеробщики уверяли, что с начала спектакля и до того момента, когда театр охватила паника и, по счастью, находящийся в зале полицейский приказал закрыть все выходы и входы, после чего вызвал подкрепление, из театра никто не вышел.

То же говорил вахтер со стороны входа для актеров, в здание входили участвующие в спектакле актеры, оркестранты и работники сцены, но никто не покидал его. Получалось, что преступник, убивший трех человек и чуть было не отравивший Мидонскую, оставался в театре по крайней мере до того момента, когда сам Градовский не разрешил отпускать зрителей.

Александр Павлович наблюдал за тем, как его коллеги собирают и сортируют улики. Он поднялся на сцену и остановился возле все еще лежащего там трупа с проломанной головой — мистера X, как тут же окрестил его следователь. Полицейский медик склонился над тем, что еще совсем недавно было головой жертвы, внимательно изучая через лупу белеющие среди алого месива раздробленные кости черепа. Другой полицейский держал фонарь таким образом, чтобы свет падал на затылок жертвы. Сам он при этом отворачивался от неприятного зрелища.

— Что скажете, Лев Терентьевич? — обратился Градовский к медикусу. — Удалось установить, чем его так?

— Первый удар нанесли со спины, полагаю, жертва…

— Мистер Икс, — кивнул Градовский.

— Мистер Икс находился спиной к преступнику, предположительно был поглощен тем, что происходило на сцене, и не слышал приближающихся шагов. Хотя нельзя отрицать, что он вполне мог быть знаком со своим убийцей, отчего и не стерегся. Удар был нанесен сверху вниз, жертва — мистер Икс потерял сознание или, скорее, временно утратил ориентацию в пространстве, когда на него обрушились последующие удары. Мне сейчас сложно сказать, Александр Павлович, но, по крайней мере, четыре удара, из-за которых голова превратилась в… — он задумался, — в фарш с костями, имели место. Видите, как далеко отлетали капли. Полагаю, преступник в ярости бил и бил уже бесчувственное тело. Непостижимо.

— Хотите сказать, что никто из находящихся на сцене актеров или зрителей в зале ничего не услышал? — удивился Градовский.

— В спектакле есть такой момент, когда оркестр играет особенно громко, — неожиданно пришел на помощь молодой полицейский, — простите, что вмешиваюсь, Александр Павлович, меня зовут Петр Иванович Серебряков!. Я был на спектакле в качестве зрителя и сразу же приказал запереть все двери.

— Получается, что мы достаточно точно можем определить время смерти этого парня. — Градовский задумался, почесывая бородку.

— С точностью до нескольких минут, — улыбнулся в усы Серебряков. — Я уже уточнил у дирижера, ровно в семь закончилась эта громкая партия, потом на сцену вышла молодая пара, они пели дуэтом, но увидеть мертвеца не могли, так как, я это точно помню, выходили они из левой кулисы и потом шли на авансцену, вот сюда. Где пели семь минут, далее из правой кулисы появилась Мидонская. Вот тогда она и натолкнулась на тело.

— Поразительно. — Градовский посмотрел на юного полицейского с уважением. — Вам повезло, молодой человек, редко кому удается с такой точностью определить время смерти.

— Так, чем же его приложили? — Следователь снова посмотрел на медика.

— Чем-то тупым и тяжелым. — Медик неохотно поднял взгляд на Градовского, который ему явно мешал. — Если хотите спросить, не обнаружено ли по соседству с телом что-либо подходящее под это описание, буду вынужден расстроить: не обнаружено.

— Аполлон Григорьевич поднял железный шарик, я заметил и забрал, — снова вступил в разговор Серебряков.

— Попробуйте размозжить человеческий череп этим вашим шариком, да так, чтобы из него, я имею в виду из черепа, после кости торчали. — Тембр голоса медика красноречиво свидетельствовал о крайней степени раздражения последнего.

— Если кровь хлестала с такой силой, полагаю, наш убийца должен быть весь в крови, — рассуждал вслух Градовский.

— На зрителях крови не обнаружено, костюмы актеров, те в которых они находились на сцене, я осмотрел — кровь была на платье Мидонской, обнаружившей первую жертву, собственно, она споткнулась и упала на мистера Икса. А также кровь была на костюме Благинина: услышав крик Мидонской, он первым пришел к ней на помощь. — Серебряков ощущал себя на коне. А действительно, шутка ли сказать, такая удача, первый из полиции оказался на месте преступления и взял дело в свои руки, оставалось не разочаровать великого Градовского — и вот он уже в отделе по расследованию убийств. Перспектива!

Вторая и третья жертвы были обнаружены в кабинете директора, который тот предоставил освещающим бенефис лжежурналистам. Жертва номер два с пулей в сердце лежала на пороге, жертва номер три с пробитым глазом, должно быть, падая, повалила небольшой столик, сбросив на пол лежащие там хрустальную пепельницу и папиросницу, а также вазу с цветами, стоящую на директорском столе. Трое полицейских зарисовывали и описывали положение тел.

— Мистер Игрек и мистер Зет, — быстро представил Серебрякову покойников Градовский. — Что скажете, коллега?

— Извините, Александр Павлович, что прерываю, — между Серебряковым и Градовским неслышно возник Антон Верховцев, незаметный полицейский, обычно помогающий медику во время вскрытия; следователь немного знал Верховцева и ценил за острый ум и огромные познания в области баллистики. — Пуля прошла сквозь тело и застряла вот в той стене. — Улыбнувшись, он положил на раскрытую ладонь Градовского извлеченную из обивки пулю и тут же исчез, в одну секунду смешавшись с остальными одинаковыми мундирами. — Не человек — призрак!

— Так что скажете по поводу нашего убийцы или убийц? — Продолжая вертеть в пальцах пулю, Градовский повторил вопрос Серебрякову.

— Человек, который сделал это, обладает нечеловеческой меткостью: если он же еще и прикончил мистера Икс, то и сила у него просто невероятная, — с ходу ответил он. — Я бы искал военного, может отставного. Человека огромного роста: я слышал, как медик говорил, что удары на голову мистера Икс шли сзади и сверху. А жертва далеко не карлик. Орудия преступления в обоих случаях не найдено.

Градовский посмотрел на пепельницу, но сразу же признал, что такой изящной штукой не проломишь голову мистеру Икс: там, где трещат кости, хрусталь развалился бы на множество кусков.

— Ищем следы крови на вещах, на стенах, где угодно, — распорядился следователь. — Ищем огнестрельное оружие предположительно системы Нагана образца 1895 года, 7,62-мм; во всяком случае, мистер Игрек убит из него. — Он положил на стол к полицейскому, делавшему опись, обнаруженную в стене пулю, ищем тяжелый предмет, которым теоретически можно проломить голову.

Кровь была в кабинете директора, несколько капель обнаружилось в коридоре, ведущем к кабинету, — должно быть, они сорвались с одежды убийцы, — опустившись на корточки возле кровавого следа, Градовский мысленно прочертил траекторию движения убийцы. Он забивает до смерти мистера Икс и идет в окровавленной одежде с оружием в руках в кабинет директора, где стреляет в мистера Игрека и мистера Зета. А почему он не убил их тем же оружием, каким расправился с мистером Иксом? И если у него был пистолет, отчего он не застрелил мистера Икса, ведь в этом случае ему не пришлось бы даже приближаться к жертве, с риском быть замеченным находящимися на сцене актерами или публикой? Вероятно, оттого, что прозвучавший на сцене выстрел привлек бы внимание, но Серебряков ведь только что доказал, что первое убийство было совершено, когда оркестр играл очень громкую музыку, в таком гвалте никто бы не различил одинокий выстрел.

Нет, тут определенно что-то не сходится, зачем проламывать голову, если у тебя имеется огнестрельное оружие? — По своей давней привычке Градовский озвучивал посещающие его мысли, так что Серебрякову оставалось слушать и делать выводы.

— Быть может, убийца сначала прикончил тех двоих, а потом…

— Не получается, он пришел в кабинет директора уже в крови, вы же видели, в коридоре следы.

— А если он запачкался здесь и потом…

— От огнестрела крови мало, жертва, после близкого контакта с которой можно измазаться, на расстоянии нескольких шагов, сами видите, да и следы крови идут сюда, а не отсюда.

— Но следов как таковых нет, — пожал плечами Серебряков.

— Следов ног нет, а следов крови достаточно. — Градовский показал пальцем на выразительную каплю с длинным хвостиком. — Вот, Петр Иванович, извольте обратить внимание, кровь имеет тенденцию быстро свертываться, то есть становиться гуще, капля прокатилась по одежде или орудию преступления, чем бы оно ни было, и шлепнулась здесь, так что вот этот хвостик показывает нам траекторию движения нашего убийцы. Получается, что он шел от сцены в директорский кабинет. Но если преступник здесь или где-то еще переоделся, хотелось бы найти его окровавленную одежду.

Еще через час револьвер системы Нагана образца 1895 года, 7,62-мм, как это и предсказывал Градовский, был обнаружен среди бутафорского оружия. Разумеется, револьвер тщательно протерли, окровавленной одежды нигде не было.

— Во время убийства мистера Икса Благинин пел арию Паяца на авансцене, повернувшись лицом к залу. Для того, чтобы увидеть мистера Икса и убийцу, ему нужно было бы отступить в глубь сцены, так как жертву от него скрывали кулисы.

Посетив больницу, куда была отвезена пострадавшая актриса, Градовский несколько минут выслушивал бессвязный бред, в котором девушка то утверждала, что вся сцена превратилась в море крови и это море внезапно поглотило ее всю без остатка. Потом она ревела белугой, вспоминая, во что превратилось ее платье и как после ее рвало в гримерке. Она жаловалась, что в театре все завидуют ее непревзойденному таланту и тому, что ее поклонник хоть и не относится к высшему свету, но зато он человек искусства, причем очень известный человек. Он еще отомстит за все ее обиды и унижения, за то, что кто-то нарочно убился на сцене, чтобы бедняжка Мидонская упала там во время своего выхода и испортила платье; потом она начала рассказывать, как еще до этого вопиющего случая обнаруживала в своих туфельках гвозди, известку в пудре, а в довершение всего унижения у нее еще и украли платье, в котором она рассчитывала после спектакля отправиться в ресторан господина Палкина. Когда же Градовский напрямик спросил ее, зачем она взяла не принадлежащий ей букет, нахалка заявила, что была уверена, что букет оставил ей ее поклонник, он ведь четко знал, из какой кулисы девушка должна выйти на сцену, и понимал, что она не сможет пройти мимо его подарка.

В общем, Градовский был вынужден покинуть страдалицу, не узнав ровным счетом ничего интересного.

* * *

Ах, как же болит спина, если долгое время держать ее согнутой! Добравшись до дома, Анна Львовна первым делом сбросила с себя чужое платье и недолго думая отправила его в камин, куда сразу же за ним полетел старушечий окровавленный наряд, который Благинина вынесла из театра в своей вместительной сумке. Расторопная служанка помешивала золу, следя за тем, чтобы последние улики уничтожило пламя. Анна прошлась по спальне в белье и чулках, правый был залит кровью и порван, так что из дыры торчали пальцы. После того как оба платья превратились в пепел, огонь получил чулки, перчатки и на всякий случай нижнее белье.

— Жги все, Полюшка. — Благинина зажгла на кухне водогрей и, дождавшись, когда вода согрелась, начала наполнять ванну. — У них знаешь какие экспертизы, мы пятна не видим, а они брызгают раствором — ап! — и вот оно, доказательство. Все в огонь и туфли не забудь. Завтра нужно заказать мне еще такие.

Полина в последний раз повозилась кочергой, после чего отправилась в ванну, где колдовала какое-то время с шампунями. Вся старушечья одежда Анны, начиная от шляпы и горжетки и заканчивая чулками, была не только вышедшей из моды, а еще и обладала отвратительным старческим запахом, который потом впитывался в волосы и кожу, доставляя Благининой понятное неудобство.

Когда все было готово, Анна легла в воду, распорядившись приготовить для себя успокоительный чай. Всё тело ныло: тяжелая работа — изображать из себя беспомощную больную старушенцию — требовала своей оплаты. А ведь ей всего-то каких-то пятьдесят. Конечно, тоже не девочка, ровесницы, поди, уже бабушки с внуками, но все же пятьдесят не семьдесят. Семьдесят сейчас исполнилось бы ее правильной, праведной сестричке — настоящей Анне Львовне, место которой Алла Львовна заняла двадцать лет назад. А что было делать? Алла — позор семьи, оторви да брось, как говорил отец, еще в юности убежала из дома, по официальной версии, для того, чтобы незаконно сожительствовать с женатым мужчиной. Потом, когда тот ее бросил, нашла себе место на сцене.

Да, мужчина был, да еще какой! Если бы родители знали хотя бы половину правды, они, пожалуй, возгордились бы своей младшей дочерью. Мужчина ее мечты был сам Евстратий Павлович Медников, начальник и создатель «Летучего отряда филеров», или создатель школы агентов наружного наблюдения, это уже как кому больше нравится, можно и так и так. С ним у пятнадцатилетней Аллы действительно случился кратковременный роман, но забирал он ее из дома не для этого.

Вот говорят, при коронованной особе должен постоянно находиться телохранитель, но с другой стороны, если особа женского пола, а телохранитель молодой мужчина, то как бы этот телохранитель сам не посягнул на охраняемое тело. Примеров такого мезальянса пруд пруди. Вот особый отдел охранки и взялся за подготовку молодых женщин и девушек, они находились при дворе на правах фрейлин и горничных, для каждой сочинялась отдельная легенда и к ней все полагающиеся документы. В один из таких особых отрядов и входила Аллочка — несовершеннолетняя девица Берг. Правда, звали ее теперь по-другому, и о себе она рассказывала то, что ей было велено. А потом, Евстратий Павлович перевел ее в театр, где девушка совершенствовала свое актерское мастерство и заодно присматривала за господами, покровительствующими талантливым актрисам. Здесь снова новые документы и следующее имя, охранка опасалась за жизнь зачастившего в театр цесаревича, так Алла находилась при его пассии днем и ночью, только что в спальне, в которой его высочество изволил встречаться со своей любовницей, не дежурила.

А потом Алла Берг забеременела от Медникова и родила Аполлона. Евстратий предлагал, конечно, найти для ребенка подходящих родителей, но Алла не желала расставаться с сыном. Единственное, на что она смогла согласиться, — это на усыновление мальчика своей старшей сестрой — бездетной Анной.

Родителям было сообщено о недостойном поведении их младшей дочери, и те недолго думая при помощи полиции отобрали Аполлошу и передали его Анне Львовне. После этого несколько лет Алла могла встречаться с сыном, разве что взбираясь по раскидистой яблоне в окно его спальни. В это время Алла работала тело-хранительницей, компаньонкой, шпионкой — в общем, вела привычный для нее образ жизни. Но когда ей исполнилось тридцать лет, а Аполлоше восемь, в то время высокий покровитель и отец мальчика уже лет пять, как почил в бозе, внезапно умерла сестра Аллы Анна Благинина. Утонула вместе с пароходом «Виктория», всеми пассажирами и экипажем судна и любимым мужем.

Понимая, что пришла пора на что-то решиться, Алла отправилась в дом к своей сестре и на правах ближайшей родственницы первым делом уволила слуг. Потом, надев платье сестры и немного поколдовав с макияжем, Алла состарила себя насколько только могла.

На похороны сестриного мужа пожаловала родня, которую она принимала с красными от слез глазами и вдовьей вуалью на лице. На счастье, родственники мужа плохо знали Анну, так как практически не общались, обман удался. Очень подыграл Аполлоша, который, как и прежде, называл Аллу мамой. А всем известно, что дети неспособны убедительно лгать. И только сестра погибшего заметила, что от горя ее сноха сделалась как будто бы суше и ниже ростом, на что «несчастная вдова» могла только печально кивать. Горе никого не красит.

Конечно, непросто все время притворяться, будто бы тебе на двадцать лет больше, чем есть на самом деле, из своей прошлой жизни Алла взяла с собой только верную ей Поленьку, которой было известно о том, что за службу исполняла ее госпожа, и готовую прикрывать ее по мере сил и возможности. Два раза в год Анна Львовна уезжала из дома в сопровождении своей служанки, и где-нибудь за границей Алла и ее компаньонка Полина жили жизнью двух молодых и бесшабашных подруг, которым необходимы отдых и веселье.

Когда Алла начала седеть, она приняла это за добрый знак, так как теперь можно было не пользоваться париками.

После того как Аполлон поступил в Императорский театр, на основании чего пожелал жить отдельно от матери, она почти никого не принимала, все время находясь в обществе любимой подруги. Тем не менее Алла прекрасно понимала, что рано или поздно прошлое все же настигнет ее: бывшие хозяева или те, кого в свое время Алла разорила, отправила за решетку или на каторгу, чьих родственников убила, спасая своих подопечных, найдут и попытаются покарать ее. Поэтому она усиленно тренировалась. Дома бокс, восточная борьба, фехтование, за городом, в сестрином имении, женщины усиленно занимались стрельбой, много ходили и плавали. Без грима и мешковатых старушечьих платьев и неудобной обуви, в пятьдесят, если не считать седых волос, она выглядела от силы на сорок, поэтому, когда днем Полина приметила подъехавшую к их дому карету, она предупредила Аллу, чтобы та подготовилась, и сама долго не пускала подозрительных визитеров в дом.

Войдя в гостиную, незнакомцы застали там одетую в мешковатое платье сухонькую старушку с растрепанными седыми волосами и сгорбленной спиной, маленькая Алла скукожилась до совершенно крошечных размеров и дрожала так, словно вот-вот может рассыпаться. При этом она мертво вцепилась в огромную и совсем не подходящую для театра сумку, в которой лежала длинная, до самого пола, накидка с капюшоном. В былые годы эта накидка несколько раз спасала Аллу, когда ей приходилось убегать с места преступления, что называется, в полном ню. Теперь же этот аксессуар добавлял сумасшедшинки к ее образу.

Незваные гости тянули куда-то не понимающую, чего от нее хотят, старуху, в то время как служанка пыталась расправить вуалетку на шляпке или расчесать потрепанный мех на жутковатой горжетке.

Злоумышленники решили, что бабка давно уже впала в маразм, и не особенно стеснялись ее присутствия. Так, сидя в ложе и любуясь на огромный букет, который, как ей втолковывали в карете, она должна вручить сыну, Алла заставила лжежурналистов повторять ей это снова и снова, ссылаясь на глухоту. Таким образом, она добилась того, что новые знакомые, не опасаясь быть услышанными, вели разговоры у нее за спиной.

— Ты уже обрызгал цветы ядом? — спросил тот, кого после следователь Градовский назовет мистер Игрек.

— Сдурел, старуха бы уже надышалась им, всю дорогу мусолила в своих ручонках.

— Не забудь спрыснуть. Если тебе не удастся пристрелить Аполлона на сцене, яд завершит дело. Полиция же, обнаружив, что букет отравлен, решит, что это сделала старая дура.

— Хватило бы и того, что после выстрела я загляну в ложу и суну револьвер в ее руки. Картинка сложится что надо, бабка окончательно выжила из ума: мало того что вознамерилась наградить сына отравленными цветами, так еще и стреляла в него, — не согласился с Игреком Икс.

— А тебе не кажется, что это уже перебор? И огнестрел, и яд? Полиция в такое не поверит, — мотал головой Зет.

— Если убийца нормальный, конечно, это перебор, а на эту достаточно посмотреть. — Он рассмеялся.

Теперь Алла поняла, что привезшие ее в театр люди решили убить не ее, а Аполлона. Когда ее разместили в театральной ложе и оставили одну, женщина мысленно сосчитала до ста, потом тихо подкралась к двери и, выглянув, обнаружила, что злоумышленников нет поблизости и ее никто не охраняет.

Полезно иногда, чтобы тебя считали ни на что не способной беспомощной старой дурой. Алла достала из внутреннего кармана сумки железные шарики, которые обычно использовала в качестве утяжелителей для упражнений или метала их на меткость в корзинку для рукоделия. Оружия она не носила из принципа. Потом, сняв с ноги чулок, Алла отправила все шарики туда и завязала узлом. Прекрасно зная все ходы и выходы в театре, все-таки она там много лет служила, Алла сразу же определила, что из ее ложи проще простого пробраться за кулисы и оттуда на сцену. Сняв туфли, шляпу и перчатки и наконец удалив из глаза пленку-бельмо, она крадучись вышла из своего убежища и, пробежав через коротенький коридорчик, оказалась в святая святых театра. Если бы ее поймали здесь босой, это только подтвердило бы репутацию городской сумасшедшей, но зрители давно уже смотрели представление, а получившая небольшой перерыв обслуга наверняка тешила себя чаем.

Алла оказалась на сцене как раз вовремя, оркестр устроил настоящую музыкальную бурю: бухали барабаны, медный лист изображал раскаты грома, мистер Икс прицелился, и в этот момент Алла обрушила ему на голову чулок с грузом. Револьвер отлетел в сторону, так и не успев выстрелить, мужчина повернулся к ней, его руки метнулись вверх, запоздало прикрывая голову, и тут же Алла ударила во второй, в третий, в четвертый раз, пока лицо стрелка не превратилось в отвратительную кровавую массу, а у нее в руках не остался окровавленный пустой чулок, из которого вылетели и раскатились по всей сцене железные шарики. Оркестр продолжал свою партию, Алла схватила револьвер и, плохо соображая, что делать дальше, покинула место расправы. Теперь Алла могла молиться только об одном, чтобы никто не возник на ее пути и не помешал разобраться с оставшимися двумя убийцами. Где их искать? Когда лжежурналисты доставили ее в театр, первым делом посетили директора. В то время, когда Алла служила в театре, Владимир Степанович Скоробогатов был заместителем директора, и они почти не общались. Вспомнив, что вся троица вела себя там достаточно раскованно, Алла предположила, что директор традиционно предоставил журналистам свой кабинет, и оказалась права. Мистер Игрек и мистер Зет мирно беседовали о чем-то, когда Алла, вся в крови, с револьвером в руках, отворила дверь. Она сразу же начала стрелять, понимая, что победить превосходящих ее численностью противников можно только внезапной атакой. После того как оба противника были повержены, она прошла в кабинет, закрыв за собой дверь, и первым делом умылась, воспользовавшись водой из вазы. Теперь ей оставалось либо дождаться полиции, прикинувшись окончательно свихнувшейся, либо… Нет, разумеется, ни в коем случае не следует сдаваться, она должна, она просто обязана выбраться. В кабинете директора не было никакой одежды, а сумка с накидкой осталась в ложе. Даже если никто не увидит, как она, окровавленная, возвращается на свое место, кровь непременно останется на мягкой обивке кресла или на двери и ее обнаружат. Алла вышла в коридор и, пройдя в ближайшую гримуборную, обнаружила там висящее на стене темное платье. Недолго думая она стянула с себя старушечий окровавленный наряд и надела на себя обновку. Модное и изящное, оно совершенно не подходило к образу, который должна была играть Алла, но выбирать не приходилось. Свое платье она свернула в узел и отправилась в обратный путь. По дороге Благинина обнаружила целую комнату с бутафорским оружием и, протерев наган, оставила его там.

Наконец вернувшись в свою ложу, она надела шляпу с вуалью, жуткая горжетка немного прикрыла не подходящее ей изящное платье, глаз снова был закрыт отвратительным бельмом, перчатки надежно спрятали ее красивые, ухоженные руки. Она даже не побрезговала натянуть на ногу окровавленный чулок, так как опасалась, что без него неудобная обувь вообще свалится с ее крошечной ножки. Испорченное платье Алла засунула в сумку, предварительно завернув его в непригодившуюся накидку.

Алла Львовна не знала, кому понадобилось подсылать убийц к ее мальчику, но была довольна тем, что сегодня она отбила удар.

Конечно, было жалко, что пострадала эта маленькая актрисулька Мидонская, но, с другой стороны, кто же велел ей красть проклятый букет. В любом случае Аллу успокаивало уже то, что отравление было обнаружено буквально сразу и, скорее всего, врачи уже выполнили свою миссию и здоровью глупышки ничто не угрожает.

Через час после того, как Алла вышла из ванны и Полина сделала ей массаж, в дом к матери явился тенор Благинин. Проходя мимо корзинки для рукоделия, он привычно бросил туда несколько обнаруженных в театре шариков.

Мать предсказуемо превзошла саму себя. Что же до юной любовницы Аполлона Благинина, узнав о постигших ее в этот день испытаниях, он уже запланировал сразу же после выписки из больницы купить пострадавшей десять новых платьев, одно красивее другого.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С.С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор И.В. Алферова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО «Издательство „Вече“

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 129337, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 12.04.2022. Формат 84 х 108^1/32. Гарнитура „Times“. Печать офсетная. Бумага типографская. Печ. л. 9. Тираж 1500 экз. Заказ № 1026.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати“ 152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Василий III Иванович, по прямому имени Гавриил, в постриге Варлаам (25 марта 1479 — 4 декабря 1533) — великий князь владимирский и московский в 1505–1533, государь всея Руси. Сын Ивана III Великого и Софии Палеолог, отец Ивана IV Грозного.

2

Соломония Юрьевна Сабурова, в постриге София (ок. 1490 — 18 декабря 1542) — первая жена Василия III, великого князя московского. Сослана им в монастырь за бездетность. Канонизирована Русской церковью в лике преподобных как София Суздальская. День памяти — 16 декабря по ст. ст. (29 декабря) и 1 августа (14 августа).

3

Великая княгиня Елена Васильевна Глинская (ок. 1508, Великое княжество Литовское — 4 апреля 1538, Великое княжество Московское) — вторая жена московского великого князя Василия Ивановича, мать Ивана Грозного, регент на время его малолетства.

4

Николай Булев (Николаус Бюлов, Немчин, Любчанин, ок. 1465 — ок. 1548) — придворный врач московского великого князя Василия Ивановича, астролог, переводчик и публицист, писатель.

5

Максим Грек (в миру — Михаил Триволис, 1470, Арта, Греция — 21 января 1556, Троицкий монастырь, Сергиев Посад) — религиозный публицист, писатель и переводчик. Этнический грек. Канонизирован Русской церковью в лике преподобных, память совершается 21 января по ст. ст. (3 февраля) и 21 июня (4 июля) (обретение мощей в 1996 г.).

6

Опричнина — в Русском государстве в 1565–1572 гг. личный удел царя Ивана Грозного, особая государственная территория с войском и государственным аппаратом, доходы с которой поступали в государственную казну.

7

Иван IV Васильевич, прозванный Грозным (впервые — в «Истории Российской» Татищева), также имел имена Тит и Смарагд, в постриге — Иона (25 августа 1530, село Коломенское под Москвой — 18 марта по ст. ст. (28) марта 1584, Москва) — государь, великий князь московский и всея Руси с 1533 года, первый царь всея Руси.

8

Замятня Иванович Сабуров (имя при крещении Яков) (умер после 1572) — воевода при Иване Грозном.

9

Имеется в виду Януш Запольский.

10

Замок Поенарь (Cetatea Poenari) — возвышается над каньоном реки Арджеш (Румыния), что позволяло визуально контролировать дорогу вдоль русла, соединяющую Трансильванию и Валахию. Крепость сооружена в XIII веке, а в XV веке существенно перестроена и укреплена Владом III Цепешем.

11

Митрополит Симон (? — 28 января 1512, Москва) — митрополит Московский и всея Руси (1495 — 30 апреля 1511). Венчал Соломонию и Василия III.

12

Юрий Константинович Сверчков-Сабуров (? — 1512) — московский дворянин, окольничий и воевода на службе у московских князей Ивана III и Василия III. Дворянин из рода Сверчковых-Сабуровых — потомок в VII колене татарского мурзы Чета.

13

Даниил Васильевич Щеня Патрикеев (? — 1519) — князь, знаменитый русский полководец времен Ивана III и Василия III, родоначальник князей Щенятевых.

14

Василий Семенович (ум. около 1517/1518) — последний князь стародубский (северский) (1508–1517) из рода Рюриковичей, можайская ветвь.

15

Митрополит Варлаам (XV век — 24 марта 1533, Спасо-Каменный монастырь) — митрополит Московский и всея Руси (1511–1521); преемник митрополита Симона.

16

Инок Вассиан (в миру — князь Василий Иванович Патрикеев; ок. 1470 — после 1531) — русский духовный и политический деятель, публицист XVI века, ученик преподобного Нила Сорского, сотрудник и соавтор преподобного Максима Грека.

17

Пресвитер Иоанн, в русской литературе также царь-поп Иван — легендарный правитель могущественного христианского государства в Центральной Азии. Личность, эпоха и местонахождение пресвитера Иоанна и его царства в многочисленных рассказах и свидетельствах на разных языках интерпретируются по-разному, иногда указывая на реальные, а иногда на вымышленные персонажи, причем нередко с фантастическими подробностями.

18

Князь Афанасий Иванович Вяземский — опричник и любимец Ивана Грозного из рода Вяземских. После падения Адашева и Сильвестра пользовался неограниченным доверием своего государя, который из его только рук принимал лекарства, приготовленные царским доктором Ленсеем, и с ним только совещался о своих тайных планах.

19

Малюта Скуратов (настоящее имя Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский; ум. 1 января 1573) — русский государственный, военный и политический деятель, один из руководителей опричнины, думный боярин (с 1570), любимый опричник и помощник Ивана Грозного.

20

Всеслав Брячиславич (Всеслав Вещий, Всеслав Чародей; умер 14 апреля по ст. ст. (21) апреля 1101) — князь полоцкий с 1044, единственный представитель полоцкой ветви Рюриковичей на киевском великокняжеском престоле (1068–1069). Примечателен также как герой «Слова о полку Игореве» и восточнославянского фольклора, где он предстает как богатырь и чародей, способный оборачиваться зверем; а также необычайно длительным княжением в Полоцке (57 лет).

21

Царица Анастасия Романовна, урожденная Захарьина-Юрьева (1530 или 1532 — 28 июля по ст. ст. (7 августа) 1560) — первая жена царя Ивана Васильевича Грозного, мать царя Федора Иоанновича. Смерть царицы, которую считали отравленной, тяжело отразилась на душевном состоянии Иоанна и была одним из обстоятельств, обостривших его борьбу с боярством.

22

Царица Мария Темрюковна (1545/1546—1569) — до крещения княжна Кученей (кабард. — черк. Темрыкъуэ Идар ипхъу Гуэщэней, крещена 20 июля 1561) — вторая жена Ивана Грозного, дочь кабардинского князя Темрюка. Оригинальное имя Кученей (кабард. — черк. Гуэщэнэ, Гуэщэней) переводится с кабардинского как «глаза княжны». В былинах — Мария Демрюковна (Добрюковна), Крыльская царица, Крымская поляница.

23

Столбцы, или столпы, — особая форма документов в России XIV–XVII веков, текст которых был написан на склеенных в виде ленты бумажных полосах. Хранились в свернутом виде. Лист бумаги разрезался на 2–3 части. Текст документов писали по узкой стороне, затем получившиеся листы склеивались в виде ленты и сворачивались в свиток (столбец).

24

Юрий Иванович (23 марта 1480—8 марта 1536) — удельный князь дмитровский (1505–1534), второй сын великого князя московского Ивана III Васильевича от брака с Софьей (Зоей) Фоминичной Палеолог, племянницей последнего императора Византии Константина XI.

25

Дмитрий Иванович Жилка (6 октября 1481 —14 февраля 1521) — удельный князь углицкий (1505–1521), третий сын великого князя московского Ивана III Васильевича от брака с Софьей Фоминичной Палеолог.

26

Симеон (Семен) Иванович (21 марта 1487 — 26 июня 1518) — удельный князь калужский с 1504 по 1518 гг., четвертый сын великого князя московского и всея Руси Ивана III Васильевича и Софьи Фоминичны Палеолог.

27

Андрей Иванович Старицкий (5 августа 1490 — 11 декабря 1537) — удельный князь старицкий (1519–1537), шестой и младший сын великого князя московского Ивана III Васильевича и Софьи Фоминичны Палеолог.

28

Барон Сигизмунд фон Герберштейн (23 августа 1486 — 28 марта 1566) — дипломат Священной Римской империи, уроженец Виллаха (Австрия, сейчас в Словении), владел местными славянскими диалектами, что помогло ему в России; писатель и историк.

29

Иван Юрьевич Шигона-Поджогин (ум. 1542) — русский государственный деятель и дипломат, думный дворянин, дворецкий тверской и вологодский. Любимец великого князя московского Василия III Ивановича (1505–1533).

30

Имена казнохранителя Георгия Малого и постельничего Якова Мазура известны по книге Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии» 1549 г.

31

Петр Петрович Головин (ум. 1565) — русский военный и государственный деятель, окольничий и воевода в царствование Ивана Грозного, сын казначея Петра Ивановича Головина от брака с княжной Марией Васильевной Одоевской.

32

Семен Федорович Курбский (ум. 1527/1528) — князь и воевода на службе у московских князей Ивана III и Василия III. Сын князя Федора Семеновича, внук первого князя Курбского, детей не имел.

33

Имеется в виду Андрей Курбский. Князь Андрей Михайлович Курбский (1528, Русское государство — май 1583, Миляновичи, Волынское воеводство, Речь Посполитая) — русский полководец, политик, писатель, переводчик и меценат, приближенный Ивана Грозного. Происходил из смоленско-ярославской ветви Рюрикова дома, той его части, что владела селом Курба на Ярославщине. В 1564 г., в разгар Ливонской войны, получил известие о предстоящей опале, бежал и поселился в Великом княжестве Литовском. Из Литвы вел с русским царем многолетнюю переписку.

34

Янош I Запольяи (Иван Запольский); 2 февраля 1487 — 22 июня 1540) — венгерский государственный деятель хорватского происхождения, князь Трансильвании и король Венгрии, сын палатина Иштвана Запольяи (Степана Запольского) и Ядвиги Тешинской.

35

Алексей Федорович Адашев (1510–1561) — окольничий, воевода, приближенный царя Ивана Грозного. Также являлся начальником Челобитного приказа, постельничим и хранителем личного архива царя вместе с печатью «для скорых и тайных дел».

36

Митрополит Макарий (в миру — Михаил; ок. 1482, Москва — 31 декабря 1563, Москва) — митрополит Московский и всея Руси (с 1542), в 1526–1542 — архиепископ Новгородский. Канонизирован Русской церковью в лике святителей, память совершается 30 декабря по ст. ст. (12 января).

37

Евдокия Нагая. Брак представительницы рода Нагих с двоюродным братом царя В.А. Старицким 31 мая 1551 г. способствовал их возвышению. Однако в 1555 г. Евдокия приняла постриг в Суздальском Покровском монастыре под именем Евпраксия, где умерла около 1597 г. В 1580 г. ее племянница Мария Нагая стала седьмой женой Ивана Грозного.

38

Владимир Андреевич Старицкий, позже Дмитровский (1533–1569) — предпоследний удельный князь на Руси. Внук великого князя московского Ивана III Васильевича, двоюродный брат первого царя Ивана IV Грозного. Единственный сын удельного князя Андрея Ивановича Старицкого (1490–1537) и святой княгини Ефросиньи Старицкой (Ефросиньи Андреевны Хованской) (ум. 1569).

39

Избавившись от первой супруги, Старицкий женился на Евдокии Романовне Одоевской, сестре князя Андрея Курбского, который позднее писал Ивану IV: «сестру мою силой от меня взял и отдал за того брата своего». В.А. Старицкий и его вторая жена Е.Р. Одоевская в 1569 г. были отравлены.

40

Дети В.А. Старицкого и Евдокии — Василий Владимирович Старицкий (1552–1573) и Еуфимия (Евфимия) Владимировна Старицкая (1553–1571) — первая невеста герцога Магнуса.

41

Второй женой В.А. Старицкого была Евдокия Михайловна Одоевская.

42

В монастыре вместе с Евдокией (Евпраксией) находилась ее племянница Ирина Михайловна Нагая, дочь князя Михаила Александровича Нагого. Могилы их находятся в усыпальнице под соборным зданием.

43

Инокиня Александра (ум. 1525) — московская княжна, дочь Ивана III от 1-го брака. Возможно, была сослана после поражения своего единоутробного брата Ивана Молодого в интригах со второй женой отца Софьей Палеолог. Погребена в усыпальнице под собором.

44

Инокиня Александра (княгиня Мария Волоцкая) — вдова последнего волоколамского князя Федора Борисовича, сына князя Бориса Васильевича (брата Ивана III). Московский князь конфисковал унаследованный ею от мужа удел и заточил наследницу. Погребена в усыпальнице под собором.

45

Федор Борисович Волоцкий (1476–1513) — последний удельный князь Волоцкого княжества (1494–1513). Внук великого князя московского Василия Темного, старший сын удельного князя Бориса Васильевича и Иулиании (Ульяны) Михайловны (дочь Михаила Дмитриевича Холмского), племянник великого князя московского Ивана III и двоюродный брат Василия III.

46

Борис Васильевич (26 июля 1449 — 25 мая 1494) — удельный князь волоцкий с 1462 по 1494 г., шестой сын великого князя московского Василия II Васильевича Темного (1415–1462) и Марии Ярославны (ок. 1418–1484).

47

Княгиня Евфимия Щемятичева и ее дочери Евфросинья и Марфа — жена и дети князя новгород-северского Василия Ивановича Шемякина (внука Дмитрия Шемяки), скончавшегося в заточении в Москве. Потребены в усыпальнице под собором.

48

Герцогство Святого Саввы — средневековое сербское герцогство, основанное Стефаном Вукшичем Косача в 1435 г. 20 января 1448 г. сербский феодал Стефан Вукшич Косача направил императору Священной Римской империи Фридриху III сообщение, под которым подписался «Герцог Святого Саввы, правитель Захумья и Приморья», а также потребовал, чтобы король Боснии признал за ним этот титул.

После герцогство попало в феодальную зависимость от Арагона. В настоящее время известно как Герцеговина.

49

Колт — древнерусское женское украшение XI–XIII веков, полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору и часто украшенная зернью, сканью, эмалью, чернью.

50

Сирин (др. — русск. сиринъ, от греч. «сирены») — в древнерусском искусстве и легендах райская птица с женской головой. Часто изображается вместе с другой райской птицей, алконостом, но голова сирина иногда оказывается непокрытой, а вокруг нее располагается нимб.

51

Гайтан — шнурок, плетеная лента, тесьма, на которой обычно носят нательный крест. В южнорусских губерниях так называлось женское нагрудное или наспинное украшение — полосу ткани шириной до 10 см, украшенную бисером, вышивкой, тканым узором, или длинную, низанную из бисера полосу. В нагрудном гайтане два конца ленты соединялись медальоном, украшенным бисерными подвесками, иконкой, крестом, надевался на шею.

52

Гривна — серебряное или золотое изделие в виде обруча, носившееся на шее, в том числе в Киевской Руси.

53

Аспид — ядовитейшая из змей. Кроме того, аспидом можно назвать злого, хитрого и язвительного человека.

54

Мф. 5:30.

Content

Андреева Юлия Игоревна Волчий корень

ОБ АВТОРЕ

ВОЛЧИЙ КОРЕНЬ

Глава 1 БЕЛЫЙ ГОЛУБОК

Глава 2 ДЕЛО СОЛОМОНИИ САБУРОВОЙ

Глава 3 ВОЛКОВСКИЙ ДЕСЯТОК

Глава 4 КЕЛЬЯ ВЕЛИКОЙ КНЯГИНИ

Глава 5 ТАЙНА УСЫПАЛЬНИЦЫ

Глава 6 ПЕРЕМЕНА УЧАСТИ

Глава 7 УБИЙСТВО В ПОЛНОЛУНИЕ

Глава 8 НАСЛЕДНИК ПРЕСТОЛА

Глава 9 ИСТОРИЯ ЧЕРНОГО ФЕДОРА

Глава 10 ОБОРОТЕНЬ

Глава 11 ОБОРОТЕНЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

Глава 12 ВОЛЧЬЯ ОТМЕТИНА

Глава 13 ТАЙНАЯ КОМНАТА СОЛОМОНИИ

Глава 14 БЕГСТВО ИЗ ТЕРЕМНОГО ДВОРЦА

Глава 15 ЭПИЛОГ. А ВОЛК И НЫНЕ ТАМ

СТАРАЯ ДУРА

Примечания