Карл Ольсберг

Черный Дождь

Посвящается моим сыновьям – Константину, Николаусу и Леопольду. Пусть в их мире никогда не пойдет черный дождь.

Ненависть к подлости

Тоже искажает черты.

Гнев против несправедливости

Тоже вызывает хрипоту.

Бертольд Брехт

В 1964 году японский писатель Масудзи Ибусэ опубликовал роман «Черный дождь», в котором описал катастрофу в Хиросиме и ее последствия. Немецкий перевод был опубликован издательством Aufbau-Verlag. Я назвал эту книгу точно так же, чтобы отдать дань уважения этому великому произведению и напомнить о тех, кому пришлось и до сих пор приходится жить с последствиями атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки. Таких людей в Японии называют хибакуся. Их страдания никогда не должны быть забыты.

Карл Ольсберг

«Наибольшую обеспокоенность всех служб, отвечающих за безопасность, вызывает то, что террористические сети могут прибегнуть к атаке с использованием ядерного материала. Многие эксперты сегодня убеждены, что вопрос лишь в том, когда произойдет такая атака, а не в том, произойдет ли она вообще».

Министр внутренних дел Германии Вольфганг Шойбле,

16 сентября 2007 года,

Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung.

Пролог

В центре пустого ангара стоял единственный стол. Он казался островком света в море тьмы. За столом сидел мужчина. Несмотря на пухлое лицо и очки в круглой оправе, он совсем не казался добродушным. Напротив, свет настольной лампы придавал его чертам жесткое, почти демоническое выражение.

– Полковник Марков, садитесь, пожалуйста!

Марков бросил настороженный взгляд на металлический каркас, обтянутый черной тканью, который стоял рядом со столом. Его коллега, очевидно, любил мелодраматические сцены. Он отделился от двух военных полицейских, которые сопровождали его сюда, точно какого-то шпиона, и сделал два шага вперед.

– Что это за фокусы? – прорычал он. – Как вы смеете так со мной обращаться? В конце концов, я все еще командир этой базы! Вы дорого заплатите мне за неуважение!

Он не обмолвился о том, что со вчерашнего дня находится в отпуске и уже обещал внуку Максиму отправиться с ним сегодня на рыбалку.

На тонких губах мужчины за столом заиграла слабая улыбка. По возрасту он был вдвое моложе Маркова, но тирада полковника не произвела на него никакого впечатления.

– Садитесь, – спокойно повторил он.

Марков нервничал (хотя с чего бы ему было нервничать?).

Федеральное агентство по атомной энергии России («Росатом») регулярно проверяло вверенный ему объект, и никаких нареканий никогда не возникало. Все было под контролем. За последний год не произошло даже серьезной драки, не говоря уже о грубых нарушениях правил. Так к чему весь этот балаган? Этот салага, вероятно, только что пришел на должность в агентстве и ведет себя так, потому что хочет, чтобы с ним считались. Скорее всего, он попытается спровоцировать его (в их ведомстве такое случалось сплошь и рядом даже с теми, у кого все было в порядке). Возможно, он рассчитывал, что Марков предложит ему взятку. Не на того напал! Марков искренне ненавидел взяточничество. Пусть «Росатом» перевернет все вверх дном – московские проверяющие не найдут даже пустой водочной бутылки.

Полковник на мгновение задумался, не стоит ли ему проигнорировать приказ и остаться стоять, но тут же отказался от своей идеи. Это был бы совершенно бессмысленный акт неповиновения. Он опустился на простой неудобный деревянный стул и попытался непринужденно улыбнуться.

– Так что вам от меня нужно?

– Сколько ядерных боеголовок в вашей части? – спросил человек из «Росатома». Он даже не счел нужным представиться, но это не имело значения: Марков все равно узнает, как зовут этого парня, и сотрет его в порошок. У него были очень хорошие связи в министерстве.

– Девятнадцать, – ответил он без колебаний и не стал уточнять, что этой информацией располагают даже ЦРУ и Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ). Человек из «Росатома» опустил глаза на лежавший лист бумаги, точно сверяя число, и медленно кивнул.

– А в каком состоянии находится оружие?

Марков позволил себе улыбнуться.

– В превосходном состоянии. Его регулярно проверяют.

– И когда в последний раз проверяли его превосходное состояние?

– Сегодня утром, в шесть тридцать. Плановая проверка безопасности проводится дважды в день.

Мужчина снова кивнул.

– А на что именно ориентированы такие проверки?

– На оперативную готовность и защиту от несанкционированного доступа, – выпалил как из пистолета Марков. Он постоянно твердил эту мантру своим людям. В конце концов, они имели дело с одним из самых опасных видов оружия в мире. В его части было 19 ракет большой дальности «Тополь-М», каждая из которых могла поражать цели на расстоянии более 10 000 километров и была оснащена ядерной боеголовкой. Их задача состояла в том, чтобы нанести быстрый и эффективный удар в случае ядерной атаки и таким образом сдержать агрессора – какой бы маловероятной ни была эта возможность после окончания холодной войны.

– Как проверяется оперативная готовность?

Марков облегченно вздохнул. Он почувствовал себя будто на экзамене в военной академии. Очевидно, в «Росатоме» просто хотели знать, насколько серьезно у них относятся к проверкам безопасности. Потому-то они допрашивали и его самого, и подчиненных по отдельности – хотели убедиться, что все придерживаются единых стандартов. Весь этот театр с затемненным ангаром был затеян только для того, чтобы произвести впечатление на его людей.

– Оружие подключено к электронной системе управления. Состояние пускового устройства проверяется автоматически.

Он едва заметно улыбнулся, почти как москвич несколькими минутами ранее.

– Мы же не можем проверять боеголовки, взрывая их, не так ли?

– А плутоний?

Марков от неожиданности моргнул. К чему клонит этот человек?

– А что плутоний? Вы ожидаете, что я буду проверять, радиоактивен ли он до сих пор? Период полураспада этого вещества составляет двадцать четыре тысячи лет!

Вместо ответа мужчина встал и сдернул с каркаса рядом со столом черную ткань. Под тканью обнаружился металлический корпус на роликах, в который был вмонтирован замысловатый конический аппарат. Марков сразу узнал пусковое устройство. На нем не оказалось защитного кожуха и были отсоединены провода, которые вели к взрывателям. В боевых условиях такие устройства приводят в действие обычные взрывчатые вещества на краю сферической оболочки, а те, сдетонировав, разрушают внешнюю оболочку, окружающую плутониевый заряд, и сжимают высокообогащенный материал в боеголовке до массы, значительно превышающей критическую. В результате происходит ядерная цепная реакция взрывной силы 550 000 тонн тротила, что почти в пятьдесят раз больше, чем при взрыве бомбы в Хиросиме. Марков вскочил на ноги.

– Вы в своем уме?! – завопил он. – Вы нарушили, по меньшей мере, пятнадцать правил безопасности и три закона, доставив боеголовку сюда, в неохраняемый авиационный ангар! Что, если базу атакуют прямо сейчас? Что, если террористы проникнут сюда и украдут боеголовку? И, кроме того, у этой штуки излучение – мама не горюй! Я не хочу заболеть лейкемией прямо перед пенсией!

– Сядьте, пожалуйста, – сказал человек из «Росатома».

На его лице не было и тени тревоги. Либо он был совершенно наивен и туп, либо… На лбу Маркова выступили бисеринки пота. Ему вдруг стало ясно, зачем здесь оказалась бомба и почему этот человек задает такие странные вопросы.

– Это… это же муляж, да?

Человек из Москвы без тени улыбки кивнул.

– И зачем вы притащили это сюда?

– Вы же не дурак, полковник. Вы уже знаете ответ.

Марков сглотнул.

– Сколько?

– Три.

– Когда?

– Я надеялся узнать это от вас.

Марков обхватил голову руками и на мгновение замолк. Он не мог заставить себя поднять глаза на человека напротив.

– Я… я понятия не имел, – наконец выдавил он из себя. Его голос предательски дрогнул.

– Я вам верю, – сказал незнакомец почти сочувственно. – Но боюсь, это вам мало чем поможет.

Марков почувствовал себя так, словно все его тело уже подверглось радиации. К горлу подкатила тошнота, и казалось, будто груз весом в тонну вдавил его в жесткий деревянный стул.

– Я был здесь командиром три с половиной года, – объяснил он, хотя подозревал, что в «Росатоме» знают об этом не хуже него самого. – До меня был генерал-майор Оляков. Он сейчас возглавляет отдел стратегического планирования в Министерстве обороны.

– Генерал Оляков покончил с собой три дня назад, – без видимых эмоций сообщил москвич. – По крайней мере, все улики указывают на самоубийство. Но мы не исключаем, что ему помогли уйти из жизни.

– Так вот почему эта внезапная проверка!

Незнакомец кивнул.

– По нашим предположениям, боеголовки подменили пять лет назад.

– Все равно мне отвечать, – сказал Марков скорее самому себе. – Когда я принял командование частью, я должен был разобрать каждую из этих чертовых адских машин и заглянуть внутрь! А что запихнули туда, чтобы обмануть контроль веса? Свинец?

– Низкообогащенный уран. Даже со счетчиком Гейгера трудно отличить муляж от настоящей боеголовки.

Ага, значит муляж все же радиоактивен. Либо у человека из Москвы стальные нервы, либо у него под элегантным костюмом – свинцовая защита. Долбаный говнюк!

– Я могу идти?

– Полковник Марков, с этого момента вы арестованы. Вы обвиняетесь в нарушении правил хранения ядерного оружия, а также закона о вооружении.

Марков вскочил, с грохотом опрокинув стул. Этот звук разнесся долгим эхом по пустому ангару.

– Но ведь вы только что сказали, что верите, что я не знал об этом! Что генерал Оляков покончил с собой! Что боеголовки заменили на муляжи задолго до моего появления здесь.

– На данный момент это – только мои предположения. Но расследование еще не завершено, и окончательное решение вынесет военный трибунал.

Москвич коротким кивком подал знак военным полицейским, которые все это время топтались за спиной у Маркова.

– Взять полковника под стражу!

1

Скрытый от посторонних взглядов занавеской и большим комнатным растением, Леннард Паули поднял бинокль. С этой позиции открывался отличный вид на внутренний двор U-образного многоквартирного дома и окна противоположного крыла. На девятом этаже старушка, фрау Ценгелер, сидя у кухонного окна, как обычно, разгадывала кроссворд. Она делала это с неизменной серьезностью, как будто ее пенсия зависела от того, удастся ли ей разгадать все до последнего слова. Она не заглядывала в словарь и не звонила никому за подсказкой. Время от времени фрау замирала и сидела без движения минут пятнадцать, уставившись в лежащий перед ней журнал, а потом хватала ручку и что-то вписывала. После этого ее напряжение на миг ослабевало и на морщинистом лице проступало довольное выражение, но оно никогда не держалось дольше нескольких секунд.

Этажом ниже женщина на балконе развешивала белье, которое настирала на семью из семи человек. Они въехали совсем недавно, и Леннард еще не успел прочесть новую фамилию на табличке под дверным звонком. Женщина была не слишком красива: рыхлая фигура, смуглая кожа, черные вьющиеся волосы, стянутые резинкой на затылке. Но ее движения были быстрыми и четкими. Они выдавали большую сноровку, которая была просто необходима многодетной матери, чтобы ежедневно справляться с чудовищной нагрузкой. Она всегда успевала навести порядок в квартире до того, как ее пятеро детей приходили из школы, а муж возвращался с ранней смены. После этого она сама убегала на работу. Куда – этого Леннард не знал. Ее муж проводил остаток дня преимущественно перед телевизором, пока дети делали домашнее задание, играли во дворе в футбол или ссорились. Одним словом, совершенно нормальная семья.

А вот молодую пару, жившую у них по соседству, трудно было назвать нормальной. Они постоянно выясняли отношения. На руках и лице женщины часто можно было увидеть синяки. Как-то Леннард подошел к ней в супермаркете. Она, ничего не говоря, отвернулась, но слезы, стоявшие в ее глазах, не ускользнули от его внимания.

Он перевел бинокль на скверик с небольшой детской площадкой. Женщина лет тридцати с оливковой кожей и длинными вьющимися черными волосами играла с сыном лет шести. Фабьен Бергер работала на полставки продавщицей в цветочном магазине. Леннард почувствовал неприятное покалывание в сердце, стоило ему увидеть, как светится от счастья ее милое лицо, когда она бегает с мальчуганом в «пятнашки». Она двигалась грациозно, как танцовщица. Даже притворная неуклюжесть, с которой она артистично споткнулась и упала на траву, была исполнена изящества. Леннарду казалось, что ее звонкий смех проникает даже сквозь толстые оконные стекла его квартиры. Фабьен Бергер играла с сыном в песочнице, когда к ней подошла другая молодая женщина, Нора Линден, полноватая блондинка, далеко не такая красивая, как Бергер. Фабьен и Нора были близкими подругами и часто помогали друг другу присматривать за детьми. Дочь Линден была ровесницей сына Бергер.

Бергер встала, смахнула с джинсов песок и с улыбкой направилась к Норе. Но когда они встретились, на ее лицо, казалось, упала тень. Они заговорили. Нора Линден выглядела взволнованной – должно быть, что-то случилось. Бергер положила руку ей на плечо, точно старалась успокоить. Леннард достал направленный микрофон, лежавший рядом с ним на радиаторе, включил его, надел небольшие наушники и приоткрыл окно. Ему потребовалось мгновение, чтобы настроить микрофон и даже сквозь шум разобрать, о чем они говорят.

– …уже проверила. Но… ее там тоже нет?

Это был голос Норы Линден. Она говорила, то и дело прерываясь, должно быть, всхлипывала.

– Я… действительно расспросила… всех, кого могла.

– А как начет твоего бывшего? – поинтересовалась Фабьен Бергер.

Даже искаженный мембраной микрофона ее голос звучал мягко и мелодично (ей бы на сцене выступать, а не цветами торговать).

– Разумеется, я сразу же подумала на него. Звонила ему несколько раз – не берет трубку! Я ему оставила голосовое сообщение, но ты же его знаешь. На этого козла нельзя положиться. Однажды он уже забирал Иви из школы, не предупредив меня. Я тогда тоже переволновалась.

– Ну, вот видишь, скорее всего, она с ним и они пошли в зоопарк или еще куда-нибудь.

– А что, если нет?

Сказав это, Нора Линден разрыдалась.

– А что… что, если она?..

Слезы душили ее, не давая договорить.

Фабьен Бергер обняла подругу.

– Ты уже была в полиции?

Линден ответила не сразу.

– Да, они сказали, мне нужно еще раз хорошенько всех расспросить.

Она всхлипнула.

– Они сказали, более 90 процентов пропавших детей… приходят… Приходят сами через пару часов после пропажи. Офицер сказал, что до вечера они ничего не могут предпринять. О, Фабьен, а я уже не знаю, что мне делать!

Бергер подняла голову и обвела глазами многоквартирный дом. На долю секунды, казалось, ее взгляд пересекся с взглядом Леннарда. Даже зная, что она не видит его за занавеской, он вздрогнул.

– Ладно, пойдем домой и еще раз как следует подумаем, где она может быть.

Женщины под руку направились к дому. Малыш поплелся следом за ними. На его лице читалось недоумение. Леннард наблюдал за ними, пока все трое не исчезли из поля зрения. Затем он положил бинокль и микрофон на их обычное место на подоконнике и подошел к небольшому письменному столу в спальне. Темные шторы, как обычно, были задернуты, кровать не убрана. На полу перед шкафом возвышалась гора грязного белья. При виде беспорядка он почувствовал легкие угрызения совести, хотя в квартире не было никого, кого бы он мог стыдиться.

Сев за стол, Леннард окинул взглядом стену, полностью увешанную фотографиями разных размеров. Они были сняты цифровой камерой со всех возможных ракурсов – сверху, сбоку, сзади или по диагонали снизу; некоторые были сделаны с помощью телеобъектива с такого расстояния, что казалось, будто по изображению кто-то прошелся катком.

На снимках были люди. Они выносили мусор, выгуливали собак или тащили пакеты с покупками. Некоторые попали в кадр даже через открытые окна квартир, когда готовили, гладили, пылесосили или смотрели телевизор. Никто на этих фото не улыбался в объектив. Старуха Ценгелер разгадывала кроссворды: карандаш прижат к уголку рта, брови сосредоточенно сведены домиком. Еще была девица из Португалии с непроизносимым именем. Она жила на первом этаже и подрабатывала «девушкой по вызову», чтобы платить за обучение. Фотография запечатлела ее, одетой в дешевые искусственные меха и в светлом парике, который неестественно контрастировал со смуглой кожей.

На снимке, висевшем у дверного проема, герр Гердер выглядывал из окна квартиры на десятом этаже. Это было единственное, чем он занимался днями напролет, потеряв жену и двоих детей в автокатастрофе. Гердер был за рулем, и авария случилась по его вине. Об этом он однажды сообщил Леннарду беззвучным голосом, когда они встретились в лифте. В руках он держал пакет с пустыми бутылками, которые нес в мусорный бак для стеклотары. Он говорил это всем. Это были единственные слова, которые слышали от него другие жильцы дома. Его голос был ровным, как у диктора, но в глазах, точно в высохших прудах, стояла пустота. Почему он до сих пор не покончил с собой, Леннард не знал.

Улыбающееся лицо Фабьен Бергер контрастировало с отчаянием Гердера. Оно появлялось по меньшей мере на десятке фотографий. На одной из них она стояла рядом с подругой у импровизированного барбекю на лужайке, держа в руках пластиковый стаканчик с красным вином. Леннард вспомнил, что домоуправление тогда устроило большой скандал, потому что кто-то из подвыпивших гостей опрокинул гриль и угли оставили на газоне уродливую черную проплешину. На другой фотографии, немного размытой из-за большого расстояния, она подбрасывала в воздух сынишку, которому тогда было года три. Незадолго до этого ее бросил муж, но на снимке женщина выглядела жизнерадостной и беззаботной. Это была одна из его любимых фотографий, напоминавшая ему о том, что в жизни при всей ее мрачности бывают и светлые моменты. Моменты, когда забываешь о невзгодах.

Его взгляд задержался на долговязом мужчине лет тридцати с длинными сальными волосами. Леннард подозревал, что тот занимается торговлей наркотиками, но пока ничего конкретного на него не нашел. Еще был один мальчик, Йонас Динкель, ровесник Бена. Он появлялся на двух снимках: на первом – одиннадцатилетним нестриженым ребенком, играющим с друзьями в футбол на зеленом поле; на втором, сделанном примерно месяц назад, – с помятой банкой пива в руке. Тогда с группой бритоголовых парней в тяжелых ботинках Йонас напал на молодую темнокожую женщину с коляской.

Ни Бена, ни Мартины на стене не было. Они бы смотрели и улыбались в объектив у рождественской елки, на пляже, во время прогулки в Альпах. Нет, это было слишком больно.

Он опустил глаза и посмотрел в монитор ноутбука, излучавший бледный свет. Разговор двух молодых женщин пробудил в нем какое-то смутное воспоминание, спрятанное глубоко в мозгу. Это воспоминание мелькнуло в его сознании. Но чем дольше он думал об этом, чем глубже искал, тем больше терялся в догадках. Все, что он знал, – это то, что однажды ему открылось нечто очень важное.

Фотографии на жестком диске, рассортированные по годам и месяцам, папки для отдельных людей, куда он сбрасывал копии снимков, – всего на его ноутбуке было более семи тысяч фотографий и в несколько раз больше – на раритетных DVD-дисках в ящике стола. Он бесцельно блуждал по папкам, перескакивая то назад, то вперед во времени, нажимая наугад на иконки изображений, чтобы развернуть их на весь экран и тут же закрыть, словно окно в прошлое. Так он надеялся выудить мимолетное воспоминание из глубин памяти, где оно пряталось, подобно пугливому зверьку. Леннард был настолько поглощен работой, что вздрогнул, когда раздался звонок в дверь.

2

Огромный, украшенный колоннами портал виллы выглядел устрашающе. Ее построили более ста лет назад по заказу гамбургского судовладельца, который сколотил состояние на импорте кофе, табака и специй. Это сооружение задумывалось исключительно ради того, чтобы показать простым смертным, насколько они малы и ничтожны по сравнению с его владельцем. Но времена изменились. Богатые и красивые почти никогда не были людьми выдающихся моральных качеств.

Коринна Фаллер знала это лучше, чем кто бы то ни было. Как раз сейчас она собиралась заглянуть за фасад в полной уверенности, что и на этот раз найдет какой-нибудь кусочек «грязи», на который ее читатели набросятся, как мухи на собачьи экскременты. Ничто не доставляло читателям еженедельного журнала «Шик» большего удовольствия, чем наблюдать за низвержением очередного кумира.

Она бросила мимолетный взгляд на фотографа Андреаса, как бы желая убедиться, что и он готов к очередному налету на частную жизнь богатых снобов, а затем дернула шнурок колокольчика. Раздался чистый мелодичный звон, настоящий металлический «дин-дон», а не тот жалкий писк, который извергают из себя современные электрические штуковины. Через несколько секунд дверь открылась. Это был сам Хайнер Бенц. Он пропустил их внутрь. На нем были джинсы Boss, рубашка-поло Ralph Lauren и часы Breitling. Хорошие вещи, дорогие бренды, но ничего экстраординарного.

– Здравствуйте, фрау Фаллер, – сказал он, сжав ее ладошку огромной лапой. Рукопожатие вышло сильным, но не слишком уверенным. Фотографа он поприветствовал доброжелательной улыбкой.

– Пожалуйста, проходите.

Фаллер неохотно призналась себе, что этот Бенц не вызывал у нее отвращения, а казался открытым, милым и совсем не заносчивым. Высокий, широкоплечий, с заметным брюшком, но благодаря плутовской улыбке и вьющимся волосам цвета спелого ореха он выглядел моложе своих тридцати девяти. Ничто не выдавало в нем одного из богатейших людей Германии. Бенц провел их через просторный холл в гостиную с высокими стенами и старым паркетом. Из уходящих в пол ланцетных окон открывался впечатляющий вид на разросшийся сад, нет, скорее – на небольшой парк. За ним разливалась Эльба и возвышались краны Гамбургского контейнерного порта.

Современные светлые диваны отлично оттеняли старинный дубовый шкаф с искусной гербовой резьбой. У одной из стен стоял простой белый книжный шкаф, о котором можно было сказать, что его купили в «Икеа». Украшения почти отсутствовали, если не считать вазы с тремя белыми орхидеями и золотого Будды на низких столиках и абстрактной картины с какой-то изогнутой органикой в ярких тонах без всякого намека на китч. Не было и той стерильной атмосферы Schöner Wohnen[1], которую часто оставляют после себя дизайнеры интерьеров и профессиональные декораторы. У того, кто проектировал эту комнату, был вкус, и ему явно нравилось здесь жить. На журнальном столике лежало несколько потрепанных журналов: Vogue, Der Spiegel, The New Yorker. Журнала «Шик» среди них не было. Этим людям не было нужды заискивать перед журналисткой из таблоида.

– Садитесь, пожалуйста. Я сообщу жене, что вы пришли. Хотите кофе?

– Нет, спасибо, если только стакан воды, – ответила Фаллер.

Кивком головы она дала понять Андреасу, что нужно сделать несколько кадров комнаты перед началом интервью. И обязательно сфотографировать картину (позже в редакции она спросит у искусствоведа, кто ее написал и сколько она стоит).

Вскоре вернулся Бенц с подносом. За ним следовала жена Ева. С ее появлением гостиная неуловимым образом преобразилась, как будто ей до сих пор недоставало чего-то важного. Фаллер знала ее по обложкам журналов и по обширному досье, собранному в редакции, но никогда раньше не видела живьем. И теперь она вдруг поняла, почему Еву Бенц когда-то считали одной из самых красивых женщин в мире. С тех пор как она оставила подиум, прошли годы, но восхищенные взгляды Ева притягивала к себе по-прежнему. Больше всего поражали ее глаза, как два безупречных ярких изумруда, они, казалось, ловили солнечный свет и сияли изнутри. Длинные светлые волосы с рыжеватым оттенком, веснушчатая кожа и простое летнее платье цвета беж были всего лишь рамкой, прелестной в своей безыскусности оправой для этих драгоценностей. Никакого макияжа и украшений, они бы только отвлекали на себя внимание.

Хозяйка улыбнулась, и ее улыбка была как нежное прикосновение руки. Фаллер тоже улыбнулась в ответ, почти против своей воли. Она знала, что и сама выглядит довольно привлекательно с блестящими черными до плеч волосами и большими карими глазами, но на фоне Евы Бенц она казалась невзрачной, как примула рядом с орхидеей. Когда-то она сама мечтала о карьере модели, но ей пришлось довольствоваться титулом «Мисс Экернфёрде». В ней пробудилось знакомое чувство зависти. Она быстро подавила его и схватила протянутую руку Евы Бенц.

– Большое спасибо за то, что позволили нашим читателям заглянуть в вашу личную жизнь!

Ева Бенц застенчиво улыбнулась, словно не могла взять в толк, почему кто-то интересуется ее личной жизнью.

– Почему бы вам не присесть?

Фаллер опустилась на диван и положила перед собой на стол небольшой диктофон. Игра началась. По ее опыту, существовало две категории знаменитостей: «начинающие» и «профессионалы». Те, кто недавно добился богатства и известности, наслаждались вниманием прессы, еще не зная его подводных камней. Они носили кричащую одежду и дорогие украшения, душились тяжелым парфюмом. У них были модные прически и маникюр, они водили машины, на которых обычно ездили только сутенеры, громко и часто смеялись, млели от откровенной лести и вообще считали себя непотопляемыми. Совсем другими были «профессионалы» – политики, высшая аристократия, пожилые, опытные звезды кино и музыки: они следили за каждым своим словом и движением, старались держаться в тени, не выставлять напоказ свое богатство или известность. Они были сдержанными, дружелюбными, внимательными, давали собеседнику почувствовать себя более важной персоной, чем они сами, зная, что таким образом еще больше возвысятся над ним. Они прибегали и к более изощренным уловкам, которые, впрочем, без труда считывала опытная журналистка. Они уважали Фаллер, как уважают кусачую собаку. Хайнер Бенц и его жена, вне всякого сомнения, были профессионалами, поэтому выжать из них что-нибудь интересное для читателей было непростой задачей. Фаллер начала со стандартного вопроса.

– Не расскажете ли нашим читателям, как вы познакомились?

Ева Бенц взглянула мужа, ожидая и уступая ему право ответа, что многое говорило о балансе власти в их семье.

– Это было в Мюнхене, на благотворительном мероприятии, – сказал он. – Я чуть не выронил бокал с шампанским из рук, когда впервые увидел Еву.

Его губы тронула легкая улыбка.

– Была любовь с первого взгляда?

– Для меня – несомненно.

– А для вас? – обратилась Фаллер к Еве Бенц.

– Честно говоря, я поначалу нашла Хайнера скучноватым, – весело прощебетала она.

Ее супруг отреагировал коротким смешком, и Фаллер тоже хихикнула, как бы поддакивая ему:

– Но Хайнер очень настойчивый. Если он чего-то хочет, то рано или поздно получает желаемое. И это произвело на меня впечатление!

Она демонстративно придвинулась ближе к нему и поцеловала в губы. Камера Андреаса несколько раз щелкнула. Не слишком похоже на семейную идиллию. Но обезоруживающая откровенность Евы Бенц не позволяла вбить клин между ними, спровоцировать спор и таким образом сорвать с них маски.

– И поэтому вы вышли за него замуж? – спросила Фаллер с легкой иронией в голосе.

– Да.

Фаллер решила пропустить обычную фазу пустой болтовни и сразу пойти в атаку.

– Извините, если покажусь вам чересчур прямой, но вы никогда не мечтали о детях?

Это был провокационный вопрос на грани фола, и даже предшествовавшее ему извинение вряд ли уменьшало его остроту. В конце концов, могло оказаться, что Бенц с супругой не могут иметь детей. Но это был хороший способ вывести супругов из состояния обороны и столкнуть их лбами, особенно если один из них хотел детей, а другой – нет. Фаллер знала по опыту: в разговоре об отношениях едва ли найдется тема, способная вызвать столь быстрое бурление эмоций, как эта.

Лицо Хайнера Бенца слегка напряглось. (Есть!) Но после полусекундного колебания его жена умело разрядила ситуацию.

– Нам достаточно друг друга!

Хайнер приобнял ее за плечи и удовлетворенно усмехнулся. Фаллер решила сбавить обороты. Если взять нахрапом не получилось, ей следует попытаться усыпить их бдительность. Она принялась расспрашивать о звездной карьере Евы Бенц в модельном бизнесе и об успехе интернет-компании, которую Бенц основал в 1997 году. Оба заметно оттаяли: рассказывать о своих достижениях им было приятно. Фаллер знала, что ничего из того, что она услышала за полчаса, не пойдет в печать, читатели «Шика» и так все это прекрасно знают. Они ждали от нее чего-то нового, особенного, и в этом отношении интервью пока что получалось провальным. Она попробовала зайти с политики. Эта тема наряду с сексом и религией считалась табу в светской беседе, но тем интереснее она была для журналистки.

– Полагаю, вы слышали, что Федеральный конституционный суд вынес решение против строительства мечети в Майзенхайме. Что вы думаете об этом постановлении?

На самом деле Фаллер и не рассчитывала, что из ответа на этот вопрос удастся выудить что-либо стоящее. Согласно опросам, большинство немцев были довольны приговором, в то время как среди мусульманского населения он вызвал гневные протесты. Но почти никто открыто не признавался в своем неприятии ислама. Поэтому она ожидала, что ответ будет максимально расплывчатым и политкорректным. По изменившемуся лицу Бенца она поняла, что ошибалась.

– Этот приговор следовало вынести гораздо раньше, – сказал он, не обращая внимания на предостерегающий взгляд жены. – Я ничего не имею против мигрантов. В моей компании трудятся люди пятнадцати национальностей, и это без учета наших филиалов по всему миру. Но это не значит, что мы, немцы, должны отказаться от культурной идентичности. Просто слетайте в Нью-Йорк: плавильный котел людей со всего мира, и при этом вы каждую секунду ощущаете всепроникающую американскую идентичность, невероятную гордость людей за свою страну. Как по мне, мы, немцы, слишком боимся быть немцами после Второй мировой войны. Как будто это плохо только потому, что у нас когда-то был безумный диктатор. Посмотрите, до чего русские довели народы Сибири или что вытворяли с чернокожими и индейцами американцы. Страдают ли они от коллективного комплекса неполноценности по этому поводу? Да ничуть!

«Так-так, – подумала Фаллер, с трудом подавив ухмылку. – Оказывается, Хайнер Бенц, которого вся Германия знает как щедрого мецената, в душе – националист».

– То есть вы считаете, что туркам можно жить и работать в Германии, но им лучше оставить свою культуру и религию дома?

– Я ничего такого не говорил! – вскричал Бенц, и лицо его налилось кровью. Он обернулся к жене.

– Разве я сказал что-то подобное?..

– Мой муж имеет в виду… – начала она, но Бенц тут же ее перебил.

– Я имею в виду, что турки, румыны или албанцы могут жить в Германии, сколько им заблагорассудится. Но они должны уважать нашу культуру и в какой-то степени признавать ее приоритет. Я не имею ничего против того, чтобы они придерживались своей религии здесь, и я не против мечетей в Германии. Но у жителей немецкого города должно быть право решать, хотят они видеть у себя под носом мечеть или нет! В конце концов, Федеральный конституционный суд не заявлял, что там нельзя строить мечеть. Судьи лишь дали понять, что жители города «имеют право решать». К этому мне нечего добавить! Если после этого некоторые мусульмане решат, что не хотят жить в этом городе, это – их выбор. Так или иначе, это закон спроса и предложения. То есть жители сами должны определить, хотят ли они с помощью мечети привлекать мигрантов в качестве дешевой рабочей силы.

Выходило довольно цинично, и в душе Фаллер зазвучали победные фанфары: это заявление – уже кое-что.

– А как же мусульмане, которые уже давно живут в Майзенхайме? – с самым невинным видом поинтересовалась она. – Вы и их собираетесь отправить домой?

– Конечно, нет. Но до сих пор они обходились без мечети. Почему бы им не обходиться без нее и дальше?

– Как мне известно, старую мечеть снесли, поскольку при строительстве здания, в котором она располагалась, использовались асбестосодержащие материалы.

– Что ж, значит, им придется придумать решение, которое будет вписываться в архитектурный облик Майзенхайма и за которое проголосует большинство в городском совете.

Фаллер мысленно поздравила себя: она наткнулась на золотую жилу!

– По моей информации, исламское сообщество представило несколько проектов, включая даже такой, который снаружи вообще нельзя было бы распознать как мечеть, без минаретов или других внешних признаков, но все они были отвергнуты.

Ева Бенц поспешила вмешаться, пока супруг совсем не вышел из себя. Ее изумрудные глаза вспыхнули, словно она разгадала замысел Фаллер.

– Я уверена, что Федеральный конституционный суд тщательно изучил факты. Нет никакого сомнения, что у судей были веские причины согласиться с городским советом.

Фаллер кивнула.

– Федеральный конституционный суд в обосновании прямо говорит, что это решение не означает справедливость отказа городского совета с точки зрения строительного права или морали. Они просто отклоняют конституционную жалобу исламской общины и ссылаются на местное строительное законодательство.

– Ну вот видите! – воскликнул Хайнер Бенц.

– Мы оба очень мало знаем об этом случае, – продолжила его супруга, – уверена, что ваших читателей вряд ли заинтересует наша позиция по политическим вопросам!

Тон ее голоса оставался дружелюбным, но в нем безошибочно угадывалась скрытая угроза: если Фаллер тотчас не сменит тему, интервью будет окончено.

– Конечно, – согласилась журналистка, хотя знала, что ее читатели «съедят» это за милую душу и с большим интересом, особенно если в своей статье она немного заострит высказывания Бенца.

– Давайте вернемся к личной жизни. Герр Бенц, вас никогда не волновало, что ваша жена снималась в эротическом видео?

…Не прошло и двух минут, как они с фотографом снова очутились на улице перед домом. От ее последнего вопроса Хайнер Бенц буквально взорвался. Красный от возмущения, он наорал на журналистку, приказал выметаться из дома и пригрозил судебным иском, если она посмеет написать хоть слово на эту тему. Ева Бенц сидела с каменным лицом и глазами, полными слез. В тот момент ей было почти жаль Фаллер.

Сама Фаллер даже не знала, правдивы ли слухи об эротическом видео. Она просто выстрелила наугад. Да и тема, положа руку на сердце, яйца выеденного не стоила. Никаких компрометирующих крупных планов не было, а без них в лучшем случае можно было рассчитывать на вялый скандальчик, который вряд ли вызовет отклик у широкого читателя. В одном из гулявших в интернете роликов женщина, похожая на Еву Бенц, занималась сексом, но лица ее было не разглядеть. Оригинальные DVD-диски больше не продавались даже на черном рынке. Если они действительно существовали, Бенц, должно быть, скупил их. Этим вопросом она только вывела его из себя. Но как же здорово это сработало! На мгновение Фаллер увидела истинное лицо миллиардера – лицо человека, который привык расправляться с врагами беспощадно и жестоко.

– Как думаешь, мы сможем напечатать эту историю? – спросил Андреас, когда они уже сидели в машине.

– Конечно! – усмехнулась Фаллер.

– Но ведь он совершенно определенно запретил нам использовать слова и фотографии из интервью.

– И что дальше? И он, и его женушка – публичные персоны. С каких пор мы позволяем нашим информантам указывать нам, что можно печатать, а что нет!

– Ты знаешь, Дирк сказал…

– С ним я поговорю, не бери в голову.

Новый главный редактор был сущим слюнтяем. Он явно хотел превратить «Шик» в светский журнал, на страницах которого фоторепортажи из идеального мира богатых и знаменитых соседствовали бы с модой, советами на все случаи жизни и подборкой головоломок. «Больше никаких провокаций, – сказал он. – Если мы не перестанем дразнить знаменитостей, то скоро они вообще откажутся давать нам интервью». Что за чушь! «Шик» всегда жил за счет скандальных историй, а Фаллер поставила их изготовление на поток. Знаменитости боялись их, но при этом жаждали внимания прессы. Многие предпочли бы, чтобы о них писали плохо, чем не писали вообще. Некоторые даже специально устраивали скандалы, чтобы попасть в заголовки газет и таким образом лучше продать свои диски или книги. Фаллер играла в эту игру более десяти лет, и никогда не было никаких проблем с тем, чтобы получить согласие на интервью. С чем у журнала точно были проблемы, так это с текучкой руководящих кадров: редакторы в нем менялись с периодичностью раз в год. Имя Дирка Брауна покроется пылью и паутиной, а она все так же будет возглавлять отдел «Слухи, скандалы, расследования». Возможно, однажды она даже займет его место.

В конце концов, она была «лучшей лошадью в конюшне», как однажды выразился глава их издательского холдинга. Все, что ей действительно было нужно, это большой успех, одна история, которая попадет в вечерние новости. Тогда она достигнет своей цели. Сегодняшнее интервью, конечно, не было таким уж большим событием. Правда, Хайнер Бенц вышел из себя и сделал несколько заявлений, которые при определенной сноровке можно было бы преподнести как ксенофобские. Но на настоящий скандал это не тянуло. Впрочем, дорогу осилит идущий. Что-то ей подсказывало, что их встреча с Хайнером Бенцем не последняя.

3

Фабьен Бергер изо всех сил старалась не давать воли эмоциям, чтобы еще больше не расстраивать Нору. Но внутри у нее все бурлило. Только две недели назад на берегу Эльбы, недалеко от Гестхахта[2] было найдено тело восьмилетней девочки. Ее изнасиловали, задушили, а потом просто сбросили в реку. Полиция до сих пор не вышла на след преступника. Мысль, что с малышкой Иви могло что-то случиться, ужасала. Девочка была всего на полгода старше Макса. Они, знакомые почти с рождения, играли вместе практически каждый день.

Фабьен оставила сына с фрау Крёгер, проверенной пенсионеркой, которая присматривала за некоторыми детьми из их двора, и теперь, стоя на коленях перед комодом в спальне, рылась в его нижнем ящике. Старые фотоальбомы, письма и рамочки с фотографиями остались на память о счастливом, как ей некогда казалось, браке. Руки слегка дрожали. Это должно быть где-то здесь. Наконец она отыскала старую, ничем не украшенную деревянную шкатулочку и со смешанным чувством благоговения и тревоги извлекла ее на свет. Не открывая крышку, Фабьен вернулась в квартиру Норы. Нора стояла на кухне с опухшими глазами, в одной руке – телефон, в другой – сигарета (непонятно, откуда она ее взяла – подруга бросила курить много лет назад). Перед ней на серванте лежал список телефонных номеров одноклассников Ивонны.

– …Нет, просто проверяю… Да, спасибо. До свидания.

Нора сбросила вызов.

– Что это? – спросила она, увидев, как Фабьен ставит шкатулку на кухонный стол и открывает ее. Внутри оказались потертые, пожелтевшие карты.

– Колода Таро. Очень старая. Досталась мне от бабушки, а она в молодости якобы получила ее в подарок от цыганки.

– Ты же не собираешься всерьез…

– Просто позволь мне попытаться, ладно? Раньше у меня это неплохо получалось. Я давно не брала в руки карты, но…

– И ты думаешь, что это поможет найти Иви?

– Я не знаю. Иногда карты дают дельный совет.

Нора бросила на подругу подозрительный взгляд, так будто сомневалась, в здравом ли та рассудке, но все же кивнула.

– Ладно, валяй. Это точно не повредит.

И вернулась к звонкам по телефонному списку.

Фабьен достала карты из шкатулки. Они были гладкими и мягкими. Ей показалось, что она чувствует прикосновение тысячи рук, через которые они прошли. Она протянула карты Норе.

– Нужно их перетасовать.

– Секунду, – отозвалась Нора и снова припала к трубке.

– Здравствуйте, это Нора Линден, я бы хотела узнать, не у вас ли случайно моя дочь Ивонна. Пожалуйста, перезвоните мне как можно скорее, если вы знаете, где она.

Продиктовав номер, Нора повесила трубку.

– Больше никого не осталось. Черт побери!

Она смотрела на карты, будто не понимала, что именно хочет от нее Фабьен. Наконец она взяла колоду и перетасовала ее, но так неловко, что Фабьен забеспокоилась, как бы подруга не сломала одну из драгоценных карт. Она взяла у Норы колоду, сняла пять верхних карт и выложила из них «крест судьбы». Карта по центру означала исходную ситуацию, левая карта – прошлое, а правая – будущее. Карта снизу указывала на причину или корень проблемы, а верхняя – корону или возможность. Пробежав взглядом по рубашкам карт, Фабьен поймала странное ощущение. Ей показалось, что карты долго ждали, когда же она обратится к ним за советом. В ушах отозвался далеким эхом скрипучий голос бабушки, надломленный раком легких:

– Тебе стоит доверять картам, малышка. Они твои друзья. Они тебя никогда не обманут. Но если не прислушаться к ним должным образом, они могут сбить с пути, показать не то, что есть или будет на самом деле, а то, что ты хочешь увидеть. Будь осторожна: правда может быть опасной!

Она вложила шкатулку в руку Фабьен и сомкнула слабые морщинистые ладони вокруг ее пальцев.

– Вот, возьми!

– Нет, бабушка, не надо, – попыталась возразить Фабьен, глотая слезы. – Эти карты – твои! Они должны быть у тебя!

Бабушка улыбнулась мягкой светлой улыбкой.

– Я уже видела, что мне уготовано. Там, куда я направляюсь, они мне не понадобятся.

– Но… но я не смогу гадать на них без тебя!

– Сможешь, милая. Тебе этот дар перешел от меня так же, как я унаследовала его от своего деда. У твоего отца он тоже есть, но он ничего не хочет об этом слышать. Истина – это цветок с шипами, но его нужно сорвать, иначе быть большой беде.

С самых ранних лет бабушка учила Фабьен всему, что сама знала о Таро. Сначала это была просто игра, но, когда девочке исполнилось четырнадцать, она почувствовала, что карты действительно пытаются что-то ей сказать. Ее отец, высокопоставленный чиновник в Берлине во времена ГДР, познакомился с матерью во время дипломатической миссии в Центральной Америке и увез ее в Восточную Германию, где она сделала блестящую карьеру танцовщицы и певицы.

Когда ГДР уже дышала на ладан, он сумел сколотить небольшое состояние (как именно – для всех так и осталось загадкой) и после падения Берлинской стены вложил деньги в торговлю автомобилями. В тот день – а Фабьен тогда всего лишь собиралась узнать, останется ли ее бойфренд верен ей – карты предсказали ей резкий поворот в жизни. Каким-то седьмым чувством она и так знала, что произойдет: мать расстанется с разорившимся отцом, он погрязнет в алкоголе и покатится в пропасть, из которой никогда уже не сможет выбраться.

Так и случилось. Фабьен гнала прочь всплывавшие у нее в голове картины, пыталась не обращать на них внимания. Но два дня спустя, когда она почувствовала, как напряжен отец, только что вернувшийся с работы, выложила ему все, что смогла увидеть. Он посмеялся над ней, позвонил матери и стал корить ее за то, что она забивает голову дочери всякими эзотерическими бреднями, а Фабьен запретил впредь раскладывать Таро. Вероятно, он догадался, что карты оказались правы. Десять лет спустя отец скончался в одиночестве, напившись до смерти в своей крохотной социальной квартире. Фабьен не могла простить ни матери, ни себе, что они оставили его одного.

С тех пор она относилась к картам с большим уважением и редко пользовалась ими. Однажды Таро сообщили, что ее парень ей изменяет – в результате они расстались. Когда она встретила будущего мужа Ганса, карты предупредили ее о разочаровании, но она проигнорировала предупреждение. Ганс всегда смеялся над картами, и вскоре она перестала их раскладывать. В самой болезненной фазе их разрыва она так боялась голоса карт, что глубоко запрятала коробочку в нижний ящик комода в спальне и в конце концов забыла о ней. До сегодняшнего дня. Когда Фабьен дрожащими пальцами переворачивала среднюю карту, на нее нахлынули тягостные воспоминания. Смерть. Мрачный всадник в черных доспехах на белом коне ступал по трупам прошлого, а люди в смирении преклоняли перед ним колени. Среди 78 карт Таро ни одна другая не подходила бы лучше к исчезновению Иви.

На лице у Норы отразилось смятение.

– Что это значит? Значит ли это, что… Иви мертва?

Фабьен улыбнулась.

– Нет, нет. Смерть означает утрату, какой-то радикальный поворот в жизни, а еще – разрыв существующих связей. Это не обязательно что-то плохое. Карта посередине символизирует настоящее, отправную точку. Все, о чем она нам сообщает, так это то, что Иви пропала.

Нору ее объяснение мало успокоило.

– Давай дальше.

Фабьен открыла левую карту, прошлое. Дурак. Одетый в разноцветное странник беспечно шагал к пропасти, подняв лицо к небу и не обращая внимания на предупреждающий лай собаки. Легкомыслие и жизнерадостность. Безрассудство. Ее рука потянулась к правой карте – будущему, но, вздрогнув, все же схватилась за нижнюю – исток, причину ситуации. Дьявол. Опять же – один из 22 основных арканов и, возможно, самая недоброжелательная карта во всей колоде. Дьявол олицетворял иллюзии, ложь, обман, привязанность к порокам и негативным привычкам. В этой карте было довольно трудно увидеть что-то хорошее. Однако в паре со Смертью она могла означать избавление от иллюзий. И все же Фабьен совсем не обрадовалась тому, что ей открылось. Она колебалась, прежде чем открыть верхнюю карту – корону, символизирующую возможность и надежду. Она молилась, чтобы это была сильная карта. Отшельник. Одиночество, уединение, зрелость. Но одиночка с посохом и светильником также символизировал мудрость – возможно, что-то или кто-то мог помочь им в этой сложной ситуации.

– Давай же, переворачивай пятую карту.

Весь скептицизм Норы куда-то улетучился. По дрожи в голосе можно было понять, как она напряжена.

Фабьен колебалась. Она боялась, что уже знает, какая там карта. Сглотнув, она раскрыла карту Будущее. Башня. Крах существующего порядка. Фабьен почувствовала себя так, словно ее саму поразила молния, ударявшая в башню на карте. Пламя вырывалось из окон, горящие люди бросались вниз. В голове внезапно возникли ужасающие образы 11 сентября 2001 года. Сердце сжалось от страха. Пять карт. Пять основных арканов. Бабушка, обожавшая замысловатые комбинации, однажды сказала ей, что если у нее когда-нибудь выпадут пять основных арканов, то это будет нечто особенное. По ее словам, шанс, что такое случится, равен одному к восьмистам.

– Что это значит? – всхлипнула Нора. – Что-то плохое, да?

Решительным движением руки Фабьен сгребла карты, сложила их в коробку, закрыла ее и с трудом улыбнулась.

– Нет, совсем нет. Карты Таро иногда выглядят довольно мрачно, но все не так. Они просто показали то, что мы уже знали: произошло нечто серьезное, возникла проблема, но мы собираемся ее решить!

Нора смотрела на нее ледяными глазами.

– Нет. Ты говоришь мне не всю правду.

– Эй, это просто кусочки картона с картинками! Слушай, давай ты продолжишь обзванивать родителей, а я еще раз пробегусь по жильцам. Может, кто-то что-нибудь видел. Дашь мне фотографию Иви?

– Ладно.

Спустя полчаса она, расстроенная и разочарованная, звонила уже в сотую дверь. Прошла минута, прежде чем ей открыла сварливая старуха.

– Да?

– Прошу прощения, фрау Леманн. Я ищу эту девочку.

Она показала фотографию, которую дала ей Нора.

– И что? – отозвалась старуха. – Я-то здесь при чем?

Фабьен уже не удивляло подобное безразличие. Почти никто не проявлял ни интереса, ни беспокойства.

– Она сегодня не вернулась из школы. Возможно, она доехала сюда на школьном автобусе, а потом по пути от остановки до дома… заблудилась. Тут всего-то 200 метров. Может быть, вы ее видели?

Женщина покачала головой.

– Никого я не видела. И у меня сейчас забот полон рот.

Не сказав больше ни слова, старуха захлопнула дверь перед носом у Фабьен, которая чуть не крикнула с досады: «Тупая сука!» Однако она взяла себя в руки и направилась к соседней двери.

Позвонила несколько раз, но тщетно: никто не открыл. И в двух следующих квартирах – тоже. Она записала на клочке бумаги фамилии жильцов. Нужно будет попробовать позже.

– Одну минуту, я сейчас, – раздался за одной из дверей мужской голос. Спустя некоторое время ей открыл мужчина, шатен, на пару лет старше ее, невысокого роста, жилистый, с темными глазами, над которыми нависали кустистые брови. Она видела его несколько раз, но ни разу не обменялась с ним ни единым словом.

– Чем я могу вам помочь?

Что-то в его тоне ее насторожило, но она не могла сказать, что именно.

– Вы видели эту девочку?

Она протянула ему снимок. Он внимательно посмотрел на фото и ответил:

– Да, а в чем дело?

Сердце Фабьен учащенно забилось.

– Когда? И где?

– Вчера. Она была внизу на детской площадке. Но одета она была иначе, в такое, знаете, синее платьице.

Фабьен захотелось отвесить себе пощечину. Только сейчас она осознала, что ни разу не упомянула, что было надето сегодня на Ивонне. Она и сама этого не знала, так как забыла спросить Нору.

– А сегодня не видели?

– К сожалению, нет.

– Хорошо, спасибо.

– Без проблем. Жаль, что не смог помочь. Уверен, вы ее найдете.

Он ободряюще улыбнулся. Фабьен попыталась улыбнуться в ответ. Он закрыл дверь, а она в задумчивости направилась к лестнице, чтобы подняться на следующий этаж.

У нее не шли из головы эти прокля́тые карты. Пять основных арканов. Казалось, они хотят сообщить что-то важное. Но что именно? Что Иви убита? Нет. Не зная почему, но она была уверена, что послание было не таким. И у нее по-прежнему стояла перед глазами карта Башня, молнии, горящие люди. Сходство этой карты с телевизионными картинками горящего Всемирного торгового центра было пугающе точным. Как будто художник, нарисовавший колоду почти сто лет назад, уже предвидел катастрофу. Но что все это значило, о чем карты хотели предупредить ее?

Она прогнала мысли о Таро и вспомнила состоявшийся пару минут назад разговор. Странно. После отказов во всех предыдущих квартирах этот мужчина оказался на удивление дружелюбным. Другие отнеслись к Фабьен настороженно, видимо, заподозрив в ней мошенницу или попрошайку, а он нет. Казалось, будто он ждал ее. И эта его наблюдательность! Он точно знал, во что вчера была одета Иви. И говорил об этом совершенно уверенно. Видимо, хорошо успел ее запомнить. Слишком хорошо. Холодная дрожь пробежала по позвоночнику, когда Фабьен поняла, что, возможно, только что разговаривала с похитителем Ивонны.

4

Мастер полиции[3] Эвальд Сикорски взглянул на часы. До конца рабочего дня оставалось всего пятнадцать минут. Каждую среду по вечерам он играл в скат[4] с двумя приятелями, готовясь к осеннему чемпионату, который должен был пройти во Франкфурте, однако считал, что им там ничего не светит. Лотарь еще не научился толком играть, а Клаус постоянно терял голову, потому что рвался выиграть, какими бы мизерными ни были шансы на победу. Единственным из них, кто действительно разбирался в скате, был сам Сикорски. Может быть, стоило бы собрать более компетентную команду…

Дверь в участок открылась, и вошел мужчина весьма помятого вида с длинными грязными волосами и свалявшейся бородой. Грязная зеленая футболка мешком висела на его тощем теле. Серые глаза горели пугающим огнем. Сикорски сразу понял, что с этим типом придется повозиться. Черт, ну почему именно сейчас!

– Я хочу подать заявление.

– Имя? – спросил Сикорски.

– Что?

Сикорски вздохнул.

– Ваши имя и фамилия, будьте добры.

– А, Ланген. Фридхельм Ланген.

Полицейский вбил имя и фамилию в соответствующую графу.

– Проживаете?

– Клаудиусштрассе, 17. Третий этаж.

– Дата рождения?

– Семнадцатое декабря тысяча девятьсот семидесятого года.

– О чем вы хотите заявить?

Сикорски заподозрил, что речь идет о какой-то сущей чепухе: супружеской ссоре или безобидной детской шалости. Может быть, этот парень слегка не в себе и слышит голоса в голове, которые мешают ему спать. Он не мог себе представить, что у человека, который выглядит подобным образом, есть, что украсть.

– Должно произойти нечто! – заявил Ланген.

Сикорски посмотрел на стоявшего перед ним человека более внимательно. Ему не понравилось то, как это было сказано. В глазах посетителя вспыхивал огонь. Этот парень явно был чем-то обеспокоен. Возможно, он пытался предупредить полицию о том, что бушевало у него глубоко внутри. На семинаре по психологии правонарушителей Сикорски усвоил: к сигналам, которые подают люди, на первый взгляд кажущиеся безобидными городскими сумасшедшими, стоит относиться особенно серьезно.

– Что именно должно произойти?

– Точно не знаю. Ужасная катастрофа. Взрыв атомной электростанции или террористическая атака.

Боже, что он несет?! Он что, обдолбался? Сикорски не хотелось задерживать этого человека для медицинского освидетельствования и связанной с этим бюрократической волокиты, но так просто отпустить его он не мог. А что, если его подозрения верны? Если нет, значит, ему крупно повезло и у парня действительно «прохудилась крыша».

– Что значит, вы не знаете точно? Как вы хотите заявить о том, чего не знаете?

– У меня есть… зацепки, – ответил Ланген с таким взглядом, что у Сикорски по коже побежали мурашки. Либо этот человек был действительно совершенно безумен, либо смертельно напуган, и у него имелись на то веские основания.

– Какие зацепки?

– Я математик. Я все тщательно проанализировал.

– Проанализировали что?

– Текст.

Мастер полиции начинал выходить из себя.

– Что за текст? Не могли бы вы выражаться яснее, что именно имеете в виду?

Вместо ответа Ланген положил на стойку скомканную бумагу. На ней было напечатано какое-то стихотворение:

Хитрость, заговор и коварная атака:

Большой город подвергся стремительному и неожиданному нападению.

Человеческая плоть, превращенная в пепел,

Замок и дворец в море пламени.

Сверкающий огонь узришь в небесах,

Из-за облаков выйдут два солнца.

Тут же вспыхнет огромное пламя

И гром сотрясет небесную твердь.

И повсюду в окрестностях большого города

У швабов и во всех близлежащих краях

Останутся лишь живой огонь и смерть,

Сокрытая в ужасных шарах.

Впечатляющая смерть, гордец убежит.

Скрытым пламенем, жаром выжжет большие пространства,

Большой город будет опустошен и надолго останется безлюдным.

– Вот видите? Тут же все ясно сказано! И это при том, что тексту – около 400 лет!

– Откуда он у вас?

– Как я уже сказал, я анализировал. Вы, наверное, знаете, что Нострадамус написал более тысячи четверостиший, пророчеств, которые он объединил в центурии («столетия»). На протяжении веков люди пытались понять смысл этих строк. Но текст всегда оставался для них загадкой, потому что Нострадамус закодировал его. Это было известно давно, но никому еще не удавалось разгадать код. У меня на это ушли годы, а оказалось, все довольно просто. Нужно только переставить строки в соответствии с определенным математическим правилом. Строки, которые вы читаете, изначально были расположены в совершенно другом порядке. Лишь после того, как я их поменял местами, я понял, что много лет назад хотел сказать Нострадамус. И самое удивительное, что то же математическое правило можно использовать, чтобы выяснить точную дату, когда сбудутся предсказания. Я проверил на некоторых событиях, и это действительно потрясает. Стихи предсказали с точностью до дня Французскую революцию, Версальский мирный договор, начало Второй мировой войны. А теперь – это. День, когда произойдет катастрофа, описанная здесь Нострадамусом, наступит ровно через три недели!

Слова этого человека обрушились на Сикорски, как ливень. Он испытал нечто вроде облегчения!

– Нострадамус! Так вы говорите о пророке?

– Конечно! Видите ли, он совершенно точно указывает на то, где случится катастрофа: «большой город», «у швабов», «замок и дворец в море пламени», это не что иное, как Штутгарт.

– Послушайте, милейший, здесь полицейский участок, а не клуб гадания на кофейной гуще. Мы не занимаемся всякой эзотерической чепухой, – сказал мастер полиции тоном, который, по его мнению, еще оставался относительно дружелюбным. – Почему бы вам не залезть в интернет? Наверняка вы найдете там единомышленников, с которым сможете поделиться своими теориями.

Ланген уставился на него, словно не мог поверить в то, что услышал.

– Но вы обязаны что-то сделать! Разве вы не прочли это? «Сверкающий огонь узришь в небесах, Из-за облаков выйдут два солнца», и еще: «Останутся лишь живой огонь и смерть, сокрытая в ужасных шарах». Это почти фотографическое описание атомного взрыва и радиоактивного заражения. Именно радиацию Нострадамус называл «смертью, скрытой в ужасных шарах». Разумеется, на языке XVI века нельзя было выразиться точнее. Разве вы не понимаете? Нужно эвакуировать Штутгарт! Осталось всего три недели!

Теперь пришел черед Сикорски удивленно воззриться на стоящего перед ним чудака.

– Вы серьезно ожидаете, что мы эвакуируем целый город, потому что какой-то псих предсказал четыреста лет назад скорое наступление конца света? Вы, должно быть, шутите!

Он резко рассмеялся. Ланген взъерошил свои сальные волосы.

– Вы должны мне поверить! Это не шутка! Мои расчеты точны! И Нострадамус во многом был прав…

Сикорски посмотрел на часы.

– Извините, но мой рабочий день закончен. Вам лучше вернуться через три недели, когда произойдет катастрофа. Тогда вы поможете нам прояснить причины, правда?

Он усмехнулся.

Ланген направил в его сторону тонкий палец.

– Я вас предупредил! – крикнул он. – Кровь сотен тысяч людей будет на вашей совести! Попомните мои слова!

Он повернулся и, комично перебирая худыми ногами, покинул участок. Мастер полиции проводил его взглядом и покачал головой. Вносить этот эпизод в журнал было пустой тратой времени. Он удалил данные Лангена и подготовил рабочее место к передаче вечерней смене.

5

Нора открыла дверь. В ее взгляде мелькнула надежда.

– Удалось что-нибудь узнать?

– Нора, во что вчера была одета Иви? – спросила Фабьен, проследовав за ней на кухню.

– Вчера? А зачем тебе это?

– Просто ответь мне, ладно?

– Да я не помню, кажется, какое-то синее платье. Да, точно, она гуляла в нем на детской площадке, а вечером я положила его в стирку. Сегодня на ней были джинсы и оранжевая кофта с уточкой. Вот я дура, совсем забыла тебе сказать.

– Нора, кажется, я знаю, где она.

– Что? Где?

– Я точно не уверена, но я только что разговаривала с человеком, который вел себя как-то странно.

– Странно? Что значит «странно»?

– Он много помнит об Иви. Как будто долго наблюдал за ней. Он сразу же узнал ее по фотографии. В курсе, во что она была одета вчера и играла на детской площадке. Да он и держался довольно… своеобразно. Как будто ждал, что я зайду расспросить о ней.

– Как зовут этого мерзавца? Скажи мне, кто он. Я пойду туда, и если он тотчас не скажет, где она, я…

– Так, полегче. Если этот тип – похититель, он вряд ли признается в этом!

Нора схватилась за хлебный нож, лежавший на деревянной разделочной доске рядом с раковиной:

– Я заставлю его признаться!

Фабьен покачала головой:

– Так не получится. Мы должны действовать осторожно. Если это он похитил ее, то наверняка где-то спрятал. Высказав ему в лоб наши подозрения, мы никогда не узнаем, где она.

Нора схватилась за голову и начала всхлипывать.

– Что… что нам делать? Моя бедная крошка Иви!

– Мы могли бы обратиться в полицию, но от этого, вероятно, не будет особого проку. Они допросят его, и если не найдут конкретных улик, то на этом все и закончится. К тому же, если он почувствует, что его разоблачили, то…

Она вовремя заставила себя замолчать. Ведь она хотела сказать, что, если предполагаемый похититель почувствует угрозу, он может убить Иви.

Нора перестала плакать.

– Ладно, – сказала она. В ее голосе зазвучала решительность.

– Теперь говори, кто это!

– Ты обещаешь мне не делать глупостей?

– Обещаю.

– Хорошо. Его зовут Паули. Леннард Паули. Он живет в крыле «С» на пятом этаже.

– Идем к нему.

– Допустим, мы пойдем к нему, что дальше?

– Хочу еще раз с ним поговорить. Может быть… может быть, узнаем что-то полезное.

– О’кей, только убери нож.

Нора рассматривала столовой нож, который до сих пор сжимала в руке, так, будто видела его впервые. Она кивнула, положила нож рядом с раковиной и достала из ящика баллончик с перцовым газом.

– Ты права. Так менее заметно.

Пару минут спустя они стояли в освещенном неоновым светом коридоре перед дверью квартиры Паули. Фабьен уже хотела было нажать на кнопку звонка, но вдруг засомневалась. Что, если этот тип действительно похитил Иви? Возможно, он прячет ее в подвале или сарае где-нибудь на территории старой фабрики. Как тогда двум женщинам справиться с ним?

– Может быть, нам все-таки стоит обратиться в полицию?

– Глупости! – отрезала Нора. – Сейчас я ему задам!

Она достала из кармана газовый баллончик и спрятала руку за спину. Прежде чем Фабьен успела остановить ее, Нора позвонила в дверь. Ее лицо выражало безжалостную решимость.

– Да? – спросил Паули, открыв дверь.

Нора наставила на него баллончик.

– Где моя дочь? – закричала она, – Что ты с ней сделал, свинья?

Паули отреагировал мгновенно. Он схватил и выкрутил ей руку. Баллончик упал на пол.

– Радуйтесь, что я не тот, кого вы ищете, – спокойно сказал он.

– Отпустите меня! – крикнула Нора. – Вы делаете мне больно!

Фабьен решила воспользоваться шансом.

Отстранив его, она протиснулась в квартиру.

– Ивонна!

– Эй! – возмутился он. – Что вы делаете? Вы не имеете права этого делать!

Не обращая внимания на его протесты, Фабьен открыла дверь в конце небольшого коридора. Гостиная выглядела пустой и нежилой. Из мебели были только диван, журнальный столик и пара низких книжных шкафов. На подоконнике в горшке зеленело одинокое растение. Рядом с цветком лежала пара биноклей и продолговатая черная штуковина с похожей на пистолет рукояткой, соединенная с небольшим электрическим устройством. Чем-то эта штука напомнила ей фильмы о секретных агентах.

– Ивонна?! – снова позвала она, но никто не отозвался. Полуоткрытая дверь вела в спальню. Постель была застелена, окно закрыто, а тяжелые темные шторы задернуты, из-за чего в комнате царил полумрак. Тянуло затхлостью. На стене рядом с дверью стоял небольшой стол с ноутбуком и лазерным принтером. Вся стена над столом была увешана фотографиями, приколотыми к обоям из древесной стружки. Фабьен поморщилась, вглядываясь в фотографии. Она скорее почувствовала, чем услышала шаги Паули у себя за спиной. Он стоял, склонив голову. Вошла Нора и с любопытством посмотрела на фотографии.

– С ума сойти! – воскликнула она.

– Что это? – спросила Фабьен.

– Это… не то, что вы думаете, – замялся Паули. – Я просто наблюдаю. Я ничего никому плохого не делаю. Честно!

– Ты извращенец! Вуайерист! – закричала Нора, хотя ни на одной из фотографий не было обнаженного тела.

Паули опустился на кровать.

– Я… – начал он. Затем резко мотнул головой. – Вам не понять.

Он сидел на кровати, виновато опустив глаза. И глядя не него, Фабьен вдруг поняла, как он одинок и изолирован от всех людей, за которыми наблюдает. В ее памяти всплыла и легла на его образ одна из карт Таро. Фабьен вдруг показалось, что перед ней на кровати – старик с посохом в одной руке и фонарем – в другой.

– Я ошиблась, – сказала она. – Это был не он.

– Откуда ты знаешь? – возразила Нора, явно не желая мириться с тем, что они не продвинулись ни на шаг.

– Этот извращенец тайно следил за нами несколько месяцев! Вот, там ее фотография. Макс на ней тоже есть! Его место – в психушке!

– Возможно, я смогу помочь вам найти вашу дочь, – тихо сказал Паули.

Нора недоверчиво посмотрела на него.

– Помочь? Как вы нам поможете.

Он поднял голову. Ему было стыдно, и это читалось в его глазах, но он выдержал ее взгляд.

– Я детектив, работаю в фирме по защите от промышленного шпионажа. Я долгое время наблюдал за жителями этого квартала, изучил их привычки и ритм жизни. Я признаю, что это сомнительно с моральной точки зрения, но уж так оно есть.

– Ты знаешь, где Ивонна, или нет? – воскликнула Нора.

– Точно не знаю. Но есть подозреваемый.

– Кто? Где она?

Кажется, отчаяние Норы сменилось приступом внезапной радости. Фабьен боялась, что в следующий момент подруга бросится Паули на шею. Не исключено, что последствия могут оказаться для нее весьма болезненными.

– Нет, так не пойдет, – вдруг твердо заявил он. – Я не пущу вас к нему.

– К кому? – вскричала Нора. – Говори уже, ублюдок!

На это Паули никак не отреагировал.

– Немедленно возвращайтесь к себе. Я буду у вас не позднее чем через пятнадцать минут, либо с вашей дочерью, либо без нее. Но туда я пойду один.

Нора всхлипнула.

– Я не могу этого вынести.

Фабьен обняла ее.

– Все в порядке, пусть он сам сходит. Ты видела, что он способен справиться с соперником.

Она обернулась к Паули.

– Если вы врете, я расскажу всем жильцам, что здесь увидела. Уверена, они не обрадуются.

Паули кивнул в знак согласия.

– Не могу обещать, что найду девочку. Но я попытаюсь, не сомневайтесь!

6

На одеревеневших ногах Леннард Паули проводил обеих женщин, закрыл дверь, прислонился к ней и сделал глубокий вдох. Его лоб был влажным. Теперь он ничего не мог изменить. В принципе, он всегда знал, что рано или поздно его раскроют. Ему повезло, что о его секрете узнали эти две женщины, а не какой-нибудь ревнивый муж. Впрочем, нет, лучше бы ему намяли бока и выбили пару зубов. Самым ужасным было то, что первой увидела фотографии именно Фабьен Бергер. Худшего он и представить себе не мог. Отвращение, которое читалось в ее глазах, потрясло его до глубины души. (Почему он был настолько глуп, что оклеил снимками стену!) У него никогда не бывало гостей, но ведь стоило ожидать, что кто-то рано или поздно зайдет в квартиру.

Леннард принялся срывать фотографии со стены, как будто от этого что-то зависело. Покончив с этим, он собрал свои инструменты и вышел из квартиры. Его целью была квартира на третьем этаже. На табличке значилось «Штефан Хинтерманн». Он нажал на кнопку звонка, но, как и ожидалось, никто не ответил. Вероятно, Фабьен Бергер уже была здесь и ей тоже никто не открыл. Леннард приложил ухо к двери – изнутри доносилась музыка, кажется, по радио. Он позвонил снова, а через минуту достал устройство, похожее на маленькую дрель на батарейках, и вставил его в замок. Не прошло и пятнадцати секунд, как дверь распахнулась. Домоуправление не позаботилось о том, чтобы снабдить квартиры надежными замками. Убрав инструмент обратно в карман, он тихо проник в маленький коридор. В лицо пахнуло плохо проветриваемым холостяцким жильем. Планировка была точно такая же, как и у его собственной квартиры: ванная – справа, кухонька – слева и проходная гостиная, из которой можно было попасть в маленькую спальню. Всего около пятидесяти квадратных метров за 375 евро.

В коридоре царил беспорядок. Повсюду была разбросана мужская обувь, грязное белье свисало из пластикового ведра, в углу навалены старые газеты. Леннард подкрался к двери гостиной и прислушался. Сквозь электро-поп восьмидесятых он расслышал голос пожилого мужчины:

– Твоя очередь!

И мгновение спустя – звонкий детский голосок.

– Три, четыре, пять! Вам ходить. Ай-ай-ай!

Он оказался прав.

Когда эти женщины стояли перед ним в момент его ужасного фиаско, он отчетливо увидел эту картину. Хинтерманн, стоя на балконе несколько дней назад, смотрел блаженным взглядом вниз, на детскую площадку, и на его губах играла легкая улыбка. В руке он держал маленького розового пластмассового пони с абсурдно длинной гривой. Конечно, он заманил Ивонну сюда этим пони. Выродок! Обжигающая злость захлестнула напряженное тело Леннарда. Он сделал глубокий вдох, стараясь не поддаваться эмоциям.

– Теперь подожди! – сказал Хинтерманн. – Это – тебе…

Закончить он не успел. Леннард толкнул дверь. Ему хватило доли секунды, чтобы оценить обстановку: круглый обеденный стол, за которым сидели Хинтерманн и девочка, допотопное кресло, высокие стеллажи, забитые книгами, стопки комиксов, комод, десятки фотографий в рамках, на которых была изображена одна и та же маленькая девочка. Глаза Ивонны округлились от удивления. Хинтерманн тоже повернулся к нему.

– Что…

Леннард швырнул его на пол вместе со стулом. Хинтерманн задел ногой край стола, кости и фишки разлетелись в разные стороны. Хозяин квартиры отчаянно боролся, но у него не было шансов. Вскоре он уже лежал на животе с вывернутой за спину рукой, колено Леннарда упиралось ему в позвоночник.

– Ай, мне больно! – заорал он. – Что вы делаете? Отвалите от меня! Вы не имеете права…

– Заткнись, мать твою, – зашипел Леннард. Он вспомнил отчаяние в глазах Норы Линден и сильнее вдавил колено в спину, так что Хинтерманн взвыл от боли. Этот сукин сын заслуживал хорошей взбучки! Ивонна вскочила со стула и в героическом порыве отчаяния бросилась на Леннарда.

– Отпусти дядю Штефана! – закричала она. – Ты делаешь ему больно!

Не обращая на нее внимания, он стянул руки и ноги похитителя пластиковыми хомутами. Хинтерманн, который теперь не мог пошевелиться, обмяк и зарыдал, как маленький ребенок.

– Я… я не сделал ничего плохого! – принялся причитать он.

– Ничего плохого?! – вскричал Леннард. – Ты, придурок, ты насилуешь детей и не видишь в этом ничего плохого!

Он сильно ударил его ногой в живот. Хинтерманн застонал. Прошло некоторое время, прежде чем он снова смог заговорить.

– Это… не… то, что вы думаете… – захныкал он.

Леннард еще раз врезал ногой (теперь трусливый растлитель детей получил в лицо) и приготовился к следующему удару, но остановился. Внезапно ему пришло в голову, что он и сам десять минут назад оправдывался теми же самыми словами. Теперь и Ивонна заплакала. Леннард нагнулся к ней и протянул руку, но она отшатнулась.

– Не бойся, – сказал он. – Я не собираюсь причинять тебе боль. Сейчас я отведу тебя к маме.

– Но я хочу остаться с дядей Штефаном! – крикнула она, опускаясь на колени рядом с мужчиной, который все еще лежал, согнувшись в три погибели. Она прильнула щекой к его шее.

– Боюсь, что так не получится, – сказал Леннард.

Он попытался оттащить ребенка от связанного мужчины настолько мягко, насколько это было возможно.

– Нет, нет, отпусти меня, – зарыдала Ивонна и принялась колотить по руке Леннарда маленькими кулачками.

– Я не хочу! Я не буду!

У него не оставалось другого выбора, кроме как подхватить кричащего ребенка и вынести из квартиры. В коридоре он столкнулся с парой средних лет, только что вышедшей из лифта.

– Пусти меня, пусти меня! – продолжала бушевать Ивонна.

Пожав плечами, пара прошла мимо. Они, вероятно, ничего бы не сказали, даже если бы ребенок был связан и у него изо рта торчал бы кляп. Наконец он добрался до квартиры Норы Линден. Она открыла дверь прежде, чем он успел дотронуться до звонка.

– Иви! – воскликнула женщина. Леннард поставил девочку на пол, и та бросилась в объятия матери. Какое-то время они, обнявшись, стояли и плакали. Позади них показалась Фабьен Берегр.

– Как… как вы сделали это настолько быстро? – спросила она.

– Этот дядя, – сказала Иви, всхлипывая и тыча в Леннарда пальцем, – он очень плохой.

Глаза Линден сузились.

– Так это был ты! – прошипела она. – Ты, ублюдок!

Он поднял руку, точно защищаясь.

– Нет! Вы все неправильно поняли! Я…

– Что он сделал? – спросила Фабьен Бергер у Ивонны.

– Он очень плохой. Он только что пришел и побил дядю Штефана. А потом связал его.

– Дядя Штефан? Кто такой дядя Штефан?

– Он очень милый! – ответила Ивонна. – Он дал мне конфеты и тетрадку с Микки Маусом, а потом мы играли с ним в парчис[5].

Нора Линден подняла голову, в глазах у нее стояли слезы. Прошло мгновение, прежде чем она смогла заговорить.

– Из… извините… я подумала… я даже не знаю, что сказать…

– Спасибо, – сказала вместо нее Фабьен Бергер. – Большое спасибо за помощь, герр Паули!

Она улыбнулась.

– Если… я могу что-нибудь сделать… – подхватила Нора Линден.

– Нет нужды. Чем мог – тем помог.

И прежде, чем обе успели спросить, как зовут похитителя, Леннард развернулся. Он сам разберется с этим сукиным сыном.

Хинтерманн все еще лежал на полу своей квартиры. Он даже не пытался звать на помощь. Когда вошел Леннард, его глаза испуганно расширились.

– Послушайте! – отчаянно завопил он. – Я и не думал обижать эту девочку!

Леннард ничего на это не ответил. Один вид этого мямли приводил его в бешенство. Такие, как он, и насиловали детей, потому что дети были единственными, кто был слабее их.

Он разрезал пластиковые стяжки, схватил Хинтерманна за воротник и поставил на ноги.

– Значит ли это, что… вы позволите мне… – с надеждой начал было Хинтерманн.

В ответ Леннард ударил его кулаком в лицо, отчего тот пошатнулся и едва не упал на землю. Кровь хлынула из его разбитой нижней губы.

– Что… что…

– Сопротивляйся, мерзавец! – приказал Леннард.

Хинтерманн закрыл руками лицо.

– Нет, пожалуйста, послушайте меня!

Правый кулак Леннарда сильным апперкотом вонзился в печень Хинтерманна. Тот опрокинулся навзничь. О нет, этот гад так дешево не отделается. Леннард снова дернул его за воротник рубашки.

– Сопротивляйся, черт тебя дери! – крикнул он.

У Хинтерманна на глазах выступили слезы. Он неумело попытался ударить Леннарда в грудь.

Словно по сигналу на лицо и туловище Хинтерманна обрушился град ударов. Он попятился назад, прислонился спиной к стене и сомкнул локти, закрывая лицо. Казалось, что руки Леннарда летают сами по себе. Как две вышедшие из-под контроля машины, они колотили по безвольному мешку, набитому кишками и костями. Все разочарование, весь гнев последних нескольких лет вылился в грозу, которую он больше не мог контролировать.

– Прекратите! Вы же убьете его!

Постепенно Леннард взял себя в руки. Тяжело дыша, он обернулся и отпустил Хинтерманна, который тихо повалился на пол. В дверях стояла Фабьен Бергер и смотрела на них вытаращенными глазами. Она опустилась рядом с Хинтерманном на колени и тронула его за плечо.

– Вы меня слышите?

Из носа у того хлестала кровь, в нескольких местах – на бровях, губах и на подбородке – алели рваные раны. Глаза были красными и опухшими от слез. Он застонал, но кивнул. Бергер помогла ему подняться и сесть в кресло в углу, а затем с укоризной повернулась к Леннарду.

– Что вы с ним сделали?!

Он взглянул в ее темно-карие глаза, внезапно почувствовав себя учеником, которого учитель поймал на списывании.

– Эта грязная свинья получила по заслугам! – попытался оправдаться он.

Хинтерманн повернул голову и посмотрел на Леннарда щелочками опухших глаз.

– Я ничего не сделал!

В груди Леннарда снова заклокотала ярость. Он опять собирался наброситься на извращенца, но Бергер взмахом руки остановила его.

– Прекратите немедленно! – скомандовала она. – Это дело полиции!

– Полиции?

Леннард злобно расхохотался.

– Забудьте. Они даже пальцем не пошевелят. В конце концов, наш «друг детей» не сделал «ничего плохого», просто играл в парчис с чужой девочкой. Они даже не приедут сюда, не говоря уже о том, чтобы арестовать его.

Он сделал шаг к Хинтерманну.

– Но если этот сукин сын еще хоть раз взглянет на ребенка или подойдет к нему ближе, чем на двадцать метров, я сделаю из него отбивную!

Хинтерманн опустил голову. Слезы текли по его щекам, смешиваясь с кровью.

– Я… я… вас понял, – заикаясь, промямлил он. – Но пожалуйста, поверьте мне, я не хотел причинить вреда Ивонне. Она… она похожа на мою Лили.

– Лили? Кто такая Лили? – поинтересовалась Бергер.

Дрожащим пальцем Хинтерманн указал на комод, где стояли фотографии в рамках. На некоторых из них была маленькая девочка, примерно ровесница Ивонны, с такими же длинными темными волосами.

– Это моя дочь. Я не видел ее пять лет. Я даже не знаю, где она. Ее мать… В один прекрасный день просто исчезла и забрала ее с собой. Все эти годы я искал их. – Его голос оборвался. – Но больше я их не видел.

Из его груди вырвались рыдания. Леннард ошеломленно уставился на избитого им человека. Его переполняло смешанное чувство отвращения, жалости и ужаса.

– Поверьте мне, я бы никогда не навредил Ивонне. Я хотел… я хотел просто побыть с ней пару часов, ничего больше.

– Как вы когда-то хотели побыть с дочерью? – резко спросил Леннард – Может быть, поэтому ваша жена и сбежала с ребенком? Чтобы держать вас как можно дальше от собственной дочери?

– Конечно, я бы никогда не причинил ей вреда! – закивал Хинтерманн.

– Оставьте его, – сказала Бергер. – С него хватит.

– Мы с ним еще не закончили, – возразил Леннард. – Знаю я таких типов. После этого они плачут и сожалеют о содеянном. Но их жертвам от этого мало пользы, зачастую психологическая травма остается у них на всю жизнь. Эти подонки даже не осознают, какой ужас они творят с детьми.

Он обернулся к Хинтерманну.

– Слушай меня, урод! Ты сам запишешься на психиатрическое лечение. Я прослежу за тобой. Если ты этого не сделаешь, я вернусь и позабочусь о том, чтобы остаток жизни ты провел в инвалидном кресле. Понял?

Хинтерманн кивнул, не поднимая глаз.

– Хотите, я вызову вам врача? – спросила Бергер.

Хинтерманн покачал головой:

– Нет, спасибо, я в порядке.

– Пойдемте, – сказала она Леннарду тоном, не терпящим возражений.

Вслед за ней он вышел из квартиры.

– Как вы тут оказались? – спросил он уже в коридоре.

– Я проследила за вами. У меня было предчувствие, что вы собираетесь совершить какую-то глупость.

Леннард кивнул.

– Возможно, вы были правы.

Губы Фабьен Бергер тронула робкая улыбка.

– Еще раз спасибо, что вернули Ивонну!

Он улыбнулся ей в ответ.

– Не стоит, я просто… – он вдруг запнулся, потеряв мысль. Он хотел бы объяснить ей насчет фотографий, сказать, что фотографировал людей потому что они ему нравились, а не потому, что ему хотелось за кем-то шпионить. А еще он следил за ними, чтобы защитить их. Но он знал, что это прозвучит неубедительно, а для убедительных объяснений у него не было подходящих слов.

Она подождала мгновение, затем одарила его еще одной мимолетной улыбкой.

– До свидания.

– До свидания.

Леннард проводил ее взглядом. Прошагав бодрой походкой по коридору, Фабьен скрылась на лестничной площадке. И даже ни разу не обернулась.

7

– Что значит «мы это не пропустим»?

Коринна Фаллер недоуменно смотрела на главного редактора, который вальяжно раскинулся в кресле за своим столом.

– Какое из слов в этом предложении тебе надо разжевать? – ничего не выражающим голосом спросил Дирк Браун.

Со своими проницательными темными глазами, прямым носом и седеющими волосами он мог бы сойти за красавца, если бы не лохматая борода, которую ее обладатель считал отличительной чертой настоящего журналиста. Выражение его лица было бесстрастным, почти скучающим. Возможно, втайне он был доволен тем, что смог одержать над ней верх. Фаллер перегнулась через стол.

– Ты не можешь так поступить! Всеобщий благодетель Хайнер Бенц – неонацист. Это лучшая история, которую мы приготовили для следующего номера. Чем еще ты собираешься забить журнал в самый разгар мертвого сезона?

– Мы сделаем статьей номера репортаж Нины о юной мисс Тиммендорфер Штранд. Новое, свежее лицо. У этой женщины есть будущее!

– А раньше ее как звали? – спросила Фаллер.

На самом деле даже Дирк Браун должен бы понимать, что читатели журнала «Шик» жаждут истории не о девушках «с будущим», а о людях, которых они знают. Мисс Тиммендорфер Штранд, серьезно?!

– Ну ладно, – сказал Браун с театральным вздохом. – В конце концов, мы можем подготовить репортаж о решении суда в Карлсруэ. С момента его вынесения много чего произошло. Но мы не будем впутывать в это Хайнера Бенца.

– Что?

Фаллер на самом деле не понимала, куда клонит Браун. Репортаж о решении суда без Хайнера Бенца?! Как он себе это представляет? Может быть, он имел в виду, что следует написать: «некий известный миллиардер произносил ксенофобские речи», не называя его имени?

– Лети в Карлсруэ и поговори с мусульманами, которые проводят там демонстрации. Я не возражаю, если ты возьмешь несколько комментариев у жителей этого города, Моосхаузена или как там называется, и у простых людей с улицы. Возможно, ты права и у темы чужих религий в Германии – хороший потенциал.

Фаллер подумала, что ослышалась.

– Никому и даром не сдались твои «чужие религии в Германии», разве что тем двум туркам, которые митингуют у здания Конституционного суда! Читатели хотят скандалов! Они хотят рассказов о том, как люди, гораздо более могущественные и успешные, чем они, падают в пропасть, чтобы самим не чувствовать себя такими слабыми и ничтожными. Мне действительно нужно тебе это объяснять?

Лицо Брауна потемнело.

– Не тебе объяснять мне, как делать мою работу, – прорычал он. – Но позволь, я растолкую тебе кое-что!

Он потянулся к низкой этажерке позади себя и достал последний номер «Шик». Из журнала торчал восьмистраничный буклет-вкладыш. Главный редактор вытащил буклет и протянул его Фаллер. Это была реклама высокоскоростного мобильного интернета Always Online – компании Хайнера Бенца.

– Так вот оно что!

Ее лицо брезгливо исказилось.

– Вы лебезите перед рекламодателями. Отлично! Не за горой тот день, когда «Шик» превратится в одну из тех бесплатных рекламных газет, в которых среди сотни объявлений можно прочесть материал о юбилее добровольной пожарной команды.

Браун постучал ногтем по буклету.

– Как бы там ни было, две трети дохода мы получаем от рекламы. Это и твоя зарплата тоже. Если мы больше не сможем печатать интересные истории, потому что рекламодатели заартачатся, у нас не будет ни читателей, ни рекламодателей.

– Мне кажется очевидным, что лучше потерять рекламодателя и приобрести новых читателей, а не наоборот.

Браун сложил руки на груди – верный признак того, что у него закончились аргументы.

– Может, оно и так. Но это ничего не меняет. Колльманн позвонил мне сегодня после того, как Бенц нажаловался ему на тебя. Он принял решение. Ни слова о Бенце – и точка! Ты полетишь в Карлсруэ и сделаешь репортаж о демонстрациях. А если тебе это не нравится, можешь собирать манатки и проваливать!

В этот момент Фаллер была готова плюнуть на все и написать заявление об увольнении. Но она знала, что позже пожалеет об этом секундном порыве. Лучше ей сейчас отступить и подчиниться. Колльманн, представитель семьи, владевшей издательством, имел большое влияние не только внутри группы, но и во всей отрасли. До сих пор она всегда неплохо с ним ладила и собиралась продолжать в том же духе. Кроме того, история о Бенце была не настолько важна, чтобы ради нее ставить на карту карьеру. Рано или поздно она получит свою большую историю, а затем докажет Колльманну, что Дирк Браун – пустое место. Но этого Хайнера Бенца она еще поставит на место. В конце концов, в их стране свобода прессы была не пустым звуком. Никому не позволено думать, что он может заткнуть рот Коринне Фаллер, каким бы властным и богатым он ни был. Когда она повернулась, чтобы выйти из кабинета с высоко поднятой головой, Браун бросил ей вслед:

– Да, и раз уж ты собралась туда, напиши, пожалуйста, небольшой отчет о новом Информационно-туристическом центре в Научно-исследовательском центре Карлсруэ для раздела «Досуг». Завтра днем у нас назначена встреча с руководителем их отдела по связям с общественностью.

Фаллер резко остановилась. Это была явная попытка ее прогнуть! Такие задания обычно давали практиканту или, в лучшем случае, младшему редактору. Но она не собиралась давать этому засранцу Брауну повод для увольнения. Она еще его удивит. Она пережила многих главредов, и многие из них были на голову выше него! Она повернулась и мило улыбнулась.

– Без проблем. Что-нибудь еще?

– На этом пока все, – сказал Браун. – И, Коринна, будь добра, постарайся! Я хочу, чтобы из этого вышло что-то стоящее, а не одни только расходы!

– Ну, разумеется, Дирк!

Браун наклонился вперед и понизил голос.

– Мне не хочется этого говорить, но боюсь, что в последнее время твое положение в редакции стало довольно шатким. Не стоит перебегать дорогу плохим людям!

Фаллер одарила его фальшивой улыбкой и кивнула.

«И тебе не стоит, дорогой Дирк, – подумала она, выходя из кабинета, – еще как не стоит!»

8

Леннард навел фотообъектив на Объект, словно ствол снайперской винтовки. Если бы сейчас он нажал на «спуск», это произвело бы такой же эффект, как если бы этого мужчину поразила в позвоночник пуля и навсегда приковала бы его к инвалидному креслу. Он колебался, на мгновение задержав дыхание, как стрелок, который не хочет сбить невольным вздохом траекторию пули. В нем пробудились уже знакомые сомнения. Какое право он имел тайно фотографировать незнакомца, разрушать его жизнь? Какое ему до него дело? Почему он здесь?

Как и во все прошлые разы, Леннард отмахнулся от сомнений: то, что делал этот человек, было неправильно. Он сам был виноват в том, что его жизнь катилась под откос. Кроме того, Леннарду нужна была эта работа – наблюдать за людьми было единственным, что он по-настоящему умел делать.

Объект поставил свой портфель на столик в небольшом кафе на другой стороне улицы и открыл его. (Щелк.)

То, что они с собеседником сидели за столиком у окна, доказывало его невежество и наивность. Неужели он действительно думал, что может просто украсть конфиденциальные документы компании и выложить их за латте макиато с кусочком шоколадного торта? Он действительно не заслуживал лучшего!

Мужчина достал из кейса конверт. (Щелк.) Протянул конверт через стол. Лицо человека, сидевшего напротив, было скрыто грязной занавеской, но это не имело значения. Леннард уже успел множество раз запечатлеть его во всех возможных ракурсах. (Щелк. Щелк. Щелк.) Связной положил конверт в карман и протянул через стол конверт поменьше – «Иудины 30 сребреников». (Щелк. Щелк.) В голове у Леннарда пронеслись картины: женщина, только узнавшая о предательстве мужа, стоит с каменным лицом. Дети в слезах прощаются с отцом, на котором уже застегнули наручники. Он отогнал эти мысли. Судить не его дело. Ему просто нужно было собрать доказательства. Впрочем, как всегда. (Щелк. Щелк.)

Материалов, собранных им, было достаточно, чтобы надолго упечь этого человека за решетку. Если просто показать ему фотографии и немного надавить, он «поплывет» и во всем сознается. В конце концов, это всего лишь руководитель отдела в компании по разработке программного обеспечения для автоматической обработки изображений, а не профессионал промышленного шпионажа.

Они вышли из ресторана, как старые друзья. (Щелк. Щелк.) Связной с довольной улыбкой попрощался, а Объект нервно огляделся по сторонам. Взглядом он скользнул по машине Леннарда, но не заметил ничего подозрительного. Леннард дал мужчине сесть в машину и уехать. Преследовать его не было необходимости: он собрал уже все, что нужно. Вместо этого Паули направился прямиком в офис Трайдель Секьюрити в Бармбекском подворье.

Роланд Трайдель больше был похож на бухгалтера, а не на основателя фирмы, которая занималась противодействием промышленному шпионажу. Вся его внешность была какой-то несуразной: бледный цвет лица, старомодный костюм пепельного цвета, криво повязанный галстук, тонкие сальные волосы. На губе красовался небольшой шрам, вроде бы заработанный в драке, однако его обладатель ненавидел любые проявления насилия.

– Очень хорошо, Паули, – сказал он, когда тот показал ему на ноутбуке снимки.

Трайдель говорил низким голосом, нарочито тихо, будто доверяя Леннарду какую-то тайну.

– Полагаю, этого достаточно. Отличная работа.

– Стоит ли мне попытаться выяснить, сколько китайцы заплатили ему за документы? – спросил Леннард.

– Думаю, в этом нет нужды. Сколько бы там ни было, вряд ли ему хватит, чтобы расплатиться со всеми адвокатами, которые ему вскоре понадобятся.

Трайдель позволил себе небольшой смешок, который больше напоминал вздох.

– Будут ли для меня еще задания?

– На следующей неделе у меня встреча с председателем совета директоров одной химической компании. Речь идет о плановой проверке. Предлагаю вам взять несколько дней отпуска – у вас и так достаточно сверхурочных часов. Я позвоню, когда понадобятся ваши услуги.

– Хорошо. Спасибо.

Леннард поехал обратно в квартиру, а по дороге решил купить в супермаркете несколько замороженных обедов. Выходя из машины на подземной парковке жилого дома, он услышал громкий, отчаянный голос:

– …что же я могу поделать! Пожалуйста!

По голосу он узнал девушку с синяками.

– Это была целая бутылка, тупая ты сука! – кричал мужчина. – Как можно быть такой идиоткой! Целая гребаная бутылка!

– Мне… мне жаль… Она плохо лежала в сумке…

– Заткнись, сука! Иначе…

Леннард бросил покупки и побежал на голоса.

– Пожалуйста, Фрэнк, пожалуйста, не делай мне больно… Ой! – всхлипывала она. Затем раздался придушенный крик. Леннард услышал, как кулак вмялся в кожу. Он подбежал к машине супругов как раз в тот момент, когда мужчина занес руку для нового удара.

Женщина лежала посреди лужи алкоголя и торчащих осколков от бутылки. По одной ее руке текла кровь, вероятно, она порезалась, когда упала на стекла. Мужчина отреагировал слишком медленно. От меткого удара в живот у него перехватило дыхание. Через две секунды он лежал на животе с заломленной рукой.

– Эй, какого хрена, ублюдок! – крикнул он. – Отвали от меня, или я тебе морду набью!

Леннард проигнорировал этот выпад. Он рванул руку вверх, почти выдернув ее из плечевого сустава. Мужчина взвыл. Его спутница вскочила на ноги. Но вместо того чтобы поблагодарить Леннарда, начала неистово колотить его кулаками.

– Отстаньте от него! – заорала она вне себя от злости. – Отпустите его сейчас же!

Леннард от удивления оторопел, получив слабый удар по правой щеке, отпустил мужчину и поднял руки:

– Ладно, ладно.

Он медленно выпрямился, не обращая внимания на кулаки женщины, которые барабанили по нему, не нанося особого вреда.

– Проваливайте отсюда! – кричала она. – Валите! Оставьте нас в покое!

– Я только хотел помочь, – смущенно отозвался Леннард.

Но женщина больше не замечала его. Она опустилась на колени перед партнером и помогла ему подняться.

– О Боже, Фрэнк! Ты в порядке?

Леннард покачал головой и отвернулся.

– Сукин сын! – крикнул ему вслед парень. – Ходи и оглядывайся! Ты у меня еще попляшешь!

Леннард поднял брошенные пакеты с продуктами и, не оборачиваясь, направился к лифту.

9

– Эй, парни, ну-ка, заткнитесь на секунду! – крикнул Вилли. – Вы это слышите?!

Никто не отреагировал.

– …А потом он как выстрелит в дальний угол, – продолжал Мартин, так бурно жестикулируя, что из его жестяной банки выплеснулось немного пива. – Удар был, как пушечное ядро, мужик! Вот это я понимаю – футбол! Тогда еще KSC[6] была настоящей командой, а не сборищем слюнтяев, как сейчас все эти чернокожие в команде…

– Да заткнись ты уже! – завопил Вилли. Наконец воцарилось молчание и все взгляды устремились на него. Небольшая компания, которая пришла в парк у замка, чтобы насладиться великолепным июньским днем, выпить немного пива и поболтать о футболе, женщинах и будущем, остановилась. Теперь и Бен услышал хор голосов. Невозможно было разобрать, что они кричат.

– Кто-нибудь поджарьте мне свинины! – закричал Вилли, который телосложением и мускулатурой походил на Обеликса и очень гордился своим сходством с этим здоровяком из комиксов. – Опять эти гребаные исламисты!

Действительно, было похоже, что перед зданием Федерального конституционного суда, которое соседствовало с замком, шел митинг. Однако, судя по голосам, протестующих, которые митинговали уже пятый день подряд, осталось не так уж много.

Герд, лучший друг Бена, громко рассмеялся.

– Дальше-то что? Брось! Пусть себе визжат, сколько влезет, им это не поможет. К счастью, в этой стране еще есть пара судей с мозгами.

– Точно, – поддакнул Ханнес, который совсем недавно перебрался с родителями в Карлсруэ и был в компании новичком. Он был родом из Дортмунда, что явственно слышалось в его речи. – Они сами напросились на этот приговор. Что бы они сказали, если всю Анталью застроили бы церквями?

– Они испортят нам весь день своими воплями! – поворчал Вилли.

– Да ладно тебе, Вилли, – сказал Бен. – Давайте просто отойдем подальше в парк, сделаем музыку громче, и мы их больше не услышим.

– Давайте спустимся туда и посмотрим, сколько их там еще, – предложил Мартин. – Позавчера я проезжал мимо на автобусе, и там было не менее двух тысяч.

Бен предпочел бы не обращать внимания на демонстрацию и отправиться прямиком в парк, но остальные согласились с Мартином. Поэтому они сделали небольшой крюк через Замковую площадь. Демонстрация представляла собой довольно жалкое зрелище. От силы сотня молодых людей, большинство из которых были с черными бородами, стояли на площади и скандировали: «Свободу исламу!». Некоторые держали транспаранты, на которых было написано «За свободу вероисповедания в Майзенхайме!», «Германии нужен ислам!», а еще «Конституционный суд = нацисты».

Несколько скучающих полицейских, прислонившись к своим автобусам, следили за происходящим. Немногочисленные туристы, направлявшиеся в замок, почти не обращали на демонстрацию внимания.

– Вы только взгляните на эту жалкую кучку, – засмеялся Мартин. – Им действительно можно посочувствовать!

– Ты спятил? – возмутился Вилли, побагровев от злости. – Эти уроды оскорбляют наш Конституционный суд! Нельзя спускать им это с рук!

– Чертовы террористы, – согласился с ним Ханнес. – Теперь они взорвут какую-нибудь церковь.

– Слушай, остынь! – прикрикнул на него Герд.

Но Вилли не собирался остывать.

– Сейчас я им кое-что скажу! – рявкнул он и решительной походкой направился к протестующим.

– Точняк! – поддакнул Ханнес и последовал за ним.

Герд, самый уравновешенный в компании, тщетно пытался остановить их. Он бросил беспомощный взгляд на Бена. Тот пожал плечами.

– Лучше проследим за ними, чтобы они не натворили дел!

Герд кивнул, и троица двинулась следом за Вилли и Ханнесом.

– Эй, вы, тминоеды! – прорычал Вилли, когда до протестующих оставалось всего несколько шагов. – Убирайтесь отсюда к черту, в пустыню, откуда пришли! Это наша земля!

Несколько демонстрантов смерили его хмурыми взглядами, но продолжили выкрикивать свои лозунги.

– Брось это дерьмо и пойдем отсюда! – крикнул Герд, но Вилли не собирался уходить. Его голова покраснела, точно ее сунули в кипяток. Он ринулся на одного из митингующих, вырвал у него из рук табличку, на которой было написано «Долой нацистский приговор!», и подбросил ее в воздух. Описав дугу, табличка упала плашмя. Хор голосов смолк. На Замковой площади внезапно воцарилась полная тишина. Сотни темных глаз буквально впились в маленькую компанию. Теперь, казалось, даже Вилли понял, что он не Обеликс, а мусульмане перед ним не римляне. Он поднял руки.

– Разве это неправда? – неуверенно сказал он. – Это наша страна!

– Катитесь отсюда, нацисты гребаные! – крикнул один из молодых демонстрантов. Другой сказал что-то по-турецки. По толпе прокатился смех.

– Да ладно, парни, идемте уже! – сказал Мартин, которому, как и Бену, от всего этого было не по себе. Человек, у которого Вилли выхватил табличку, спокойно поднял ее, а затем резко развернулся и замахнулся ею на обидчика. Каким бы массивным ни был Вилли, реакция у него была отменная, именно поэтому он был самым опасным нападающим в футбольной команде Бена. Он перехватил табличку прежде, чем она коснулась его, выхватил ее из рук удивленного турка и переломил об колено. Отшвырнув в сторону щит с лозунгом, он схватил сломанное древко на манер дубинки.

– Ну, кто из вас чего хотел, говнюки? Подходите ближе! – заорал он, угрожающе размахивая «дубинкой». Раздались возбужденные крики на турецком языке. Вдруг у одного из мужчин, стоявшего рядом с тем, у которого только что отобрали табличку, блеснул в руке нож. Бен огляделся в поисках помощи. На лицах полицейских скучающее выражение тут же сменилось жесткой маской, они напряглись, но вмешиваться в происходящее пока не спешили.

– Полегче, Вилли, – сказал Бен. – Нам не нужны проблемы, ясно?

Вилли опустил руку и повернулся. Но в этот момент над ним, описав в воздухе большую дугу, пролетела пивная банка и угодила в толпу.

– Чурки гребаные! – заорал Ханнес. Один из мужчин в толпе вскрикнул от боли, банка попала ему в лоб. Взревев, толпа протестующих ринулась на кучку друзей. Боец из Бена был так себе. Вилли немного сглупил, а Ханнес все только усугубил, когда кинул пивную банку. Тем не менее у него и мысли не возникло убежать и бросить друзей на растерзание толпы. Он увернулся от удара и всем весом навалился на пожилого турка, который вскрикнул и упал на спину. Бен не удержал равновесия, рухнул на него сверху. Мужчина обхватил голову руками. Бен попытался встать. Вокруг него летали кулаки и раздавались звуки ударов. Ему удалось подняться на ноги, но один из протестующих, словив от Вилли хук в подбородок, навзничь повалился на него, снова опрокинув на землю. Вилли, казалось, совсем ошалел. Полдюжины турок окружили его, но своими длинными, сильными руками он не давал им приблизиться к себе, нанося ударов больше, чем принимал. Однако было понятно, что надолго его не хватит. Скоро его одолеют и, может быть, даже сильно порежут ножом.

Справа от Бена Ханнес пнул лежащего на земле турка.

На самого Бена в этот момент легла чья-то тень. Он повернулся и увидел перед собой бородатое искаженное яростью лицо.

– Я тебя укокошу, нацистская свинья! – прошипел мужчина, поднимая тяжелый булыжник. Бен выставил вперед руку, хоть и понимал, что не сможет противостоять удару. Если камень попадет ему в голову, череп расколется, как сырое яйцо. Прежде чем разъяренный турок смог нанести удар, другой протестующий вцепился ему в руку и отдернул ее назад. Это был пожилой мужчина, которого Бен повалил на землю. Он крикнул что-то нечленораздельное. Бородач с камнем развернулся и со злостью набросился на пожилого, но не успел что-либо сделать: к ним пробился полицейский в спецэкипировке. На голове у него был шлем, в руках – прозрачный щит и дубинка.

– Ну-ка разойтись! – гаркнул он. Турок выронил камень и убежал. Полицейский бросился за ним. Бен попытался встать на ноги, но его снова толкнули. Кто-то без лишних церемоний связал ему за спиной руки пластиковым хомутом.

– Вы задержаны! – сообщил ему прямо в ухо низкий голос.

10

Коринна Фаллер пару раз щелкнула фотоаппаратом. Снимки никуда не годились, она это знала. Уж во всяком случае, в журнале «Шик» им было не место. Но она не окажет Дирку услугу, нарушив его прямое распоряжение. То, что она стояла здесь, на Замковой площади в Карлсруэ, одна, по сути, говорило обо всем. Даже местная пресса не проявила интереса к демонстрации, ведь протесты против решения суда шли беспрерывно уже несколько дней. Обычно репортера всегда отправляли на задание в команде с фотографом. Один занимался репортажем, другой – фотографиями (так было заведено, и этому правилу неукоснительно следовали, особенно когда на задание отправлялись такие опытные и важные журналисты, как Фаллер). Но Дирк решил оправить ее одну, чтобы «сократить расходы на командировку», как он выразился. На самом деле он хотел лишь унизить ее. Но если он надеялся этим сломать Коринну, то сильно ошибался. Фаллер решила играть по правилам шефа. Рано или поздно ей представится шанс поквитаться с этим сукиным сыном, а пока она не позволит ему поймать ее на мелочах.

Поэтому она послушно сделала несколько снимков жалкой демонстрации и скучающих полицейских, а также опросила нескольких прохожих. Как и ожидалось, наблюдатели были в основном раздражены, но осторожничали, боясь ляпнуть прессе что-нибудь политически «неправильное». Все их комментарии можно было бы сочинить «на коленке». Но это не имело значения – напротив, Фаллер старательно записывала то, что видела и слышала. Возможно, это будет самая скучная статья, которую она когда-либо писала. Но в том была не ее вина, а говнюка Дирка Брауна, который категорически запретил ей добавить в историю интересный поворот, включив в него Хайнера Бенца.

На какое-то время обстановка накалилась, когда группа молодых людей напала на мусульман. Но прежде чем стычка переросла в кровавое столкновение, вмешалась полиция. На нападавших и нескольких демонстрантов надели наручники и отвели к автобусам. Фаллер быстро сунула диктофон под нос грузному молодому человеку.

– Почему вы напали на демонстрантов?

– Эти засранцы кривлялись и оскорбляли наш Верховный суд! Что, по-вашему, должен делать добропорядочный немец? Пройти мимо?

– Эти люди просто пользовались своим правом на свободу высказывания, – возразила Фаллер. – Демонстрация была согласована, и она была мирной, пока не появились вы!

– Мирной? – вмешался молодой человек с короткими светлыми волосами. – У них были ножи, разве вы не видели? Они с самого начала хотели навести шороху!

– Хватит, – отрезал полицейский, взял толстяка под локоть, втолкнул его в автобус и закрыл дверь.

Фаллер бросила взгляд на часы. Без двадцати четыре. До встречи в Научно-исследовательском центре Карлсруэ оставалось еще 45 минут. Она огляделась. Остальные демонстранты тем временем разошлись. Здесь больше нечего было делать. Перед тем как отправиться в путь, она выпила капучино в кафе на Замковой площади. Подойдя к машине, припаркованной в запретной зоне, она, чертыхнувшись, выдернула из-под «дворников» штрафной талон и швырнула его на пассажирское сиденье. Тупая сука из муниципальной службы надзора за парковками просто проигнорировала знак «Пресса», который можно было разглядеть даже из космоса.

11

Карин Мюнстер на мгновение замерла на месте и прислушалась: со стороны Замковой площади не доносилось ни звука. Полчаса назад однообразные речовки демонстрантов, толпившихся в двухстах метрах от нее, сменились сначала возбужденными криками, затем – гневными возгласами. Наконец раздалась сирена, а потом все стихло. Ну вот! Очевидно, коллеги все же приняли меры и обеспечили порядок. Будь ее воля, демонстрации в городских центрах были бы запрещены как факт. Они мешали движению транспорта и подвергали опасности прохожих и туристов. Но Карлсруэ был чем-то вроде столицы немецкой Конституции, поэтому к праву на демонстрации здесь относились особенно трепетно. Она не завидовала полицейским, которых назначали дежурить на демонстрациях. Когда дело доходило до беспорядков, многие из них получали ранения, и по понятным причинам, случалось, их терпение лопалось. Но как только кто-нибудь из них позволял себе чуть больше строгости к нарушителям общественного порядка, из полиции сразу же делали общенационального козла отпущения.

Задача Мюнстер была проще: она заботилась о том, чтобы люди, которые считали, что могут безнаказанно игнорировать знаки, запрещающие парковку, сильно об этом пожалели. Это тоже не прибавляло ей популярности, но, по крайней мере, она никогда не подвергалась физическому насилию.

Она ввела в мобильное устройство сбора данных номер старого потрепанного «Опеля» (вероятно, он принадлежал одному из участников беспорядков), распечатала штрафной талон и сунула его под «дворники». Следующей «жертвой» стал темно-серый «гольф». Водитель повесил на приборную панель табличку «Пресса», ошибочно полагая, что это дает ему какие-то особые привилегии. К каким только уловкам не прибегают люди, чтобы сэкономить на оплате парковки! Мюнстер знала их все.

Спустя 45 минут она посмотрела на часы: почти пять – совсем немного до закрытия. Она свернула на Вальдштрассе и направилась на север, к Замковой площади. Для парковки здесь нужно было купить билет в автомате. Поскольку всегда находились люди, у которых не было мелочи или которых не волновало двухчасовое ограничение по времени, здесь всегда хватало работы.

На одном из парковочных мест стоял серый фургон с грузовым отсеком без окон, с кельнскими номерами. На нем был логотип компании по прокату автомобилей. Она заглянула под лобовое стекло. Водитель не посчитал нужным купить талон. Ну что ж, ему просто придется заплатить больше. Мюнстер ввела номер машины. Регистрирующее устройство отправило его вместе с названием улицы, датой и временем в центр приема, который перенаправил данные в компьютеры Федерального управления автомобильного транспорта во Фленсбурге. Там его сопоставили с базой данных номеров. Мобильный регистратор не подавал сигналов. Автомобиль не числился в угоне, а номер был зарегистрирован надлежащим образом. Все в порядке.

Тем не менее при взгляде на машину ее охватывало странное чувство. Как-то не вписывался этот фургон в привычную картину неправильно припаркованных автомобилей, которая сформировалась у нее за долгие годы работы. Что было в кузове у этого фургона или что там могло быть? Мебель? Украденные товары? А если – труп? Инстинктивно она приложила ухо к задней двери кузова. Металл был горячим от июньского солнца. Конечно, изнутри не доносилось никаких звуков. Мюнстер покачала головой: иногда ее воображение играло с ней злую шутку. В прошлом она всегда мечтала стать детективом-суперинтендантом. (Может быть, ей все же стоит попробовать закончить детективный роман, который она начала писать два года назад, вместо того чтобы болтаться здесь и страдать излишней подозрительностью?) Она еще раз бросила взгляд на фургон и продолжила свой путь.

Ровно в 17:00 она достигла границы парковочной зоны на Вальдштрассе. Чуть дальше начиналась запретная зона вокруг Федерального конституционного суда, где просто не было возможности неправильно припарковаться. На ближайшем к выезду парковочном месте стоял «мерседес» с просроченным на 45 минут талоном. Она подумала, не проявить ли ей милосердие – в конце концов, рабочий день уже закончен. Но все же решила выполнить свой долг, вбила номер машины и приложила палец к кнопке «Отправить».

12

– Будь добр, перестань так кричать, – умоляла Юлия.

Она с тревогой огляделась, но молодые люди, которые группками кучковались на газоне Замкового парка, играли в мяч, пили пиво или просто наслаждались полуденным солнцем, не проявляли к ним никакого интереса.

– Я вовсе не кричу!

От гнева светлая кожа Лотаря вся покрылась багровыми пятнами, что сделало его похожим на больного какой-нибудь заразной болезнью.

– И кстати, мне плевать, слышит нас кто-нибудь или нет. Пусть все знают, что ты мне изменила! Плевать!

На глазах Юлии выступили слезы.

– Ради Бога, я тебе не изменяла!

– Да? Почему тогда этот Карло продолжает тебе названивать? Почему ты не сказала, что была позавчера на вечеринке? И откуда, скажи на милость, взялся этот засос на твоем бедре?

Юлия в отчаянии всплеснула руками.

– Я тебе уже три раза объясняла, что Карло – мой однокурсник, с которым я готовлюсь к государственному экзамену. «Засос» – это вовсе не засос, а синяк, потому что я ударилась о кухонный стол, черт возьми! И я не обязана спрашивать твоего разрешения, когда моя подруга приглашает меня на день рождения! Кроме того, тебя даже не было дома той ночью!

– В том-то и дело! Я едва успел уехать, а ты уже пустилась во все тяжкие!

– Черт тебя побери, Лотарь! Ты что думаешь, что я буду сидеть взаперти и пялиться в ящик всякий вечер, когда тебя нет в городе? Достал ты меня со своей вечной ревностью!

– Не ори на меня.

– Буду орать, сколько сочту нужным! И вот что еще скажу тебе…

13

Из зарешеченного окна открывался вид на городской сад. Окно было полуоткрыто, поэтому Бен мог слышать шум улицы и крики животных из расположенного по соседству зоопарка.

– Вот дерьмо! – сказал он скорее себе, чем друзьям, которые уныло сидели на стульях. Комната больше походила на приемную зубного врача, чем на тюремную камеру. На столе даже лежало несколько журналов. Но дверь была заперта, и не было сомнений, что их поместят в настоящие камеры, как только закончатся допросы.

– Думаю, на моем дипломе юриста можно поставить крест.

Отчим Бена, наверное, обрадовался бы, если бы узнал, что Бен тоже планирует стать юристом. Он мог бы подумать, что Бен хочет пойти по его стопам. Но все было наоборот. Бен считал Йохена Вальтера продажным адвокатишкой, которому было наплевать на закон и справедливость. Он хотел стать юристом, чтобы такие типы, как его отчим, не смогли полностью разрушить немецкую правовую систему. Но теперь он сам вступил в конфликт с этой правовой системой.

– Не пори ерунды! – отозвался Вилли. – Они ведь отпустят нас, да? Что мы такого сделали? Кроме того, тебе еще даже нет восемнадцати!

– «Что мы такого сделали?» Это называется нарушением общественного порядка! – крикнул Бен.

Получилось громче, чем он рассчитывал. Наивность Вилли действовала ему на нервы. Если бы он не был таким тупым, то вообще ничего бы не случилось.

– Хватит ссориться, – сказал Герд. – Мы должны быть заодно. Это была необходимая самооборона. Турок ударил Вилли щитом, а мы только защищались. Всем понятно?

– А пивная банка? – спросил Бен, бросив укоризненный взгляд на Ханнеса.

Дортмундец, из-за которого они все они влипли в эту передрягу, тупо хмыкнул.

– А что такого? Она просто выскользнула у меня из рук.

– Это было глупо, чувак, – сказал Мартин.

Он только что поступил в медицинский, и ему эти проблемы были нужны не больше, чем Бену.

– Скажите на милость, вы еще поплачьте, слабаки! – крикнул Ханнес. – Гребаным туркам нужно было начистить морды! У нас их бы просто отметелили – и все!

– Да ну? – парировал Мартин. – И как ты собирался «отметелить» сотню турок впятером?

Он удивительно точно спародировал рурский диалект Ханнеса.

Дортмундец вскочил со стула.

– Слышь, я вот тебе…

– Хватит! – оборвал его Герд. – Нам не стоит выяснять отношения прямо здесь. Ханнес бросил банку, но это вряд ли тянет на нарушение общественного порядка. Да и то, что Вилли выхватил табличку из рук у одного из турок, тоже нельзя назвать нападением. Турки напали на нас с ножами, полицейским это тоже известно. Если мы не облажаемся сейчас, им придется нас отпустить, и все будет тип-топ. Так что соберитесь, парни! Кроме того, отец Бена – адвокат, и он вытащит нас отсюда, если понадобится!

Бен почувствовал, что заводится.

– Он не мой отец! – крикнул он. – И мы ни за что на свете не позволим этому слизняку помочь нам! Я лучше сяду в тюрьму!

Герд положил руку ему на плечо.

– Все в порядке, прости меня, Бен. Ты прав. В любом случае, я уверен, что мы…

14

Мартина Вальтер нервно барабанила по рулю «мерседеса». Сейчас, чуть позже пяти вечера, все трассы, ведущие в город и из города, были забиты машинами. Черт! Она знала, что вряд ли сможет что-то сделать, но ей отчаянно хотелось как можно скорее попасть в полицейское управление, откуда Бен позвонил ей полчаса назад. Во что этот мальчишка опять вляпался?! Нарушение общественного порядка! И это Бен, который всегда был таким нежным и любящим! Который, когда ловил муху на окне, прижав ее к стеклу газетой, не давил, а всегда выпускал на волю!

Только бы Йохен помог! Она позвонила ему, когда он был в аэропорту, и попросила приехать, но, конечно, партийные шишки были для него важнее пасынка. Мартина могла его понять. Она тоже видела в поведении Бена подростковый акт неповиновения, бунт против родительских условностей. И молчаливый протест решению Мартины. Бен так и не смог смириться с тем, что она ушла от его отца. Йохен действительно сделал все возможное, чтобы принять мальчика как своего сына. Он баловал его подарками, совместными поездками, походами в кино и на спортивные матчи. Но Бен унаследовал упрямство и настойчивость Леннарда. Чем больше Йохен пытался завоевать его расположение, тем большее сопротивление встречал. И однажды он сдался.

Мартина все глубже погружалась в пучину отчаяния. Брак с Йохеном трещал по швам из-за постоянных ссор. Словно проклятие тяготело над ней с тех пор, как она уехала из Гамбурга. Но она просто не могла больше выносить уныние Леннарда. Он был сломлен изнутри, когда его с позором уволили из полиции. А ей хотелось быть счастливой и чтобы у Бена была крепкая семья, отец, с которого он бы брал пример. Ничего из этого не сбылось. Напротив, она все основательно испортила. И теперь ее мальчик разрушил свое будущее, дерясь с турками на глазах у полиции. Причиной всему этому была только она. Смахнув слезы с глаз, Мартина подавила желание посигналить: не вина водителя в машине перед ней в том, что снова загорелся красный.

15

Скоростной междугородний экспресс вкатился на станцию и постепенно остановился. Дверь с шипением открылась. Кеничи Танака спустился по двум ступенькам на платформу и осмотрелся. Архитектура вокзала Карлсруэ показалась ему странной, какой-то неказистой. Нигде не было даже малейшего намека на изящность. Ступеньки – слишком высокие, платформы – слишком широкие, а люди – шумные, невнимательные и недружелюбные. Вся Германия была точно такой же – грубой и неотесанной. Он просто не мог понять, как его дочь так долго продержалась здесь, вдали от родного дома, где ей было бы самое место. Но человек способен привыкнуть ко всему, почти ко всему.

Мужчина не смог прочесть надписи на указателях, но найти выход со станции было несложно. Он подошел к остановке, с которой отправлялись трамваи и автобусы, выглядевшие до боли знакомыми. Однако Танака не питал иллюзий, что сможет найти дорогу. Нет ничего проще, чем заблудиться в чужом городе, пользуясь общественным транспортом. Рядом выстроились в ряд машины, стерильно белые, с желтыми значками. Вероятно, это были такси. Он взглянул на водителя первой машины, быстро прошел мимо него и открыл дверь следующей машины. Водитель сказал что-то по-немецки и указал на машину перед ним. Водитель, китаец, тем временем вышел из машины и открыл багажник. Он подошел к Танаке и протянул руку за чемоданом.

– Убери свои руки, болван китайский! – крикнул Танака по-японски. На лице водителя отразилось изумление. Он был еще совсем юн, возможно, студент. (Эти китайцы распространились по всему миру, как тараканы.) Танака разрывался между неприязнью к соседнему народу и осознанием того, что со своими скромными знаниями английского языка он вряд ли сможет вести продолжительную беседу с обоими таксистами, если они вообще говорят по-английски. Если он хотел добраться до дома своей дочери сегодня, у него, вероятно, не было другого выбора, кроме как сесть в машину китайца.

Он бросил на водителя предупреждающий взгляд, который через все языковые барьеры давал понять, что нужно держать руки подальше от его багажа. Танака сам с легкостью поднял чемодан. Ему недавно исполнилось 75, но его нельзя было назвать немощным стариком. В руках он сжимал портфель с документами, которые привез Кейко.

В салоне такси пахло чем-то тошнотворно-китайским. Танака старался дышать как можно реже. Он протянул водителю листок бумаги с адресом, напечатанным немецкими буквами. Дочь прислала его по электронной почте. Китаец кивнул, завел двигатель и тронулся с места. Смешанное чувство предвкушения и напряжения переполняло Танаку. Он не видел дочь пять лет, с тех самых пор, как она последний раз приезжала в Кобе. Он так и не простил ей брака с иностранцем (гайдзином) и долго отказывался приезжать в Германию. Но в конце концов тоска по ней и желание увидеть внуков взяли верх над его гордостью, и он принял ее приглашение.

Танака поймал на себе взгляд молодого китайца в зеркале заднего вида. Он знал, что многие люди испытывают ужас при виде шрамов на его лице, жесткое, холодное выражение которого отчасти объяснялось атрофированными лицевыми мышцами, а отчасти – ранами в его душе. В глазах водителя он прочитал вопрос, что явилось причиной этого уродства (этот взгляд был ему знаком). Танака почувствовал, как память пытается вырваться из тюрьмы, в которую он ее заточил. Внутри все сжалось болезненной судорогой, его бросило в жар. Японец потянулся к карману пиджака, чтобы достать коробку с пилюлями, но ее там не оказалось. Проклятье! Он сунул ее в боковой карман чемодана. Его охватил панический страх, сердце бешено забилось, пульс участился. Нужно было срочно с этим справиться.

Он велел водителю остановиться, чтобы достать свой чемодан, но встретил непонимающий взгляд: Танака говорил по-японски. Борясь с паникой, он совсем забыл, что этот парень – китаец. Пришлось с заметной дрожью в голосе повторить распоряжение по-английски. Хотя он знал мандаринский лучше, чем английский, он никогда не унизился бы до того, чтобы говорить на этом языке с обслугой. Трудно было сказать, понял его китаец или нет, но машина остановилась. Водитель выскочил первым, чтобы открыть дверь перед пассажиром. Танака выбрался из салона. Ноги подкашивались. К горлу подкатывала тошнота. Впервые за долгое время он так явственно ощущал угрозу. Дрожащими пальцами он достал таблетки из бокового кармана чемодана и принял сразу две. Он сделал несколько шагов до угла дома. Там он прислонился к стене, глубоко вдохнул и выдохнул, борясь с приступом паники. Китаец стоял у машины и с тревогой наблюдал за ним.

16

– Это просто потрясающе!

Тимо стоял на краю плоской крыши с бутылкой пива в руке и обозревал город. Только низкий выступ отделял его от падения с высоты пятнадцати этажей и гибели.

– Не походи так близко! – предостерег его Леон, который сомневался, что находиться здесь было хорошей идеей. Обычно дверь, ведущая сюда, всегда была заперта: на крышу могли подниматься только техник-ремонтник и трубочист. Леон украл ключ у отца, который работал уборщиком в домоуправлении. На самом деле он хотел привести сюда Лизу только для того, чтобы произвести на нее впечатление. Вид был действительно великолепный – весь город лежал перед ними как на ладони. Всего несколько зданий в Карлсруэ были выше, чем это. Лиза была очарована, и у нее родилась идея устроить здесь вечеринку. Леон не посмел отказать. Сейчас он в отчаянии метался между двумя десятками студентов, половину из которых совсем не знал. От гриля на шатких ножках распространялся запах горелого мяса. Бумбокс Томаса орал слишком громко, и Леон ожидал, что в любой момент кто-нибудь из жильцов вызовет полицию. Неприятной беседы с родителями было не миновать. Но больше всего его беспокоили четыре ящика пива. Если кто-то из его друзей споткнется о край крыши в пьяном виде…

– Ребята! – крикнул он, подняв руки. – Ребята, послушайте!

Но никто не обращал на него внимания.

17

– Огонь… в твоих глазах… он горит так жарко… так жарко, как… Ахим, подскажи мне рифму к слову «жарко».

Георг Рольфс, более известный под своим сценическим псевдонимом Джордж Дэниелс, повернулся к бойфренду, лежащему рядом с ним на шезлонге у бассейна. Вилла, купленная Рольфсом в прошлом году, располагалась на склоне одного из северных холмов Шварцвальда. С террасы открывался великолепный вид на Рейнскую равнину и Карлсруэ, который с высоты, однако, выглядел мрачным и серым.

– Что? – сонно пробормотал Ахим.

– Что рифмуется с «жарко»? Мне приходит на ум лишь «кофеварка», но она как-то не подходит.

– Боже мой, Джордж, ты можешь хоть на секунду забыть о своих дурацких текстах? Ты не дал мне досмотреть прекрасный сон!

– Да? И что же тебе снилось?

– Брэд Питт. Он пригласил меня в свой роскошный особняк в Калифорнии. Мы сидели у бассейна, а потом он стал натирать мою спину лосьоном и…

– Избавь меня от подробностей, пожалуйста. Лучше помоги мне. Я должен к четвергу закончить еще одну песню.

– Тебе не надоели песни? Ведь ты выпустил одиннадцать альбомов!

– Одиннадцать – это вообще ни о чем! Элвис записал двадцать три пластинки, не считая концертных записей и саундтреков. А у Карпендале их более сорока…

– Карпендале. Хватит уже о нем! «Красивая девочка… с первой страницы… она одна… по ночам мне снится…»

– Тебе никто не говорил, что тебе вообще не стоит петь?

– Перестань брюзжать и намажь мне спинку кремом, ладно?

– Почему бы тебе не позвонить Брэду Питту?

– О да, я бы с радостью!.. Подай-ка мне…

18

Йохен Вальтер хмуро смотрел в окно. Он слишком поздно зарегистрировался на рейс и не смог получить место у прохода. Его мало волновала красота раскинувшегося под ним пейзажа: плоская долина Рейна, холмы Пфальцского леса на северо-западе, а если смотреть в сторону от него – Карлсруэ с характерным темно-зеленым лесным массивом к северу от центра города. Этот сопляк, конечно, снова натворил бед. Из-за него чуть было не пришлось отменить рейс в Берлин, но в итоге он все же решил лететь. Адвокат не мог позволить себе пропустить сегодняшнее мероприятие, приуроченное к шестидесятилетнему юбилею одного из ведущих членов партии.

Он как раз стоял в очереди у выхода на посадку аэропорта Баден Эйрпарк, готовый пройти проверку билета и сесть в автобус, когда зазвонил мобильный телефон. Не обращая внимания на неодобрительное выражение лица молодой женщины, он ответил. Разумеется, это была Мартина.

– Что-то срочное? Я иду на посадку в самолет.

– Да, срочное, Бен в беде!

– В беде? В чем проблема?

– Его арестовали.

По голосу Мартины можно было понять, что ее душат слезы. Так что ему стоило выслушать жену, если он не хотел нарваться на очередной скандал.

– Когда? За что?

– Не знаю точно. Там была демонстрация, на Замковой площади, и возникла потасовка. В полиции говорят о нарушении общественного порядка. Нарушение общественного порядка! И это – Бен! Очередной подростковый протест.

– В чем именно его обвиняют?

– Я не знаю! Он говорит, что ничего не делал. Пожалуйста, можешь поехать туда и вытащить его? Не хочу, чтобы он проходил через все это!

– Если полиция его задержала, то уже слишком поздно! Я ничего не могу с этим поделать.

– Прости? Ты ничего не можешь с этим поделать? Ты адвокат по уголовным делам или кто?

– Пожалуйста, не расстраивайся так!

К этому моменту последние пассажиры уже прошли через выход и ждали его в автобусе. Женщина из наземной службы знаком попросила его закончить разговор.

– Скорей всего, обвинения еще не предъявлены. В худшем случае он проведет ночь в кутузке, это ему не повредит. Я действительно не могу сейчас. Ты знаешь, что я должен пойти на это мероприятие сегодня вечером! Все лидеры партий будут там, и…

– Это наш сын, черт тебя подери! Он страдает в тюрьме, а ты берешь – и идешь на вечеринку?

– Послушай, милая. Как только я приеду в Берлин, я позвоню доктору Бреннеру и попрошу его позаботиться об этом. Сейчас мне действительно пора.

– Ты не можешь так поступать, Йохен! Если ты сделаешь это сейчас…

– Так, либо вы прямо сейчас перестаете болтать, либо мы улетаем без вас!

Женщина уже явно не шутила.

– Мне очень жаль, Мартина, я не могу этого сделать!

Он сбросил вызов.

Бен был избалованным, неблагодарным юнцом. Вальтер всегда старался относиться к нему как к собственному сыну, но мальчик с самого начала не принял его. От этого сильно страдала Мартина. Йохен терпел его выходки только ради жены. Но на большее ей не стоило рассчитывать. Если пасынка в кои-то веки заставят заплатить за его безобразное поведение, это пойдет ему только на пользу. Нет, правильно он сделал, что полетел в Берлин. Он еще только начинал карьеру в рядах «Свободных демократов», и если хотел чего-то добиться в политике, стоило обзавестись полезными связями. Сегодняшняя вечеринка предоставляла ему для этого уникальную возможность, которую просто нельзя было упустить. А Мартина успокоится, когда сопляка отпустят и все уляжется.

Хотя табло «Пристегните ремни» все еще горело, Вальтер вскоре после взлета достал из портфеля ноутбук и открыл его. Устройство загрузилось из режима ожидания. Это глупое правило, согласно которому электронные приборы должны быть выключены во время взлета и посадки! Все знали, что приборы в кабине пилота уже давным-давно были защищены от вмешательства подобных устройств. Тем не менее экипаж самолета упрямо настаивал на соблюдении этого правила. Германия заросла джунглями бесполезных законов, постановлений и инструкций, сквозь которые нужно было продираться, прилагая титанические усилия. Партия Вальтера взялась проредить эти джунгли, но затея была почти безнадежной. Солнце светило прямо на экран. Он бросил короткий взгляд на город, который теперь был почти под ним, затем опустил шторку на окне и, прокрутив письмо доктору Келлеру до последнего абзаца, начал печатать: «Со своей стороны, прокурор Райхельт заявил, что не будет подавать апелляцию, если наш клиент готов…».

19

Научно-исследовательский центр Карлсруэ располагался примерно в 10 километрах от городского центра посреди обширной лесопарковой зоны. Это был разросшийся комплекс, состоявший из административных зданий, павильонов без окон и технических построек. На входе в центр возвышалась огромная башня, представляющая собой легкий металлический каркас высотой более ста метров, удерживаемый в вертикальном положении стальными тросами.

У входа Фаллер встречала молодая прыщавая женщина в джинсах и худи, представившаяся помощницей пресс-секретаря. Они шли по территории, где все напоминало кампус обычного университета. Здесь и на самом деле располагался вуз – Технологический институт Карлсруэ. Мимо них сновали студенты и ученые. Место производило удручающее впечатление. Было видно, что Центр изо всех сил пыжится походить на Массачусетский технологический институт в Бостоне не только названием. Однако здешний пресс-секретарь совсем не вписывался в стереотипный образ ученого, по крайней мере внешне.

Он был очень высоким и полным. Короткие волосы, кричащий зеленый пиджак и апельсиновый галстук с узорами делали его похожим на страхового агента, страдающего крайней степенью дальтонизма. Его ладонь была мягкой и потной. После такого рукопожатия Фаллер захотелось побежать в туалет и помыть руку. Говорил он рокочущим басом с чудовищным баденским акцентом.

Во время прохода по территории Фаллер почему-то показалось, что они сделали крюк и теперь движутся обратно к входу. Пресс-секретарь забрасывал ее скучнейшими сведениями об исследовательском центре, который когда-то назывался Центром ядерных исследований. Именно здесь был построен первый атомный реактор в Германии, первое интернет-соединение появилось на немецкой земле, а первый e-mail был написан на немецком. В наши дни Центр по-прежнему занимается технологиями ядерной безопасности, но его приоритеты на сегодня – это структура материи, эко- и нанотехнологий. Именно поэтому несколько лет назад было изменено название центра, и так далее, и тому подобное…

Фаллер вскоре перестала слушать. А зачем? Все равно все пишется на диктофон. Если будет нужно, она найдет какого-нибудь волонтера, который расшифрует запись и сделает из этих бредней краткую выжимку. Но это будет мартышкин труд, ведь совершенно ясно, что репортажу об этом унылом месте нечего делать в «Шике».

И вот они оказались в центре для посетителей, который и в самом деле располагался у входа. Раздуваясь от гордости, толстяк объяснял, что здесь представлена самая большая научная коллекция по теме ядерной энергетики на территории Германии. От демонстрационных помещений веяло атмосферой большого офиса в каком-нибудь отраслевом союзе. Из больших окон открывался вид на унылые здания и бескрайний лес за ними. Стены были увешаны фотографиями и чертежами различного технического оборудования, которые сопровождались длинными пояснительными текстами. Время от времени попадалась модель или какой-то прибор, на котором можно было нажать несколько кнопок и заставить загореться лампочки или дисплей. Все это напоминало урок физики в восьмом классе.

В отчаянии Фаллер взглянула на часы: почти пять. Она пробыла здесь всего полчаса (она не могла уйти, не расстроив толстого пресс-секретаря). Кроме того, ее самолет обратно в Гамбург вылетал только без двадцати девять. Она тихо вздохнула. Дирк Браун дорого заплатит за эту дьявольскую пытку!

Толстяк подвел ее к странному плоскому возвышению за несколькими перегородками, внутри которого клубилась серая масса, напоминающая очень густой сигаретный дым под стеклом. В нем мелькали странные светящиеся всполохи, словно рыбки ненадолго всплывали на поверхность, а затем снова ныряли вглубь.

– Что это?

– Это – камера Вильсона, – объяснил толстяк. Его голос дрожал от плохо скрываемой гордости. Впервые за все время пребывания здесь в Фаллер проснулось некое подобие интереса.

– Следы, которые вы там видите, оставляют элементарные частицы. Они сталкиваются с молекулами паров этанола в камере, ионизируя их и оставляя характерные конденсационные следы. Эти несколько изогнутые структуры, напоминающие червяков, – альфа-частицы, ядра гелия-4. Они состоят из двух протонов и двух нейтронов. Эти вытянутые следы – нейтроны, а прямые тонкие линии, которые появляются очень редко, вызваны гамма-квантами.

Фаллер была вынуждена признаться себе, что прибор произвел на нее впечатление. Она не слишком хорошо разбиралась в физике, но знала, что элементарные частицы слишком малы, чтобы увидеть их даже под самым мощным микроскопом. То, что их можно было наблюдать невооруженным глазом, показалось ей интересным, но и немного жутковатым.

– Означает ли это, что таки же штуки летают сейчас вокруг нас? – спросила она, слегка обеспокоенная увиденным. (Ей было известно, что в этом научно-исследовательском центре до сих пор проводятся эксперименты с радиоактивными материалами.)

Толстяк слегка улыбнулся.

– Конечно! Они не просто летают вокруг нас, они пролетают сквозь нас, особенно гамма-кванты. О них вы, наверное, знаете по рентгеновским аппаратам. Ливень из гамма-квантов постоянно обрушивается на Землю из космоса. Это называется космическим излучением. Оно в основном поглощается озоновым слоем, поэтому он так важен для нас, но какая-то часть гамма-квантов попадает на поверхность. Некоторые из них затем взаимодействуют с другими частицами. Представьте, например, что гамма-квант сталкивается с атомом на вашей коже. Это может привести к разрушению молекулярной структуры и даже части ДНК вашей клетки. В этом случае у вас может развиться рак кожи.

Заметив, как изменилось лицо гостьи, толстяк спешно добавил, что это, конечно, очень маловероятно.

– Куда больше возможно, что гамма-квант расщепит безобидную молекулу воды и ее элементы разлетятся во все стороны. Иногда на свободу может вырваться какой-нибудь протон или нейтрон. Но они не улетают далеко, ведь они намного больше, чем, например, электроны, и быстро врезаются в предметы. Вот так!

Толстяк ударил кулаком по пухлой ладошке.

– Но вы не переживайте! Это совершенно безвредно! Энергия одной частицы настолько мала, что для того, чтобы зажечь лампочку фонарика, потребуются миллиарды таких частиц. Так что вы ничего не заметите, и только с помощью этой камеры Вильсона вообще можно определить, что…

20

Вечером Леннард сидел перед компьютером. Он всерьез задумался о поиске новой квартиры. Может быть, пришло время наконец оставить прошлое позади и начать новую жизнь. Встреча с Фабьен Бергер дала ему ясно понять, что со слежкой за незнакомцами пора завязывать. А ведь еще недавно он думал, что сможет присматривать за людьми в этом многоквартирном доме. Стать их, так сказать, ангелом-хранителем.

Когда он заметил, что пара мальчишек-хулиганов крадет бумажник из кармана пальто инвалида герра Кранца с третьего этажа, он сделал несколько снимков и подбросил их в почтовые ящики родителей этих мальчиков. На следующий день старик получил свой бумажник обратно в целости и сохранности. Наркоторговца, который ошивался здесь какое-то время, по анонимной наводке Леннарда задержала полиция. Семейству Черни, увязшему в долгах, так как его единственный кормилец уже год сидел без работы, он регулярно подбрасывал под дверь 50 евро в конверте, когда знал, что никого нет дома. Он также сообщил в Управление по делам молодежи, что в угловой квартире на седьмом этаже двоих малышей – трех и четырех лет – часто оставляют без присмотра на целый день, пока их мать на работе. Он чувствовал неловкость, когда донес на нее, и готов был провалиться сквозь землю от стыда, став свидетелем, как мать с детьми забрала полиция, а потом она вернулась домой одна, вся в слезах. Но он знал, что этим только предотвратил худшее и не нарушил ни одну букву закона. Более того, как любой гражданин, он был обязан сообщать о нарушениях закона, когда сталкивался с ними. В информационных брошюрах это называлось правосознанием.

Однако Леннард прекрасно понимал, что большинство людей возненавидели бы его за это. Неприлично лезть в чужие жизни, не его дело, чем занимаются соседи. Он вообразил себе, что будет помогать и защищать, что должен тайно бороться с повседневной несправедливостью, как партизан в стране, оккупированной врагом. Но встреча с парой на подземной парковке наконец-то заставила его понять, что он заблуждался. Никто не желал, чтобы он этим занимался, и, судя по всему, вряд ли это кому-то было нужно.

Ему придется смириться с мыслью, что он больше не полицейский, и начать все с чистого листа в другом месте. Там, где он больше не столкнется в коридоре или супермаркете с Фабьен Бергер и где ему не придется наблюдать, как она смущенно отводит глаза. Может быть, ему даже стоит подумать о том, чтобы сменить работу. Конечно, он был уже не в том возрасте, когда люди легко меняют профессию, но вполне мог бы охранять какие-нибудь склады или, чем черт не шутит, людей. Он будет зарабатывать меньше, но, по крайней мере, ему больше не придется вмешиваться в людские судьбы.

На интернет-портале нашлось не менее дюжины подходящих вариантов жилья – красивых просторных квартир в хороших районах, таких как Винтер-худе, Аймсбюттель или Ральштедт. Леннард мог их себе позволить, и выглядели они несравнимо лучше, чем эта жалкая дыра. Но ему было трудно решиться на первый шаг. Он поднялся со стула, взглянул в окно и вдруг осознал, что ему нравится этот огромный уродливый многоквартирный дом. Не само здание, конечно, а его обитатели. Он знал их всех. Они были для него как друзья, даже если сами об этом не догадывались. Ему не хотелось уезжать отсюда. Он увидел детей, резвящихся на игровой площадке в этот чудесный июньский день. Увидел вдову Герке, которая вязала, сидя на балконе, и старуху Ценгелер, которая снова не могла угадать какое-то слово в кроссворде, но упрямо скользила глазами по клеткам, прижав карандаш к губам. Она не хотела сдаваться. Он увидел…

…как вдруг она оторвала глаза от журнала с кроссвордами и растерянно огляделась по сторонам. Потом поднялась и исчезла из его поля зрения. Возможно, у нее зазвонил телефон, хотя Леннард никогда раньше не замечал, чтобы ей звонили.

Через некоторое время старуха снова появилась у окна, но не вернулась к кроссвордам, а напряженно вглядывалась вперед, словно что-то искала. Странно. Дети все так же радостно носились по площадке, а их матери сидели на скамейках и беседовали. Из-за угла вынырнула компания подростков с пакетом Aldi и «бумбоксом». Сопровождаемые настороженными взглядами матерей, они уселись на траву рядом с площадкой. Один из них, высокий долговязый блондин с модельной стрижкой, включил магнитофон. Он хмуро повернул регулятор громкости. Девушка с волосами, выкрашенными в ярко-красный цвет, что-то сказала. Блондин кивнул и вставил диск в проигрыватель. Леннард услышал сквозь закрытое окно гул басов. Одна из женщин с детской площадки встала, подошла к подросткам и начала что-то им втолковывать. Подросток с модельной стрижкой, извиняясь, поднял руку и убавил громкость. Гул исчез.

Леннард обвел взглядом многоквартирный дом и удивился. В окнах и на балконах начали появляться люди. Их становилось все больше, они озирались по сторонам. Некоторые переговаривались друг с другом через балконы. Никогда здесь не было ничего подобного. Леннард отправился в спальню, чтобы включить радиоприемник с функцией будильника. Дисплей не подавал ни малейших признаков жизни. Щелчок кнопкой включения не дал результатов. Вот и нашлось объяснение, почему люди так всполошились: отключение электричества. И все просто хотят узнать, случилось ли это у них одних или соседи тоже обесточены.

Леннард позволил себе улыбнуться. Небольшой технический сбой способен заставить людей общаться друг с другом. Может быть, это знак? Будучи не слишком высокого мнения об эзотерике, он не верил в судьбу и не был религиозен. Тем не менее это событие показалось ему хорошим предзнаменованием. Леннард решил тоже внести лепту в это общение, каким бы банальным оно ни было. Он вышел за дверь и тут же столкнулся с Норбертом Шульце. Норберту было около пятидесяти, его голову украшала дурацкая химическая завивка на закрашенной седине, очевидно, ему казалось, что так он выглядит моложе. Как торговый агент или кто-то в этом духе он много разъезжал по стране.

– Перебои с электричеством, – сообщил Шульце.

Леннард кивнул:

– Похоже, что весь квартал вырубило.

– Я бы позвонил в домоуправление, но телефон тоже не работает.

Леннард достал из кармана мобильный телефон. Он всегда держал его включенным на случай, если срочно понадобится боссу. На дисплее высветился значок «Нет сети». Это уже интересно.

– Я уже пробовал. Нет сети. У меня – E-Plus. А у вас?

– Vodafone.

– Видимо, вышки тоже отключены. Кажется, весь район остался без электричества. А может быть, и весь город.

По спине Леннарда пробежал холодок. Он не знал причину, но внезапно у него появилось плохое предчувствие. Дверь напротив квартиры Шульце открылась, и оттуда высунулся молодой турок по имени Камиль Гюлаз в майке и спортивных штанах.

– Вы не в курсе, что происходит? – спросил он на чистом немецком.

– Перебои с электричеством, – ответил Шульце. – Видимо, что-то серьезное.

– Понятно, спасибо.

Турок закрыл за собой дверь.

– Пойдем ко мне, у меня есть радио на батарейках, – предложил Шульце. – Может быть, по нему что-нибудь скажут.

Леннард кивнул.

Он никогда раньше не был в квартире Шульце. Квартира показалась ему аккуратной, даже слегка стерильной, как гостиничный номер. Стены были украшены дешевыми художественными постерами, но нигде не было видно ни фотографий, ни китчевых туристических сувениров (еще один человек без личной жизни). Он был соседом Леннарда, и у них оказалось много общего, а Леннард об этом даже не догадывался, хотя всегда думал, что изучил всех, кто здесь живет. Чем не повод усомниться в том, что его скрытое наблюдение позволяет ему увидеть жизнь вокруг такой, какая она есть. Шульце извлек из черного чемодана на колесиках, который уже стоял собранным в ожидании очередной поездки, портативный радиоприемник. Он включил радио и покрутил ручку настройки частот, но в эфире слышались только шумы.

– Похоже, радиовышку тоже задело.

Наконец ему удалось поймать какую-то станцию. Несмотря на помехи, слова диктора звучали довольно четко:

– …очевидно, перебои в подаче электроэнергии затронули всю территорию Германии, а также соседние страны. Причина до сих пор не ясна. Мы проинформируем вас, как только узнаем больше. А теперь – наш хит недели: Джордж Дэниелс с песней «Мой витамин по имени Каролин»…

21

Толстяк пошатнулся. Он уставился на камеру Вильсона, которая вдруг ярко засветилась, как экран компьютера, но не разглядел ничего, кроме бурлящего пара. В помещении стало как-то светлее, но Фаллер не могла понять, откуда исходит этот свет.

– Что это значит? – спросила она.

Толстяк занервничал и принялся испуганно озираться.

– Я не знаю… Возможно, какая-то авария.

Земля задрожала. Коринна потеряла равновесие и с размаху села на пол, то ли от шока, то ли от тряски. Перегородка позади толстяка опрокинулась, за ней оказалось окно. Здания снаружи ярко светились, будто подсвеченные гигантским прожектором. Затем свет исчез так же внезапно, как и появился. Толстяк замер на месте.

– Что…

Больше он ничего сказать не успел. Раздался оглушительный взрыв, окно разбилось вдребезги, осколки разлетелись по залу. Фаллер закрыла голову руками. Ее обдало волной горячего воздуха, точно она открыла заслонку печи. Осколки зловещим дождем обрушились на нее. А потом все закончилось. В ушах стоял звон. Она с трудом поднялась на ноги и огляделась. Демонстрационный зал было не узнать. Все перегородки снесло, витрины разбились. Повсюду был толстый слой битого стекла и пыли.

За окном в небо вздымались клубы дыма. Пахло гарью. Толстяк с открытым ртом, уставившись в потолок неподвижными глазами, лежал на полу в луже крови. Из его шеи, как прозрачный кинжал, торчал длинный осколок. Фаллер смахнула стеклянную крошку с одежды. Если не считать нескольких неглубоких порезов, она не пострадала. Постепенно до нее начало доходить: произошла катастрофа. Что-то явно пошло не так. Возможно, взорвался экспериментальный реактор, установленный на территории института.

Она подняла сумочку и достала цифровой фотоаппарат, но он не включался. Фаллер бросила последний взгляд на толстяка. Очевидно, ему уже было не помочь. Как под наркозом, шатаясь, она пробралась по руинам Центра для посетителей и вышла наружу через одно из разбитых панорамных окон. Свист в ушах постепенно стих, и Фаллер услышала крики и вой сирен.

– Уходите отсюда! – крикнул кто-то. Она обернулась и увидела, что к ней бежит человек в белом халате. Его глаза были совершенно круглыми от страха.

– Убирайтесь отсюда! – снова крикнул он и пронесся мимо нее. Но Фаллер точно вросла в землю. Весь лес вокруг комплекса был охвачен огнем. Сквозь густой дым мерцало нечто настолько страшное и одновременно завораживающее, что она не могла оторвать взгляд.

22

Йохен Вальтер раздраженно наморщил лоб. На экране ноутбука письмо к доктору Келлеру неожиданно сменилось плавающей заставкой в виде разноцветного котенка, а затем монитор погас. Вот дерьмо! Почему именно сейчас этой чертовой коробке нужно было сломаться?

Раздались крики. В салоне самолета вдруг стало неестественно светло. Он взглянул на сидящего рядом молодого мужчину в дорогом костюме, возможно, бизнес-консультанта, но тот тоже выглядел озадаченным. «Ну дела!» – Вальтер открыл шторку иллюминатора. В глаза ему ударил яркий свет. Он шел откуда-то снизу, как будто солнце упало на землю. Испугавшись и почувствовав жар на щеке, адвокат отвернулся. Что это такое? Взрыв двигателя? Но тряски не чувствовалось, и двигатель гудел по-прежнему ровно.

Контрастные тени, которые отбрасывал свет, вдруг исчезли. Вальтер снова повернулся к окну. От увиденного у него волосы встали дыбом. Над центром Карлсруэ поднимался, переливаясь всеми цветами радуги, светящийся шар. Сначала Вальтер вспомнил, как ему когда-то рассказывали о шаровой молнии. Но таких гигантских шаровых молний просто не бывает. Шар стремительно поднимался вверх, оставляя за собой столб дыма. Теперь Вальтер смог разглядеть его ближе: это было светящееся облако, которое на глазах расползалось в стороны. Он глянул вниз, на землю и не поверил своим глазам. От столба дыма расходились серые кольца. Точно город был отражением на водной глади, в которую кто-то запустил камнем.

– Боже мой! – воскликнул мужчина на соседнем кресле. – Боже! Боже!

От сильного толчка самолет начал крениться вбок. Отвратительный металлический хруст смешивался с воплями пассажиров. Последней мыслью Йохена Вальтера было то, что он, вероятно, не успеет к выступлению лидера партии.

23

– Что? Что там у тебя? – спросил Ахим. Но Джордж Рольфс ничего не ответил. Яркая вспышка на мгновение заставила его отвернуться. Теперь он вглядывался равнину, на которой лежал город.

– Вау! – вырвалось у него. Он не мог понять, что видит. На первый взгляд, это казалось какими-то невероятными спецэффектами: над городом поднимался ввысь странный шар, переливаясь яркими красками. Может быть, это городской фестиваль, о котором его забыл предупредить агент? Ему пришлось отвести глаза, хотя на нем были солнцезащитные очки.

– Выглядит круто! – сказал Ахим, но Рольфс вдруг подумал, что это совсем не круто. Он испугался. Безмятежная гладь бассейна вдруг пошла рябью. Шезлонг под ним затрясся, как массажное кресло, которое он подарил Ахиму на Рождество. Пустой стакан из-под лимонада на столике упал и разбился о кафель.

– Что за черт… – начал Ахим, но его слова заглушил долгий раскат грома, от которого заложило уши. В это же время волна горячего воздуха ударила Рольфса. Он вдруг обнаружил, что лежит на спине. Шезлонг подняло в воздух и отнесло на несколько метров. Рольфс сел и огляделся. От больших панорамных окон виллы остались одни рамы. Весь дом и сад были устланы блестящим ковром осколков.

«А ведь мойщик окон приходил только на прошлой неделе», – как-то некстати подумалось ему.

Ахим застонал.

– Помоги мне! Я ранен!

Но Рольфс зачарованно смотрел на то, что открылось его глазам.

Теперь огненный шар был не таким ярким. Это было оранжево-красное светящееся облако, которое распространялось вширь, напоминая шляпку гигантского гриба, чья черная ножка, стремительно, как на ускоренной перемотке, росла вверх.

– Ай, помоги мне! Я истекаю кровью, как свинья!

Рольфс обернулся. Ахим держался за руку, по которой стекала тонкая красная струйка и каплями падала на кафель. Кажется, задело его несильно, но он снова заныл.

– Пойдем в дом! – сказал Рольфс. В купальных тапочках они осторожно, чтобы не порезаться, пробрались по засыпанному осколками полу на кухню, где хранилась аптечка. Дверцы шкафов были распахнуты, на полу валялись разбитые тарелки, пачка сахара выпала и рассыпалась. Но в целом могло быть и хуже.

– Жди здесь!

– Ты куда! Я истеку кровью!

– Не будь таким неженкой. Я пока позвоню 911. Кто-то должен сообщить им, что случилось!

Он взял телефон и вышел на крыльцо. К этому времени облако поднялось еще выше и разрослось настолько, что закрыло половину неба, как гигантский черный зонт. Его тень легла на долину. Рольфс нажал несколько клавиш, но сигнала не было. Очевидно, линии были повреждены. Он уже собирался вернуться на кухню, чтобы заняться своим хнычущим другом, когда услышал странный вой, который, казалось, доносился с самого неба.

Рольфс обмер. По небу прямо на него неслось что-то большое, оставляя за собой черный след. Не раздумывая, Рольфс нырнул с головой в бассейн. Но даже сквозь толщу воды до него донесся звук взрыва. Искаженный водной преградой, он напоминал оглушительно громкий хлопок пробки от шампанского. Вынырнув на поверхность, он застал картину, которая точно перекочевала со страниц Дантова «Ада». Его вилла, дом по соседству, принадлежащий этому симпатичному бизнес-консультанту, весь лес за ним – все было охвачено огнем. Из крыши его дома торчало нечто, похожее на большой металлический парус. Рольфсу потребовалось мгновение, чтобы осознать, что это – крыло самолета. Что-то коснулось его плеча. Он испуганно обернулся. Рядом с ним в бассейне плавал большой чемодан. «Ахим!» – молнией мелькнуло в его мозгу. Уже понимая, что его надежда напрасна и что приятель не смог бы покинуть дом достаточно быстро, он все же поплыл к лестнице, чтобы выбраться из бассейна и поискать Ахима. Металлическая лестница раскалилась добела. Рольфс попытался перевалиться через бортик, но его обдало таким убийственным жаром, что не прыгни он в бассейн, то давно сгорел бы заживо. Жар загнал его обратно в воду, которая превратилась в черную плотную жижу из-за сажи, пыли и мусора. Он нырнул под воду и затаил дыхание. Но воля жизни в нем оказалась сильнее отчаяния.

24

Вспышка молнии блеснула, но не исчезла сразу, как это обычно бывает с молниями. Лиза отступила назад, заплакала и прижала ладони к глазам.

– Лиза! Что…

Леон почувствовал, как в спину дохнуло жаром. Что это было? Огонь, который неожиданно вырвался из гриля?

– Я ничего не вижу! – рыдала она. – О Боже, я ничего не вижу.

Ее лицо выглядело ужасно. Оно покраснело и покрылось волдырями. Сзади раздались крики других гостей. Леон обернулся, и его глазам открылось невероятное зрелище: прямо над центром города стремительно поднималось ввысь гигантское светящееся облако, вырастая по мере движения вширь. Оно переливалось всей гаммой красок, прекрасное и ужасное одновременно. На мгновение Леон забыл, где находится, перестал слышать голоса и неотрывно смотрел на этот гриб, пока наконец до него не дошло, что он видит. Он успел прыгнуть на плоскую крышу и юркнуть в надстройку с техническими агрегатами.

Раздался гром такой силы, будто небо рухнуло на землю. В тот же момент поднялся страшный вихрь. Широко раскрыв глаза, Леон смотрел, как он подхватил его друзей, барбекю, портативную стереосистему, ящики с пивом, антенны и все, что было недостаточно прочно закреплено на крыше, и унес прочь. Ему показалось, что взрывной волной само здание вырвало из фундамента и подбросило в воздух. Он закричал, но его голос заглушил ужасный рев. И вдруг наступила тишина. Он поднялся на ноги. Крыша была совершенно пуста. От веселой вечеринки, которая была здесь всего несколько секунд назад, не осталось и следа. И никаких признаков Лизы.

Пошатываясь, он подошел к краю крыши и глянул вниз. Внизу клокотало черное облако дыма и пыли. Небоскреб возвышался над ним, как одинокая скала над смертельной пучиной. Он поднял глаза. Теперь облако, напоминающее гриб, расползлось на все небо. Оно все еще светилось, хотя и не так ярко. Его края расходились, накрывая город черным куполом. Карлсруэ превратился в море дыма и огня. Леону пришлось сильно напрячь глаза, чтобы хоть что-то увидеть. В этом хаосе почти невозможно было разглядеть знакомые очертания домов. Неподалеку, как ему казалось, виднелась тонкая линия железнодорожных путей. Пламя поднималось над крышей главного вокзала. За вокзалом простиралось и полыхало тысячами пожаров черное поле, усеянное обломками построек.

Все это напоминало мертвую землю Мордора из «Властелина колец». Сильный порыв ветра ударил его в спину и повалил на крышу, словно вытесненная взрывом волна воздуха откатилась обратно. Леон снова поднялся и осмотрел себя. Одежда на нем была опалена и порвана. Руки выглядели странно, будто на них надели рваные резиновые перчатки. Лишь спустя мгновение он сообразил, что эти лоскутки – кусочки его собственной кожи.

И следом за этим осознанием пришла боль.

25

Кеничи Танака сразу понял, что произошло, как только увидел над собой яркое свечение. Как будто его жизнь отмотали на семьдесят лет назад, и он снова был маленьким мальчиком, играющим у подножья стены рядом с сарайчиком. В день, когда в Хиросиме начался ад. Картины, которые проносились в его глазах, смешивались с воспоминаниями, впечатывались в душу, как два наложенных друг на друга изображения.

Вот водитель-китаец, ослепленный сиянием, закрывает глаза руками. Вот мать Танаки роняет корзину с бельем и удивленно оборачивается. Взрывная волна швыряет китайца и его автомобиль. Дом его родителей разлетается на части, будто по нему ударили огромным кулаком. Жар. Крики. Горящие люди.

Танака попытался зарыдать, но слез не было. Это случилось снова. Кошмар, преследовавший его всю жизнь, вернулся. Странно, но в этот момент он испытал нечто, похожее на облегчение. Он так долго носил в себе этот парализующий страх! В глубине души он всегда знал, что это случится снова. Но теперь, когда то, чего он боялся больше всего, свершилось, для него пришло освобождение: теперь ему больше не нужно бояться. Все кончено.

Теперь ему следовало быть сильным. Как тогда, семьдесят лет назад, когда мать поручила ему заботиться о младшем брате. Он отказывался, молил ее пойти с ним, вывести его из ада. Он рыдал, кричал, умолял. Но она так и осталась лежать, прижатая к земле обломками дома, и смотрела на него ясными ласковыми глазами.

– Позаботься об Омо. Я не могу пойти с тобой. Ты должен быть сильным, Кеничи! Сильным и храбрым, как твой отец!

Его отец геройски погиб, став пилотом-камикадзе во время нападения на Перл-Харбор. Лишь много позже Танака осознал безумие этого поступка. Он нерешительно сделал шаг от стены, которая спасла ему жизнь. Как и тогда, мир погрузился в беспросветную тьму. Скоро пойдет черный дождь. Он не понимал, почему до сих пор был жив. Возможно, на него возложена какая-то миссия? Медленно, пошатываясь, он побрел в том направлении, куда ураган зашвырнул обломки, машины и людей, – прочь от эпицентра.

Он увидел тело, наполовину прикрытое листом металла с рваными краями. Это молодой китаец. Должно быть, его подбросило на несколько футов в воздух. Танака никогда не любил китайцев. Они были глупыми и ленивыми, и от них воняло. И все же они были людьми. Он нагнулся. Большой металлический лист (возможно, это был дорожный знак), смог уберечь этого парня от более серьезных повреждений. Послышался слабый стон. Китаец был жив!

Он вспомнил о дочери и обоих внуках. Он не питал бесплодных надежд. Такси ехало к ее квартире, которая попала в эпицентр взрыва. Все они погибли, а этот китаец выжил. Это несправедливо. Преодолев злость и отвращение, Танака присел на корточки и схватил мужчину под руки. Ему удалось вытащить тело из-под щита. Мужчина все еще был без сознания, его одежда оказалась прожженной, а волдыри от ожогов покрывали каждый сантиметр открытой кожи. От сладковатого запаха жареной плоти желудок Танаки судорожно сжался, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы преодолеть приступ тошноты. Он поднял парня на руки, закинул его на правое плечо, как мешок с бататом, и попытался встать. Его колени дрожали под тяжестью ноши, но японец собрал все свои силы и, не обращая внимания на собственную боль, пошел по горящим улицам. Он доставит этого неизвестного ему парня в безопасное место. Так же, как он сделал это в тот раз с Омо, и пусть это будет последнее, что ему суждено сделать в жизни.

26

Яркий свет озарил небо, и здание перед Мартиной Вальтер на контрасте показалось ей черным и зловещим. Свечение было настолько сильным, что она даже не смогла разглядеть, горит ли еще красный сигнал светофора. Что это, черт возьми, такое? Ей захотелось выйти, но прежде чем она успела взяться за ручку двери, машины вокруг стали стремительно подниматься в воздух, будто листья перед вентилятором. В тот же момент ее автомобиль сотряс мощный удар. Лобовое стекло разбилось, осыпав ее искрами стеклянной крошки. Не понимая, что произошло, она успела взглянуть на дорогу. А затем раздался взрыв топливного бака, и ее окутал огненный кокон.

«Бен!» – хотелось крикнуть ей, но ей сдавило легкие, и слова замерли на губах.

27

Камера озарилась ярким светом. Вилли испуганно вскрикнул и закрыл глаза руками. «Взрывная граната», – решил Бен. Копы используют нечто подобное при штурме квартир, он видел это в детективах. Но почему… От мощного взрыва его отбросило в сторону. Оконное стекло лопнуло, и осколки разлетелись по камере. В одно мгновение внешнюю стену смяло сильным ударом. Камни и обломки посыпались дождем, туча пыли накрыла все вокруг. Сильнейшее давление вытолкнуло воздух из его груди и почти мгновенно ослабло. Но когда Бен снова попытался вдохнуть, воздуха уже не осталось.

Он смотрел на Вилли, который рухнул со стула. Глаза друга вывалились из глазниц, сделав его похожим на отрицательного персонажа детских мультиков. Все его тело было засыпано битым стеклом, рот открылся, но Бен не слышал крика, в его ушах стоял только сплошной гул.

Рядом с Вилли на спине лежал Герд, до пояса придавленный большим куском стены. Его ладони по-прежнему закрывали лицо. Мартина и Ханнеса не было видно. Их скрыло облако пыли.

Легкие у Бена ныли от боли. Он отчаянно пытался хватать губами воздух, но вместо этого глотал горячий, насыщенный пылью газ. Перед его глазами заплясали разноцветные огоньки. «Мамочка!» – хотел позвать он, как маленький ребенок, но не смог издать ни звука и провалился в темноту.

28

Небо стало ярко-белым, как будто Бог включил прожектор. Замок Карлсруэ взорвался. Центральная башня буквально развалилась на куски. Огромные обломки летели повсюду. Юлия увидела, что каменная глыба падает прямо на нее. Она не успела что-либо предпринять или крикнуть, от сильного толчка отлетев в сторону. Странно, но воздух стал вязким, он не желал проникать в дыхательные пути. Ей показалось, что она растворяется в какой-то странной, обжигающей бурлящей жидкости. В душе ее шевельнулось нечто вроде сожаления, что они с Лотарем так глупо поссорились. Но мысль оборвалась, не достигнув логического завершения.

29

Карин Мюнстер стояла примерно в пятидесяти метрах от серого фургона, номер которого она зафиксировала несколько минут назад, когда в его кузове взорвалось ядерное устройство. Она ничего не почувствовала, сгорев прежде, чем нейроны успели передать ощущения от кожи к коре головного мозга.

В момент цепной ядерной реакции внутри бомбы образуется крошечный огненный шар, температура которого за микросекунды поднимается более чем до ста миллионов градусов – в пятнадцать тысяч раз выше температуры на поверхности Солнца. В результате деления ядра возникает высокоэнергетическое гамма-излучение, проникающее практически во все материалы, а также – электромагнитный импульс, который выводит из строя всю электронику на много километров вокруг.

Огненный шар быстро вырос в размерах, испарив все в радиусе примерно ста метров. Остался только огромный кратер. Перегретые газы расширились, создав ударную волну, которая отразилась от земли, выбросив в небо сотни тысяч тонн пыли, обломков и радиоактивных материалов. Тем не менее температура в центре этого облака была настолько высока, что все внутри мгновенно сгорело, породив ослепительно яркое свечение. В это же время взрывная волна распространилась со скоростью, в несколько раз превышающей скорость звука, сокрушая все на своем пути. Массивные здания разлетелись на части. Смерч из каменных обломков, черепицы и оплавленного стекла пронесся по улицам.

Поскольку взрыв произошел непосредственно на земле, бо́льшую часть энергии поглотило небо. Тем не менее мощь атомного огня была огромна и ничто в радиусе нескольких сотен метров не было способно ей противостоять. Лишь спустя какое-то время волна наткнулась на прочные здания, отшатнулась назад и в поисках путей отступления с еще большей силой накатила на улицы, выбивая оконные стекла, срывая вывески, переворачивая цветочные кадки и автомобили с запертыми в них людьми.

Одновременно невидимое тепловое излучение раскаленного до нескольких сотен тысяч градусов облака пепла принялось выжигать все, что способно гореть, в радиусе двух километров. Одежда людей на улицах вблизи эпицентра воспламенялась еще до того, как жар превращал жидкости в их телах в кипяток. Взрывались бензоколонки, вспыхивали садовые изгороди, мебель на верандах и стропила крыш. Огонь стремительно прошелся по лесу к северу от замков. Дым от пожаров вместе с облаком радиоактивной пыли заслонил небо, и город погрузился во тьму.

30

Когда Бен пришел в себя, снаружи была полная темнота. Только мерцающий свет пожара, пылавшего неподалеку, освещал заваленное обломками помещение. Видимо, он провел без сознания несколько часов. Почему не приехали пожарные? Где «скорая помощь»? Его наручные часы показывали три минуты пятого. Секундная стрелка не двигалась. В груди все болело, но он снова мог дышать. Откашляв сгустки пыли, он поднялся на ноги. Чудо, но он отделался лишь несколькими царапинами от осколков. В ушах теперь стоял свист, за которым слышались едва различимые крики.

– О Боже… Пожалуйста, помоги мне.

Это кричал Герд. Его придавило большим обломком кирпичной стены. Он тянул руки.

– Пожалуйста, Бен… пожалуйста, помоги мне…

Бен, пошатываясь, направился к нему мимо Вилли, который так и остался на спине с широко открытыми глазами. Остальные, кажется, тоже были мертвы. Ханнес неподвижно лежал на животе в огромной луже крови. Череп Мартина был раздроблен большим камнем. Бен оказался единственным, кто пережил взрыв практически невредимым. Он попытался приподнять обломок стены, но его сил оказалось недостаточно.

– Я не хочу умирать, – запричитал Герд. – Не хочу, не хочу!

– Я схожу за помощью! – пообещал Бен.

Металлическая дверь камеры была сильно искорежена. Даже будь у него ключ, вряд ли теперь получилось бы ее открыть. Но на месте зарешеченного окошка во внешней стене здания теперь зияла огромная дыра. Бен выбрался по развалинам наружу и угодил прямо в ад.

Его обдало жаром, точно из открытой духовки. Небо было черным, лишь кое-где за густыми облаками мелькали проблески огня. До этого момента у Бена не было времени подумать, что стало причиной взрыва. Но он полагал, что взрыв затронул только полицейское управление. Однако вся улица перед ним была в руинах и бушующем пламени. Повсюду догорали остовы машин. Некоторые из них лежали боку, некоторые – на крыше. Встречались и груды из трех-четырех машин, наваленных одна на другую. Прямо перед Беном из разбитого окна машины торчала обугленная рука. Он поднял глаза.

Фасад старинного кирпичного здания, в котором размещалась главное полицейское управление, был проломлен во многих местах. Выбитые окна зияли, как ослепшие глаза. Насколько Бен мог судить, ни одно окно не осталось целым. Из-под стропил крыши, как и на прочих зданиях, вырывалось пламя. На фасадах некоторых домов были вмятины, как будто великан бил по ним дубиной. В одном многоквартирном доме фасад обрушился настолько, что можно было заглянуть в комнаты, ванные и кухни верхних этажей, словно это был кукольный домик.

Между горящими машинами Бен уловил какое-то движение. Он увидел только смутные очертания фигуры на фоне пламени и замахал руками.

– Помогите! – крикнул он. – Мне нужна помощь! Мой друг тяжело ранен!

Фигура, казалось, его не слышала. Бен бросился к ней сквозь пламя. Метрах в десяти он остановился.

То, что он увидел, было просто невозможным, словно чья-то глупая фантазия из голливудского фильма! У человека, стоявшего перед ним, не было ни волос, ни носа – только черные дыры на месте глаз и рта. С него свисали длинные лохмотья. Сначала Бен принял их за одежду, но, когда пригляделся, понял, что это были лоскуты кожи. Пошатываясь, человек направился к Бену. Казалось невероятным, что он был жив, что мог двигаться, но все же это происходило. Он протянул руку – ужасное и в то же время трогательно зрелище – и повалился на землю. Бен отвернулся и его вырвало.

Однако нигде не было видно спасателей. Не слышались ни гудки, ни сирены пожарных машин или «скорой». Видимо, они еще не успели приехать. Так что же произошло? Авиакатастрофа? Взрыв газопровода? Теракт? Бену не приходило в голову ничего, что могло бы вызвать такие разрушения. А что делать ему? Герду требовалась срочная помощь. Возможно, спасатели сочли, что возле полицейского управления никто не выжил. Во что бы то ни стало он должен был добраться до них.

Было трудно понять, куда идти. Ничто вокруг не напоминало ему больше Карлсруэ, который он знал. Тем не менее спустя мгновение Бену показалось, что он может примерно сориентироваться по сторонам света. На севере разрушения казались еще страшнее, чем рядом с ним. Путь в том направлении преграждала огромная горящая куча мусора. Двигаться на юг по Байертхаймер-аллее тоже было проблематично, но на другой стороне улицы чуть поодаль начинался городской сад, в котором располагался зоопарк и было несколько небольших озер.

В саду тоже бушевал огонь. Однако Бен решил, что проще будет найти дорогу среди горящих деревьев и кустов, чем пробираться через пылающие обломки машин. Когда он приблизился к зеленой зоне, то увидел, что все деревья повалены, как будто над ними прошел мощный торнадо. Зрелище напомнило ему картины Тунгусской катастрофы, когда сто лет назад большой астероид взорвался в атмосфере над сибирской тайгой, повалив несколько миллионов деревьев. Неужели и здесь причиной всему стал метеорит? Это, по крайней мере, объясняло, почему не было видно сотрудников службы спасения.

Жар становился невыносимым. Бену ужасно хотелось пить, все тело болело. В городском саду было озеро, по берегу которого он когда-то часто гулял с матерью и отчимом. Ему захотелось прыгнуть в воду, освежиться и намочить одежду, чтобы защитить себя от огня. Но дойдя до озера и заглянув в него, он отпрянул. В черном бульоне плавали сотни каких-то предметов. Сначала Бен принял их за сломанные ветви, но потом понял, что все это – тела людей, которые пытались спастись в воде от пламени. В этот солнечный июньский день в городском саду, должно быть, было многолюдно. Бен в ужасе отвернулся: лучше сгореть, чем добровольно нырнуть в это озеро с трупами.

Он пробирался по тропинкам на юг. Повсюду между пылающими стволами деревьев и кустами лежали обугленные тела. Чуть поодаль горела перевернутая детская коляска. Тело ребенка валялось рядом, как буханка хлеба.

В голове у Бена было пусто. Осознать увиденный ужас было выше его сил. Он больше не знал, куда идет и зачем. Ему казалось абсурдом, прямо-таки извращением, что он все еще жив. Что бы ни было после смерти, хуже этого быть уже не может. Все его тело будто налилось свинцом, двигаться с каждым шагом становилось труднее и труднее, будто мертвые хватались за него невидимыми руками, пытаясь удержать. Наконец ноги Бена подкосились, и он упал посреди открытого пространства, которое когда-то было лугом. Идти дальше он не мог.

С неба падали крупные капли. Они больно ударялись о его кожу, издавая чавкающий звук, но при этом приятно охлаждали. Он поднял лицо к небу, открыл рот и принялся жадно глотать. Дождь был странным на вкус, но он придавал Бену сил. Соединив ладони чашей, чтобы поймать как можно больше драгоценной влаги, он поразился: капли были не прозрачными, а абсолютно черными, вязкими и липкими, как мазут. Видимо, они смешались с сажей от пожаров. С отвращением Бен сплюнул, хотя уже проглотил значительное количество черной жидкости. Неважно, ничего не поделаешь. Он поднялся и, спотыкаясь, побрел дальше.

Клетки были забиты трупами зверей. Под упавшим деревом лежал слон с раздавленным черепом. Неподалеку к стене здания прислонился горящий мертвый жираф, словно сошедший с полотна Дали. Вся эта картина была такой же сюрреалистичной, как и шедевры эксцентричного художника. Не все звери были мертвы. Тюлени ныряли в пруду, в котором плавали мертвые человеческие тела. Вероятно, эти люди бросились в пруд, когда на них вспыхнула одежда. Белый медведь с обгоревшим мехом обгладывал тело, которое наполовину вытащил из воды. Из некоторых домиков для животных, у которых горели крыши, доносились отчаянные крики. На мгновение Бену даже показалось, что он слышит, как кто-то зовет на помощь, но пошел дальше – он был не в силах помочь.

Черный дождь усиливался. Капли теперь падали так густо, что языки пламени становились все меньше и, шипя, гасли. Под ногами чавкала липкая грязь. Бен услышал стон и обернулся. Черная рука потянулась и коснулась его лодыжки. Бен с отвращением отпрыгнул в сторону и лишь потом разглядел темный силуэт лежащего рядом с тропинкой умирающего мужчины. Черты его лица были почти неразборчивы, но Бен сообразил, что человек достаточно молод. Мужчина силился что-то сказать. Бен склонился над ним.

– Я… Пожалуйста…

– Простите, я не понимаю, – сказал Бен.

Мужчина кашлянул. Из его рта вытекла темная жижа.

– Пожалуйста… убей… меня…

От неожиданности Бен выпрямился. Он увидел, что одежда на мужчине сгорела. Ему, должно быть, было невыносимо больно. Человек снова стал задыхаться. Слова звучали неразборчиво, но смысл их был предельно ясен. Бен принялся оглядываться по сторонам, как загнанный в западню зверь. Что ему делать? Конечно, он не мог просто взять – и убить беднягу.

– Помогите! Помогите! – закричал он. Но в поле его зрения не было ни одной живой души. В этот момент из глубин его сознания, как вонючий пузырь газа из болота, начала всплывать истина. Если он пролежал без сознания несколько часов, а спасателей до сих не было, значит, катастрофа оказалась куда страшнее, чем он предполагал. Тогда, возможно, пострадал не только Карлсруэ, но и вся Германия, а может быть, и весь мир. Это означало, что помощи не будет. Возможно, началась война. Он вспомнил, что в новостях говорили об охлаждении отношений между Россией и Соединенными Штатами.

– Пожалуйста… убей…

Неподалеку лежал обугленный сук толщиной с руку. Хватило бы и пары ударов, чтобы размозжить голову обгоревшего человека и избавить его от страданий. Он поднял ветку, но тут же бросил ее. Он не мог этого сделать.

– Мне очень жаль, – сказал он и отвернулся.

Мужчина замолк.

Бену хотелось плакать, но вместо слез по лицу катились лишь жирные черные капли. Громкий рокот над головой заставил его поднять голову. С юга быстро приближалась светящаяся точка. Вертолет! Конечно, вертолет! Он пролетал низко над руинами. Ветер от винтов раздувал угли, отчего снова стало разгораться пламя, почти залитое дождем. Бен замахал руками, но вертолет пролетел над головой и исчез в клубах дыма, который поднимался от горящих зданий.

Бен двинулся дальше. Домики с плоскими крышами, из которых доносились крики животных, остались позади. Как раз в тот момент, когда он собирался свернуть по тропинке прочь от зоопарка, в открытой двери появилась маленькая фигурка. Ребенок! Бен не знал, какой новый ужас откроется его глазам, но подошел к малышу. Это был мальчик лет пяти-шести. Его одежда и лицо были перепачканы сажей, но выглядел он практически невредимым. Испуганные глаза смотрели на Бена.

– Пожалуйста… не делай мне больно…

Бен сообразил, что сам он выглядит не намного лучше, чем обезображенные тела, которые валялись около клеток. Его кожа и одежда пропитались черным дождем, как будто он искупался в нефти. Он поднял руки и попытался улыбнуться.

– Не бойся!

Мальчик остался стоять на месте.

– Где моя мама?

Бен опустился на корточки, так что его глаза оказались на одном уровне с глазами малыша.

– Я не знаю. Но если хочешь, мы можем поискать ее вместе.

Мальчик кивнул. Он сделал робкий шаг вперед и протянул руку. Бен взял ее.

– Меня зовут Бен.

– А меня – Николас Фербер, – сказал мальчик. – Я живу на Фридрихштрассе, 15.

– Может быть, твоя мама пошла домой? – спросил Бен, понимая, что, скорее всего, она сейчас лежит среди множества других мертвецов неподалеку.

– Мы в аду? – поинтересовался Николас, когда они пробирались мимо обугленных тел, разбитых клеток и поваленных деревьев.

«Не исключено, – подумал Бен. – Во всяком случае, там, должно быть, не намного хуже».

Но вслух ответил:

– Нет, не думаю.

– А что случилось?

– Я не знаю. Взрыв. Может быть, несчастный случай.

– Мы… единственные, кто выжил?

Бен посмотрел на Николаса и прочел надежду в его глазах.

Он покачал головой и попытался улыбнуться.

– Нет. Вот увидишь, мы скоро обязательно найдем помощь. Все будет хорошо, я уверен в этом.

Мальчик кивнул. Дальше они шли молча. Бен не знал, сколько прошло времени, когда они наконец дошли до главного вокзала. К его удивлению, привокзальная площадь была полна людей, они отовсюду двигались сюда, к зданию вокзала, между перевернутыми автобусами и трамвайными вагонами. Все были абсолютно черными от дождя. Многие тяжело ранены. Люди двигались медленно, как зомби в фильме ужасов.

Большие двустворчатые двери станционного зала взрывом сорвало с петель. Здесь тоже не осталось ни одного целого окна.

Бен и Николас пристроились в хвост медленно ползущей в сторону станции толпы. Внутри все было усыпано битым кирпичом и осколками. Газетные киоски и лавки с пирожками и сдобой полыхали. Прямо в центре зала догорало опрокинутое набок такси. Сила взрыва забросила его сюда, на несколько десятков метров от дороги, через разбитый дверной проем. Большие вокзальные часы показывали три минуты пятого. Ручеек из черных людей тек по туннелю, ведущему к железнодорожным путям, будто они собирались сесть на электричку. Но было ясно, что поезда не ходят. Никто ничего не говорил. В молчании Бен и Николас следовали вместе со всеми.

У выхода на другой стороне путей находилась большая парковка. Здесь тоже повсюду горели разбитые машины, но между ними была свободная площадка, вокруг которой выстроилась вереница из черных фигур. Посреди площади стоял с уже заведенными двигателями большой военный вертолет с красным крестом. Несколько человек в ярких защитных костюмах помогали людям забраться в кабину и сдерживали остальных. Некоторые оказывали первую помощь тяжелораненым и укладывали их на носилки. Когда вертолет заполнился под завязку, он взмыл в воздух, и спустя всего полминуты на его место приземлился следующий. Крылатые машины забирали всех, кто смог вырваться из зоны бедствия. Бен удивился, почему их не прислали раньше. Через пятнадцать минут ожидания им тоже удалось занять очередь на посадку.

– Они отвезут нас к мамочке? – спросил Николас.

Бен склонил голову. Он не мог заставить себя произнести эту ложь вслух. Ему стало дурно до тошноты.

– Проходите, – сказал человек в защитном костюме.

– Что случилось? – обратился к нему Бен. Но тот уже переключил внимание на следующего пострадавшего. Внутри вертолет был обит пластиковой пленкой. Человек с серьезным лицом, затянутый в белый медицинский комбинезон, велел им сесть на боковые скамейки и ни в коем случае не занимать середину грузового отсека. Туда должны были поставить носилки с тяжелоранеными.

– Вы ранены? – спросил он Бена.

– Нет, я в порядке.

– А мальчик?

– Не думаю.

– Вы пили дождевую воду?

Бен на мгновение заглянул в серьезные глаза врача и кивнул. Мужчина ничего не сказал, только повязал красную ленту на левую руку Бена. Затем так же расспросил мальчика, пил ли тот дождевую воду. Николас отрицательно помотал головой. Доктор вопросительно посмотрел на Бена.

– Нет, во всяком случае, пока он был со мной, – подтвердил Бен.

Врач кивнул. Николасу не стали повязывать красную ленту. Вертолет поднялся в воздух. Бен уставился в иллюминатор на серую, охваченную пожарами пустыню, которая некогда была городом Карлсруэ. Затем в глаза ударил какой-то яркий свет. Он моргнул. На мгновение ему показалось, что произошел еще один взрыв, но это было всего лишь солнце, которое неожиданно вырвалось из-за черных облаков. Солнце. Постепенно до сознания Бена начало доходить, что на дворе по-прежнему теплый солнечный день, а причиной темноты была огромная черная пелена, накрывшая город. Пока он был без сознания, прошло не несколько часов, а всего пара минут. Он завороженно смотрел на гигантский столб дыма, который возвышался над ним и, казалось, уходил в космос. «Герд», – мелькнуло в мозгу. Он коснулся врача и прокричал, пытаясь превозмочь рокот двигателей:

– В городе еще остались раненые! Мой друг лежит с раздробленными ногами в главном полицейском управлении на Бертхаймер-аллее!

Доктор кивнул.

– Сделаем, что сможем, – сказал он.

31

Облако поднималось все выше и выше, словно выхлоп гигантской ракеты. Одновременно оно росло в стороны, принимая форму шляпки огромного гриба. Облако в форме гриба… Фаллер потребовалось мгновение, чтобы сообразить, то это значит.

Атомный взрыв. Должно быть, взорвалась атомная электростанция. Или это была ядерная атака? Если она правильно угадала направление, то столб пыли и дыма находился прямо над центром Карлсруэ. В центре города точно не было электростанции.

Ее охватила паника, но в то же время она испытала странное воодушевление. Она стала свидетельницей ядерного взрыва, на ее глазах вершилась история! Коринна отчаянно пыталась включить цифровую камеру, но тщетно. Тогда она вспомнила, что камера есть и на телефоне. Конечно, качество фотографий будет совсем не для печати, но это лучше, чем совсем ничего. Телефон не ловил сеть, но в остальном работал. Она сделала несколько снимков облака и стала думать, как ей быть дальше.

Большинство людей сломя голову неслись прочь, но Фаллер смекнула, что журналисту следует быть ближе к центру бедствия. Она побежала на стоянку перед комплексом, где была припаркована взятая ею напрокат машина. Ее обдало нестерпимым жаром. Из леса, который начинался за большой площадью, в черное небо рвалось пламя, и чувствовалось его огненное дыхание. Машина стояла всего в десятке метров от стены огня. Нужно было немедленно уезжать, иначе взрыв бензобака был неминуем. Коринна бросилась к автомобилю. В салоне оказалось так жарко, что она едва смогла прикоснуться к рулю и, кажется, целую вечность возилась с ключом зажигания. Наконец двигатель завелся. Фаллер включила передачу и тронулась с места. Дорога пролегала через лес. То тут, то там к асфальту подбирался огонь, пытаясь схватить машину багровыми руками.

То и дело приходилось маневрировать между большими ветвями, сломанными взрывной волной. Один раз она едва успела проскочить под рухнувшим деревом. Вести машину здесь было чистым безумием. Она добралась до границы жилого массива. С севера на юг дорогу пересекало четырехполосное федеральное шоссе. Непрерывный поток автомобилей двигался прочь от города. В противоположном направлении – лишь редкие «скорые» и пожарные машины. Не было речи о том, чтобы пересечь шоссе и повернуть налево, на юг. Поэтому Фаллер повернула направо и сделала разворот на следующем перекрестке. Чем ближе она подъезжала к центру, тем темнее становилось. Она включила фары.

Начался дождь – маслянистые черные капли шлепались на лобовое стекло, размазывались «дворниками» и мешали обзору. На подъезде к центру ее остановил полицейский в дождевике, помахав ей красным светящимся жезлом. Фаллер притормозила и опустила боковое стекло.

– Пресса, – сказала она, указывая на картонную табличку, все еще висевшую на приборной панели.

– Вам нельзя туда, – сообщил полицейский. – Проезд разрешен только экстренным службам.

Его лицо выражало тревогу. Фаллер просто проехала мимо полицейского, не обращая внимания на его отчаянные крики и сигналы жезла. Она подумала, что вряд ли в этой суматохе ему придет в голову оштрафовать ее. А если и так, что ж, оно того стоило. Однако, отъехав на пару километров от полицейского поста, журналистка поняла, что попала в ловушку. Путь ей преграждали поваленные деревья и дымящиеся каркасы автомобилей. Фаллер остановилась и вышла из машины. Черный дождь обрушился на нее, испортив прическу и одежду.

Окна домов, стоявших по обе стороны шоссе, были выбиты, с крыш сорвана черепица, как будто по ним прошлась сильная буря. Пожарная машина боролась с пламенем в жилом доме на перекрестке. Из-за дыма и темноты трудно было что-то разобрать дальше десяти метров. Коринна сделала пробную фотографию, которая вышла неудачной: ничего не запечатлелось. По расчетам Фаллер, до центра города оставалось километров пять. Она с трудом представляла себе, на что он сейчас похож. Как бы там ни было, прорываться в центр сейчас было безнадежным занятием. Она сделала все, что могла. Теперь нужно было использовать информацию с максимальной пользой. А для этого прежде всего следовало поторопиться.

Ее мобильный по-прежнему не ловил сигнал. Видимо, не было сети. Предстояло первым делом найти стационарный телефон. Раздосадованная, она вернулась в машину и поехала в обратном направлении, на север. В нескольких километрах к северу от того места, где Коринна свернула на шоссе, она попала в пробку. Журналистка выругалась, остановилась у обочины и вышла из машины. Она позвонила в дверь первого попавшегося жилого дома, но никто не ответил. Только с четвертой попытки ей повезло. Дверь открыла женщина средних лет. При виде Фаллер она, кажется, страшно перепугалась. Журналистка оглядела себя сверху донизу: было похоже, что она искупалась в грязи.

– Я журналистка, – сообщила она. – Можно воспользоваться вашим телефоном? Мой мобильный не ловит.

– Мне очень жаль, но у нас отключено электричество, так что телефон не работает, – ответила женщина. Фаллер выругалась, бросила «спасибо» и вернулась в машину. Прошло более двух часов, прежде чем она все-таки добралась до ресторана с работающим телефоном. Было уже немного за восемь. Она набрала номер мобильника Дирка Брауна, но нарвалась на ответ, что абонент в данный момент недоступен. В отделе новостей в этот час обычно работал автоответчик, но ей повезло. Элли, помощница редактора, взяла трубку.

– Коринна! Где ты? Мы так волновались!

– Я нахожусь к северу от Карлсруэ. Вы не можете себе представить, что здесь происходит! Это сенсация! В городе взорвалась атомная бомба!

– Я знаю, – сказала Элли. – Об этом постоянно говорят по телевизору, по всем каналам.

Фаллер опустила трубку и громко выругалась от досады.

32

Леннард сидел как парализованный перед телевизором, пялясь на картинку, которую постоянно крутили все телекомпании: гигантский столб дыма над Карлсруэ.

Почти час они с Шульце провели перед портативным радиоприемником, а потом наконец-то снова появилось электричество. Тогда он вернулся к себе и включил телевизор. Первые поступившие сведения были обрывочными и противоречивыми. В районе Карлсруэ произошел мощный взрыв (выдвигались предположения об аварии на химическом заводе). Но постепенно стало ясно, что это, по всей видимости, был теракт. Террористическая атака оказалась настолько разрушительной, что по сравнению с ней трагедия Всемирного торгового центра в Нью-Йорке выглядела безобидной детской шалостью. Так прокомментировал эту новость какой-то чересчур ретивый репортер.

Сначала по всем каналам шли помехи. Потом появились символы, указывающие на технический сбой. Наконец небольшой частный телеканал прорвался в эфир и смог передать картинку – столб дыма над Карлсруэ, такой огромный, что его можно было отчетливо разглядеть из вертолета даже с расстояния ста километров. Спешно созванные эксперты, зачастую второсортные преподаватели физики из того или иного университета, быстро пришли к единому мнению: такой эффект мог произвести только ядерный взрыв. Это облако сопоставляли с архивными снимками бомбы, сброшенной на Хиросиму, сделанными с хвоста бомбардировщика B-29 Enola Gay. В их сходстве никто не сомневался.

Всем было ясно, что причиной взрыва стал теракт. Довольно быстро возникли предположения о причастности радикальных исламистов. Ведь эксперты по безопасности уже давно предупреждали, что «Аль-Каида» может однажды завладеть ядерной бомбой, а всего за несколько дней до этого Федеральный конституционный суд вынес решение, которое повергло в смятение весь исламский мир. Но Леннарду на это было наплевать. Он просто не отрываясь смотрел на постоянно сменяющиеся кадры растущего гриба, пытаясь свыкнуться с мыслью, что это – реальность, а не компьютерный спецэффект.

Он думал о Бене. Конечно, он уже бессчетное количество раз пытался связаться в Мартиной. Они не разговаривали без малого десять лет. И все эти годы казалось, что ему нет никакого дела до сына. Но, по правде говоря, он думал о Бене каждый день, утешая себя мыслью, что тот растет в полноценной, счастливой семье. Конечно, Бен уже давно забыл, что у него есть другой отец. Отец, который оставил его, чтобы избавить сына и себя от мучений, связанных с тем, что им не суждено быть вместе. Возможно, поначалу Бену было трудно, но, конечно, он быстро приспособился (дети быстро привыкают ко всему новому). Леннард был уверен, что необходимость постоянно разрываться между матерью и отцом, которого нет рядом, пагубно сказалась бы на развитии мальчика. Наилучшим, по его мнению, выходом было подвести черту, разорвать связь. Наилучшим и самым простым.

Но все же, когда он сидел перед телевизором, словно в летаргическом сне, его грызло чувство вины. Как будто он подвел сына в трудную минуту. Как будто это из-за него Бен жил с матерью и отчимом в Эттлингене, всего в нескольких милях от центра катастрофы, а не здесь, в Гамбурге, в безопасности. Скорее всего, здесь с ними ничего бы не случилось. Возможно, вылетело несколько стекол и сорвало пару черепиц с крыши. Конечно, Бен был слишком далеко от центра, чтобы серьезно пострадать, – пытался успокоить себя Леннард. Но от гнетущего чувства неопределенности у него на лбу выступил пот.

Он в сотый раз поднялся со стула, набрал на стационарном телефоне номер Мартины, услышал короткие гудки и разочарованно повесил трубку. Это было невыносимо. Если продолжить сидеть на месте, он точно сойдет с ума. Ему нужно было знать, что с сыном все в порядке. Все остальное не имело значения. Леннард взял ключи от машины и спустился на лифте в подземный паркинг жилого комплекса.

Между Гамбургом и Ганновером он останавливался на каждой станции техобслуживания и терпеливо ждал очереди у телефонной будки, но дозвониться так и не удалось. Власти организовали горячую линию, но и она была постоянно занята. Чуть после десяти вечера снова заработала мобильная связь. Однако оператор уведомил его, что сеть в Карлсруэ и его окрестностях пока не восстановлена.

На подъезде к Дортмунду Леннард попал в первую большую пробку. Дорожное радио сообщало, что автобаны на юге Северного Рейна – Вестфалии, Рейнланд-Пфальца, Гессена и Баден-Вюртемберга забиты. Все воздушные и железнодорожные перевозки дальнего следования приостановлены до специального уведомления. Людям следует оставаться дома и ждать дальнейших новостей. Затем последовало обращение канцлера.

Леннард выключил радио. Рассекая ночную тьму автомобильными фарами, он нет-нет да вспоминал о счастливых днях своей другой жизни, которая была настолько далекой, будто он прожил ее не сам, а лишь наблюдал по телевизору. Тогда та, другая жизнь казалась ему до скуки пресной. Он стремительно шел вверх по карьерной лестнице, стал самым молодым старшим инспектором в Гамбурге, много работал, часто задерживался на службе по выходным, играл с Беном в футбол в саду, ловил тритонов в пруду Заксенвальда и кормил слонов в зоопарке Хагенбека. Именно он подхватил Бена, когда тот чуть не упал, сделав несколько первых неуверенных шагов. А когда Бену было лет десять и он свалился с велосипеда, не кто иной, как Леннард накладывал ему гипс и вытирал слезы. Он помогал сыну с первым домашним заданием. Но хуже всего было то, что все это время он не осознавал, насколько был счастлив. Было очень больно теперь думать об этом. Но его боль сейчас не имела значения. Лишь бы с Беном все было в порядке.

33

Бен лежал на койке во временном палаточном лагере. В палатке, оклеенной изнутри полиэтиленом, его облили химикатами, забрали всю одежду и выдали ярко-зеленый халат. Потом заставили выпить отвратительную жидкость, напоминающую слизь, отчего его несколько раз вырвало и начался понос. Ему дали таблетки и сделали укол. В целом у Бена сложилось впечатление, что он находится в куда более выгодном положении, чем большинство людей, оказавшихся в лагере. Но доктора и санитары смотрели на него озабоченно и с сочувствием.

Снова и снова в его голове возникал вопрос, который задал ему в вертолете врач: «Вы пили черный дождь?» Он уже знал, что поражен радиацией. Даже если бы ему не сказали, это было очевидно по тому, как они обращались с ним и его грязной одеждой. Но Бен отказывался верить, что все настолько плохо. После Чернобыля множество людей умерло от радиоактивного облучения. Но ведь в наши дни с ним научились бороться лучше, так ведь? В конце концов, он не на Украине, а в Германии, где уж что-что, а медицина всегда была на высоте. И чувствовал он себя вполне здоровым, если не считать легкой тошноты, но ведь это нормально после того, что он увидел.

Бен был готов заплакать. Умирать не хотелось. Черт возьми, только не так, не на койке в безымянном палаточном лагере! Ему ведь очень повезло: он был единственным, кому удалось выбраться из полицейского управления, избежать серьезных повреждений. Он смог добраться до вертолета и даже спас маленького мальчика. Было бы глупо, если бы сейчас выяснилось, что он смертельно отравлен только потому, что, ничего не подозревая, проглотил несколько капель черного дождя. Глупо и несправедливо! Умереть – нет, об этом не могло быть и речи! Врачи этого не допустят!

Тошнота усилилась. Его вырвало в ведро. Так как желудок был пуст, на дно ведра выплеснулось лишь немного слюны и желудочного сока. И крови. Молодая женщина молча заменила ведро пустым.

– Пожалуйста, подождите! – крикнул Бен. – Я умру? Пожалуйста, скажите мне!

Женщина только пожала плечами. Она смахнула слезу и отвернулась.

Было так много людей, о которых еще нужно было заботиться. Люди, которые стонали или кричали от боли. Дети, чья кожа была так обожжена, что они были забинтованы с головы до ног, словно маленькие мумии. Беременные женщины, из чрева которых хирурги срочно извлекали детей, чтобы спасти хотя бы их маленькие жизни. Так много страданий, так много горя… Бездонное море, в котором его кровавая рвота была лишь ничтожной каплей.

Дрожа то ли от холода, то ли от страха, Бен лежал на койке и думал о матери. Где она сейчас? Почему она не приходит забрать его из этого ужасного места, где его судьба кажется предрешенной? Почему не приезжает отец, чтобы хоть поддержать его после стольких лет? Бен боялся заснуть – заснуть и никогда не проснуться. Но в какой-то момент усталость взяла над ним верх.

34

Канцлер никогда не мог похвастаться красотой, но он всегда излучал спокойное уверенное достоинство. Однако сейчас он выглядел старым и смертельно уставшим.

– Дамы и господа, на мне лежит печальная обязанность сообщить вам об ужасной катастрофе, постигшей нашу страну, – начал он. Его голос звучал отрывисто, выдавая чудовищное напряжение. Фабьен сделала звук громче.

– Вы все видели страшные кадры. Пока еще слишком рано говорить о том, что именно стало причиной. Но мои консультанты убедили меня, что с учетом всех фактов можно сделать только один вывод: бо́льшая часть Карлсруэ была уничтожена в результате террористической атаки с использованием ядерного устройства. Мы пока не знаем количество жертв, но очевидно, что оно исчисляется десятками, если не сотнями тысяч.

Он вздохнул, на мгновение замолчал и прикрыл глаза, словно борясь с подступившими слезами.

– Приношу… глубокие соболезнования жертвам и их семьям. От имени федерального правительства и всей нации выражаю благодарность спасателям, которые в невообразимых условиях, рискуя жизнью, делают все возможное для борьбы с последствиями этого ужасного бедствия.

Канцлер глубоко вздохнул.

– Федеральное правительство задействует все механизмы и ресурсы нашего правового государства, чтобы найти и наказать тех, кто несет ответственность за эту подлую атаку. Мы уже ведем расследование, координируя усилия с нашими союзниками. Я попросил министра финансов выделить один миллиард евро на чрезвычайную помощь и восстановительные меры. Но я понимаю, что это вряд ли уменьшит шок от произошедшего в Карлсруэ. Сегодня нашей стране нанесена страшная рана, на исцеление которой потребуется время. Сейчас мы все должны сплотиться и сделать все возможное, чтобы помочь непосредственно пострадавшим от взрыва и радиоактивного облучения. Поэтому я прошу всех сограждан добровольно сдавать кровь. Адреса ближайших пунктов сдачи крови, которые работают под эгидой Красного креста, вы найдете в интернете по указанному ниже адресу либо позвонив на горячую линию. Если вы можете предложить временное жилье людям, которые остались без крыши над головой, пожалуйста, тоже позвоните. Денежные пожертвования для пострадавших будут приниматься всеми благотворительными организациями по кодовому слову «Карлсруэ».

Канцлер немного выпрямился, и его голос стал более твердым.

– Дамы и господа, те, кто решил бороться с нашим свободным демократическим конституционным строем путем террора, принесли невообразимые страдания многим людям. Они нанесли удар исподтишка в самое сердце немецкой демократии. Но они никогда не смогут лишить нас единства, прав, свободы! Спасибо за внимание.

– Выключи телевизор, пожалуйста, – попросила Нора, – Я больше не могу это вынести.

Она зарыдала. Фабьен села рядом с ней на диван и обняла подругу.

– Куда катится этот мир? – всхлипнула Нора. Фабьен ничего не ответила. Она сама изо всех сил боролась с душившими ее слезами. Ужасные кадры не шли у нее из головы: дети с обожженной кожей, свисающей клочьями, тысячи трупов, плывущие по Рейну, плачущие сотрудники гуманитарных организаций. Сцены, знакомые ей по документальным фильмам о разрушительных гражданских войнах третьего мира, теперь разыгрались в самом центре Германии. И над всем этим – ужасное облако, которое можно было разглядеть за сотни километров. Ничего похожего Фабьен в жизни не видела. Так вот о чем предупреждали ее карты!

– Мне страшно, – сказала Нора. Она говорила шепотом. Дети еще не легли спать. Они сидели в комнате Ивонны и смотрели мультик.

– Страшно? Ты боишься радиации?

Нора медленно покачала головой.

– Я боюсь того, что будет дальше.

– Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами.

– Не знаю. Я больше не могу мыслить трезво. Мне хотелось бы вообще забыть обо всем этом. Я просто боюсь, и все.

Фабьен поднялась с дивана.

– Пойду приготовлю нам успокаивающий чай.

Она направилась на кухню. И ей, и подруге нужно было немого побыть в одиночестве, собраться с мыслями. Карты с пугающей ясностью показали ей, что должно произойти. Если бы только она поняла их раньше! Стоило быть более внимательной к тому, что они говорят! Но ей казалось, что она понимает, она была уверена, что карты пытаются сообщить ей что-то о судьбе Ивонны. Однако все это время ее не покидало чувство, что послание Таро не имеет никакого отношения к исчезновению Иви.

Снова и снова в ее памяти всплывали страшные образы одиннадцатого сентября, неразрывно связанные с картой Башня. Фабьен до сих пор помнила странное ощущение: будто бы заглядывает не в прошлое, а в будущее. Но она проигнорировала предупреждение. Когда вскоре после этого дочь Норы вернулась целой и невредимой, ей даже пришла в голову мысль, что карты обманули ее. Она разозлилась на себя за то, что доверилась им, и снова спрятала коробку в нижний ящик комода в спальне. Слова бабушки звучали в ее ушах грозным предостережением: «Карты никогда нас не обманывают. Мы сами себя обманываем».

Она знала, что нет смысла винить себя. Она все равно не смогла бы предотвратить катастрофу – послание было для этого слишком туманным. Что же было делать? Бежать в полицию и рассказывать, что должно произойти нечто ужасное, но только она не знает, что, где и когда? Ее бы просто подняли на смех. Тем не менее она не могла избавиться от чувства, что совершила ужасную ошибку.

Фабьен вернулась в гостиную с двумя чашками чая. Нора снова включила телевизор, разрываясь между страхом и желанием узнать, что произошло. Нервный ведущий разговаривал с высокопоставленным политиком, который знал о причинах трагедии не больше него самого. Фабьен потянулась за пультом и выключила телевизор.

– Пора укладывать детей, – сказала она. – Если хочешь, мы сегодня останемся у вас.

Нора кивнула.

– Это было бы замечательно.

35

Фаллер негодовала. В окрестностях Карлсруэ нельзя было снять даже угла в сарае, не говоря уже о гостиничном номере. Она объехала по меньшей мере 20 гостевых домов, но все тщетно. Перед ней маячила перспектива провести ночь в грязной и промокшей насквозь одежде на заднем сиденье машины.

Ранее Элли связала ее с Дирком Брауном, который оказался на удивление любезным. Он похвалил ее за преданность делу и попросил остаться в Карлсруэ (как будто Фаллер сама не догадалась бы). «Сейчас важно рассказать о том, какие последствия повлекла катастрофа для пострадавших», – сказал шеф. По его словам, ужасные кадры уже сто раз прокрутили по телевидению. Теперь нужно было осветить человеческое восприятие трагедии – именно в этом сила их журнала.

Они договорились, что Андреас, фотограф, завтра на машине приедет в Карлсруэ. Он должен был где-то с ней встретиться, чтобы вместе сделать большой фоторепортаж о «слезах Карлсруэ», как выразился Браун. Стиснув зубы, Фаллер согласилась. Что ей еще оставалось делать? Она была очевидцем величайшей катастрофы, постигшей Германию со времен Второй мировой войны, но, к сожалению, она была не единственным свидетелем происходящего. То, что сняла Фаллер на камеру мобильного телефона, не шло ни в какое сравнение с фотографиями высокого разрешения, которые были сделаны с вертолетов и съемочными группами, сбежавшимися в Карлсруэ, как мухи на сладкое. Ей за ними было просто не угнаться. Самая захватывающая история за последние десятилетия ускользала у нее из рук. Что ж, она постарается извлечь из ситуации максимум пользы. Но сейчас ей нужно было как-то пережить эту ночь.

Фаллер заехала на безлюдную улочку в каком-то захолустье к северу от Карлсруэ и поставила машину на стоянку. Она потянулась к радиоприемнику, чтобы выключить его, но ее рука застыла на полпути.

– …черный дождь. Повторяю: любой ценой избегайте дождя, который идет на обширной территории между Карлсруэ и Гейдельбергом. Это – радиоактивный дождь. Если вы живете в зоне поражения, не выходите из дома и не открывайте окна и двери. Если дождь вас затронул, тщательно помойтесь и обратитесь к врачу. А сейчас снова на линии наш корреспондент…

Коринна изучала свои ладони. Они были покрыты черными пятнами. Вся ее одежда промокла под дождем. Ее охватила паника. Ей захотелось сорвать с себя все, что было надето, но она понимала, что это мало поможет. Ей нужна была помощь, и как можно скорее. Она вспомнила, что ранее, когда искала комнату, проезжала мимо таблички с надписью: «Временный лагерь IV Брухзаль». Помнится, она тогда на долю секунды даже подумала, не заночевать ли там, но мысль о том, что ей придется провести ночь в большой общей палатке с сотнями беженцев, не воодушевила. Уж лучше спать в машине, но одной. Какой же наивной дурой она была! Ведь даже невежда знает, что после ядерного взрыва выпадают радиоактивные осадки. А она все это время ехала под проливным дождем, и ее заботило лишь то, проведет ли она ночь в теплой постели.

Фаллер завела машину и помчалась назад. В панике она свернула не туда и поехала в объезд, но все же добралась до лагеря. Припарковав машину в поле, она побежала к входу в лагерь. Длинная очередь людей стояла перед большой палаткой с красным крестом с надписью «Прием». Над головой кружили вертолеты. Они приземлялись на круглой заросшей травой площадке неподалеку, чтобы выгрузить раненых, и тут же снова взлетали, чтобы вернуться в зону бедствия и освободить место для следующего борта.

– Пропустите меня! – завопила Фаллер и попыталась протиснуться вперед. – Я заражена радиацией! Я…

Она запнулась, когда женщина, стоявшая перед ней, обернулась. Та тоже с головы до ног была черной, но не только от радиоактивного дождя. Ее лицо покрывали огромные, наполненные гноем волдыри, один глаз заплыл и превратился в узкую щелочку. Одежда на ней была изорвана в лохмотья. Женщина едва стояла на ногах. Она взглянула на Фаллер, затем качнулась – и начала падать лицом вниз. Первой реакцией Фаллер было желание с отвращением отскочить в сторону. Но вместо этого она подставила руки и поймала женщину.

– Черт побери! Помогите мне! Этой женщине нужна помощь! – закричала она. Врач, который стоял у входа в палатку и следил за очередью, подбежал на ее крик.

– Пойдемте со мной. Поможете отнести ее, – сказал он.

Он подхватил женщину под мышки, а Фаллер взяла ее за ноги. Они оттащили ее в приемную палату и положили на носилки. Врач осмотрел ее и покачал головой.

– Проклятье! – вырвалось у него. Он попытался узнать у женщины, как ее зовут, но та ничего не отвечала. Жестом он велел двум помощникам в оливковых военных комбинезонах забрать ее. Затем перевел взгляд на Фаллер.

– Вы ранены?

– Не думаю, – ответила Фаллер. – Но… эта черная штука.

Доктор кивнул. Он записал ее имя и адрес, а затем отправил ее в палатку, на которой большими черными буквами было написано «Дезактивация». Ей пришлось раздеться. Ее одежду и обувь положили в белый пластиковый пакет, затем в узкой кабинке она приняла душ с голубоватой жидкостью. Фаллер вымылась очень тщательно, как строгим командным голосом проинструктировала ее старшая помощница. Затем ей дали свежую одежду: трусы и нижнюю рубашку из белого хлопка, а сверху – что-то вроде светло-зеленой пижамы, которая висела на ней мешком. На ноги полагались пластиковые шлепанцы.

Ее попросили выпить две таблетки такого размера, что их едва удалось проглотить. Затем в одной из больших палаток на несколько человек Коринне выделили койку. Эти палатки были установлены аккуратными рядами на огромной территории. Фаллер раздумывала, не стоит ли ей отказаться от предложения и все же переночевать в арендованном автомобиле. Но мысль о том, что она получила дозу облучения и ей может потребоваться медицинская помощь, подавила неприязнь к перспективе провести ночь в помещении, забитом стонущими, умирающими людьми. Она поняла, что больше не является журналисткой, которая стоит над схваткой и наблюдает за происходящим со стороны. Она стала частью этой истории, жертвой катастрофы.

Долгое время Коринна ворочалась без сна. Но не постоянный гул вертолетов, все время доставляющих новые жертвы, мешал ей сомкнуть глаза. И не приглушенные стоны и причитания раненых, большинству из которых давали сильные обезболивающие. Ей не давал заснуть страх. Холодный, удушливый страх.

36

Когда Леннард доехал до Эттлингена, солнце уже взошло. На дворе стоял ясный летний день, как и вчера. Ночью, пока он сидел в пробке к северу от Штутгарта, пошел дождь. Это был ужасный дождь – густой, черный и липкий, так что лобовое стекло серого «гольфа» все покрылось черными разводами. В Эттлинген он едва сумел попасть. Большинство трасс и шоссе вокруг Карлсруэ оказались закрыты, и на дорогах царил неописуемый хаос. Из города тянулся нескончаемый поток беженцев, в обратном направлении ехали те, кто, подобно Леннарду, стремился добраться до места катастрофы, чтобы узнать что-то о близких, либо охотники за сенсациями. Казалось, со вчерашнего дня вся Германия пришла в движение.

Поэтому он объехал город, описав большую дугу, и смог пробраться с юга через Вюрцбург и Штутгарт. Когда он подъезжал к небольшому городку к югу от Карлсруэ, его взгляду открылись первые последствия катастрофы. Разбитые окна, поваленные деревья, упавшая черепица. В одной из крыш торчала обугленная балка, пробившая ее снаружи, словно копье исполина (должно быть, ее несло сюда по воздуху несколько километров). Сейчас Леннард стоял у полицейского поста, перекрывающего юго-западную въездную дорогу в город.

– Извините, но здесь вам не проехать, – сказал молодой полицейский, который, судя по всему, тоже не сомкнул глаз этой ночью.

– Мне нужно к сыну, – взмолился Леннард. – Ну пожалуйста.

– Ваш сын совершенно точно не в Эттлингене. Весь город эвакуировали.

– А куда отправили людей?

– Кого куда.

«Полегче, полегче, – сказал себе Леннард, чувствуя, что вот-вот сорвется. – Этому бедному парню и двадцати нет. Его к такой ситуации никто не готовил. Конечно, он совершенно сбит с толку».

– А от чего это зависит?

– Ну, например, ранен ли он. Раненых отправили в приемные лагеря неподалеку. Остальных разместили во временных убежищах в городах по соседству. Мне очень жаль, но я не могу сообщить вам больше. Вам лучше позвонить на горячую линию. Номер…

Леннард покачал головой.

– Я знаю номер. Он был занят всю ночь.

Полицейский пожал плечами.

– Мне действительно очень жаль. Но это… Это…

Его голос внезапно оборвался, и он начал плакать, однако через несколько секунд опомнился и вытер слезы.

– Мне жаль, но… Я не могу больше…

Леннард вышел из машины. Он налил кофе из своего термоса и протянул его полицейскому. Парень одним глотком выпил уже едва теплый кофе и, поблагодарив, отдал пустую чашку.

– Подождите, – сказал он, когда Леннард уже собирался вернуться в машину. – Может быть, я смогу уточнить у диспетчера. Как зовут вашего сына? И когда он родился?

Леннард назвал ему имя, фамилию и дату рождения Бена. Полицейский направился к патрульной машине. Вскоре он вернулся.

– Вашего сына доставили в приемный лагерь Красного Креста в районе Брухзаля. Я записал вам адрес. Лучше всего вернуться в Пфорцхайм и поехать по шоссе B 294 по направлению к Бреттену. Там лучше спросить еще раз.

Он передал записку Леннарду.

– Большое спасибо, у меня есть навигатор. Я найду.

– Сомневаюсь, что спутниковый навигатор вам поможет: большинство дорог в округе закрыты. Лучше приготовиться к тому, что маршрут займет какое-то время.

– Я понял. Спасибо за помощь.

Полицейский улыбнулся.

– Спасибо за кофе. Надеюсь, с вашим сыном все в порядке.

Леннард не был в этом уверен: раз Бена поместили в лагерь Красного Креста, значит, он пострадал. Он сел в машину, помахал полицейскому на прощание и отправился в путь.

37

Мобильный Фаллер заиграл дурацкую песенку, державшуюся на первых строчках хит-парада этого месяца. Эту мелодию установил ей на звонок Оскар, отвечавший в редакции за разные технические вопросы. Мгновение она не могла сообразить, где находится. Голова была словно набита ватой. Постепенно к ней вернулась память. В ту ночь медсестра дала ей снотворное.

– Фаллер? Это Андреас. Ты где?

Фаллер напрягла память.

– Я… Я в этом лагере. Красного Креста. Недалеко от Брухзаля.

– Что с тобой? У тебя какой-то странный голос. Ты ранена?

Она не ответила. Она в ужасе смотрела на левую ладонь, в которой осталась длинная густая прядь волос. Из горла вырвался странный звук, точно она задыхалась.

– Нет, боже мой, нет! – закричала она.

Медсестра, которая хлопотала над тяжелораненым пациентом через несколько коек от нее, подняла голову, но тут же вернулась к своим бинтам. Очевидно, она уже привыкла к такой реакции. Фаллер встала с койки. Ноги у нее тряслись, как пудинг.

– Зеркало. Здесь есть зеркало?

Ей никто не ответил. Неверной походкой она начала пробираться к выходу между длинными рядами коек.

Ночью привезли и установили снаружи, рядом с палаткой, металлический бокс с душем и туалетом. Фаллер вошла в бокс и глянула в зеркало, висевшее над умывальником. То, что она увидела, поразило ее до глубины души. С той стороны зеркального стекла на нее смотрела женщина с серым, покрытым пятнами лицом. Глаза налились кровью. Волосы свисали редкими прядями с уже наполовину облысевшей головы. Ее нижняя губа задрожала. Коринне пришлось ухватиться за край раковины, чтобы не рухнуть на пол.

В этот момент мимо ковыляла пациентка с забинтованной головой. Она двигалась медленно, и было видно, что малейшее движение отдается в ней сильной болью. Фаллер поняла, что ей все же повезло. Ей повезло куда больше, чем тому толстяку, пресс-секретарю, которого убило на месте. В глубине ее души зарождался гнев, темный, холодный гнев. Не было в мире такой лютой кары, которой не заслуживали бы ублюдки, сотворившие с ней все это. Ярость придала ей сил. Она была журналисткой, черт возьми! Она посмотрит в лицо фактам и не позволит им больше пугать ее. А волосы? Со временем они отрастут. Она позвонила Андреасу и сказала, чтобы он захватил для нее джинсы, джемпер и шапку.

– Шапку? Зачем тебе?

– Не спрашивай, просто сделай. А потом как можно быстрее приезжай сюда.

– Ладно, увидимся.

Он приехал лишь через два часа. Они встретились у входа в лагерь, который разросся на огромной территории. Бундесверовские грузовики продолжали подвозить материалы, повсюду копошились солдаты, устанавливая боксы и палатки. Андреас извинился за задержку: на дорогах по-прежнему царил хаос. Но он привез все, что она просила, – и одежду, и шапочку.

Фаллер сорвала шаль, в которую она кутала голову (ножницами она состригла остатки волос, оставив свисать с почти лысого черепа лишь несколько прядей). Увидев это, Андреас побледнел, но у него хватило благоразумия промолчать. Она быстро переоделась. Джинсы болтались на ней мешком, а кофта была воплощением кричащего безвкусия. Должно быть, фотограф купил их по дешевке на какой-то барахолке. Но даже в этой одежде Коринна почувствовала себя лучше. Лишь шапка немного кололась.

– Начнем?

Начали они с медсестры, которая сидела на ящике и курила, уставившись в одну точку. Андреас сделал несколько снимков, а потом Фаллер немного поговорила с ней. Женщина рассказала им о самой длинной и страшной ночи в своей жизни: об изуродованных детях, о мужчинах, у которых через порезы в животе вываливались кишки, о людях, чьи тела были покрыты волдырями от ожогов размером с ладонь. Женщина изучала медицину в Гейдельберге и только что прошла стажировку в Красном Кресте. Ей оказалось всего двадцать два года, что очень удивило Фаллер: выглядела медсестра гораздо старше. «Страдания старят», – записала журналистка в блокноте, который привез ей Андреас.

Рассказы пациентов были еще ужаснее. Одному мужчине пришлось оставить жену и детей в горящем доме. Со слезами на глазах он говорил, что до сих пор слышит их крики, и умолял дать ему лошадиную дозу снотворного, чтобы заснуть и воссоединиться с семьей. Пока они разговаривали с этим отчаявшимся отцом, к ним подошел маленький мальчик. Он тронул Фаллер за руку.

– Здравствуйте. Я Николас Фербер. Я живу на Флидерштрассе, 15. Может быть, вы видели мою маму?

Фаллер перевела на него взгляд. Она не знала, что сказать, поэтому просто медленно покачала головой, а Андреас несколько раз щелкнул фотоаппаратом. Опустив голову, мальчик пошел дальше. «Неужели, – подумала она, – здесь нет никого, кто бы мог оказать этому малышу психологическую помощь?» Но вспомнив историю медсестры, она сообразила, что сотрудникам Красного Креста в этот момент было не до душевных ран. Нужно было залечить хотя бы раны физические, спасти как можно больше жизней. Пожилая женщина сидела на койке, качая головой. Сначала у Фаллер создалось впечатление, что это помешательство, но когда она обратилась к женщине, та подняла на нее ясные глаза.

– Он был так молод, – сказала она.

– Кто?

– Герр Кёстер. Он всегда так хорошо заботился обо мне. Он медбрат… То есть был медбратом в доме престарелых Розенгартен, где я жила. Он проходил там альтернативную службу. Мы как раз говорили о смерти, когда это случилось.

– О смерти?

– У меня рак толстой кишки, – сообщила женщина без малейшего намека на беспокойство. – Последняя стадия. Врачи сказали, что мне осталось несколько недель. Это было четыре месяца назад. Мне – восемьдесят два, знаете ли, в таком возрасте привыкаешь к мысли, что рано или поздно придется уйти. Но он хотел меня утешить.

Вспомнив об этом, она улыбнулась, но тут же помрачнела, когда подумала о том, что произошло потом.

– «Вы увидите, фрау Франке, как красиво на небесах, – так он сказал. – Не бойтесь». – «Я и не боюсь, – ответила я. – Но рая нет, как не существует и ада. Мне не нужны эти сказки. Мое время пришло. Я прожила хорошую жизнь. То есть что в этом такого, что ты умер? Ты просто вернулся к состоянию, в котором пребывал до рождения, правда?» Он изумленно посмотрел на меня, не зная, что сказать. Он открыл рот, но так ничего и не ответил, потому что в этот момент весь дом взорвался. На него рухнул шкаф, и больше он не произнес ни слова.

Она снова покачала головой, в ее глазах стояли слезы.

– Он был так молод… Он пытался утешить меня. А теперь он умер, а я со своим гребаным раком толстой кишки все еще жива. Вот ведь дерьмо!

38

У Бена кружилась голова, опять подкатила тошнота. Голова раскалывалась, как после ночной попойки. В глазах все плыло, точно он смотрел на мир сквозь неправильные очки. Где это чертово ведро? Он нащупал его, свесился с койки и сплюнул, но рвоты не получилось. Черт! Кто-то стоял у его койки. Медленно повернувшись, он прищурил глаза, пытаясь разглядеть, кто это. Врач? Но человек был не в белом халате врача и не в светло-зеленой, цвета лайма пижаме пациента. На нем были джинсы и черная рубашка-поло.

– Бен, – произнес его имя человек. Всего одно слово. Но поток эмоций, который нахлынул на Бена в следующее мгновение, заставил его забыть и о тошноте, и о жуткой головной боли. В этом потоке смешалось все: любовь, отчаяние, разочарование, обида, надежда, горечь.

– Папа, – попытался сказать он, но из гортани вырвался только стон.

Человек присел на кровать. Проклятье! Что же случилось с глазами? После стольких лет отец наконец приехал, а он его даже не может разглядеть! Трясущейся рукой он нащупал руку Леннарда. Прикосновение далось с болью, но ни за что на свете Бен не отдернул бы руку. Отец приехал! Наконец-то!

Леннард смотрел на распластанное перед ним существо, и в горле сжимался ком. Ему хотелось позвать медсестру, сказать, что она ошиблась, что это не его сын. Это просто не мог быть его сын. В голове возник образ, который навсегда запечатлелся в памяти: семилетний Бен с кудрявой головой радостно машет ему на прощание, не подозревая, что больше никогда не увидит отца. Тело, лежавшее перед ним на больничной койке, не имело с этим образом ничего общего. Оно принадлежало искалеченному, облысевшему, потрепанному жизнью старику. Серая кожа, бледные с синевой губы, багровые отметины по всему телу, как будто Бен только что вышел из яростной драки, пустота в глазах. О прежнем Бене напоминал лишь цвет радужной оболочки глаз да родимое пятно в форме полумесяца у основания шеи – отметина, бывшая с ним с рождения. Взгляд Бена блуждал из стороны в сторону. Казалось, сын не узнает отца.

– Бен, – сказал Леннард. Ему с трудом далось это имя. Бен что-то пробормотал, но что именно, Леннард не понял. Земля закачалась у него под ногами. Он опустился на койку, подавляя неприятие к такому больному и чужому телу, и осторожно взял сына за руку. По усталому лицу Бена скользнула тень, словно прикосновение причинило ему боль, но он не убрал руку. Леннард не решился спросить у медсестры, которая привезла его сюда, насколько плох Бен. Теперь в этом не было нужды. Было очевидно, что его сын смертельно болен.

– Боже мой, что они с тобой сделали, – прошептал он скорее самому себе.

Губы Бена зашевелились. За стонами других пациентов и рокотом вертолетов, которые продолжали доставлять пострадавших, Леннард ничего не мог разобрать. Он наклонился вперед, к лицу Бена. В нос ему ударил ужасный смрад, как будто тело уже начало разлагаться.

– Где мама? – шепотом спросил сын. Леннард не знал. И пока еще даже не пытался этого выяснить.

– Она в порядке, – успокоил он сына. – Скоро будет у тебя.

Задыхаясь, Бен прошептал еще что-то, но Леннард не расслышал.

– Прости, что?

– Ты останешься с нами?

Леннард рывком выпрямился. Ему показалось, что он падает в бездну. Все эти годы он говорил себе, что с Беном все в порядке, что он счастлив в новой семье и уже забыл настоящего отца. Но слова Бена сорвали покров иллюзий и открыли ужасную реальность: сын все это время скучал по нему и надеялся на его возвращение. Он бросил Бена. Ему потребовалось время, чтобы найти в себе силы заговорить.

– Да, – ответил он, едва сдерживая рыдания. – Я останусь с тобой.

Тонкий рот Бена искривился в попытке улыбнуться.

– Хорошо, – сказал он достаточно громко, чтобы Леннард смог расслышать, не наклоняясь. Затем он закрыл глаза, и черты его лица разгладились.

Леннард не знал, как долго он сидел неподвижно, глядя на спящего сына. Вдруг кто-то тронул его за плечо. Он обернулся. Медсестра смотрела на него с обеспокоенным лицом.

– Не хотите ли чего-нибудь поесть? Может быть, кофе?

Леннард покачал головой.

– Я не могу уйти отсюда, – сказал он. – Мой сын…

Медсестра склонилась над Беном, отработанным движением проверила пульс на запястье, потом – на шее и взглянула Леннарду в глаза. У нее не было времени подбирать нужные слова.

– Ваш сын мертв.

Леннард так и остался сидеть, словно его пригвоздили, не в силах осознать услышанное. Он не мог ни двигаться, ни говорить, ни думать.

39

Воцарилась странная тишина. Фабьен открыла окна. Движение транспорта было куда менее оживленным, чем всегда. Даже самолетов, обычно подлетавших к Фульсбюттелю[7], сегодня не было видно. В прогретом солнцем воздухе щебетали птицы. Макс играл в «Лего» в комнате Ивонны. Еще один чудесный летний денек. Но вот только детская площадка во дворе пустовала и никто не гулял в сквере у дома. Она даже не позвонила в магазин, чтобы сказать, что не придет. Идея пойти сегодня на работу, как в любой будний день, показалась ей чересчур абсурдной. Нора сидела в халате за кухонным столом и с отстраненным видом помешивала кофе. Вдруг она поднялась, прошла в гостиную и включила телевизор.

– Ты уверена, что хочешь все это видеть? – спросила Фабьен. Нора ничего не ответила. Она села на диван и замерла перед экраном с ничего не выражающим лицом. Она даже не потрудилась выбрать канал. Зачем, если по всем каналам шло одно и то же.

– …Здесь очень хорошо видно… – говорил толстый мужчина в желтом галстуке-бабочке и коротком пиджаке, едва сходившемся у него на животе, водя пальцем по спутниковому изображению Германии. На юго-западной стороне, как раз там, где Германия продолжалась на запад от Рейна, виднелось густое черное пятно, как будто кто-то пролил чернила.

– Ночью облако переместилось на северо-запад и распространилось дальше. За это время оказалась поражена территория площадью не менее тысячи квадратных километров, вплоть до Вормса. В настоящее время максимум радиоактивных осадков выпадает в окрестностях Мангейма и Гейдельберга.

– Что это означает для людей, проживающих в пострадавших районах? – поинтересовался ведущий – молодой красавец, который изо всех сил пытался придать лицу серьезное, соответствующее моменту выражение.

– Я могу только повторить официальное предупреждение, – ответил толстяк, видимо, ученый, впервые приглашенный на телевидение. – Не открывать окна и двери и не выходить на улицу. Дождь сильно загрязнен…

– Вы имеете в виду, дождь загрязнен радиацией? – перебил его ведущий. Эксперт несколько раздраженно кивнул.

– Можно и так сказать. Контакт жидкости с кожей способен вызвать облучение, которое в худшем случае может привести к развитию рака. Дождь очень токсичен из-за того, что в нем большая концентрация плутония. Каждый, кто случайно проглотил хоть немного жидкости, пусть даже несколько капель, должен немедленно обратиться к врачу. Даже если нет дождя, облако приносит частицы пыли, которые медленно оседают на землю. Боюсь, единственный совет, который можно дать, это ни при каких обстоятельствах не выходить из дома до официального разрешения.

– А как насчет питьевой воды? Могут ли люди пить воду из крана без опасений?

– Я бы не советовал этого делать, – ответил эксперт. – Радиоактивные частицы попадают через канализацию на очистные сооружения, которые не рассчитаны на подобный случай. В этой ситуации кипячение или очистка воды с помощью обычных фильтров бесполезны. Я советую людям в районах, уже находящихся под облаком радиоактивных осадков, по возможности употреблять только бутилированную жидкость, например минеральную воду или молоко. Я предполагаю, что вскоре власти наладят снабжение водой в цистернах. Жителям районов, еще не попавших под облако, например во Франкфурте или Вюрцбурге, следует наполнить питьевой водой ванны, ведра и прочие емкости.

– Большое спасибо, доктор Питерс, – сказал ведущий. – А сейчас – снова прямой эфир из зоны бедствия, на связи наш репортер Рихард Ширм. Рихард, вы меня слышите?

На экране замелькали кадры трансляции с вертолета: серое поле в руинах, на котором кое-где виднелись очаги пожаров. Из руин тянулись к небу каркасы домов.

– Я… слышу вас, Том! – отозвался репортер. – То, что я здесь вижу… Это невозможно передать словами. Я думаю, ни один город со времен Второй мировой не знал таких масштабных разрушений. В радиусе нескольких километров от эпицентра взрыва не осталось ни единого целого здания. Мы сейчас приближаемся…

Репортер запнулся. Камера дала крупный план улицы, забитой сгоревшими машинами. Среди развалин блуждала черная фигура. С такой высоты трудно было понять, кто это – мужчина или женщина. Фигура двигалась очень медленно.

– Это… Это просто невероятно, Том, но там, внизу, все еще бродят раненые. Очевидно, спасатели пока не смогли добраться до всех районов города. С трудом верится, что кто-то смог здесь выжить.

Камера продолжала увеличивать изображение фигуры. Картинка дрожала, но было хорошо видно, как человек поднял голову в направлении вертолета. На месте глаз у него зияли выжженные глазницы.

– О Боже, – охнула Нора.

Фабьен схватила подругу за руку. Ей и самой было трудно выносить то, что она видела, но она, как и Нора, не могла оторвать глаз. Голос репортера дрогнул.

– Это… Я не знаю, стоит ли нам транслировать эти кадры, Том… Это просто ужасно.

Камера вернулась к виду с высоты птичьего полета. На экране вновь показалось бескрайнее выжженное поле.

– Мы приближаемся к центру катастрофы, – сообщил репортер спустя какое-то время. – Впереди камня на камне не осталось. Видите, там образовался огромный кратер. Его диаметр, по примерным оценкам, составляет не менее 120 метров, а глубина – около 30 метров. Боже мой, с трудом могу себе представить, сколько энергии ушло на то, чтобы пробить такую дыру. Мы… Сейчас пролетаем над местом, где когда-то стоял Федеральный конституционный суд. Как вы можете видеть, от него осталась лишь пара фундаментных стен – вон те два прямоугольника. Там, справа, мы видим развалины замка Карлсруэ. Левое крыло частично сохранилось. Оно располагалось строго перпендикулярно фронту ударной волны. А вот башни и правое крыло разрушены полностью. За замком еще вчера был чудесный городской сад, в котором любили гулять жители и гости города. Сейчас на его месте – черная пустошь. Когда-то лес простирался на десять километров к северу отсюда. Как вы можете видеть, большинство деревьев повалено на землю и выжжено огнем.

– А не опасно ли, Рихард, вот так летать надо центром катастрофы? – спросил ведущий в студии. – Мы только что узнали от доктора Питерса из Управления по чрезвычайным ситуациям, что радиоактивные осадки очень токсичны.

– Не волнуйтесь, в воздухе риск невелик, так как радиоактивное облако пошло дальше, на север, – ответил репортер голосом, не выражавшим особой уверенности. – Правда, земля под нами теперь тоже радиоактивна, но на такой высоте излучение ненамного опаснее того, с которым мы сталкиваемся, когда делаем рентген. Если не находиться здесь слишком долго, то все в порядке. До встречи в следующем эфире!

– Спасибо, Рихард Шарм, – сказал молодой ведущий. – Да, дамы и господа, вот какой чудовищной разрушительной силой обладала эта бомба. У нас в студии – доктор Карл Грюндлер, эксперт по терроризму из Института исследований политических конфликтов при Университете Геттингена. Герр Грюндлер, что могло вызвать такую катастрофу? Верно ли утверждение, которое мы уже не раз слышали, что это террористическая атака с использованием ядерной бомбы, или есть другое объяснение?

Грюндлер был худым высоким лысеющим мужчиной в элегантном костюме и очках в золотой оправе. В отличие от предыдущего эксперта, он производил впечатление человека, который привык общаться с журналистами.

– Да, – уверенно ответил он. – Я полностью убежден, что это была атомная бомба.

– Но кто мог бы ее взорвать? Есть на этот счет какие-то предположения?

– Конечно, пока еще рано делать окончательные выводы. Служба защиты Конституции[8] уже получила несколько писем от исламистских террористических групп. Эти письма в настоящее время изучаются на предмет их подлинности. Мы, эксперты по безопасности, ожидали такой атаки уже давно. Однако должен признать, не в таких масштабах.

– Вы хотите сказать, не такой разрушительной силы.

– Да, определенно. Видите ли, мы всегда предполагали, что рано или поздно «Аль-Каида» или другая группировка смогут заполучить плутоний от Пакистана или Ирана. В принципе, чтобы создать атомную бомбу, хватит и пары килограммов. Однако сама технология ее производства довольно сложная. Требуются технические устройства, которые так просто не построишь и не купишь даже на черном рынке. Так что мы скорее склонялись к версии, что террористы смешают плутоний с обычным взрывчатым веществом и создадут так называемую «грязную» бомбу. С ее помощью они смогли бы добиться незначительного радиоактивного заражения, не более того. Но атака на Карлсруэ совершена полноценной ядерной боеголовкой, причем очень большой.

– Насколько большой?

– Вы, вероятно, знаете, что разрушительную силу атомных бомб обычно принято исчислять в килотоннах. Например, бомба, сброшенная на Хиросиму, обладала разрушительной силой около 13 килотонн, то есть это сила 13 тысяч тонн обычной взрывчатки. Я не эксперт в этих вопросах, но, насколько я могу судить, разрушительная сила бомбы, взорвавшейся в Карлсруэ, была по меньшей мере в десять раз больше.

– В десять раз! Как вы пришли к такому выводу? Я хочу сказать, ведь бомба, сброшенная на Хиросиму, стерла весь город с лица Земли.

– Та бомба была сброшена с высоты 5000 метров на город, который в то время практически полностью состоял из деревянных зданий. Одни из них сгорели, другие просто смело взрывной волной. В Карлсруэ бомба взорвалась на земле. Это означает, что бо́льшая часть энергии взрыва ушла в атмосферу и под землю. Кроме того, современные здания из стали и бетона намного прочнее деревянных. И даже несмотря на это масштаб разрушений оказался большим. Это указывает на то, что эта бомба была намного мощнее той, что взорвалась в Хиросиме.

– Кто мог бы сделать такую бомбу?

– Исходя из наших данных это точно не Иран, не Пакистан и не Северная Корея. Они просто не в состоянии произвести бомбу такой разрушительной силы. Вероятнее всего, это могла быть одна из четырех держав: Россия, Китай, США или Израиль. Возможно, еще Индия, но это маловероятно.

Ведущий непроизвольно сделал шаг назад.

– То есть вы утверждаете, что одна из этих стран причастна к террористической атаке на Германию?

– Нет, разумеется, нет. За время холодной войны было создано огромное количество атомных бомб. Никто не знает точно, сколько именно. Часть из них была уничтожена в рамках Договора о сокращении стратегических наступательных вооружений. Но до сих пор по всему миру насчитывается по меньшей мере 27 тысяч ядерных боеголовок. Большинство из них обладают взрывной силой 500 килотонн.

– Вы имеете в виду, что одна из этих бомб могла попасть в руки террористов?

Эксперт кивнул.

– Я считаю это вполне вероятным. Видите ли, после распада Советского Союза в российских вооруженных силах некоторое время царил хаос. Зарплата не выплачивалась, солдаты дезертировали тысячами. Я вполне могу представить, что некоторые атомные бомбы могли в это время, скажем так, потеряться.

– Некоторые? То есть у террористов могут быть еще ядерные бомбы?

Лицо эксперта приняло серьезное выражение.

– Боюсь, что да.

Нора выключила телевизор. Она встала и достала пачку сигарет. Не обращая внимания на неодобрительный взгляд подруги, она прикурила одну.

– Нора, пожалуйста, потуши эту гадость! Ты с таким трудом смогла бросить!

Но Нора только пожала плечами и глубоко затянулась. Она вышла на маленький балкон, залитый солнечным светом. Фабьен подошла к ней сзади и положила руку ей на плечо.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Карлсруэ отстроят, и однажды…

– Не будет ничего хорошего, – оборвала ее Нора. – Бомба – это только начало. Грядут войны, ужасные войны. Я всегда этого боялась.

Она прислонилась к груди подруги и заплакала.

– Мне все равно, что случится со мной, – проговорила она сквозь слезы. – Но что будет с Иви?

Фабьен обняла ее.

– Не бери это в голову. Вспомни 11 сентября. Жизнь продолжается. Террористы могут причинить нам боль, но они не отнимут у нас свободы и демократии. То, что произошло, это… плохо, очень плохо. Что бы ни случилось, мы будем к этому готовы.

Нора ничего ей на это не ответила.

40

Фридхельм Ланген изучал разложенные по всему кухонному столу листы бумаги в клетку, испещренные цифрами и уравнениями. Сквозь задернутые шторы в его мансарду проникало немного света, но благодаря превосходному зрению он мог без особого труда прочитать то, что написал.

Черт возьми, где же закралась ошибка? Когда вчера он ощутил толчки, то решил, что это – слабое землетрясение. Даже отключение электричества прошло для Лангена незаметно. Поскольку у него не было телевизора, а радио он включал лишь изредка, о том, что произошло, он узнал не сразу. Лишь утром этого дня, когда, отправившись за покупками в Lidl, он обнаружил, что магазин закрыт, до него начало доходить: что-то не так.

По возвращении домой он столкнулся на лестничной клетке с герром и фрау Вольтерс, которые всегда выговаривали ему за то, что он плохо подметает лестницу. Они спешили вниз, нагруженные чемоданами и саквояжами.

– Доброе утро, герр и фрау Вольтерс, – поприветствовал он соседей. – Вы в отпуск, мне приглядеть за вашими растениями?

Супруги удивленно переглянулись.

– А разве вы… Не хотите уехать?

– Уехать? Я? Нет. А зачем?

– Ну, из-за этого облака…

– Что за облако?

– Вы что, совсем ничего не знаете о том, что случилось в Карлсруэ? – удивился герр Вольтерс.

Лангена прошиб холодный пот.

– В Карлсруэ? Что там случилось?

– Вы и радио не слушаете? – раздраженно спросила госпожа Вольтерс. – Там был теракт. Взорвалась атомная бомба. Теперь радиоактивное облако направляется сюда.

– Пойдем, Герда, – поторопил ее супруг и легонько подтолкнул к ступенькам. – Мы опаздываем.

– Вам тоже лучше убраться отсюда! – крикнула фрау Вольтерс, спустившись на этаж ниже. Но Ланген уже не слышал ее. Он взлетел вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени и, добравшись до квартиры, тяжело дыша, включил радио. Спустя несколько минут он уже знал, что все сказанное супругами Вольтерс – правда.

В первое мгновение его охватил ступор, хотя удар пришелся по Карлсруэ, а не по Штутгарту, как он изначально предполагал. Сколько лет его называли чудаком, смеялись над ним, не понимали и не хотели выслушать! Теперь они все поймут, что он был прав! Но потом он понял: что-то не так. Это еще не должно было случиться. Пока не должно. До рассчитанной им даты оставалось еще две с половиной недели!

Конечно, можно было бы сказать, что, когда пытаешься спрогнозировать событие, которое должно произойти более чем через четыре сотни лет, такая погрешность вполне простительна. Но Ланген был математиком и относился к этому вопросу очень серьезно. В математике не существует понятия «немного неправильно». Либо теория на сто процентов верна, либо нет. И если дата хоть немного отклонялась от истинной, значит, в формулы, использованные для ее поиска, закралась ошибка.

Он принялся лихорадочно проверять свои вычисления, сопоставлять положение звезд во времена Нострадамуса, которое рассчитал для него дышащий на ладан компьютер, с текущими координатами планет. Где, где, черт возьми, он ошибся? Неужели Нострадамус перепутал дату? Или же его предсказания были всего лишь фантазиями, а то, что теракт действительно произошел, – чистое совпадение? Нет, невозможно! Наверное, он где-то промахнулся. Должно быть, он…

Сильный удар в дверь заставил его обернуться. Дверь распахнулась, и в квартиру ворвались фигуры в черных масках с оружием наизготовку.

– Полиция! На пол!

Ланген медленно встал и поднял руки.

– Что…

– На пол, я сказал! Лечь ровно, ноги в стороны!

Ланген медленно исполнил то, что ему приказали. Тут за его спиной и защелкнулись на запястьях наручники.

– Ай! Что вы делаете? Я ни в чем не виноват!

Полицейский в маске не обратил на него внимания.

– Обыщите квартиру! – крикнул он остальным. – Заберите все записи. Особенно – компьютер!

Лангена дернули вверх за локоть и подняли на ноги. Перед ним стоял человек в гражданском.

– Вы Фридхельм Ланген?

– Да, но…

– Это вы три дня назад были в полицейском участке № 13 и сообщили о готовящемся теракте?

– Да… Так и есть. Но ваш коллега не поверил мне, и…

– Расскажете обо всем в полицейском участке. Пока вы арестованы по подозрению в принадлежности террористической организации и соучастии в убийстве по меньшей мере десяти тысяч человек.

– Но я ничего не сделал! Я всего лишь математик! Я просто делал расчеты!

41

– Пора закругляться, тебе не кажется? – спросил Андреас. Фаллер кивнула. Ее тошнило, она чувствовала себя уставшей и опустошенной. Они обошли весь лагерь и выслушали множество историй, которых хватило бы на десяток номеров журнала «Шик». Возможно, подумала Фаллер, ей стоит написать книгу о катастрофе. Она уже представляла себе название – «Карлсруэ». Одно лишь имя города, которое теперь стало таким же нарицательным, как Хиросима. У нее было более чем достаточно материала, но для большой истории по-прежнему чего-то не хватало – красной нити, связи между всеми судьбами. Конечно же, все было связано с бомбой. Но это было бы слишком предсказуемо. Ей нужен был другой, менее очевидный «крючок».

Что объединяло всех этих людей? Все события произошли в один и тот же день, в одну и ту же секунду. Нет, это было слишком технично, слишком материально. Ей нужно было что-то более эмоциональное. Человеческий фактор. Она принялась перебирать в голове людей, с которыми беседовала. Например, был священник, который утратил веру. Когда она увидела его, он сидел на ящике, опустив голову на колени.

– Добрый день. Я Коринна Фаллер из журнала «Шик». Могу я задать вам несколько вопросов?

Мужчина посмотрел на нее. Черная одежда с белым воротником выдавала в нем клирика. Глаза его были красными. Было видно, что он только что плакал.

– Я не знаю, есть ли у меня еще ответы, – выдохнул он.

– Что вы имеете в виду?

Священник пожал плечами.

– Вчера, еще вчера мне казалось, что у меня есть ответ на любой вопрос. Я верил, что этот ответ – Бог. Это было так очевидно, так просто, но теперь…

Он покачал головой.

– Вы больше не верите в Бога?

– Нет, не совсем так, – ответил священник, немного подумав. – Я всю жизнь чувствовал, что Бог есть и что Он где-то рядом. От такого чувства так быстро не избавишься.

– Тогда в чем дело? – продолжала Фаллер.

– Я… больше не люблю Его. Бога, я имею в виду. Раньше я Его любил, но теперь… как я могу служить Богу, который… допускает такое?

Он обвел рукой лагерь.

– Какое все это имеет отношение к Божественной благодати, скажите мне на милость? Разве это и есть справедливость? Разве все эти бедные люди чем-то заслужили такие несчастья?

Фаллер, которая с семнадцати лет не верила ни в черта, ни в Бога, захотела как-то приободрить беднягу.

– Но ведь говорят: «Пути Господни неисповедимы».

– Да, так говорят. Мы, богословы, всегда так говорим, когда не можем придумать, что еще сказать. Но, честно говоря, мне все равно, о чем думал при этом Бог. Я даже не хочу знать. Я пришел сюда, чтобы утешить людей, сказать им, что Бог позаботится о них, что Он примет их со всей своей добротой и милостью. Но я больше не могу это говорить. С Богом, который допустил все это, я не хочу иметь ничего общего!

Фаллер как журналист чувствовала себя обязанной передавать слова так, как они были произнесены, без купюр. В ее задачи не входило согласовывать с людьми, что они хотят видеть в печати, а что – нет. Для этого существовал юридический отдел. К тому же она предпочла бы нарваться на иск, чем добровольно надеть на себя намордник. Но в этот раз она не могла не спросить.

– Вы даете разрешение на то, чтобы я опубликовала эти ваши слова? Я имею в виду, у вас не будет неприятностей? Вас не выгонят с работы?

Священник пожал плечами.

– Бог меня уже изгнал.

Еще была история неудавшегося самоубийства. Девушка, которую бросил парень, залезла в ванну и включила в розетку фен.

– И как раз в тот момент, когда я погрузила фен в воду, отключилось электричество. Сначала я подумала, что из-за короткого замыкания перегорел предохранитель. Но тут окно взорвалось, во все стороны полетели осколки, и внезапно повсюду вспыхнуло пламя. Я была так потрясена, что поскользнулась, и с головой ушла под воду. Это, должно быть, спасло мою… жизнь.

На вид девушке еще не исполнилось восемнадцати. Она была забинтована с ног до головы. Ей было больно открывать рот, двигать губами и языком, но явно нужно было выговориться.

– Я тогда вылезла из ванной, повязала мокрое полотенце вокруг пояса. Не знаю, почему я просто не сидела и не ждала смерти, не выбросилась из окна или что-то в этом роде. Ведь я же хотела покончить с собой. Просто как-то об этом не подумала даже. И как была, в чем мать родила, в одном мокром полотенце бросилась вниз по лестнице и выбежала из дома.

Она осторожно качнула головой.

– Это просто безумие какое-то. Все мертвы, лишь я, которая хотела умереть, осталась в живых!

С ее губ сорвался горячий кашляющий смех.

– Я просто надеюсь, что Эрик умирал мучительно и долго. Возможно, на руках у той суки. Может быть, они оба сгорели в муках! Очень на это надеюсь.

Фаллер отвернулась, охваченная смешанным чувством жалости и неприязни.

Катастрофа поразила людей независимо от их положения в обществе и достатка. Перед взрывом чудовищной силы все оказались равны. Она вспомнила о местном политике, у которого брала интервью. Он направлялся на заседание городского совета и застрял в пробке, когда ударная волна подбросила его машину в воздух. Чудом ему удалось выбраться из-под горящих обломков и добраться, будучи тяжело раненным, до укрытия в здании, где его позже нашли спасатели. Одним из пунктов повестки дня на том заседании городского совета был вопрос о выделении дополнительных средств на борьбу со стихийными бедствиями.

Фаллер повстречала известного музыканта Джорджа Дэниелса. Благодаря его гомосексуальности и беспутному образу жизни его имя не сходило с обложки «Шика». Он пережил катастрофу в саду своей роскошной виллы в Вальбронне, у отрогов Шварцвальда. Он даже узнал журналистку, но не держал на нее зла за ее скандальные репортажи. Оба знали, что скандалы идут на пользу бизнесу.

Так много людей, так много историй…

Мать, которой пришлось смотреть, как ее дети превращаются в пепел на детской площадке. Слепая от рождения девочка, которая впервые в жизни смогла увидеть хоть что-то, и этим «чем-то» стала вспышка ядерного взрыва.

Парень, который устроил вечеринку на крыше высотки. Его приятелей просто унесло взрывной волной.

Пассажиры поезда, взлетевшего на воздух вскоре после отправления со станции Карлсруэ.

Профессиональный футболист из KSC, который во время тренировки был сбит падающим фонарным столбом и потерял обе ноги.

Пожилой японец, дважды за короткий человеческий век испытавший ад ядерного взрыва, у которого все же хватило сил спасти жизнь молодого китайца.

Маленький мальчик, который твердил свое имя и адрес в надежде, что кто-то сможет сказать ему, где его родители.

А еще – множество врачей, пожарных и спасателей, которые совершенно выбились из сил и уже не могли даже плакать. Всего было слишком много.

– Зайдем еще в ту палатку. Еще одно-два интервью – и достаточно.

Андреас взглянул на нее с тревогой.

– Уверена, что справишься?

Она попыталась улыбнуться.

– Нет. Но это – наша работа, не так ли?

В этой палатке, как и во всех остальных, находились раненые. Такие палатки ночь напролет устанавливали солдаты, но их все равно не хватало. Лагерь уже разросся в небольшой город с несколькими тысячами жителей и продолжал увеличиваться.

У одной из коек рядом с неподвижно лежащим телом, пораженным лучевой болезнью, стоял на коленях мужчина. Вряд ли можно было точно определить возраст пациента – серое осунувшееся лицо и клочья волос на почти облысевшей голове придавали ему старческий вид, но интуиция подсказала Фаллер, что он приходится этому мужчине сыном. Жалостливое выражение лица медсестры, которая только что разговаривала с мужчиной, давало понять, что, скорее всего, он только что потерял своего ребенка. Было что-то щемящее в том, как мужчина опустился на колени и взял сына за руку. Фаллер приказала Андреасу снять эту сцену. Фотограф закатил глаза, но подчинился. Журналистка знала, что будет большой бестактностью подойти к мужчине прямо сейчас и нарушить деликатность момента.

Она подождала, пока мужчина заметит, что он не один, и повернется к ним лицом.

– Это ваш сын? – тихо спросила она. Мужчина посмотрел на нее так, словно не знал, где именно он находится.

– Его зовут Бенедикт, – ответил он спустя пару секунд. – Бенедикт Паули.

Несмотря на то что все это время диктофон был включен, Фаллер записала имя в блокнот. Для мужчины было важно произнести его.

– Примите мои соболезнования, герр Паули.

Он просто кивнул.

– Я журналист из журнала «Шик». Может быть, вы хотите рассказать мне о своем сыне? Что случилось?

– Я бросил его, – ответил Паули. – Десять лет назад я оставил его одного, и теперь он мертв.

Он пожал плечами, но слез не было.

– Вы не видели его десять лет?

– Я… Мне казалось, что он будет счастлив с матерью и ее новым мужем. Я думал, что будет лучше, если он не будет меня видеть. Но он… Он…

Фаллер дала ему собраться с мыслями.

– …он ждал меня все это время. И вот его нет.

Паули выпрямился, и в его глазах Фаллер вдруг прочла решимость, которую уже не раз видела на усталых, расстроенных лицах здесь, в лагере. Именно эта искра воли, упорно тлеющая под всеми страданиями и болью, объединяла людей. Это была та нить, которую она искала. Теперь ей просто нужно было найти для нее подходящее слово.

– Что вы чувствуете сейчас? – спросила она.

Паули на мгновение задумался, а потом произнес:

– Гнев.

42

Леннард выглянул из окна. Качели на маленькой детской площадке пустовали, в песочнице сиротливо синела забытая кем-то формочка. Было дождливое утро понедельника. «Слишком прохладное для августа», – как выразился ведущий прогноза погоды. Но этот дождь был безвреден. Теперь радиоактивное облако уже рассеялось по всей планете, и уровень радиации лишь немного превышал норму. Старуха Целенгер, как обычно, сидела у себя на кухне и разгадывала кроссворд.

Он взглянул на часы на своем запястье. Три минуты пятого. Часы Бена. Единственное, что у него осталось от сына. Постоянное напоминание о том, что как отец он не состоялся. Источник бессильной ярости, которая сжимала его изнутри.

Женщина в темно-зеленом макинтоше несла по мокрой гравийной дорожке два полиэтиленовых пакета. Она шла быстрыми шагами и постоянно оглядывалась по сторонам. Леннард не мог видеть ее лица, но узнал головной платок под капюшоном. На пятом этаже жила несгибаемая албанка с двумя маленькими детьми-сорванцами и мужем, который целыми днями сидел перед телевизором и пил.

Трое юнцов свернули за угол следом за ней. Бритые головы, кожаные куртки, армейские ботинки на тяжелой подошве. У одного из них на лбу были вытатуированы четыре буквы. Он указал на женщину и что-то крикнул.

Женщина бросилась бежать, но с двумя пакетами ей не удалось оторваться. Бритоголовые настигли ее у двери в подъезд и схватили за макинтош. Они вырвали у нее из рук полиэтиленовые пакеты и вытряхнули их содержимое на землю. Тяжелыми ботинками парни топтали лапшу, яйца, хлеб для тостов и пакеты молока, жестоко обзывая при этом женщину. Наконец один из них торжествующе поднял вверх упаковку из шести банок пива, и они ушли. А женщина ползала по земле, пытаясь собрать хоть какие-то уцелевшие из покупки. Леннард отвернулся. В нем боролись жалость, отвращение и… равнодушие.

Германия изменилась после катастрофы. Все больше и больше людей стали брить головы, как они говорили, в знак солидарности с жертвами радиации, которые потеряли свои волосы. Это была не только молодежь. С бритыми головами или с небольшим «ежиком» теперь ходили самые обычные граждане, от водителей погрузчиков до топ-менеджеров. Даже женщины. Скинхеды из аутсайдеров превратились в законодателей моды, а нападения на иностранцев случались все чаще.

Леннард прекрасно понимал гнев людей, хотя и считал, что женщина, на которую напали, ни в чем не виновата. Насколько Леннард знал, она даже не была мусульманкой и, вероятно, надела платок лишь потому, что на улице шел дождь.

В прошлом он, конечно, не медля ни секунды бросился бы на помощь. А как же! Ведь он же был ангелом-хранителем, добрым самаритянином. Воображал, что в ответе за незнакомцев, живших по соседству. И в то же время бросил единственного человека, за которого действительно должен был отвечать. Он пытался стать жильцам многоквартирного дома кем-то вроде «большого папочки», но оказался никчемным отцом собственному сыну!

К черту все. Леннард сварил себе еще кофе. Этой ночью он плохо спал, что часто случалось с ним в последнее время. Его мучил один и тот же ночной кошмар: Бен, спасаясь от огромного ослепительного облака, которое бесшумно поднималось позади него, пытался сорвать с себя горящую одежду. А потом оказывалось, что от огня бежал не Бен, а он сам. Последние несколько недель он работал без перерыва.

Теракт нанес серьезный удар по мировой и особенно – по немецкой промышленности, но индустрия безопасности процветала, и компания Treidel Security получала множество заказов. Ему никогда не нравилась его работа, хоть и делал он ее хорошо. Но теперь Леннард нырнул в работу с одержимостью, как будто, осудив промышленных шпионов и тайных предателей, он смог бы хоть как-то исправить несправедливость, обрушившуюся на страну. Однако на самом деле он понимал, что ему нет дела до справедливости. Он просто хотел убежать от пустоты внутри и гнетущего чувства вины, которое сводило его с ума. Сегодня впервые за долгое время у него был выходной, и ему было не за кем наблюдать.

– Вам нужно отдохнуть, Паули, – сказал Роланд Трайдель. – Вы мой лучший детектив. Но мне не будет от вас пользы, если вы в один прекрасный день сляжете.

Леннард попытался уверить шефа, что он в порядке, но тот был непреклонен.

– Могу представить, каково вам сейчас. Эта ужасная трагедия нас всех выбила из колеи. Моя кузина сгорела заживо в Карлсруэ. У нее было двое малышей, один из которых – мой крестник. Но ведь жизнь должна продолжаться. И ничего тут не попишешь.

Верно, ничего не попишешь. И жизнь продолжалась. Леннард встал засветло, скорее по привычке, чем по необходимости, сходил за покупками, пропылесосил квартиру, погладил несколько рубашек. Когда он взглянул на часы, висевшие на кухне, была только половина одиннадцатого, а он уже сделал все, что было запланировано на эти выходные. Теперь он стоял здесь с кружкой кофе в руке, не зная, чем бы еще заняться. Наконец он глубоко вздохнул, выпил полчашки кофе и схватил пиджак. Сегодня он посмотрит реальности в лицо и сходит на могилу Бена на кладбище Фольксдорф. Он слишком долго откладывал этот момент.

В маленьком цветочном магазине на углу, куда Леннард зашел за цветами, он, к своему удивлению, увидел Фабьен Бергер (ему и в голову не приходило, что она здесь работает). Фабьен подняла голову и улыбнулась ему. Фабьен упаковывала букет для пожилой дамы. Он попытался улыбнуться в ответ, но не смог. Поэтому быстро отвел глаза и оглядел магазин: он понятия не имел, какие цветы кладут на могилу, и вообще давно не был на кладбище, если не считать похорон Бена.

После смерти отца двенадцать лет назад Леннард два или три раза навещал его могилу вместе с Мартиной. Она могла бы подсказать ему, какие цветы взять. Возможно, белые? Он заметил букет роз, неестественный оттенок которых напомнил ему цвет кожи Бена, когда тот лежал на больничной койке. Нет, точно не эти!

– Здравствуйте, герр Паули. Могу я вам помочь?

В ее голосе он услышал нотки сочувствия. Неужели он действительно так плохо выглядел?

– Букет цветов, пожалуйста… на могилу.

– О. Это… это для вашего сына, да? Мне очень жаль, что это случилось.

Она смущенно провела рукой по темным вьющимся волосам.

– Я видела вашу фотографию в «Шике». Не знаю, что сказать…

– Все в порядке, – сказал Леннард.

Эта чертова статья! Она заняла практически весь номер журнала, который вышел вскоре после катастрофы. На обложке была изображена молодая женщина, прижимающая к груди мертвого ребенка, а рядом с ней – перебинтованный мужчина, очевидно, отец, грозно смотрел в камеру. Над ним большими красными буквами было написано «Гнев». К счастью, фотография Леннарда в статье была совсем маленькой. «Отец оплакивает сына, который получил смертельную дозу облучения» – гласила подпись под ней. И это была правда. Но Леннарда беспокоило, что этот глубоко личный момент оказался на всеобщем обозрении. Ведь он тогда даже не понял, что его фотографируют.

– Простите, я не хотела вас задеть.

– Все нормально.

– Что вы предпочитаете? Просто цветы или букет?

Леннард пожал плечами.

– Честно говоря, я в этом совсем не разбираюсь.

– У вашего сына был любимый цвет?

Леннард призадумался.

– Я не знаю, – признался он поколебавшись.

– Тогда, может быть, красные розы?

Красные розы? Разве их не дарят женам или возлюбленным? С другой стороны, они были символом любви, и пусть даже Леннард не давал сыну возможности почувствовать его любовь, она была единственным, что связывало его с Беном, когда тот умер. Он согласно склонил голову. Узнав, сколько роз он хочет купить, она сделала красивый букет – только цветы, никаких пошлых веточек, – завернула его в оберточную бумагу и протянула Леннарду. В другую руку она дала ему зеленую пластиковую вазу.

– С вас – 16–50, пожалуйста.

Леннард расплатился.

– Спасибо, – поблагодарил он ее, обернувшись на пороге. Она грустно улыбнулась ему в ответ.

Могила Бена находилась на большом открытом пространстве среди других свежих могил, расположенных вокруг площадки, в центре которой предполагалось установить памятник жертвам Карлсруэ. Скульптор как раз работал над его созданием. Об этом Леннарду рассказал распорядитель похорон, показывая на плане, где будет могила. Леннард тогда просто кивнул. Ему не было дела до других жертв Карлсруэ. Если бы это зависело от него, он бы похоронил Бена в уединенном месте под старым высоким деревом. Бен любил деревья. Ребенком он обожал лазать по ним, а когда как-то осенью буря повалила дуб по дороге в школу, он прорыдал всю ночь. Но на кладбище Фольксдорф давно не осталось уединенных мест. Могила была отмечена простым деревянным крестом. На нем была надпись «Бенедикт Паули» и дата его рождения и смерти. Директор похоронного бюро сказал, что могила должна «опуститься», прежде чем можно будет установить надгробие. Леннард не хотел даже думать, что это может означать. Он ненавидел кладбища. Они пугали его откровенным напоминанием о смерти.

Но сейчас строгая тишина была ему приятна. Он наклонился и подобрал увядший лист, который упал на могилу. Затем воткнул в мягкую землю вазу, которую дала ему Бергер, наполнил ее водой из стоявшей рядом лейки и поставил в нее цветы. Ему вспомнился Бен, как он смеялся, когда они дурачились на футбольном поле, как он был счастлив, когда они впервые вместе пошли в кино смотреть диснеевский фильм, как он стоял перед праздничным столом с сияющими глазами и гордо задувал семь свечей одним махом. Это был последний день рождения, который Леннард праздновал вместе с ним.

Вдруг ему показалось, что где-то неподалеку звучит смех сына. Он обернулся, но увидел лишь людей, пришедших, как и он, на кладбище. Они молча смотрели на могилы жертв Карлсруэ. В глазах у Леннарда помутилось, а все тело задергалось в истерическом припадке. Он упал на колени и зарыдал.

После этого он почувствовал себя лучше. Бросив последний взгляд на могилу, он пообещал себе прийти сюда завтра. Когда он шел по тропинке через старую часть кладбища обратно к парковке, у него было странное чувство, что Бен где-то рядом. Леннарду чудилось, будто сын машет ему рукой из крон деревьев, а в щебетании птиц ему слышался счастливый смех сына.

Тут ему в голову пришла мысль, что Бен после смерти больше не привязан к определенному месту в мире. Он теперь везде, а значит, он всегда находится рядом с ним. Несмотря на очевидную абсурдность, эта идея обладала странным очарованием, и он запретил себе в этом сомневаться.

43

В субботу после работы Фабьен заехала за сыном к Норе, у которой он провел утро. Она решила взять мальчика с собой в город. Нужно было купить ему новые брюки – он рос так быстро, что новую одежду приходилось покупать каждые полгода. Конечно, магазины в центре города были слишком дорогими, но Фабьен любила прошвырнуться по ним и помечтать, что однажды сможет позволить себе шопинг в одном из роскошных бутиков. Кроме того, иногда в этих магазинах были довольно неплохие акции. Макс был в восторге.

– Мы снова будем обедать в Burger King? И мне снова дадут мешочек с игрушками?

Фабьен улыбнулась. Она не любила фастфуд, но Макс его обожал, и она хотела побаловать его. Поэтому кивнула и погладила сына по густым темным волосам.

На автобусной остановке стояла троица скинхедов с банками пива в руках. Фабьен крепче прижала к себе Макса и старалась не смотреть им в глаза. Она специально встала в некотором удалении от автобусной остановки.

– Эй, – окликнул ее один из скинов. На лбу у него было вытатуировано слово «Гнев».

– Этот автобус только для немцев!

Фабьен не обратила на него внимания.

– Ты что не поняла, макака? На этом автобусе ездят только немцы!

Фабьен развернулась.

– Я-то – немка, – крикнула она. – Но когда я вижу типов вроде тебя, мне хочется забыть об этом.

– Слышали?! Вы это слышали?! – заорал бритоголовый. – Эта сука оскорбляет нашу страну!

– Да ладно тебе, Берт, – сказал один из них.

Фабьен знала его с 12 или 13 лет. Его звали Йонас Динкель, и он тоже жил в этом квартале. Вообще-то он всегда был хорошим парнем, но Карлсруэ изменил людей. Йонас обернулся к Фабьен.

– Вам лучше уйти прямо сейчас!

Фабьен почувствовала, как что-то внутри нее напряглось.

– Я еду в город с сыном, – сказала она, вызывающе выпятив подбородок. – Не вам нас останавливать.

– Вали отсюда, пакистанская шлюха, или я отымею тебя в рот, – разъярился Берт.

Фабьен взглянула ему прямо в налитые кровью глаза, вложив в свой взгляд все презрение, на которое была способна. Он усмехнулся.

– Если подумать, может, мы могли бы немного поразвлечься, – пробормотал он.

– Возьми себя в руки, Берт, – прикрикнул на него Йонас Динкель. – Настоящий немец так себя не ведет!

Берт обернулся.

– Да пошла она!

Затем он внезапно развернулся, крикнул «Эй, лахудра!» и запустил в Фабьен банкой с пивом. Бросок был неточным, и банка угодила Максу в голову. Макс заревел, и из виска потекла кровь.

– Макс, боже мой!

Она бросила на скинхеда испепеляющий взгляд.

– Ты, гребаный засранец! – закричала она. – Это все, что ты можешь? Нападать на детей?

Она принялась рыться в кармане куртки, пытаясь найти носовой платок, чтобы промокнуть рану на голове Макса. К счастью, мальчик отделался царапиной.

– Ну, погоди, я тебе покажу! – рявкнул Берт.

Прежде чем двое других смогли остановить его, он бросился на Фабьен, схватил ее за волосы и оттащил в сторону.

– Я выдеру тебе их все по волоску! Ты тоже будешь лысой!

Фабьен вскрикнула от боли. Она попыталась заехать ему коленом в пах, но не смогла распрямиться под его весом. Макс поднял камень, угрожающе зажал его в кулаке и подошел к бритоголовому.

– Отпусти мою маму!

– Отвали, сопляк!

Макс размахнулся, и камень угодил Берту прямо в голову.

– Вот тебе!

Бросок получился по-детски несильным, на бритом черепе осталась небольшая ссадина.

– Сейчас ты получишь! – взревел Берт и, отпустив Фабьен, бросился на ребенка. Но в этот момент кто-то схватил его сзади и резко развернул. А затем чей-то кулак врезался ему в правый глаз. Он пошатнулся и упал на спину.

– Вы в порядке? – спросил Леннард Паули.

Фабьен сначала не поняла, откуда он так внезапно появился. Затем увидела его машину, припаркованную на автобусной остановке. Ну конечно, он заметил их, когда проезжал мимо.

– Да.

Она подбежала к Максу, который сидел на земле и плакал. Помогла ему подняться и обняла, затем обернулась и испугалась. Двое других бритоголовых смотрели на Паули с нескрываемой ненавистью. Динкель поигрывал обрезком металлической трубы. Другой скин демонстративно медленно просовывал пальцы в железный кастет. Оба были выше Паули на голову и выглядели более накачанными.

– Ты напал на нашего приятеля, – лаконично заявил Динкель. – Это была ошибка!

Паули примирительно поднял руки.

– Слушайте, парни! Я понимаю, что вы рассержены. Я тоже, очень сильно. Но я же не нападаю на невинных людей.

– Не дуй нам в уши, дедуля! – сказал третий скинхед. – Если ты не за Германию, ты против Германии.

Резким движением он выбросил руку с кастетом вперед. Паули отреагировал с удивительной быстротой и ловкостью. Он повернулся в сторону, схватил нападавшего за руку, увернулся и одним плавным движением перекинул его тело через плечо. Прежде чем лысый понял, что с ним происходит, он уже лежал навзничь. Йонас Динкель замахнулся металлической трубой, но не успел ударить, так как кулак Паули вонзился ему в живот. Удар выглядел как легкий толчок, но Динкель сложился пополам и, хватая губами воздух, упал на землю.

– Герр Паули, осторожно! – крикнула Фабьен, но было уже поздно. Паули не успел отреагировать и получил дубинкой по голове. Это Берт, очухавшись, подкрался и нанес удар сзади. Паули осел на землю. Кожа на лбу разошлась. Берт сильно пнул его тяжелым ботинком по ребрам.

Два других скина поднялись на ноги. Втроем они быстро отправили бы Паули в больницу, а то и на тот свет. Но в этот момент подкатил автобус. Водитель нахмурился. Можно было видеть, как он связывался по радио с центральной диспетчерской.

– Валим отсюда! – скомандовал Берт. Его приятели кивнули, и вся троица рысью бросилась наутек. Фабьен успокоила Макса, который, сильно побледнев и не отводя удивленных глаз, наблюдал за этой сценой. Затем она подбежала к Паули и помогла ему подняться.

– Вы ранены?

Он скривился.

– Пара синяков, только и всего.

Но из его виска сочилась кровь.

– Вызвать «скорую»? – спросил вышедший к ним водитель автобуса.

Паули махнул рукой.

– Нет, не стоит. Это всего лишь царапина.

Он прижал ко лбу бумажный носовой платок, который дала ему Фабьен.

– Пойдемте к нам. Хочу взглянуть поближе, – предложила Фабьен. Паули не возражал. Вместе они дошли до дома.

– Не знаю, как вас благодарить, – сказала Фабьен. – Легко догадаться, что бы эти ублюдки сделали с нами, если бы вас не оказалось рядом.

– Они еще в сущности – дети, – возразил Паули. – Видать, эта чертова бомба вышибла им остатки мозгов.

– Да, и не только им. Мне начинает казаться, что вся страна сходит с ума.

Паули на это ничего не ответил.

Она привела его к себе в квартиру и усадила на стул рядом с кухонным столиком.

Затем осторожно промокнула рану и обработала ее дезинфицирующим средством. Паули даже не поморщился. Фабьен заклеила рану большим пластырем. Затем так же тщательно обработала царапину Макса, хотя она была действительно безобидной. Сын сиял от гордости.

– Мы победили, да? – спросил он, чем вызвал у Паули улыбку.

– Ты настоящий маленький герой!

– Когда я вырасту, я хотел бы научиться драться, как ты!

На мгновение по лицу Паули пробежала тень. Затем он снова улыбнулся.

– Еще научишься, не сомневаюсь.

– Могу ли я пригласить двух моих героев на порцию спагетти «Болоньезе»? – поинтересовалась Фабьен. Она ожидала сопротивления со стороны Макса, которому пообещала визит в Burger King, но тот охотно согласился.

– В этом нет необходимости, – сказал Паули.

– Но мы будем очень рады!

– Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – взмолился Макс. Паули усмехнулся.

– Хорошо. Большое спасибо!

– Кстати, как тебя зовут? – спросил Макс.

– Леннард. Леннард Паули.

– Я Макс. Макс Бергер.

С самым серьезным выражением лица, на какое только был способен, Паули протянул Максу руку.

– Рад познакомиться с тобой, Макс.

– У тебя тоже есть дети?

Лицо Фабьен напряглось. Но Паули только улыбнулся:

– У меня был сын. Он умер.

– В Карлсруэ? – догадался Макс. Паули кивнул.

– Да, в Карлсруэ.

44

Здесь царил сумрак. Стоящие по обеим сторонам здания заслоняли солнце. Герд Везель шел посреди пустой улицы и недоумевал: куда делись все люди? Почему здесь не ездят машины? Он огляделся по сторонам, и тревожное предчувствие сдавило ему горло. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздух был слишком разреженным, как будто на пике высокой горы. Герд поднял голову. Небоскребы, казалось, нависали над ним всей своей мощью и громадой. Яркая вспышка на несколько секунд озарила небо. Затем верхушки зданий сорвало, словно кто-то ударил по ним могучим кулаком. Обломки, битое стекло, камни посыпались дождем.

Герд хотел бежать, но не мог сдвинуться с места. Его ноги оказались погребены под рухнувшим куском стены. Он попытался позвать на помощь, но из горла вырвался только сдавленный вопль. Внезапно вокруг него вспыхнул огонь. Едкий дым заполнил легкие. Он принялся кашлять, в то время как на него падали все новые и новые обломки, накрывая его многотонным слоем кирпича и бетона.

– Герр Везель? – пронзил темноту чей-то голос.

Он попытался ответить, но его рот оказался заполнен какой-то едкой жидкостью. Кто-то тряс его за плечо. Он открыл глаза. Свет одновременно испугал и успокоил его. Ему пришлось сосредоточиться, чтобы изгнать из сознания кошмарные образы. В это мгновение он с трудом осознавал, где находится и что его окружает. Наконец ему удалось разглядеть лицо медсестры, которая склонилась над ним. Она выглядела обеспокоенной.

– Как вы, герр Везель?

Он попытался улыбнуться, но по ее глазам понял, что его улыбка превратилась в гримасу боли. Медсестра была симпатичной, а складка беспокойства на лбу придавала ее круглому лицу трогательную серьезность.

– Все… в порядке, – с трудом выговорил он, но срывающийся голос и сбивчивое дыхание говорили, что все совсем не так.

– Я лучше пойду и позову старшего врача. Я мигом.

Она исчезла, прежде чем он успел ответить. Его тело было липким от пота. Он потянулся за стаканом воды, который стоял тумбочке у кровати, и понял, что даже это простое движение дается ему с трудом. Вся полость рта и гортань были охвачены огнем. Он набрал в рот воду и выплюнул ее обратно в стакан вместе с кровавой слюной, а затем огляделся. Кровать рядом с ним была пуста. Вчера здесь лежал пожилой мужчина, апатичный и неразговорчивый. Он должен был быть в отделении интенсивной терапии, но Герд знал, что туда не кладут жертв радиации, которых все равно было уже не спасти. Судя по лицам врачей, а их он достаточно повидал за последние несколько дней, ему тоже не давали ни малейшего шанса. Он слишком долго подвергался воздействию радиации, вдохнул слишком много зараженной пыли и дыма. Два часа он пролежал среди погибших друзей в чертовой камере полицейского управления Карлсруэ, не в силах пошевелиться или даже дать знать о себе криком. Бен бросил его – решил он тогда и проклинал друга. Лишь потом он осознал истинные масштабы катастрофы.

Когда его нашли, то чуть не упаковали в мешок для трупов. Солдаты в защитных комбинезонах не могли поверить, что он все еще жив. На вертолете его доставили в лагерь скорой помощи, а через два дня перевели в университетскую больницу Эппендорф в Гамбурге.

У Везеля выпали волосы и зубы, кожа по всему телу потрескалась. Если бы не сильные обезболивающие, которые ввели ему врачи, он, конечно, попытался бы покончить с собой, узнав, что стал жертвой террористической атаки с применением ядерной бомбы, и поняв, что его шансы на выживание близки к нулю.

Главное управление полиции располагалось всего в километре от эпицентра взрыва. То, что он вообще остался жив, было почти чудом. Но, вопреки ожиданиям, его состояние улучшалось. Боль утихла, кожа затянулась, приступы тошноты стали реже. Через две недели он решил, что идет на поправку и скоро сможет покинуть больницу. Врачи, однако, не разделяли его оптимизма. Лучевая болезнь обычно протекает так, что вначале пострадавшие чувствуют себя лучше. Еще слишком рано было судить о реальных масштабах ущерба. В его груди снова поселилась тревога, которая росла с каждым днем. Вскоре он понял, что врачи были правы. Снова по всему телу пошла сыпь, образовались гнойники, которые не хотели заживать, как их ни обрабатывали мазями. Подскочила температура, и он впал в полузабытье, которое продолжалось несколько дней.

Единственным, что поддерживало его рассудок, была глубокая горячая ненависть к тем, кто сделал это с ним, и с Беном, и с Мартином, и с Вилли, и с Ханнесом, и со всеми остальными, кто погиб или пострадал в Карлсруэ. Он понимал: вероятность, что ему удастся отомстить, ничтожна. Его время почти истекло. При этой мысли слезы наворачивались на воспаленные глаза. Жизнь в источенном болезнью теле напоминала пытку, и все же он не хотел умирать!

Он попытался побороть накатывающую тошноту. Его душил кашель, но не хватало сил вытолкнуть слизь из бронхов. Ему казалось, что кто-то наступил на его горло кованым сапогом.

Герда охватила паника. Он постарался успокоиться и сделать глубокий вздох, уже успев усвоить, что чем больше напрягаешься, тем хуже становится. Поэтому он повернулся на бок, и спустя полминуты дышать стало легче. Наконец пришел врач вместе с симпатичной медсестрой. Он не потрудился поинтересоваться у Герда о его самочувствии. Вместо этого врач быстро осмотрел его зрачки, затем сделал укол, записал что-то в папке-планшете и ушел. Медсестра осталась. Герд попытался прочитать на табличке, приколотой к ее груди, имя, но надпись расплывалась перед глазами.

– К вам посетитель, – сообщила она. – Если вы не возражаете.

Посетитель? Кто бы это мог быть? Родители погибли, а с остальными родственниками он уже много лет не поддерживал отношений. Если кто-то из них решил посмотреть, как он отдаст концы, почему бы ему не пойти к черту!

– Кто? – хотел спросить он, но голос его подвел. Тем не менее сестра поняла его вопрос.

– Это политик. Людгер Фрайманн, председатель Партии немецкого народа.

Герд нахмурился, призадумался, а потом согласно кивнул.

Он знал из новостей, что Партия немецкого народа после теракта приобрела огромную популярность и одержала сенсационную победу на выборах в Ландтаг, прошедших две недели назад. И вот теперь ее лидер пришел к нему, никому не известному, отличившемуся лишь тем, что был одним из выживших в Карлсруэ. Видимо, ПНН была единственной партией, которая действительно серьезно отнеслась к беспокойству и гневу людей.

Фрайманн явился в компании мускулистого мужчины в темном костюме, очевидно, телохранителя, и блондинки средних лет с опущенными уголками рта. На лице блондинки сидели овальные очки в золотой оправе. Сам председатель ПНН был лыс и невысок, с пронзительными синими глазами, смотревшими из-под кустистых бровей. Он не улыбался, когда протягивал руку Герду.

– Герр Везель, от имени Партии немецкого народа я хотел бы выразить вам свое сочувствие в связи с тем, какие страдания постигли вас и ваших друзей!

Герд пробормотал слова благодарности, удивившись, откуда это Фрайманн знает о его друзьях.

– Я слышал, что незадолго до теракта вас арестовали, потому что вы протестовали против демонстрации исламистов, – пояснил Фрайманн. – Моя партия считает возмутительным, что наши силы правопорядка вместо того, чтобы защищать нашу страну от террора, арестовывают честных немцев, отстаивающих честь нашего Конституционного суда!

Герд чувствовал, как к нему постепенно возвращаются силы. Может быть, дело было в только что введенном препарате, а возможно, и в словах этого человека, чье лицо излучало столько сострадания и в то же время столько решимости! Фрайманн высказал то, что Герд чувствовал уже несколько недель: гнев, направленный на тех, кто игнорировал все предупреждения о террористической угрозе и этим позволил открытым врагам страны делать здесь все, что им заблагорассудится. В принципе, Германия сама нарвалась: ее спецслужбы, очевидно, не вынесли никакого урока из того, что теракты 11 сентября были подготовлены на немецкой земле. Теперь стране пришлось расплачиваться за наивность и небрежность. Плохо только то, что виновных не привлекли к ответственности. Пока министр внутренних дел и руководители его ведомств сидели в безопасности в Берлине, жертвами этой беспечности стали ни в чем не повинные граждане. Фрайманн, казалось, читал мысли Герда.

– Поверьте, я слишком хорошо понимаю ваш гнев! – сказал он. – Я сам потерял брата в Карлсруэ. Самое страшное – это чувство бессилия, согласны? Ощущение, что ты находишься во власти судьбы, что ты ничего не можешь.

Герд кивнул.

Фрайманн наклонился вперед. Его голубые глаза, казалось, пронзали Герда насквозь. Он перешел на шепот.

– Но вы вовсе не бессильны. Вы способны на многое. Вы можете помочь изменить нашу страну!

Герд пришел в замешательство. Что такого он мог сделать, чтобы как-то изменить Германию?

– Вы прошли через ад Карлсруэ, – продолжал Фрайманн. В его голосе ощущалась приятная мягкость вместе с решительностью. Это человек точно знал, чего хотел. – Вы лучше других знаете, какую страшную рану нанесла эта атака нашему народу!

Герд снова почувствовал, как его горло сжимается, но на этот раз не от кашля, а от эмоций. Глаза наполнились слезами. Фрайманн положил руку Герду на плечо, стараясь не слишком давить на чувствительную кожу.

– Вы можете помочь открыть людям глаза!

– Что я должен сделать?

Герд был удивлен тем, как твердо прозвучал его голос. Как будто часть энергии Фрайманна перетекла в его тело.

– Поехать со мной, – сказал председатель ПНН. – У партии есть пансионат, в который мы можем вас поселить. Разумеется, вам будут обеспечены уход и лечение на самом высоком уровне. Не стоить прозябать в этой мрачной больнице, где врачи обкалывают вас успокоительными и обезболивающими, ожидая, когда вы просто умрете и освободите койку для следующей жертвы. Помогите мне снова сделать наш народ сильным! Вы готовы?

По тому, каким голосом он это произнес, было ясно, что Фрайманн не просил его, а призывал исполнить свой долг перед страной. Что ж, Герд так и сделает, пусть даже это будет последнее, что он сделает в этой жизни.

– Да, – ответил он, – радуясь твердости своего голоса. – Я вам помогу.

Фрайманн улыбнулся.

– Когда я прочел о вас в газете, я понял, что вы сделаны из правильного теста! Вы смелы, мужественны и отстаиваете свои идеалы! Если бы в Германии было побольше таких, как вы, трагедии Карлсруэ никогда бы не случилось!

Он поднялся и кивнул блондинке.

– Фрау Палманн даст вам подписать форму, чтобы мы могли перевезти вас. Об остальном мы позаботимся. Во второй половине дня за вами заедет специальный транспорт и доставит в Берлин. До свидания, герр Везель!

– До свидания, герр Фрайманн, – сказал Герд.

Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо за последние четыре недели. Согласие на перевод на четырех страницах он подмахнул, даже не читая. Блондинка кивнула ему на прощание, и все трое вышли из палаты. Симпатичная медсестра, которая все это время оставалась рядом с ним, улыбнулась, но очаровательная тревожная морщинка на ее лбу стала глубже.

45

– Хочешь увидеть моего Экшн-мена? Он дерется так же здорово, как и ты.

Макс выжидающе смотрел на Леннарда. Мальчик унаследовал от матери золотисто-карие глаза и темные волосы, которые с трудом покорялись расческе. Красивый мальчуган. Чем-то он даже напоминал ему Бена. Странно, но подумав об этом, Леннард не испытал болезненного укола в сердце. Напротив, это его даже утешало. Как будто частичка души Бена жила теперь в теле мальчика. Леннард покачал головой.

– Очень жаль, – печально вздохнул Макс, который истолковал это покачивание как отказ. Его мать, как раз ставившая кастрюлю с водой для спагетти на плиту, бросила на него укоризненный взгляд.

– Оставь герра Паули в покое, будь так добр!

– Да нет, все в порядке. Я просто немного задумался о своем. Я с удовольствием взгляну на твоего Экшн-мена.

И он пошел за Максом в его комнату. На полу вперемешку валялись книжки с картинками, игрушечные человечки и детальки «Лего». На небольшом столе лежал альбом, в котором Макс нарисовал горящий дом. Рядом с домом стояла красная машина со шлангом, дотянувшимся до крыши. На заднем плане виднелось черное облако в форме гриба. Видимо, кадры, которые каждый божий день крутили по телевизору, не прошли для мальчика бесследно.

– Вот, это Экшн-мен. Смотри, у него есть пулемет и ракетница, а с этим рюкзаком он даже может летать. А этот – Скелетто, он плохой. Но Экшн-мен сильнее.

Макс показал, как мускулистая пластмассовая фигурка бьет плохого и подбрасывает его в воздух.

– Бам! Бам! Уа-а-а!..

У Бена была точно такая же фигурка, и он точно так же с ней играл.

– Что-то случилось? – Мальчик обеспокоенно смотрел на Леннарда. – Тебе грустно?

– Нет, нет, просто что-то в глаз попало, – улыбнулся он в ответ.

Макс протянул ему обе фигурки.

– Покажешь, как правильно драться? Ну, как ты дрался недавно. Скелетто будет тем лысым, а ты – Экшн-меном, хорошо?

Леннард призадумался. Не подаст ли он плохой пример, рассказывая ребенку о технике боя. С другой стороны, какой вред можно причинить перед лицом бесконечного насилия, которое льется на мальчика из телевизора и видеоигр? Он взял фигурки в руки.

– Смотри внимательно. Самое главное – это быть быстрым и проворным. Становишься вот там. Ноги – на ширине плеч, одна нога – впереди. Когда противник атакует, ты быстро уходишь с линии атаки. А затем поворачиваешься вот так и используешь импульс своего противника, чтобы дернуть его на себя. Вот и все, он лежит на земле. В принципе, тебе и делать особо ничего не надо. Сила, которую он использовал, чтобы ударить тебя, работает против него самого.

– Круто! А ты не мог бы научить меня этому?

– Может быть, позже, когда ты немного подрастешь.

Макс скорчил разочарованную гримасу.

– «Позже, когда подрастешь», – вот и мама так говорит. Но я уже подрос. В прошлом году я был вот такусеньким.

Он выставил вперед ладонь на уровне пупка.

Леннард улыбнулся и как-то инстинктивно взъерошил волосы Макса, как он всегда делал с Беном.

– Я уверен, что ты очень быстро вырастешь, и тогда ты станешь хорошим бойцом!

Фабьен Бергер просунула голову в дверь.

– Еда на столе!

– О нет, – заворчал Макс, – мы так хорошо играем.

– Пойдем, – сказал Леннард, – Если хочешь стать великим бойцом, тебе нужно хорошо питаться, чтобы нарастить большие мускулы.

– Ладно, – радостно согласился Макс и последовал за матерью на кухню.

Спагетти были чуть переварены, но, на вкус Леннарда, они вышли превосходными.

– Спагетти слишком мягкие, – извиняющимся тоном сказала Бергер.

– Так это очень хорошо, – поспешил заверить ее Леннард.

Было странно сидеть вот так за кухонным столом с ней и Максом и есть спагетти. Как будто они делали это уже сто раз и до этого ничего не произошло. Бен, как и все дети, тоже любил спагетти болоньезе, а Мартина тоже их переваривала. На мгновение образ из его памяти наложился на реальность, вызвав чувство дезориентации. Всего несколько часов назад он был готов на все, чтобы избежать встречи с Бергер. Хотя ужас, который он испытал, когда она увидела фотографии в его спальне, затмила катастрофа, воспоминания об обстоятельствах их знакомства доставляли ему жуткий дискомфорт. Но если Фабьен и вспоминала об этом, то явно не придавала большого значения. Он был почти благодарен скинхедам за то, что они предоставили ему возможность реабилитироваться в ее глазах.

– Эй, что с тобой? Ты перец проглотил?

– Макс! – воскликнула Бергер округлив глаза.

Но Леннард только усмехнулся.

– Так и есть, – ответил он.

Все оставшееся время Макс просидел за столом молча. Возможно, он не решался спросить, чтобы снова не нарваться на материнские нотации. Но Леннард счел это досадным. Его угнетала тишина, которая воцарилась на маленькой кухне.

– Большое спасибо, – сказал он после творожного десерта с кислой вишней, который Бергер приготовила сама. – Давненько я так хорошо не ел.

Рот Фабьен расплылся в улыбке.

– Это самое малое, чем я могу вас отблагодарить за то, что вы для нас сделали. Может быть, еще кофе?

– Нет, спасибо. В последнее время я пью слишком много кофе.

Леннард встал и поставил свою тарелку в раковину.

– Пока, Макс!

Казалось, мальчик был немного разочарован, что гость так быстро уходит.

– Пока!

Фабьен проводила его по коридору до двери.

– Спасибо, – сказала она.

Ему вдруг стало страшно уходить. Он почти с болью осознал, как ему понравился этот час, который он провел в их квартире, – видимость нормальной жизни. Их глаза встретились. Прошла секунда или две, никто из них ничего не говорил и не двигался. Это был один из тех волшебных моментов, когда две судьбы сходятся вместе, как две тропинки на перекрестке в лесной глуши.

Он мог сказать ей, что хочет увидеть снова. Он мог бы рассказать ей о Бене и о человеке, чей череп однажды пробила его пуля. Этот человек жестоко мстил ему даже после смерти. Он мог бы потянуться и слегка коснуться ее руки. Он мог бы притянуть ее к себе и поцеловать. Но он не сделал ничего такого. Он просто сказал «До свидания!», шагнул в дверь и ушел.

– До свидания! – отозвалась Фабьен.

В ее голосе он не услышал разочарования. Он загнал свою машину, которую бросил рядом с автобусной остановкой, на подземную парковку. А когда добрался до своей квартиры, усталость внезапно навалилась на него, как большое теплое одеяло. Поскольку ничто не мешало ему это сделать, он задернул тяжелые шторы на окне спальни и рухнул в постель. Завтра он снова сходит на могилу Бена. А перед этим купит свежий букет красных роз в маленьком цветочном магазине. Впервые за долгое время Леннард с нетерпением ждал нового дня.

46

Коринна Фаллер сидела в гостиной, обставленной дешевой псевдосовременной мебелью из прессованного картона, и недоверчиво смотрела на ее хозяев – молодую супружескую пару.

– Так вы хотели сделать фотографии в стиле ню?

Мужчина кивнул.

– Это просто наше хобби. Сильвия всегда хотела стать моделью, и она выглядит чертовски сексуально, правда?

Фаллер вынуждена была признать, что его супруга, обладательница длинных светлых волос и детского личика, была довольно симпатичной, пусть и не совсем подходящей для роли модели.

– И поэтому вы проникли в запретную зону?

– Ага, ведь это круто! Когда еще выпадет шанс пофотографироваться на руинах города? Победа упругой жизни над смертью! Эти фотографии прославили бы нас на весь мир, я гарантирую!

Фаллер чуть не вырвало прямо на коричневый ковер. Она не могла спать по ночам: ее мучил страх перед последствиями облучения. А эти тупицы собирались подвергнуть себя опасности по собственной воле! Она бы с удовольствием схватила молодого человека, который так мило улыбался ей, и трясла бы его до тех пор, пока к нему не вернулся бы рассудок. Вместо этого она глубоко вздохнула и закатала рукав блузки. Под ним обнаружилась повязка, покрывавшая почти все предплечье. Перед изумленными взглядами супругов она сняла повязку и обнажила язву диаметром в палец. В нескольких местах рана уже вскрылась, и из нее сочился желтый гной.

– Я всего несколько минут провела под черным дождем, – сказала она. – Это далеко не все, что сделала со мной радиация.

От досады слезы навернулись ей на глаза.

– Никто не может дать гарантии, что я не заболею раком костей или через несколько лет не умру от лейкемии. Тем не менее врачи говорят, что я легко отделалась. А вы полезли туда сами!

Мужчина побелел как полотно. Жена уставилась на него, словно только сейчас поняла, что он не рассказал ей всю правду о запланированной фотосессии.

– Вам чертовски повезло, что вас задержала полиция!

Втайне Фаллер почти желала, чтобы этого кретина охватил тот же леденящий ужас, что и ее, когда она осознала, что может случиться с ней в будущем. Спустя несколько дней после катастрофы приступы тошноты стали реже, и она решила, что самое страшное для нее позади. Она всегда была упрямой и поэтому игнорировала настоятельные рекомендации врачей регулярно являться на обследование. Но три недели назад у нее начались головные боли и головокружение. Сначала эти симптомы показались ей началом безобидного летнего гриппа, но чувство тревоги нарастало, и Коринна все-таки обратилась к врачу.

Тот ничего не выражающим тоном сообщил, что у нее в крови слишком мало лейкоцитов и ее иммунная система сильно ослаблена. Время, прошедшее с этого вердикта, казалось ей одним сплошным кошмаром. Несколько дней после атаки ее кожа была покрыта пятнами и прыщами. Но затем они бесследно исчезли. Волосы тоже давно начали отрастать, и у нее даже получилось сделать на них короткую стильную стрижку. Но теперь по всему ее телу пошли язвы и гнойники, которые отказывались проходить, несмотря на все усилия врачей.

Дирк Браун предложил ей взять отпуск и сосредоточиться на лечении, но Фаллер знала, что сойдет с ума, если будет в таком состоянии просто сидеть дома. Так что она с головой ушла в работу и начала делать серию репортажей о последствиях катастрофы. Нынешний материал посвящался бесчисленным психам, которые неоднократно пытались проникнуть в запретную зону. Ежедневно полицейский патруль задерживал десяток-другой человек. Среди них попадались и те, кто устал от жизни и хотел сброситься с развалин какого-нибудь небоскреба, и отчаявшиеся люди, искавшие останки своих родных. Но было также пугающе большое количество людей, которые на первый взгляд казались совершенно нормальными и, очевидно, воспринимали разрушенный город как своего рода аттракцион. Молодежь считала прогулку по руинам испытанием на храбрость, а оплавленные украшения и даже обугленные кости жертв, извлеченные из-под обломков, продавались на черном рынке. Интернет наводняли фотографии, на которых посреди развалин и пепелища, словно на фоне Эйфелевой башни или пирамид, позировали улыбающиеся люди в легкой летней одежде. Хотя за пересечение линий безопасности полагались большие штрафы, число «бегунов за смертью», как их называли в народе, похоже, росло. Некоторые специально приезжали из других стран – России, Австралии, Японии.

Фаллер подумала, что необходимо срочно написать статью об этих безумцах, чтобы предупредить людей об опасности. Но в то же время она боялась, что статья лишь привлечет еще больше идиотов. В любом случае, будет трудно повторить успех ее статьи о гневе жертв, которая появилась вскоре после катастрофы, получив ощутимый резонанс.

Статья вызвала много критики, но не меньше встретила и одобрения. Вопреки всякой политкорректности, отбросив попытки смягчить удар, Фаллер написала то, что люди действительно думали, то, что думала она сама. Сразу после события шок от него слишком глубоко засел в ее сознании. Она избегала смотреться в зеркало, боясь увидеть, что становится все более похожей на жертв, которых опрашивала. Поэтому весь гнев и отчаяние тех дней передались тексту. Это была самая честная и волнующая статья из когда-либо написанных ею.

«Гнев» был не просто статьей. Фаллер нашла имя новому массовому чувству немцев. Его подхватила даже международная пресса. «От немецкого страха – к немецкому гневу» – гласил заголовок в Washington Post. Слово «Гнев» было написано американскими летчиками-истребителями на бомбах, которые они сбросили на Тегеран, вытатуировано на миллионах лбов, затылков и ладоней, несчетное количество раз нанесено в виде граффити на стены и автомобили.

Следовало признать, что насилие в отношении иностранцев достигло пика, и это было неприятно. Коринна осознавала, что многие перегибают палку, отчего страдают невинные люди. Но виновата в этом была не ее статья, а террористы, которые привели в действие бомбу. «Шик» лишь пролил свет на то, что уже давно было в сердцах людей.

После катастрофы Дирк Браун относился к ней с почти раболепным почтением, которое казалось ей более невыносимым, чем его прежняя хамская снисходительность. То, что Фаллер пережила катастрофу и получила дозу радиационного облучения, придало ей в редакции особый статус. Коллеги больше не шутили в ее присутствии, а лишь украдкой бросали на нее сочувствующие взгляды. Вместо распоряжений ее спрашивали, чего она сама хочет, будто она была хозяйкой издательства. Как ей хотелось бы вернуть старые времена, когда ее считали стервой и она постоянно воевала с Дирком Брауном!

– Когда выйдет статья о нас? – поинтересовался у нее сумасшедший поклонник обнаженных фотосессий.

В ней снова отозвался гнев.

– Никогда, – ответила она, встала и, больше не произнеся ни слова, вышла из квартиры, сопровождаемая удивленными взглядами собеседников.

На улице ее взгляд упал на стену ветхого жилого дома. «Мусульмане, вон!» – написал кто-то на фасаде здания. А еще – «Гнев!»

Это зрелище наполнило ее душу чувством гордости и отвращения одновременно.

47

У Леннарда зазвонил телефон, на дисплее высветилось имя «Роланд Трайдель». Он уже собирался ехать на кладбище и подумал о том, чтобы просто не брать трубку. Но, в конце концов, был понедельник, и он обещал шефу быть готовым в любое время.

– Не могли бы вы сейчас приехать в офис? У меня есть для вас задание.

– Я сейчас немного занят. Вас устроит, скажем, в одиннадцать?

– Хорошо, тогда увидимся позже.

Фабьен Бергер встретила его в цветочном магазине улыбкой, в которой, как ему показалось, было чуть больше, чем обычная любезность к покупателю. Хотя, возможно, ему просто хотелось, чтобы все было именно так.

– Доброе утро, фрау Бергер, мне такой же букет красных роз, как и в прошлый раз.

– А что, субботние розы уже завяли?

– Нет, но я все равно хотел бы купить свежие.

Леннард расплатился и попрощался, как прощаются с продавщицей цветов.

Со смутным чувством разочарования он сел в машину. На кладбище он задержался лишь на несколько минут, чтобы заменить цветы. Вспомнил, как после стольких лет разлуки увидел лежащего на больничной койке Бена. Где бы он ни был сейчас, ему там лучше, чем тогда в палатке среди кричащих и стонущих людей. Горе отца ощущалось не так, как раньше. Леннард мог взглянуть на него, мог прикоснуться к нему, как к затянувшейся ране. Он мог вспоминать о прекрасных часах, проведенных с Беном. Теперь его нутро больше не сжималось от мучительной боли. Это было как-то связано с Фабьен Бергер. Она стала бальзамом для его опаленной души, и он хотел бы проводить с ней больше времени.

– Вам что-нибудь говорит имя Хайнер Бенц? – спросил Роланд Трайдель, когда Леннард через полчаса сидел в его кабинете. Тот склонил голову в знак согласия.

– Насколько мне известно, – один из самых богатых немцев.

– И один из самых щедрых. Он пожертвовал десять миллионов евро из своего личного состояния жертвам Карлсруэ.

– Я думал, что его компания сильно пострадала от теракта. Ведь ее технологический центр находился в Карлсруэ. Или я ошибаюсь?

Трайдель провел правой рукой по мочке левого уха, как он всегда делал, когда не был в чем-то уверен.

– Насколько я знаю, он продал часть своих акций после того, как компания стала публичной, так что, думаю, у него кое-что припасено на черный день. В любом случае, мы получили задание от его ближайшего окружения, и я хочу, чтобы вы выполнили его особенно тщательно. Если мы сможем удержать Бенца и его компанию Always Online в качестве долгосрочных клиентов, это станет важной вехой для Treidel Security. Я рассчитываю на вас!

– Конечно. Кто цель?

– Ну, «цель» – это звучит как-то чересчур брутально. Его зовут Мирко Павлов. Он глава службы безопасности фирмы Бенца Always Online и начальник его личной охраны.

– Если Бенц ему не доверяет, почему просто его не уволит?

– Этот заказ поступил не от Бенца. Есть люди, которым этот Павлов явно не нравится. Этот человек часто присутствует на тайных встречах Бенца с партнерами и инвесторами. Он знает все о его планах и делах. Бенц доверяет ему, и против него нет конкретных улик. Поэтому необходимо быть очень осмотрительным. Ни Павлов, ни Бенц, ни другие люди из его окружения не должны заподозрить слежку.

– Кто заказчик?

– Это конфиденциальная информация.

– И мне даже нельзя с ним переговорить?

– Нет.

– Мне это не нравится. Откуда мы можем знать, что нас не впутывают в какую-то грязную интригу. Может быть, кто-то хочет навредить Бенцу или его компании?

– Скажем так, у меня есть основания доверять нашему клиенту. Это все, что вам нужно знать.

Он передал Леннарду коричневый конверт.

– Внутри – все, что у меня есть на Павлова.

– Когда вы хотите, чтобы я начал?

– Немедленно.

– Какие сроки?

– Конкретной даты нет, но вы должны управиться по возможности быстро. Наш клиент очень обеспокоен. Для нас будет весьма неловко, если конфиденциальная информация в ближайшем будущем попадет в чужие руки.

– Понятно. Что-нибудь еще?

– Задействуйте весь свой арсенал средств наблюдения. Все, что нужно. Всю ответственность я беру на себя.

Квартира Павлова располагалась рядом с небольшим парком в Эппендорфе на третьем этаже здания в стиле модерн. Конечно, такие квартиры обходились недешево, но, будучи начальником службы безопасности миллиардера, он наверняка зарабатывал прилично.

Леннард отправился пройтись по окрестностям, чтобы ознакомиться с местностью. Во время прогулки он заприметил маленькую частную гостиницу как раз через дорогу от нужного ему места. Один из номеров выходил окнами прямо на улицу. Оттуда Леннард мог наблюдать за тем, когда Павлов входит или выходит из дома и принимает ли он посетителей. Кроме того, отель находился достаточно близко, чтобы туда доходили слабые сигналы «жучков», которые он собирался установить в квартире Павлова.

Вернувшись домой, он переоделся. Выбрал черный свитер с высоким воротом, слишком теплый для середины августа, и потертые джинсы. Кроме этого, он надел очки с линзами без диоптрий в толстой роговой оправе. Бросил кое-какие вещи в потертый старомодный кожаный чемодан, который когда-то принадлежал Мартине, и поехал обратно в маленький отель «У парка».

– Меня зовут Фред Вольфенбергер. Возможно, вы меня помните, – представился он фальшивым именем молодой женщине на ресепшене. Как и ожидалось, на лице женщины отразилась растерянность.

– Вы останавливались у нас раньше?

– «Тоска альбатроса». Или, может быть, «Ночь, когда воет шакал». Ну же!

Бедная женщина отчаянно пыталась угадать, кто же стоит перед ней.

– Мне очень жаль, но…

– Ничего страшного, не все любят читать. Я писатель.

– Вот оно что. Да, вы знаете, я в основном читаю романы про любовь… Как долго вы пробудете в Гамбурге?

– Я живу в Гамбурге.

– Понятно. Вы пришли к кому-то в гости?

– Нет, мне нужен номер, тихий номер, и чтобы птицы не шумели. Птицы действуют мне на нервы.

Теперь молодая женщина была совершенно сбита с толку, как и предполагал Леннард. Роль привередливого писателя позволила бы ему находиться в номере столько, сколько ему нужно, не вызывая подозрений.

– На какой срок вы хотели бы снять номер?

– Пока не закончу. Я имею в виду, писать мою книгу. Знаете, мне всегда нужна смена обстановки, когда я пишу новую книгу. Новые условия – новые идеи.

– Понятно. Могу предложить вам отличный номер на третьем этаже, с видом на парк…

Леннард вложил в голос столько высокомерия, сколько, на его взгляд, было достаточно для писателя, одержимого успехом и поглощенного с собой.

– Милочка. Вам действительно стоит больше читать. Чтение тренирует клетки вашего мозга.

– Простите?

– Я же вам ясно дал понять, что ненавижу птичий гам. Ничто так не мешает сконцентрироваться с утра, как пение дроздов за окном.

– Да, да, конечно, номер с окнами на улицу. Или машины вам тоже помешают? Это улица с односторонним движением, но…

– Нет, машины не проблема. Я вырос в доме у четырехполосной магистрали. Машины не чирикают. Они издают ровный, негромкий шум, который обычно успокаивает меня.

В отеле не оказалось лифта, но в номере было довольно уютно: голубые обои с тонким рисунком, старинная металлическая кровать и современная ванная комната со всеми удобствами. Перед окном стоял небольшой стол, на который Леннард положил ноутбук (отсюда ему будет легко наблюдать за входом в дом Павлова). Он дождался двух часов и лишь тогда отправился в квартиру объекта.

В это время дня обычно на улице меньше всего людей. Допотопный замок на двери в подъезд он вскрыл с первого раза. А вот с дверью в квартиру пришлось немного повозиться и использовать специальный инструмент, не оставляющий следов. То, что он делал, конечно, было незаконно. Проникновение в квартиру объекта считалось исключительной ситуацией даже по меркам Treidel Security, к которой обращались лишь тогда, когда были уверены, что человек, за которым следят, не станет выдвигать обвинения, если этот факт вскроется. В случае с Павловым этот риск был невелик. Он не стал бы предпринимать действий против своего работодателя, даже если бы тот не доверял ему. В его работе это было в порядке вещей. Кроме того, вряд ли у него хватило бы смелости открыто признать, что он не может защитить от несанкционированного проникновения и прослушки даже собственное жилье.

Квартира Павлова была обставлена по последней моде. На стенах висели гравюры с автографами художника. Насколько Леннард мог судить о живописи, особой художественной ценности они не представляли и использовались просто для украшения. В одной из комнат он нашел скамью для гребли, гимнастический коврик и стойку с гантелями разного веса. На полке стояла коллекция трофеев. До начала службы в элитном подразделении GSG9 Павлов был чемпионом Федеральной земли Берлин по спортивной гимнастике. После службы в спецназе он поработал в охранной компании и два года назад перешел в Always Online.

Большая кровать была застелена мятым черным сатиновым постельным бельем. В целом квартира выглядела весьма неуютно. Видимо, Павлов проводил здесь меньше времени, чем в гостиничных номерах, в которых останавливался, когда сопровождал шефа в деловых поездках. Леннард вмонтировал камеры в потолочные светильники в спальне и гостиной и установил микрофоны в некоторых розетках и выключателях. Если бы Павлов принялся искать их с помощью соответствующего оборудования, то нашел бы очень быстро. Такое оборудование у него в компании, безусловно, имелось. Но Леннард почему-то был уверен, что Павлов пока не подозревает, что за ним могут следить. Ну а если и подозревает, то факт, что он станет искать «жучки», сам по себе будет говорить о многом.

Спустя полчаса Паули закончил работу и тщательно удалил все следы своего присутствия. Еще какое-то время он прислушивался у двери, пока не убедился, что никто не засечет его на лестничной клетке. После этого он вышел из квартиры и запер ее, позаботившись о том, чтобы дважды повернуть ключ в замке, как это делал Павлов.

Он вернулся в гостиничный номер и включил систему, установленную на ноутбуке. Мини-камеры были настроены как надо – он мог обозревать сверху почти всю квартиру. Микрофоны тоже работали без помех. Теперь оставалось только ждать.

48

Командир отряда поднял руку.

Бернд Клауке напрягся, бросил быстрый взгляд на коллег, которые, одетые в одинаковые черные кевларовые пуленепробиваемые костюмы, притаились на лестничной клетке. Их лица скрывали горнолыжные маски. Он откинул козырек шлема, снял с предохранителя пистолет-пулемет Heckler & Koch MP5 и подал сигнал: большой палец вверх. Наконец-то его день настал! Сердце в груди забилось сильнее. После двух лет рутины он получил то самое единственное задание, которое действительно имело значение. Именно ради этого дня он прошел тщательный отбор в спецназ Государственного управления уголовной полиции. Они возьмут этих гребаных террористов за яйца!

– Вперед! – раздался голос командира.

Взрывчатка на дверной коробке сработала оглушительно громко. Клауке отвернулся. В тот же миг полутьму озарила яркая вспышка: это взорвалась светошумовая граната.

Они ворвались в квартиру. Раздались возбужденные возгласы на арабском языке. В этих воплях не слышалось ни страха, ни удивления. Застигнутые врасплох преступники так не кричат. Нет, это больше напоминало боевой клич, отданный и многократно повторенный приказ.

Затем послышались выстрелы. Как и было условлено на инструктаже, Клауке распахнул дверь в ванную, которая находилась с правой стороны небольшого коридора. Держа оружие наготове, он осмотрел помещение. Пусто. Еще выстрелы. Крик. Судя по всему, им не удалось застать террористов врасплох. Возможно, несмотря на все меры предосторожности, подготовку спецназа к штурму они заметили. Или обратили внимание, что с улиц этой обычно оживленной части старого Кельна вдруг куда-то исчезли все туристы.

Командир отряда и прикрывавший его боец, опустившись на колено у сорванной с петель двери гостиной, дали две очереди вглубь комнаты. Клауке смог увидеть лишь торчащие ноги одного из подозреваемых в войлочных тапочках. Тот лежал на полу и, вероятно, был уже мертв. Раздался крик на арабском, затем из гостиной через дверной проем что-то вылетело в коридор.

– В укрытие! – скомандовал старший.

Клауке бросился в ванную. В тот же момент раздался оглушительный взрыв. Казалось, что пол в квартире рванулся вверх. Карниз над ванной, к которому крепилась душевая занавеска, упал. Со стен посыпалась штукатурка. Эти ублюдки швыряли гранаты! Клауке поднялся на ноги и выглянул из ванной. Маленькая прихожая была полностью разгромлена, небольшой комод загорелся. Командир отряда неподвижно лежал на полу. Прикрывавший его боец был тяжело ранен в конечности и истекал кровью. Еще один спецназовец лежал, привалившись к стене. Четвертый залег в коридоре и лихорадочно твердил что-то в рацию.

Дерьмо! Они ожидали сопротивления, но не партизанской войны в центре Кельна! Из гостиной доносилась арабская речь. Ублюдки подходили ближе. Сквозь дым и пыль от взрыва он мог видеть только их силуэты. Преступников было двое. Один из них прихрамывал.

Клауке не колебался. Он прицелился в левого террориста, дал очередь и сместился вправо. Один готов. Второй также оказался не слишком проворным. Пуля угодила ему в ногу. Споткнувшись, он упал в центр комнаты, на труп в войлочных тапочках. Клауке не стал ждать, пока тот обернется, достанет пистолет и выстрелит. Он всадил пулю иноверцу в спину. Это уже была не обычная полицейская операция, а настоящая война. И, судя по всему, он остался единственным, кто еще был в состоянии сражаться, не считая Майка Дайхмана, который все еще переговаривался с командованием по рации.

Клауке знал, что разумнее было бы дождаться подкрепления. В конце концов, террористам некуда бежать, и сопротивляться до бесконечности они не смогут. В случае необходимости можно использовать слезоточивый газ и более жесткие средства. Не было смысла рисковать и лезть под пули. Видимо, командование отдаст приказ к отступлению. Но что-то тянуло его вперед. Возможно, предчувствие, интуиция подсказывали ему, что назревает катастрофа. Конечно, никто не говорил ему, имеют ли арабы отношение к Карлсруэ. Он понятия не имел, каковы результаты расследования, что удалось накопать на них земельной уголовной полиции, «федералам» или Службе защиты Конституции. Но то, что эти свиньи хорошо вооружены и способны оказать яростное сопротивление, было очевидно. Мрачное удовлетворение наполнило его при мысли, что он будет одним из тех, кто отправит их в ад.

В гостиной было тихо. Клауке не знал точно, сколько арабов еще засело в квартире. Трое были мертвы, но вполне возможно, что в гостиной или смежной с ней комнате засела еще парочка террористов. Он не обращал внимания на сигналы, которые подавал ему Дайхман, и на стоны раненых. Ему не нравилось это внезапное затишье. Очень не нравилось.

Он подобрался к дверному проему и посмотрел из-за угла. На полу лежали три убитых араба, двоих из которых застрелил он. Всю немногочисленную мебель разнесло в щепки. Дверь в соседнюю комнату была приоткрыта. Стараясь вести себя как можно тише, Клаук подошел к двери и заглянул внутрь. Возможно, когда-то эта комната действительно была спальней, судя по паре матрасов и одеялам. Но в остальном она больше походила на лабораторию. Кроме пола, заставленного канистрами и бочками, на деревянном столе можно было разглядеть бутылки и мензурки, огнетушитель, паяльник, различные аппараты с торчащими из них проводами. Среди канистр стоял араб. В руках у него была граната с длинной рукоятью. Клауке ворвался в комнату.

– Руки вверх! – крикнул он.

Араб не двигался. Он был молод, возможно, ему еще не исполнилось восемнадцати, и его борода больше напоминала тонкий пух. Но в глазах стояла яростная решимость, и главное – в них не было страха!

– Я сказал, руки на голову!

Араб ничего не ответил. Он просто выдернул чеку и бросил гранату на пол, к канистрам. Клауке изо всех сил рванулся назад, но было уже поздно. Взрывная волна швырнула его на пол, и мир в глазах потемнел. Боли он не почувствовал.

49

Леннарда разбудил звуковой сигнал, который подавал ноутбук. Камеры в квартире зафиксировали какое-то движение. Он потянулся и сел за стол. Это Павлов просто отправился в ванную. Вчера вечером он вернулся домой примерно в половине восьмого. Сделал гимнастику и немного потренировался с гантелями, затем поставил пиццу в духовку, сел перед телевизором и стал смотреть американский криминальный триллер. Если Павлов и был замешан в чем-то незаконном, то прошлой ночью у него явно был выходной, или же он оказался слишком умен, чтобы заниматься этим из своей квартиры.

Пока Павлов принимал душ, Леннард успел одеться. Он проследил за тем, как его объект завтракает хлопьями и тостами и выходит из квартиры. Леннард последовал за ним. Павлов не отправился в главный офис Always Online, который размещался в здании бывшего завода в Альтоне, а поехал на запад. Он добрался до роскошного поместья Бенца на Эльбхаусзее и припарковал свой BMW у гаража на подъездной дороге к участку. Дверь ему открыла стройная женщина. Леннард сразу узнал ее по тому, как она зачесала назад длинные рыжие волосы. Хотя казалось невероятным, почти сюрреалистичным, что он снова увидит ее здесь, да еще в таком месте, сомнений быть не могло: Ева.

С их последней встречи прошло более двадцати лет. Он был безумно влюблен в нее, как и большинство мальчиков в его классе. Она и тогда была красавицей, а позже сделала карьеру модели. Теперь он вспомнил, что несколько лет назад случайно увидел ее на обложке журнала в газетном киоске. «Модель и миллиардер» – такой или примерно такой был заголовок. Поскольку Леннард не интересовался жизнью красивых и богатых, если только они не были его «подопечными», то тогда так и не узнал, что этим счастливчиком оказался не кто иной, как Хайнер Бенц. Он никогда не думал, что снова увидит Еву.

Она пригласила Павлова войти. Все в ней – и выражение лица, и жестикуляция – говорило о том, что она рада видеть начальника службы безопасности своего мужа. Было видно, что они «на короткой ноге». Сообразив, что торчит перед домом уже слишком долго и это может вызвать подозрение, Леннард повернул ключ зажигания. Сначала он планировал какое-то время понаблюдать за домом, посмотреть, выйдет ли Павлов один. Но теперь риск был слишком велик (если он не ошибался, Ева мельком глянула в его сторону). Вряд ли она узнала его после стольких лет, да еще и на таком расстоянии, но возможно, она запомнила серый «гольф», который остановился перед ее домом.

Поэтому Леннард решил вернуться в отель, чтобы навести в интернете справки о Хайнере и Еве Бенц.

По радио в автомобиле сообщали о неудачной полицейской операции против террористической ячейки в центре Кельна. Он сделал громче. Террористы взорвали самодельную бомбу прямо в квартире. Дом сгорел дотла. Четыре араба, пять полицейских и три случайных прохожих погибли, еще двенадцать человек получили ранения, в том числе серьезные. Федеральный министр внутренних дел сделал официальное заявление. Он выразил сожаление по поводу трагического инцидента и принес соболезнования родственникам погибших. По его словам, террористы причинили невообразимые страдания всему немецкому обществу, но теперь теракт в Карлсруэ наконец-то был раскрыт. Все убитые входили в группировку разыскиваемого по всему миру террориста Нарива Ондомара, который в письме взял на себя ответственность за взрыв в Карлсруэ. У федерального генерального прокурора были неопровержимые доказательства, что нападение готовилось из кельнской квартиры. Трое исполнителей были застрелены спецназом, один погиб при взрыве, лишь их сообщнику удалось ускользнуть. Министр выразил благодарность за сотрудничество спецслужбам сопредельных государств. Леннард должен был бы почувствовать облегчение, возможно, даже некоторое удовлетворение, несмотря на то что погибло еще больше невинных людей: нападение на Карлсруэ было раскрыто, виновные понесли заслуженное наказание. Смерть его сына наконец-то была отомщена.

Но его интуиция восставала против официальной версии. Все выглядело как-то слишком гладко. Четыре террориста подохли, но организация, в которую они входили, все еще существовала. Предположительно, Ондомар до сих пор скрывался где-то на границе между Афганистаном и Пакистаном.

Если погибшие действительно участвовали в нападении, то они, несомненно, были фанатиками, которые не ведали, что творят. Они могли привезти бомбу в Карлсруэ и взорвать ее, но не они приобрели ее и ввезли контрабандой в Германию. Ни одна маленькая обособленная ячейка не смогла бы спланировать такую атаку. Для доставки атомной бомбы в Германию требовалась сложная логистика. Настоящие виновники этой трагедии до сих пор разгуливают на свободе. От этой мысли Леннарда окатило горячей волной гнева. Если официальные лица надеются откупиться от родственников жертв такой откровенной липой, это – позор!

С другой стороны, выступление министра внутренних дел, возможно, было лишь отвлекающим маневром. Не исключено, что они хотели усыпить бдительность настоящих преступников, пока Федеральная криминальная полиция идет по их следу. Леннард заставил себя не думать об этом. Выяснять, кто стоял за атакой, было выше его возможностей. Лучше было сосредоточиться на работе.

В интернете он собрал тонны информации и фотографий Евы Бенц. Ведь она была топ-моделью, и у нее по-прежнему было много поклонников, даже если после свадьбы их число поубавилось. Ходили слухи, что Ева снималась в порно, и Леннард даже нашел сайт, где за десять долларов можно было посмотреть фильм с якобы ее участием. Он избавил себя от сомнительного удовольствия – фильм наверняка был подделкой. Даже если карьера Евы не всегда шла в гору, он не верил, что она могла пасть так низко.

Google выдал много любопытной информации и о Хайнере Бенце. Его компания сильно упала в цене после теракта, но Бенц уже однажды пережил крах «новой экономики», и большинство экспертов сходилось во мнении, что он выйдет из кризиса сильнее, чем прежде, если, конечно, Always Online не поглотит кто-нибудь из конкурентов. Судя по всему, его активы по-прежнему представляли интерес. Но Бенц был известен своей хитростью и изворотливостью. Он прекрасно знал, как ему защищаться от врагов, и в решающий момент часто удивлял всех нестандартными шагами или неожиданными альянсами.

Леннард, который не слишком хорошо разбирался в бизнесе, внимательно читал все, что ему попадалось. По крайней мере, в этом можно было найти подсказки относительно того, откуда могла исходить угроза промышленного шпионажа или манипуляций. Из конкурентов, которые могли быть заинтересованы в поглощении, назывались одна немецкая, одна американская и одна итальянская компания. В одной из статей говорилось о том, что Бенц смог привлечь дружественного российского миллиардера в качестве так называемого Белого Рыцаря – инвестора, который с согласия Бенца выкупил значительную часть акций и тем самым предотвратил враждебное поглощение, как Белый Рыцарь из сказки. Около полудня Леннард сделал перерыв, чтобы сходить на кладбище. Хотя вчерашние розы, конечно, еще не успели увянуть, он снова заехал в маленький цветочный магазин. Увидев его, Фабьен Бергер просияла.

– Здравствуйте, герр Паули! Вам как вчера?

Он кивнул. Она собрала букет. Что-то внутри подсказывало ему, что перед тем, как попрощаться, нужно сказать какие-то слова, но какие именно, он не знал. Фабьен застенчиво улыбнулась.

– Герр Паули, возможно, вы бы не отказались заглянуть сегодня к нам на чашку кофе? Макс часто про вас спрашивает. И я была бы очень рада!

Леннард слегка испугался.

– Я бы с радостью, но…

– Возможно, это немного неожиданно… Если вы не можете, никаких проблем.

– Нет-нет, что вы, – заверил ее Паули. – Я смогу.

В ее глазах он прочел облегчение.

– Вот и прекрасно! Как насчет трех?

Леннард непроизвольно бросил взгляд на часы Бена, которые всегда показывали три минуты шестого.

– Не подскажете, который сейчас час?

Она взглянула на него с удивлением.

– У вас остановились часы?

Он кивнул.

– Это часы моего сына, они остановились, когда…

– О!

Фабьен изменилась в лице.

– Простите, я не знала… Как глупо получилось…

– Нет, нет, совсем не глупо!

Внезапно в ее карих глазах блеснули слезы. Она моргнула, но тут же вспомнила о его вопросе.

– Сейчас – почти час. Макс вот-вот придет из школы.

– Хорошо. Тогда до встречи.

– Герр Паули!

Он обернулся.

– Да?

– Ваши цветы!

– Да, конечно.

Густо покраснев, он вышел из магазина. Никогда с ним не было такого, чтобы он оставлял на кассе свои покупки. Он понял, что минуту назад назначил первое за последние двадцать лет свидание. С легкой дрожью в коленях он сел машину и поехал на кладбище.

Леннард всегда был рациональным человеком. Он никогда не верил в загробную жизнь и не задумывался о значении смерти, но теперь ему было наплевать, во что он там верил раньше. В мыслях он обратился к Бену, рассказал ему о свидании, и сын, казалось, был рад этому. На душе стало легко и спокойно. Паули пообедал в столовой и поехал домой.

По дороге он вспомнил, что не купил ничего для Фабьен. Было странно дарить цветы девушке, которая их продает. Но на другие варианты у него не было ни времени, ни фантазии. Поэтому Леннард снова остановился у цветочного магазина.

– Вы случайно не знаете, какие цветы больше всего нравятся вашей коллеге Фабьен Бергер? – поинтересовался он у пожилой круглолицей женщины (очевидно, это была хозяйка магазина).

– Фабьен? Тюльпаны, – без промедления ответила та.

– Тюльпаны? Так они же цветут весной.

– Да, но в наши дни их можно купить круглый год. Хотите, сделаю вам шикарный букет?

– Да, будьте добры.

Женщина расплылась в широкой улыбке:

– Думаю, Фабьен давно уже не дарили цветов. Вот она обрадуется!

Ровно в три он позвонил в дверь. Ему открыл Макс.

– Привет, Леннард! Мамочка, смотри, Леннард принес цветы!

Фабьен вышла из кухни.

– Здравствуйте, герр Паули. О, тюльпаны! Мои любимые!

– Ваша коллега сказала, что они вам понравятся.

Фабьен засияла.

– Проходите.

Его встретил аромат только что сваренного кофе и свежей выпечки. Вдруг Леннарду показалось, что сейчас он увидит Мартину и Бена, сидящих за праздничным столом. Он остановился и покачнулся.

– Что такое? Вам нездоровится?

Леннард выдавил из себя улыбку.

– Нет… Просто этот запах… Он мне кое-что напомнил.

Фабьен Бергер заволновалась.

– Пирог простоял в духовке слишком долго, но…

– Да нет, запах чудесный! Я просто уже много лет не вдыхал аромата только что испеченного пирога! Это навевает воспоминания. Прекрасные, но немного болезненные воспоминания.

– Я понимаю, о чем вы.

На мгновение она посерьезнела, но затем улыбнулась.

– Макс очень хотел вас увидеть.

– Ему я тоже кое-что принес.

– Мне? Что?

Леннард протянул небольшой сверток, который он за неимением оберточной бумаги упаковал в алюминиевую фольгу. Макс развернул ее. Внутри была синяя пластмассовая коробка.

– Открой, – сказал Леннард.

Макс открыл и заглянул внутрь.

– Пусто! – недоуменно воскликнул он.

– Теперь закрой ее и отдай мне!

Мальчик исполнил просьбу.

– А теперь повторяй за мной: Фокус-покус, абракадабра, коробка, коробка, покажи свой секрет!

– Фокус-покус, абракадабра, коробка, коробка, покажи свой секрет! – серьезным голосом повторил Макс.

Леннард снова протянул ему коробку.

– Открывай!

Когда Макс открыл коробку, внутри лежал лепесток красной розы. От удивления он открыл рот.

– Ого! – воскликнул он. – Как ты это сделал?

– Это волшебная шкатулка. Она принадлежала моему сыну Бену. Когда он был твоего возраста, он показывал нам фокусы. Я нашел ее на днях, когда наводил порядок.

Бергер заметно встревожилась.

– Это очень мило с вашей стороны, но мы не можем это принять.

Леннард поднял на нее глаза.

– Эта коробка десять лет пылилась в углу моей квартиры. За все время она не принесла радости никому и в первую очередь мне. Я бы хотел, чтобы ваш сын играл с ней и получал от игры такое же удовольствие, как когда-то Бен. Это – лучшее, что я могу с ней сделать. Уверен, Бен был бы не против.

На мгновение Бергер лишилась дара речи. Он лишь молча кивнула.

– Спасибо! – закричал Макс, – Большое спасибо! Покажешь мне, как она работает?

– Очень просто. У шкатулки – два выдвижных ящика, вложенных один в другой. Видишь, задняя стенка отодвигается, вот так. Когда стенка на месте, ты вытаскиваешь самый нижний, пустой ящик, если же ее отодвинуть, то можно вытащить внутренний ящик с сюрпризом.

– Круто! Прямо как у фокусника по телеку! Когда ребята в моем классе это увидят…

– Тогда я, может быть, смогу усадить всех за стол… – напомнила о себе Фабьен Бергер.

На столе в гостиной стояли кофе, пирог и какао для Макса. Пирог с яблоками получился немного суховатым, но Леннарду казалось, что он давно не ел ничего вкуснее. Воспоминания о счастливых днях удивительным образом смешивались с реальностью, вызывая у него странное ощущение, что он вернулся домой после долгого отсутствия.

– Может, сыграем в «Монополию»? – спросил Макс, съев два больших куска торта.

– Думаю, герру Паули сейчас некогда играть с тобой в «Монополию», – сказала ему мать.

– Ну пожалуйста, совсем немножко.

Глаза Фабьен вспыхнули сердитым огнем, дав понять, что при всей своей кротости она может, если нужно, показать характер.

– Я сказала, нет. Ступай в комнату и поиграй в приставку!

Она повернулась к Леннарду.

– Я пытаюсь воспитывать мальчика, но в одиночку это не всегда легко.

– А что его отец? – ляпнул Леннард, не подумав, и чуть не завыл от своей бестактности.

Лицо Фабьен помрачнело, но она, кажется, не обиделась на него за этот вопрос. Убедившись, что дверь в комнату Макса закрыта, она сказала вполголоса.

– Я совершила ужасную ошибку. Я была счастлива в браке, но однажды слишком много выпила на дне рождения друга и потеряла над собой контроль. Сначала муж думал, что ребенок – его, но когда Максу было два года, во время планового осмотра врач сообщил мужу, что он бесплоден. Тогда-то он меня и бросил.

Она покачала головой.

– Йоханнес в сущности – неплохой человек, у него есть принципы.

– Простите, я не хотел.

– Ничего страшного. Я давно с этим разобралась.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– А что насчет вас? Хотите рассказать о своей семье?

Леннард призадумался. Хотел ли он этого? Хотел ли он выложить этой женщине всю трагедию своей жизни? Что-то внутри него подсказывало, что он должен сделать именно так. Он никогда и ни с кем не обсуждал этого раньше. Просто было не с кем. Он давно не общался с матерью, отец умер, у него не было братьев и сестер, а друзей он так и не завел. Его устраивало одиночество. Но теперь он осознал, что пришло время признаться в том, что он чувствовал, и снять с души груз, тяготивший его все эти годы.

– Я разрушил свою семью, – наконец выговорил он.

Она ждала.

– Я застрелил человека.

Она не вздрогнула, но не отвернулась. Ее лицо не выражало никаких эмоций. Огромные карие глаза излучали силу, которая и пугала его, и придавала ему сил.

– Я был офицером полиции. Мы преследовали растлителя детей. В конце концов я застукал его в спальне, где он развлекался вместе с дружками. На его кровати лежала связанная маленькая девочка. Он был богат и мог позволить себе лучших адвокатов. Жертвам пришлось бы вновь пережить страдания в зале суда. В конце концов, этого ублюдка выпустили бы из тюрьмы через несколько лет. Поэтому я просто застрелил его.

От нее не последовало никакого согласия, никакого «я бы тоже так поступила», как он часто слышал в свое время. Она просто хотела узнать, чем закончилась история.

– Я получил мягкий приговор. Все говорили, что у меня сдали нервы от стресса. Но все было не так. Я точно знал, что делаю. Я казнил его. Вместо того чтобы сделать свою работу и арестовать подонка, я сам выступил в роли судьи. Меня с позором выгнали со службы. С этого самого дня, вероятно, я стал невыносим для близких. Через полгода моя жена ушла от меня. Она забрала с собой сына, и я отпустил их обоих. Я думал, что ему будет лучше, если он больше никогда меня не увидит, если просто будет жить с новой семьей. Но… Но он…

На несколько секунд воцарилось молчание. Леннард сделал глубокий вдох. Ему нужно было это произнести во что бы то ни стало.

– Он ждал меня все эти десять лет. А я не приходил, даже не звонил ему на день рождения. Я предал его!

Какое-то время они просто сидели молча. Его посетило странное чувство облегчения, потому что он выговорился, и чувство стыда.

– Мне… Так жаль…

Фабьен ничего не сказала. Просто положила свою ладонь поверх его.

50

– Я же вам уже говорил, что это были не исламисты! Эти террористы в Кельне не имеют никакого отношения к нападению на Карлсруэ!

Харди Визнер откинулся на спинку кожаного дивана. В одной руке он держал коньяк, другой подпирал двойной подбородок. Он сколотил состояние на таких книгах, как «Ложь о высадке на Луну», «Тайна Розуэлла» и «Кем на самом деле был Иисус». От такого логично было ожидать этой флегматичной надменности. Коринна Фаллер уже однажды брала у него интервью для «Шика» и считала его напыщенным болваном, но в ее профессии подобные люди не были чем-то из ряда вон выходящим.

Однако Визнер не относился к полным идиотам, вроде «бегунов за смертью» или чудака из Франкфурта, который постоянно названивал ей и бормотал что-то о Нострадамусе и заговорах. Он был просто хитрым дельцом без малейших зачатков совести и, конечно, явно стремился нажиться на трагедии жертв Карлсруэ, используя для этого беспочвенные подозрения и абсурдные теории заговора.

– Кто же тогда? – спросила Фаллер.

– Просто спросите себя, кому выгодна эта атака, – ответил Визнер. – Исламистам? Может быть, немецким мусульманам? Правительствам Ирана или Пакистана? Не думаю!

Она кивнула. Визнер высказал дельную мысль, с которой можно было бы начать его новую книгу. С другой стороны, террористические атаки никогда не приносили особой пользы их исполнителям. Тем не менее теракты совершались регулярно.

– Как знать, может, мы имеем дело с религиозными фанатиками, – возразила она. – Трудно искать в их действиях какую-то логику.

Визнер слегка кивнул.

– Во-от, и они хотят, чтобы мы именно так думали.

– Кто, по-вашему, эти «они»?

– Милочка, если бы я сказал вам это сейчас, эти люди нашли бы способы и средства, чтобы помешать мне опубликовать мою книгу. Я бы, наверное, подверг себя большой опасности! Нет, пока она не появится в книжных магазинах, никаких комментариев.

Этот человек был богом маркетинга, и Фаллер пришлось с ним согласиться.

– Значит, вы утверждаете, что знаете о том, кто стоит за нападением, больше, чем секретные службы и Федеральное управление уголовной полиции?

– Нет же, напротив. Эти люди отлично осведомлены. Просто они не сообщают нам о том, что им известно. Если бы они это сделали, все фрагменты сложились бы в единую картинку.

– Фрагменты? Что еще за фрагменты?

– Гибель «Титаника». Убийство наследника австрийского престола Франца Фердинанда в 1914 году. Версальский договор. Приход Гитлера к власти. Пожар в Рейхстаге. Холокост. Якобы самоубийство Гитлера. Атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, когда исход войны уже давно был предрешен. Розуэлльский инцидент[9]. Кубинский ракетный кризис. Убийство Кеннеди. Уотергейт. RAF[10]. Дело Баршеля[11]. 11 сентября. А теперь – и Карлсруэ. Вы что думаете, что это все было случайностью? Нет, тут все намного серьезнее, чем вы способны себе представить.

– То есть вы утверждаете, что все эти события связаны между собой?

– Я не утверждаю. Я это знаю.

– И вы приведете в новой книге доказательства своей версии?

– Железобетонные, неопровержимые доказательства, милочка! – самодовольно усмехнулся Визнер.

Фаллер заставила себя прочитать одну из его последних книг, состоящую из искусной смеси доказанных фактов, полуправды, догадок и смелых выводов. Все это Визнер слепил в историю о секретной лунной базе американцев. Доказательствами в книге и не пахло. Но, похоже, его многочисленных поклонников это ничуть не беспокоило. Они относились к той породе людей, которые постоянно ищут, кого бы им обвинить в своих неудачах. Теории заговора, распространяемые Визнером, были для них манной небесной. Кроме того, он умел увлечь читателя.

– Не будете ли вы так любезны хотя бы намекнуть, почему официальное объяснение федерального министра внутренних дел не соответствует действительности?

– Конечно! Мы уже говорили о том, что эта атака принесла мало пользы тем, кто ее якобы совершил. Можно было бы еще добавить, что все, кто, как считается, был причастен к ней, убиты группой полицейского спецназа. Но вместо этого я хотел бы обратить внимание на самую важную деталь, которую на удивление мало обсуждают и которая явно опровергает исламистскую версию. А именно – на саму бомбу.

– Бомбу?

– Именно. Предположительно, ядерная бомба, которая была взорвана в Карлсруэ, поступила из Пакистана или Ирана, верно? Но нет ни малейших доказательств того, что Иран действительно способен создать ядерную бомбу. А у пакистанского правительства может быть несколько десятков ядерных боеголовок, но оно точно не заинтересовано в том, чтобы просто так, за здорово живешь, подарить их каким-то диким исламистам. Им самим нужен ядерный потенциал, чтобы сдерживать Индию. Бомба Карлсруэ, по мнению экспертов, была очень мощной. Ее взрывная сила предположительно составляла не менее полумиллиона тонн тротила. Ни Индия, ни Пакистан, ни уж тем более Иран не обладают оружием такой мощности. Бомба была явно не из исламской страны.

– Тогда откуда она?

– На этот вопрос можно ответить относительно легко. Из бывшего Советского Союза.

– Зачем русским уничтожать немецкий город?

– Речь, разумеется, не о российском правительстве. Но, видите ли, после окончания холодной войны, когда Советский Союз распался, ядерный арсенал русских оказался рассредоточен на огромной территории. Всего насчитывалось не менее 30 тысяч боеголовок, причем некоторые пришлись на республики, получившие независимость. Солдатам не платили, высокопоставленные офицеры дезертировали, шла бесконечная борьба за власть, коррупция и преступность были в порядке вещей. Вы действительно думаете, что в этом хаосе кто-то точно знал, где находятся все эти бомбы? Предположительно, многие из этих вооружений были уничтожены в соответствии с соглашениями о разоружении СНВ. Но никто не может этого гарантировать со стопроцентной уверенностью. Я не сомневаюсь, что некоторые бомбы попали в руки русской мафии. Значит, можно запросто приобрести одну из них на черном рынке, были бы деньги.

Фаллер была вынуждена признать, что соображения Визнера не лишены оснований. Если возможность нелегального приобретения ядерных бомб действительно существует, круг подозреваемых расширяется. И еще он был прав в том, что меньше всего от нападения на Карлсруэ выиграли мусульмане.

– Но зачем министру иностранных дел обманывать общество? Рано или поздно правда выйдет наружу!

Визнер самодовольно улыбнулся: было заметно, что Фаллер заинтересовала его версия.

– Зрите в корень! Вы не поверите, сколько всего скрывают от нас наши избранники! Помните проблемы, возникшие с компьютерными сетями два года назад, когда системы по всему миру внезапно вышли из строя? А аварию на борту МКС?

Фаллер помнила. Из-за всей неразберихи «Шик» тогда вышел на два дня позже.

– Это же был компьютерный вирус, да?

– Точно! Но какой! В новой книге «Проблема Пандоры», которая поступила в продажу в прошлый четверг, я привожу доказательства, что виновником возникших тогда проблем был искусственный интеллект. Программа, чьи возможности превосходят человеческие. Очень опасная программа. Я также доказываю, что этот интеллект существует и наше правительство с ним заодно.

Это вернуло Фаллер с небес на землю. Искусственный интеллект? Да ладно! А федеральный канцлер, видимо, – агент марсиан? Этот Визнер был явно не в себе, если действительно верил хоть одному слову из того, что только что ей сказал. Пора было закругляться с интервью.

Она выключила диктофон и встала.

– Герр Визнер, большое спасибо за интересную беседу.

Он тоже поднялся с дивана.

– Вижу, что вы мне не верите, фрау Фаллер. Я вас понимаю. Правду иногда трудно принять.

Коринна ничего на это не ответила.

51

Леннард разглядывал лежавшие на его руке тонкие смуглые пальцы Фабьен. Это прикосновение он чувствовал всем телом и в то же время не мог понять, что выражало ее милое лицо: одну лишь жалость или помимо жалости в нем было что-то еще? Рядом с ней он ощутил непреодолимое желание опекать, доверять, быть ближе. Но когда осознал это, то испугался.

– Думаю, мне пора.

Она не стала возражать.

У двери он обернулся к ней.

– Спасибо за пирог.

– Не за что, – ответила она с лучезарной улыбкой.

Что-то удерживало его на месте. У него хватило сил подняться с дивана и выйти из комнаты. И вот теперь он стоял на пороге, смотрел на нее и не двигался. Неловкая пауза затянулась.

– Я… – начал он, не имея ни малейшего представления, что скажет дальше.

Фабьен по-прежнему молчала, не отводя от него глаз. Его ноги точно вросли в коврик, лежавший на пороге. Это было похоже на сказочное заклятие. И существовал лишь один способ его снять. Он наклонился вперед и впился губами в ее губы. Их точно пронзил электрический разряд. Когда они оторвались друг от друга, Леннард почувствовал, что только что побывал в другом мире. Как будто его забросило через портал в параллельную вселенную, где все было другим – свет, земля под ногами, воздух, который он жадно глотал пересохшими губами.

Она не улыбалась.

– Я вернусь, – закончил он свое предложение. Ноги снова начали повиноваться ему, и он ушел.

Когда Леннард садился в машину, его посетили первые сомнения. Действительно ли она откликнулась на его поцелуй, или просто была слишком удивлена, чтобы сопротивляться? Может быть, она просто не хотела причинить ему новую боль? Может быть, это из жалости она позволила ему приблизиться? Ужасная мысль. А если все серьезно? Если они вот-вот влюбятся друг в друга? Способен ли он на серьезные отношения после всего, что произошло? Сможет ли он быть рядом с ней? Не разочарует ли он ее в итоге, как разочаровал Мартину и Бена? Он отбросил сомнения и уцепился за новое чувство надежды, как за край обрыва. В сущности, что он теряет? Паули не ожидал, что ему выпадет еще один шанс. Но он достаточно хорошо знал жизнь, чтобы понимать: нельзя легкомысленно разбрасываться такими шансами.

Добравшись до отеля, Леннард открыл ноутбук. Прибор записывал все, что происходило в квартире Павлова во время его отсутствия. И поскольку хозяина не было дома, то, к сожалению, «улов» был скудным. Программа записи автоматически включалась на моментах, когда происходили значительные изменения в изображении и звуке. Дважды звонил телефон, но звонивший не оставил сообщения на автоответчике. Вот, собственно говоря, и все события. Леннард смотрел с высоты своего окна на пустую квартиру и жалел, что это квартира Павлова, а не Фабьен.

Нет, с этим было покончено. Он больше не хотел наблюдать, ему хотелось участвовать. Смотреть на нее не через объектив фотокамеры, а глаза в глаза. Не просто видеть самому, но и быть увиденным. Как он мог так облажаться? Его задание в этот момент утратило для него всякий смысл, как и вопрос, был ли верен Павлов своему шефу. Что он здесь делает, сидя и таращась в ноутбук, который показывает ему статичные изображения интерьеров чужой квартиры? Ведь система может вести запись самостоятельно. Так почему он не там, где хочет быть всем сердцем?

Остаточное чувство долга не позволило ему сразу же прыгнуть в машину и вернуться к Фабьен. В конце концов, ему платили за работу, и предавать доверие своего начальства он не хотел. В компании Treidel Security не было учета трудозатрат. Сотрудники сами записывали свои рабочие часы и получали соответствующую оплату. До сих пор, по крайней мере, Леннард не замечал, чтобы его проверяли. Но было еще что-то, что удерживало его: чувство, что он слишком торопится. Он долгое время скитался в знойной пустыне, пока не вышел к оазису с родником. Как бы ни манила его чистая освежающая вода, выпив ее слишком много за раз, можно было встретить мучительную смерть. Так что пить следовало медленно, небольшими глотками.

Павлов вернулся домой около половины седьмого. Он поужинал салатом и бутербродом с сыром. Затем сделал несколько силовых упражнений, которые, казалось, легко давались его тренированному телу, и, наконец, сел перед телевизором с бокалом красного вина смотреть международный футбольный матч.

В районе девяти Леннард уже окончательно извелся. Он должен был ее увидеть. Должен был убедиться, что это действительно случилось, что он все еще находится в этом новом, удивительном мире, что портал в другое измерение не исчез, а его самого не выбросило обратно в бесплодную пустыню его предыдущей жизни. Телефонный звонок не решил бы проблему. Голос в телефонной трубке мог лгать, глаза же лгать не могли. Он бросил последний взгляд на Павлова, который удобно устроился в кресле и не был похож на человека, который замышлял в этот вечер что-то серьезное вроде тайных махинаций за спиной у собственного начальства. Программа сама справится с наблюдением.

Вскоре запыхавшийся, с нервной дрожью в коленях, Леннард стоял перед ее дверью. Он колебался. Не выставит ли он себя сейчас полным болваном? А что он ответит, если она, грозно нахмурив брови, спросит, что он делает здесь в такой час? Он нажал на кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. Глаза Фабьен радостно сияли.

– Ты опоздал, – сказала она. – Лазанья уже остыла.

– Извини, было много дел.

Она засмеялась и быстро поцеловала его.

На столе горели свечи. По центру стоял его букет цветов.

– Макс сегодня ночует у Ивонны – сообщила она. Леннард уже не удивлялся. Он просто позволил себе плыть по течению. Они ели, пили красное вино, смеялись, как будто были знакомы много лет.

– А как ты поняла, что я вернусь? – спросил он, помогая ей загрузить посуду в посудомоечную машину.

– Так ты же сам сказал.

Он не нашелся, что на это ответить. Нечасто его ловили на слове. Да он и сам не слишком полагался на собственные слова. Фабьен серьезно посмотрела на него своими темными глазами.

– Леннард? Можешь пообещать мне кое-что?

– Что?

– Пожалуйста, никогда не говори мне того, чего на самом деле не думаешь. Пообещай всегда быть со мной честным и открытым.

Он улыбнулся.

– Обещаю.

Она подарила ему долгий поцелуй.

Внутри него пробудилось желание, но он подавил его. Некуда спешить.

– Мне нужно идти.

Она кивнула.

– Завтра придешь?

– Пока не знаю. Я должен проследить за одним типом в конце рабочего дня. Возможно, придется задержаться. Будем на связи.

52

Людгер Фрайманн вошел в комнату.

– Ну что, Герд, как дела, ждешь не дождешься, а?

Герд отвел взгляд от сада виллы, который утопал в свете заходящего солнца. Озеро за ним казалось сгустком вулканической лавы. Он обернулся, и его рот расплылся в широкой улыбке. Прихрамывая на двух костылях, он подошел к новому другу. Он очень гордился тем, что председатель Партии немецкого народа был с ним на «ты», и с трудом верил в такой поворот судьбы. Герд был уверен, что обречен, но после лечения здесь, на вилле доктора Адама, ему стало намного лучше. Хотя он до сих пор плохо держался на ногах, боли почти полностью ушли и дышать стало легче. Инъекции, которые сделал ему доктор Адам, наполнили его желанием жить, чего он не испытывал после катастрофы.

– Дела нормально, – ответил он. – Я работаю над речью.

– Я могу послушать?

– Конечно.

Герд достал два листка бумаги и начал читать их вслух. Его голос слегка дрожал.

– Дамы и господа, для меня большая честь выступать сегодня перед вами…

Людгер молча слушал вступление. Примерно на десятом предложении он перебил Герда.

– Слушай, не сердись, но так не пойдет. Люди не хотят, чтобы им читали лекции, они хотят, чтобы ты увлек их своей речью.

– Но ты же сам просил меня рассказать все как есть! – возмутился Герд.

– Да, но не так же. «Потом мы пошли туда, потом мы сделали то. Потом я лежал и ждал, бла-бла-бла…» Разве так говорят герои?! Нет, люди должны почувствовать то, через что прошел ты и твои товарищи! Они должны ощутить тот же гнев, который переполняет твое сердце!

– Но я просто…

– Слушай, мы вместе сядем и перепишем речь.

– Но…

– Никаких «но». Разве ты не понимаешь, насколько важно для нас это мероприятие? Тебя покажут по телевизору! Вся страна услышит твои слова!

Он примирительно улыбнулся.

– Поверь, я знаю, как писать речи, – я занимаюсь этим уже много лет. Вместе мы составим текст, который поразит их всех! Идет?

Герд кивнул. (А что он еще мог?) В конце концов, это Людгер сделал так, что ему оказывают здесь самую лучшую медицинскую помощь. Он в долгу перед ним.

Размашистым почерком Людгер набросал на листе бумаги их совместную речь, состоявшую всего из нескольких предложений. Все это время Герд внимательно за ним наблюдал. Спустя десять минут дело было сделано. Председатель Партии немецкого народа протянул лист Герду. Герд прочитал и вздохнул.

– Что скажешь, как думаешь, сможешь донести это до людей?

– Думаю, да.

– Отлично!

Людгер улыбнулся и легонько похлопал Герда по плечу.

В этот момент вошла фрау Пальман, личная ассистентка Людгера.

– Герр Бенц уже здесь. Я пригласила его в каминный зал.

– Хорошо, я иду.

Он встал и направился вслед за ней. Но в дверях неожиданно остановился и оглянулся, как будто его осенила какая-то идея.

– Хайнер Бенц – очень важный и влиятельный человек. Возможно, было бы неплохо познакомить тебя с ним.

– Это тот, который миллиардер?

Герд только начинал учиться на деловом администрировании и встречал это имя в нескольких статьях деловых газет. Бенц считался одним из эталонных представителей немецкого бизнеса. Взволнованный Герд поковылял за Людгером. В каминном зале их ждал высокий широкоплечий мужчина с вьющимися волосами.

– Герр Бенц, я хотел бы представить вам Герда Везеля, который выжил в катастрофе благодаря своему мужеству, – сказал Людгер. – Герд, это – Хайнер Бенц. Его интересует, как мы отстаиваем интересы жертв трагедии.

Бенц осторожно пожал руку Герда, словно боясь, что тот может сломать ему кости, хотя, учитывая нынешнее состояние парня, это было маловероятно.

– Приятно познакомиться с вами, герр Везель. Я уже прочитал несколько статей о вас и ваших друзьях.

– Давайте присядем, – предложил Людгер. – И герр Везель расскажет нам о своих приключениях чуть подробнее.

Он налил Бенцу и себе немного выдержанного коньяка. Для Герда был приготовлен стакан воды. Герд отодвинулся как можно дальше от пылающего камина. «Приключения»! Ему совсем не понравилось это выражение. Но он начал рассказывать свою историю.

Сначала слова давались его с трудом, но, уловив на лице Бенца искреннее сочувствие и интерес к своей судьбе, он воодушевился, и его речь стала более уверенной. Когда он рассказывал о гибели друзей, на его глаза навернулись слезы.

– Извините.

Он отвернулся и смахнул слезы рукавом.

– Не нужно извиняться, – сказал Бенц приятным низким голосом. – Могу себе представить, что вы чувствуете. Это подлое нападение нанесло всем нам рану, которая до сих пор кровоточит.

– Это правда, – подхватил Людгер. – Но если мы воспользуемся возможностью сейчас, наша страна выйдет из этой катастрофы более сильной. Наша нация пробудится от летаргии, в которую она впала после окончания Второй мировой войны! Наконец-то мы снова будем играть активную лидирующую роль в мире!

Его глаза загорелись, и Герд снова почувствовал исходящую от него огромную, почти пугающую силу.

– Тот, кто совершил это нападение, разбудил спящего тигра!

Эта мысль понравилась Герду. Тигр растерзает тех, кто стоял за нападением. Ведь всем в этом зале было ясно, что это не просто разрозненная группа мусульман-фанатиков, как хотело представить общественности Министерство внутренних дел. У Германии есть враги, и они сильны.

– А теперь отдыхай, – сказал Людгер. – Ты должен набраться сил перед завтрашним выступлением, а нам с герром Бенцем нужно обсудить пару вопросов.

– Конечно. Для меня было честью познакомиться с вами, герр Бенц!

Предприниматель серьезно посмотрел на Герда и еще раз пожал ему руку.

– Взаимно. Удачи вам с завтрашней речью!

– Спасибо.

Герд на костылях отправился в свою уютную одноместную палату.

53

Леннард попрощался коротким поцелуем и вернулся в гостиничный номер в превосходном расположении духа. Действительно ли он способен сейчас на длительные счастливые отношения? Не обернутся ли эти отношения разочарованием для всех и прежде всего для него самого? Эти сомнения он задвинул в самый дальний угол сознания. Ему хотелось, пока была такая возможность, наслаждаться счастливыми минутами, которые он проводил с Фабьен. Жизнь достаточно ясно дала понять, насколько для него это важно.

Он откинул крышку ноутбука. Цифровой дисплей программы слежения показывал 0:15. Павлов уже спал. Без особого интереса Леннард промотал запись того, что произошло за время его отсутствия. Некоторое время Павлов почти неподвижно сидел перед телевизором. Затем он внезапно встал и исчез в прихожей. Леннард остановил запись, открутил немного назад и включил звук. Время, наложенное на фотографию, показывало 9:17 вечера, когда в дверь квартиры Павлова позвонили. Павлов выглядел удивленным. Похоже, он не ожидал позднего посетителя. Он встал и вышел в коридор. Леннард не установил здесь камеру, поэтому не мог видеть, с кем разговаривает его объект.

– Ты? Что ты здесь делаешь?

Ответ прозвучал слишком тихо, чтобы Леннард смог расслышать его через микрофон, установленный в гостиной.

– Это слишком опасно! А если тебя кто-нибудь увидит! Мы же договори…

На этот раз Леннард смог разобрать слова, в которых звучала горячая мольба.

– Пожалуйста, Мирко, мне просто необходимо было тебя увидеть! Я больше не могу этого выносить!

Волосы на голове у Паули от волнения встали дыбом.

– Ладно, проходи! – хриплым голосом сказал Мирко.

Он вернулся в гостиную, снова оказавшись в поле зрения камеры, за ним вошла женщина. На ее голове был повязан шелковый платок. Она сняла его, рассыпав по плечам длинные светло-рыжие волосы. Леннард недоуменно смотрел в монитор. Это была Ева!

– Хочешь выпить? – спросил Павлов. Не дожидаясь ответа, он поставил на стол второй бокал и налил в него красного вина. Одним махом гостья осушила его и прижалась к груди Павлова.

– О Боже, я так соскучилась по тебе!

Он обнял ее, как показалось Леннарду, достаточно нерешительно и стал нежно гладить по спине.

– Все хорошо, детка. Все в порядке.

Она подняла голову. На мгновение свет, падавший с потолка, преломился в ее невероятных изумрудных глазах, и Леннарду показалось, что ему снова пятнадцать.

Уже тогда все догадывались, что однажды Ева добьется успеха. Она была звездой школы, и список ее поклонников был длинным. Таким длинным, что юный Леннард Паули никогда и не мечтал, чтобы она обратила на него свой благосклонный взор. Поэтому он любовался ею молча, издали довольствуясь сладкими мечтами.

Ева тогда встречалась с парнем на три года старше нее. Тот играл в волейбол в бундеслиге и вроде бы уже выпустился из школы. Как бы там ни было, парень не учился в гимназии Леннарда. Он часто заезжал за Евой на машине после школы, и ее одноклассники провожали их взглядами, полными ненависти, зависти и тайного обожания.

То, что сердце Евы было занято, не останавливало Леннарда. Он просто продолжал грезить ею. Он всегда любил наблюдать. В детстве мог часами смотреть в окно, следя за движением на улице возле невзрачной многоэтажки, в которой прошла большая часть его детства и юности. Он смотрел, как муравьи исследуют новые пути на тротуаре, как они прокладывают свои тропы, когда обнаруживают источник пищи рядом с муравейником. На девятый день рождения ему подарили дешевый телескоп. Тогдашний ухажер его матери – грубый мужлан, который всегда давал маленькому Леннарду понять, что считает его лишним ртом и обузой, – в редком порыве великодушия показал ему, как направить прибор в небо и с его помощью наблюдать за звездами. Но звезды нагоняли тоску: с ними ничего не происходило, они не двигались и даже выглядели как-то неинтересно – просто точки света, на которые можно было смотреть и невооруженным глазом. Куда более интересными были его попытки приспособить оптику для изучения окружающей жизни. А чтобы избежать лишних вопросов, юный Паули продолжал делать вид, что без ума от астрономии.

Мальчик быстро сообразил, что, хотя дешевый телескоп и дает большое увеличение, изображение получается размытым и блеклым. С помощью обычного бинокля можно было увидеть гораздо больше как в небе, так и на земле. Постепенно он усовершенствовал свое оптическое оборудование, научившись создавать собственные телескопы из линз и жестяных трубок. Такие телескопы были намного дешевле тех, которые продавались в магазине.

А чтобы мать не распознала истинное направление его увлечений, Леннард выучил наизусть названия созвездий, планет и комет, звезд и галактик и в какой-то момент даже испытал тот восторг, который посещает настоящих астрономов-любителей, глядящих в ночное небо.

Но на самом деле его всегда больше интересовало то, что происходило вокруг него. Ему нравилось читать газеты из-за плеча людей в уличном кафе за три дома. Нравилось изучать тревожные морщины на лице старушки, с тоской стоящей у окна напротив. Нравилось наблюдать, как спариваются и заводят потомство голуби. Однажды ему удалось засечь воровку, молодую девушку в потрепанной одежде, которая вытащила бумажник у солидного господина в костюме. Он видел все это так хорошо, будто стоял рядом.

Конечно, он никогда бы не осмелился появиться с биноклем в школе. Он давно понял, что люди не любят, когда за ними тайно наблюдают. Ему было достаточно смотреть на Еву невооруженным натренированным глазом, чтобы изучить ее в малейших подробностях – то, как она перебирала длинные волосы тонкими пальцами, когда задумывалась или нервничала, как вспыхивали ее зеленые глаза, когда она была раздражена, как слегка поджимала губы, когда решала задачу по математике.

Однажды субботним вечером, это был октябрь, он взял бинокль и спрятался в кустах парка напротив дома, где жила Ева. Он терпеливо ждал почти полночи, пока Ева и ее парень не вернулись домой с дискотеки. Она простилась с ним поцелуем у входной двери. Затем вошла в свою комнату и разделась. Леннард мог разобрать лишь ее искаженную тень на задернутой шторе, но воображение рисовало ему каждую деталь стройного тела Евы. Он был настолько поглощен игрой с тенью, что забыл обо всем вокруг. Голос за спиной стал для него полной неожиданностью.

– Эй ты, извращенец! Вуайерист гребаный!

Он повернулся. Над ним грозно нависал парень Евы. Леннард не успел ничего объяснить. А даже если бы и успел, это мало бы ему помогло. Он мужественно принял на себя главный удар всей своей жизни. Когда наконец он добрался домой со сломанным носом, то не стал рассказывать матери, кто его так сильно избил. Он, конечно, знал, что парень был прав и что Ева ни в чем не виновата, но все равно обиделся на нее, будто это она его избила. Он всего-навсего восхищался ею! И тогда Леннард решил, что больше никогда и никому не позволит вот так застигнуть себя врасплох и избить. И он научился защищаться от более сильных противников.

Эти воспоминания вызвали у Паули улыбку. Если бы он мог тогда знать, что будет с помощью скрытых камер наблюдать, как Ева изменяет мужу, словно он через много лет получил запоздавшую компенсацию за пережитое мальчишеское унижение! Он смотрел, как они целовались, как Павлов снимал с Евы блузку, как сжимал ее груди, как она распаляла его страсть.

В какой-то момент он отвел взгляд и вспомнил Фабьен. Как бы он хотел сейчас прижать ее к себе, подобно Павлову, обнимавшему Еву! Он вздохнул и переключил запись на перемотку. Павлов втолкнул Еву в спальню. Они занимались любовью в убыстренном темпе. Когда все закончилось, Паули замедлил запись до нормальной скорости. Некоторое время они обнаженные лежали на кровати и молчали. Ева смотрела на потолок, в который была вмонтирована камера. Ее глаза были полны печали. И хотя она не могла знать, что за ней наблюдают, у Леннарда появилось ощущение, что она смотрит прямо на него. Наконец Ева поднялась и покинула квартиру Павлова, даже не поцеловав его на прощание.

54

Герд Везель, стоя за кулисами, обвел глазами огромную толпу, которая растеклась по бескрайнему лугу к северу от Эттлингена. Наверное, сто тысяч человек пришли выразить свой протест ядерной атаке, пришли послушать его. Сердце бешено колотилось в груди. Снова закружилась голова, и ему даже пришлось прислониться к опорам, на которых были закреплены динамики и большие экраны. Доктор Адам бросил на него обеспокоенный взгляд.

– Вы в порядке? Хотите, сделаю вам еще один укол на всякий случай?

Герд покачал головой.

– Я в порядке. Это просто…

Его ответ утонул в громе аплодисментов, приветствовавших появление на сцене Людгера.

– Дорогие друзья! – воскликнул он, подойдя к микрофону и дождавшись, когда стихнут аплодисменты. – Дорогие друзья, дорогие сограждане, я рад, что вы пришли сегодня в это особенное место. Всего в шести тысячах метров к северу отсюда шесть недель назад было совершено подлое нападение. Нападение, которое уничтожило целый город и нанесло сильный удар нашей стране, всем нам. Это стало возможным только потому, что, несмотря на все предупреждения, мы не подготовились к этой опасности! В течение шестидесяти лет мы позволяли нашим врагам беспрепятственно передвигаться по нашей стране, безнаказанно строить козни против нее. Мы пригрели на груди нашей демократии исламистов и прочих террористов. В нашей слепой любви к свободе мы позволяли им делать все, что они хотели. Террористы несколько раз публично объявляли нам войну, но мы отправляли наших солдат за границу вместо того, чтобы защищать собственную Родину. За это поплатились жители Карлсруэ и их близкие!

Над толпой повисла тишина. У Герда по всему телу пошли мурашки. Всего несколькими точными фразами председатель ПНН сумел проникнуть в сердца людей, пленить их. Теперь он понимал, что имел в виду Людгер, когда говорил, что людей нужно увлечь.

– Я спрашиваю вас: что хорошего в свободе, если вы не можете жить в мире и безопасности? Что хорошего в свободе, если она служит только тем, кто хочет разрушить нашу страну? «Единство, справедливость и свобода» – так гласит третий куплет нашего национального гимна. Но Карлсруэ показал нам всем, что это значит на самом деле: «Единство, справедливость и безопасность для немецкого отечества!»

Раздались аплодисменты. Людгер подождал немного, пока они пойдут на убыль, затем продолжил:

– Но о чем я говорю? Когда все это произошло, я находился в пятистах километрах. Я был в безопасности. Я потерял друзей, но разве это может сравниться с потерей жены, матери, сына или дочери? Я недостоин говорить с вами в этом особом месте. Поэтому я предоставляю слово тому, кто был там, чье тело хранит воспоминание о пережитом нападении. Он до сих пор несет в себе эту боль. Прошу вас вместе со мной поприветствовать почетного члена Партии немецкого народа Герда Везеля!

Герду потребовалось время, чтобы понять, что уже пришла его очередь. Под шквал аплодисментов он, пошатываясь, вышел на сцену. Дирк, водитель и телохранитель Людгера, помог ему подняться на трибуну.

Неожиданно перед глазами замелькали черные точки. Он схватился за трибуну и тяжело задышал. Воздух из его груди вырывался с хрипом.

– Дорогие… Дорогие друзья, – начал он, когда аплодисменты постепенно стихли. Его голос напоминал какое-то ужасное кваканье. Он увидел пораженные лица людей у края сцены и в тот же момент понял, что они видят его собственное лицо, многократно увеличенное гигантским экраном. Его изуродованное, посеревшее и осунувшееся лицо. Он попытался сглотнуть, но вязкая слизь, застрявшая в горле, не уходила. Он отпил из стакана и начал снова. На этот раз его голос звучал, чуть тверже.

– Дорогие друзья, как вы видите, я сейчас не в самой лучшей форме.

Редкие смешки быстро утонули в неловком молчании.

– Бомба отняла у меня здоровье. Она убила моих родителей, моих товарищей и лучших друзей. Мартин Шрайбер, Ханнес Хольткоттер, Вилли Дитрих и Бенедикт Вальтер пошли в тот день в Замковый парк вместе со мной. Мы хотели… просто хотели немного повеселиться. На площади шла демонстрация мусульман против… Против…

На лбу Герда выступил холодный пот. Прожекторы, направленные на него, ослепляли, как вспышки молнии. Он изо всех сил пытался погасить в себе приступы панического страха. Из толпы до него донесся тревожный ропот. Он взял себя в руки.

– …против постановления Конституционного суда, – продолжил он. – Мы вступили в бой с демонстрантами, и нас арестовали.

Раздались возмущенные крики.

– В момент взрыва мы находились всего в километре от бомбы. Это… чудо, что я… что я могу стоять здесь, перед вами и говорить!

Раздались аплодисменты. Одобрение толпы придало Герду сил.

– Все мои друзья мертвы.

Он выдержал небольшую пазу и посмотрел в толпу. Затем произнес то, чего не было в речи, написанной Людгером.

– И я… Я, наверное, тоже скоро умру.

Он знал, что это правда, хотя доктор Адам и пытался убедить его, что ничего точно пока сказать нельзя.

Толпа была потрясена. Лишь одиночные всхлипывания нарушали мертвую тишину, которая опустилась на луг.

– Бомба отняла у меня здоровье, – продолжил он. – Но не лишила меня гордости. Я горжусь тем, что я немец! Никто не сможет отнять у меня эту гордость! Никто!

Раздались одобрительные возгласы. Люди восторженно выкрикивали его имя, и вдруг Герд почувствовал такую легкость, будто был перышком, а людские голоса подхватили его и понесли ввысь. Вся тяжесть, вся боль, весь страх отхлынули. Он олицетворял собой неудержимую волю к выживанию всех, кто здесь собрался, волю всего немецкого народа. В тот момент он был непобедим, бессмертен. Теперь он понял, насколько жалок был его собственный текст в сравнении с речью, которую написал для него Людгер. Его душа наполнилась благодарностью к партийному лидеру.

– Моя семья и мое будущее сгорели в геенне Карлсруэ, – произнес он. Его голос, стократно усиленный динамиками, вдруг зазвучал чисто и мощно. – Но огонь в моем сердце горит любовью к моей стране и будет гореть вечно, гореть ради Германии!

Люди вновь отчаянно захлопали в ладоши. Толпа подхватила и начала скандировать его последние слова, несколько их переиначив.

– Германия! Гореть! Должна гореть! Германия!

И пока они кричали, его глаза наполнились слезами. Это были слезы восторга, воодушевления и гордости: он сделал это! То, что он сказал, имело значение. Исполненный важностью момента, Герд поднял руку, попрощавшись с людьми, и сошел со сцены. Не переставая аплодировать, к нему подбежал Людгер. Но прежде чем Герд смог дотянуться и обнять нового друга, ноги его подкосились, и он потерял сознание.

55

– Мне страшно, Леон!

Он раздраженно обернулся.

– Я уже сказал, что тебе необязательно идти.

Крис поджала красивые губы и с вызовом глянула на него из-под спадающих на лоб волос.

– Если ты пойдешь, то и я тоже!

– Тогда прекрати ныть!

Леон знал, что несправедлив к ней. Он познакомился с Кристиной только вчера на демонстрации. Как и он сам, она потеряла родителей в Карлсруэ и теперь жила в Брухзале у подруги своей матери, одинокой учительницы. Леон и его оставшиеся в живых друзья, с которыми он договорился встретиться на демонстрации, ночевали в спортзале школы, в ней работала женщина, приютившая Крис.

После трогательного выступления Герда Везеля и зажигательной речи лидера партии Людгера Фрайманна рок-группа исполнила немецкие песни о товариществе и верности Родине. Леону не особенно нравилась музыка. Ян Ульрих, один из друзей Леона, призывал их «отомстить свиньям», но Леон, как и большинство его друзей, отвергал насилие и месть по отношению к приезжим. В итоге Ян Ульрих назвал их всех «слабаками», «леваками» и «сторонниками террора» и ушел в ночь с компанией пьяных скинхедов. Леон с остальными отправился к школе. Они разожгли на лужайке костер, пили пиво, и впервые за последние недели им было над чем посмеяться. В какой-то момент Леон и Крис оказались в объятиях друг друга. Когда именно это произошло, как и почему, ему было трудно вспомнить.

Он не имел права подвергать ее опасности из-за своего эгоизма. Кроме того, он и сам чувствовал себя довольно скверно. И все же его магически тянуло на то самое место. Он должен был встретиться лицом к лицу с ужасным событием, которое навсегда изменило его жизнь, чтобы еще раз взглянуть катастрофе в глаза. Он прекрасно понимал, насколько рискует получить еще одну дозу радиации и тем самым усугубить лучевую болезнь, но был готов пойти на этот риск. Не попасться на глаза полицейским патрулям, дежурившим в зоне отчуждения, оказалось проще простого. Территория была слишком большой, чтобы полностью ее заблокировать. Лазейки находились повсюду. Так что вскоре они достигли окраин разрушенного города.

Дома здесь пустовали, но остались практически не поврежденными взрывной волной. Лишь несколько окон были разбиты да кое-где с крыш слетела черепица. Поперек дороги лежало вывернутое с корнями дерево. Могло показаться, что все это последствия сильной бури, если бы не черная пыль, покрывавшая все вокруг. Но чем ближе они подходили к бывшему центру, тем серьезнее становились разрушения.

Сначала им попадались отдельные руины сгоревших жилых домов. Затем все чаще стали возникать участки, на которых уже снесли все дома, сняли и вывезли верхний слой почвы, зараженный радиацией. На одном из таких участков работала тяжелая строительная техника, суетились люди в оранжевых защитных костюмах и респираторах.

Крис бросила обеспокоенный взгляд на Леона. Несмотря на августовскую жару, она надела непромокаемый плащ и резиновые сапоги, а на лицо повязала шелковый шарф. Леон был одет точно так же, но он не знал, защитит ли это от радиоактивной пыли. Он пожал плечами и жестом попросил девушку держаться поближе к нему. Прячась за зданиями и кустами, они обошли участок.

Было удивительно, каким зеленым предстал перед ними город. Хотя в нем не было ни одного прямо стоящего дерева, повсюду росли, наливались соком травы, цветы и кустарники. На некоторых кустах листья выглядели просто гигантскими. Казалось, будто природа пытается занять утраченную территорию после того, как ее покинули люди. Воздух был наполнен жужжанием бесчисленных пчел, мух и комаров. Пауки ползали по стенам заброшенных зданий или сидели в засаде на больших паутинах. Леон читал в книге по биологии, что членистоногие не чувствительны к радиоактивному излучению. После глобальной ядерной войны, вероятно, именно они захватили бы Землю.

Большинство домов в этой части города уцелело, но взрыв оставил на них свой след. Крыши были сорваны, балконы – перекошены, а кирпичная кладка пошла трещинами. Там, где в стены домов врезались обломки, остались огромные дыры и вмятины, как будто здания расстреливали тяжелой артиллерией. От дома, в котором жил Леон, осталась лишь груда развалин, заросшая сорняками. Вероятно, здание было настолько сильно повреждено взрывной волной, что его пришлось снести.

Какое-то время они стояли и смотрели на руины: ничто в них не напоминало Леону о доме. Родители были в центре, когда все это случилось. Их тела так и не нашли. Это место больше ничего для него не значило.

– Пошли, – сказал он ничего не выражающим голосом.

Они продолжили свой путь по тому, что раньше было городом. Сразу после взрыва на улицах валялось множество разбитых автомобилей, но потом, должно быть, их убрали, чтобы расчистить дорогу для грузовиков и экскаваторов. Один автомобиль лежал на боку на плоской крыше трехэтажного здания. Уже невозможно было определить, какой он был марки и какого цвета. Видимо, команда, разбиравшая завалы, специально оставила его там как напоминание о том, какой чудовищной силы был этот взрыв.

– Вау! – воскликнула Крис при виде этого зрелища. Она достала смартфон и сделала снимок. Чем ближе они подходили к центру, тем меньше оставалось развалин после расчистки. О том, что здесь когда-то жили люди, напоминали лишь глубокие котлованы от фундаментов. Все это выглядело так, будто городу сделали вскрытие. В новостях говорили, что Бундестаг и Европейский парламент решили выделить огромные средства специально на его восстановление. Но было понятно, что пройдут годы, прежде чем жизнь здесь вернется в прежнее русло.

Наконец они достигли ямы огромных размеров. Ее диаметр составлял более двухсот метров, а глубина была такой, что в ней легко можно было бы зарыть десятиэтажный дом. Края блестели, как будто были покрыты жидким зеленоватым стеклом. Кратер от бомбы. Они остановились, и, взявшись за руки, заглянули в бездну. Силу, проделавшую такую дыру, было невозможно вообразить.

Леон вдруг почувствовал непреодолимую потребность тепла человеческого тела. Он обнял Крис и притянул к себе. Она не сопротивлялась, только вся дрожала. Уткнувшись лицом в его грудь, она заплакала. Он погладил ее по спине. Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал Лизу, ее поцелуй, ужас в ее глазах. Он мечтал обнять ее, как сейчас обнимал Крис, но сила взрыва просто вырвала девушку из его объятий.

– Ой, ты делаешь мне больно! – вскрикнула Крис. Только сейчас Леон осознал, что обнимает ее слишком сильно. Она едва могла дышать.

– Прости.

Крис стерла слезу с его щеки, убрала от лица шелковый платок и поцеловала его в губы.

– Как… Как люди могут быть такими… злыми? – спросила она, когда они, наконец, оторвались друг от друга.

У Леона не было ответа на этот вопрос.

56

На самом деле молодой человек казался еще бледнее, чем в телевизоре. Одутловатое лицо, лихорадочный блеск глаз. Что-то заставило Коринну Фаллер остановиться в шаге от больничной койки, которая стояла в просторной залитой светом палате пансионата Партии немецкого народа.

– Здравствуйте, герр Везель. Моя фамилия Фаллер. Я понимаю, что вас, вероятно, могут утомить мои вопросы, но…

– Все в порядке, – перебил ее Везель. Его голос перемежался с тихим свистом, когда он набирал воздух в легкие. – Я нормально себя чувствую.

Однако его вид говорил об обратном и вызывал у Фаллер дрожь. Она видела в нем перспективу собственной участи. Неужели и она скоро будет лежать вот так, на смертном одре?

– Вы… были в Карлсруэ, когда это произошло?

Он изменился в лице.

– А что, по мне не видно?

– Да, конечно, я имею в виду, где именно вы находились?

Он рассказал ей о столкновении с демонстрантами-мусульманами на Замковой площади.

Журналистка вспомнила, что беседовала с молодыми людьми, но это раздувшееся существо перед ней не было похоже ни на одного из них. Потом Везель рассказал, как его арестовали, как он лежал, погребенный под завалами, и как его друг отправился за помощью – помощь прибыла лишь через два часа.

– Я прочитал вашу статью, – сказал он, указывая на номер «Шика» шестинедельной давности, лежащий на тумбочке у кровати. – Там есть фотография моего друга Бенедикта Вальтера. Только фамилию вы указали неправильно.

Фаллер пролистала журнал. Она вспомнила безжизненное тело и отца, с которым она обменялась несколькими фразами. Именно он тогда подсказал ей название для статьи. Лишь благодаря этой статье она смогла приехать сюда и поговорить с Гердом Везелем. О нем писали все СМИ. У жертв Карлсруэ теперь был свой символ – храбрый молодой человек, который поставил любовь к стране превыше всего ужаса. Его прославляли как героя (хотя на самом деле в его истории было мало героического), и многие журналисты отдали бы все на свете за эксклюзивное интервью с ним.

– Я очень хорошо помню, что мужчина, который был с ним, назвал имя и фамилию, которыми мы и подписали фотографию.

– Это был его биологический отец, – объяснил Везель – Но Бен жил с отчимом. Тот тоже погиб, мне кажется.

– Понятно. Но мне хотелось бы знать, что заставило вас вчера появиться на митинге Партии немецкого народа, несмотря на ваше… состояние.

Блондинка, которая все это время со скептической миной стояла рядом с журналисткой, демонстративно кашлянула. Такие вопросы, конечно, были не в интересах ПНН. Но Фаллер появилась здесь не только для того, чтобы выяснить, кем на самом деле был этот молодой человек. Прежде всего она хотела знать, исходило ли его вчерашнее пламенное воззвание от него самого или же он был всего-навсего марионеткой председателя ПНН Фрайманна, который использовал в своих целях страдания жертв.

– Я хотел сказать людям, чтобы они не опускали рук, – ответил он.

– Но вчера это звучало иначе, – возразила Фаллер. – Некоторые комментаторы говорили о «разжигании межнациональной розни» и «кампании ненависти».

– Чушь! Я всего лишь рассказал, что со мной произошло!

– Когда вы сказали, что Германия должна гореть, вы имели в виду жилища четырех беженцев, подожженные прошлой ночью?

На лице юноши появился страх. Возможно, он даже не слышал о беспорядках, которые прокатились по всей Германии после его выступления, хотя все газеты и выпуски новостей только о них и говорили.

– Что? Но… я такого никогда не говорил…

– Послушайте, – вмешалась блондинка. – Я не понимаю, чего вы пытаетесь добиться, задавая такие провокационные вопросы. Герр Везель произнес очень прочувствованную речь. Если у вас есть вопросы о том, что он пережил, пожалуйста, задавайте их. Однако если вы хотите поиграть на его нервах, я буду вынуждена попросить вас покинуть наш пансион!

Фаллер проигнорировала эту тираду.

– Вы должны понимать, что по собственной воле стали орудием в руках праворадикальной партии!

Молодой человек покачал головой, что, судя по всему, далось ему с немалым трудом.

– В лучшем случае… Я стал орудием ради нашей страны!

Журналистка обвела рукой палату.

– И тот факт, что вы остановились здесь, в гостевом доме ПНН, ничего не значит?

– ПНН – легальная демократическая партия! – возмутился Везель. В его голосе послышались слезы. – Нас поддерживают многие влиятельные люди. Возьмем, к примеру, Хайнера Бенца…

Коринна Фаллер старалась не выдать своего удивления.

– Хайнера Бенца? Миллиардера?

– Да, его самого! Он один из ведущих предпринимателей Германии, и он, как и я, поддерживает наше движение, чтобы снова сделать Германию сильной и способной себя защитить.

– Откуда вам это известно?

– Я виделся с ним позавчера. Здесь, в этом пансионе.

– Достаточно, – вмешалась блондинка. – Герру Везелю нужно отдохнуть. Продолжите в следующий раз.

Она схватила репортера «Шика» за локоть, чтобы вывести из палаты.

Фаллер стряхнула ее руку.

– Все в порядке. Я уже ухожу. Спасибо за уделенное время, герр Везель. Желаю вам всего наилучшего!

– До свидания, фрау Фаллер!

57

– Ева, что ты здесь делаешь?! Мы же договорились…

Леннард подскочил на месте и убавил звук телевизора, по которому передавали репортаж о вчерашней массовой демонстрации на границе зоны отчуждения. На сцене стоял молодой человек. Казалось, он едва держался на ногах, но когда он обращался к толпе, глаза его яростно блестели. Леннард повернулся к ноутбуку. Последние два дня он не спускал глаз с Павлова, но тот вел себя, как будто ничего не происходит, и больше не контактировал с Евой. И вот она снова пришла к нему и попала в поле зрения камеры.

– Мы должны что-то сделать! – кричала она.

– Что-то сделать? Что? О чем ты говоришь? Он что-то заподозрил?

Ева взволнованно заходила туда-сюда по квартире.

– Это ужасно…

– Для начала надо успокоиться! – Павлов достал из холодильника бутылку водки и наполнил два стакана. Один он протянул ей. Ева отпила глоток, с отвращением скривилась, а затем залпом допила.

– А теперь – по порядку. Что случилось?

– Я кое-что слышала, – сказала Ева. Ее голос звучал пронзительно, почти истерично. – Он говорил с кем-то по телефону.

– Кто? С кем?

– Хайнер. С кем, не знаю. Но они говорили по-немецки.

– И что?

Он плеснул ей еще водки. Ева сделала глоток. Немного успокоившись, она опустилась на диван, как была, в плаще и косынке.

– Я случайно оказалась рядом. Он оставил дверь в свой кабинет приоткрытой. Не знаю, зачем я подслушивала. Обычно мне неинтересны его дела.

– Ближе к теме, детка. Что он сказал такого, что тебя так напугало?

– Сначала это звучало вполне безобидно. Они говорили об «акции» и резонансе, который она вызвала по всей Германии. В какой-то момент Хайнер громко рассмеялся. Но потом…

Она начала всхлипывать.

– Что потом? Говори!

– Он… Он сказал, что «это того стоило». Что он «в любой момент готов повторить». Что он… что для него «и двести тысяч смертей не цена, если это необходимо. На войне, как на войне», – так он сказал.

Леннард оцепенел от ужаса, хотя все еще не понимал, куда клонит Ева. Павлов, похоже, тоже терялся в догадках.

– Ну?

– Что «ну»?

– Я пока ничего не понял, – признался Павлов. – Твой муж ляпнул что-то циничное. Возможно, он хотел пошутить, не знаю. Но что в этом настолько плохого? Разве ты никогда не говоришь ничего неполиткорректного?

Ева подскочила, как ошпаренная. При этом она задела бутылку с водкой. Реакция Павлова была молниеносной. Он подхватил бутылку, прежде чем та успела опрокинуться.

– «Неполиткорректного»! – воскликнула она. – До тебя не доходит?! Он не шутил. Хайнер с ними заодно!

– С кем?

– С убийцами! С людьми, которые привезли бомбу в Карлсруэ!

Павлов рассмеялся.

– Ты же это несерьезно? Неужели ты думаешь, что твой муж стал бы сотрудничать с исламистскими террористами?

– Ты действительно такой наивный, Мирко?

Щеки Евы горели от возмущения.

– Ты действительно думаешь, что это были исламисты?

– А кто же еще?

– Без понятия. Но один из них разговаривал с Хайнером. И это прозвучало так, как будто он знал! Как будто… как будто Хайнер был в этом замешан!

Она успокоилась и позволила Павлову обнять себя.

– Мирко, мне очень страшно!

– Ева, хоть раз прояви благоразумие! Тебе мерещится всякая чушь. Не знаю, что он там наговорил по телефону. Но он точно не имеет никакого отношения к нападению. Даже если не брать во внимание, что Хайнер не хладнокровный убийца, он же не идиот! Атака привела к резкому падению курса акций компании. Один из наших центров обработки данных был стерт с лица Земли. Погибли многие наши лучшие сотрудники! Как тебе только в голову пришло, что он может быть к этому причастен!

Ева снова села.

– Ты не знаешь Хайнера. Если он чего-то хочет, для него все средства хороши. С виду он весь такой благостный, но вместо сердца у него – кусок льда.

– Я и сам это знаю! Но это не значит, что он массовый убийца!

– Сначала я тоже не хотела в это верить. Мне казалось, что эта атака пустила нас по миру. И я не могла поверить, когда узнала, сколько Хайнер пожертвовал, потому что даже не предполагала, что он может себе это позволить. Он никогда не говорил со мной о деньгах. Но потом я нашла у него в сейфе эти документы…

Леннард увидел, как напрягся Павлов.

– Ты открывала сейф? Откуда ты узнала код?

– Вы, мужчины, все одинаково глупы! Ты думаешь, я недостаточно хорошо знаю Хайнера, чтобы понять, как он запоминает свои секретные коды?

Павлов немного отстранился от Евы.

– Что это были за документы?

– Что-то вроде банковских выписок. Финансовые операции. Я мало понимаю в этих вещах. Но одно знаю совершенно точно: за несколько недель до нападения Хайнер перевел в Россию крупную сумму – несколько миллионов. В Россию! Он купил несколько ценных бумаг. А две недели назад деньги вернулись к нему в тройном размере! Хайнер стал даже богаче, чем был прежде!

– Ты сняла копии с документов?

– Не представилось возможности. Хайнер мог меня застукать.

– Ева, я все еще не понимаю, что ты хочешь этим сказать. Что плохого в том, что твой муж переводит деньги в Россию и даже в том, что он оттуда их получает? Ты же знаешь, что он сотрудничает с Константиновым, который создал ведущий российский интернет-портал. Как это все связано с Карлсруэ?

– Ты думаешь, это совпадение, что он перевел деньги прямо перед атакой? Я тут кое-что нарыла. С помощью определенных опционов можно заработать много денег, когда цены на акции падают. А он как будто знал, что это произойдет – прямо перед взрывом бомбы!

– И это доказывает, что он причастен к взрыву? Не смеши меня.

– Это не все. В его сейфе было еще кое-что! Список.

– Что за список?

– Имена. Точнее – псевдонимы, как у неофициальных сотрудников Штази: Оборотень, Вулкан и так далее. И рядом с каждым был номер телефона. Один из них – личный мобильный Хайнера. Он никогда и никому его не дает. Его псевдоним – «Соломон».

Павлов медленно покачал головой.

– Ева, это все еще ничего не доказывает! Твой муж может быть засранцем и пренебрегать тобой, но подумать, что он участвует в заговоре с целью уничтожить немецкий город… Ты шутишь? Почему бы тебе просто не спросить его об этом зловещем списке? Возможно, тому есть более безобидное объяснение. Может быть… может быть, у него – интрижки на стороне, и…

– Ты думаешь, он делает тайну из своих измен? Я точно знаю, с какой шлюхой он сейчас трахается! Мирко, ты должен мне поверить! Я уже давно чувствую, что Хайнер изменился. Он пугает меня!

– И что ты собираешься предпринять?

– Я не знаю. В любом случае, я не могу вернуться к нему. Я боюсь его!

– Ева, ты должна вернуться! Если он узнает, что ты ему изменяешь, нам – конец!

– Ни за что! Я пойду в полицию!

– Нет! – рявкнул Павлов. – Не пойдешь! Что, по-твоему, сделает полиция? У тебя же нет ни единого доказательства этой твоей «теории заговора»!

– Тогда давай уедем! Куда угодно! Туда, где нас никто не знает. На новом месте мы сможем начать все с чистого листа!

– Ева, прошу, не будь такой наивной! Это не так просто! Это же Хайнер, он нас из-под земли достанет. Если он когда-нибудь узнает, что мы натворили, нас уже ничто не спасет!

Леннард не отрывался от монитора своего ноутбука. Он не мог поверить в то, что только что услышал. Это было невероятно. Невозможно. Интернет был полон абсурдных версий относительно причин и исполнителей атаки. Их нельзя было воспринимать всерьез. Годы работы в полиции научили Паули, что самое простое объяснение обычно и есть правильное. И все же то, что услышала и увидела Ева, указывало на причастность Бенца к этому делу.

Его руки затрясла мелкая дрожь. Он неподвижно сидел на стуле и не мог сдвинуться с места. Хайнер Бенц – один из тех, кто убил его сына!

Ева бросилась Павлову на грудь.

– Пожалуйста, Мирко, давай уедем отсюда! Прямо сейчас! У меня есть немного денег на счете в швейцарском банке. Несколько сотен тысяч. Это поможет нам продержаться какое-то время!

Павлов оттолкнул ее.

– Возьми себя в руки! – сказал он. – Наш единственный выход – это держать язык за зубами! Ты должна к нему вернуться.

Ева покачала головой и закрыла лицо руками.

– Я не могу! – всхлипнула она. – Не могу к нему вернуться.

– Можешь.

Павлов поднялся, пошел на кухню и вскоре вернулся с пачкой таблеток.

– Вот, прими пару таблеток, это поможет тебе успокоиться. А потом поезжай домой и скажи ему, что была у подруги и там выпила лишнего. Но прежде приведи себя в порядок. Ты вся зареванная.

Ева медленно встала и посмотрела на него изумрудными глазами, полными слез.

– Я не могу поверить, что ты не хочешь мне помочь!

– Ева, детка, пойми…

Он потянулся к ней, но она отстранилась и, не говоря ни слова, вышла из квартиры.

– Ева, подожди! – крикнул вослед Павлов.

Леннард услышал, как захлопнулась входная дверь.

58

Из окна отеля Леннард увидел, как Ева спешит к стоянке такси в конце улицы. Повинуясь импульсу, он схватил куртку, пистолет и бросился бегом из номера. Ева стояла на пустой стоянке и разговаривала по телефону. Он побежал к машине, припаркованной неподалеку, подождал, пока придет такси и Ева уедет, и отправился следом за ней. Она ехала не домой. Вместо этого такси остановилось у средней руки гостиницы на самой границе городского центра. Леннард припарковался на гостиничной стоянке. Когда Ева зарегистрировалась и скрылась в лифте, он вышел и занял место в гостиничном баре.

В это время дня здесь было малолюдно. Лишь два бизнесмена, видимо, приехавших в город по делам, склонившись над бумагами, попивали пиво и обсуждали, что успели сделать за день.

Леннард заказал красное вино. Оно оказалось так себе, но его терпкий вкус пошел Паули на пользу. Руки у него все еще слегка тряслись: Хайнер Бенц – один из убийц его сына! Внезапно его бестолковая жизнь вновь обрела смысл: он должен был выследить этого мерзавца, чего бы это ему ни стоило! И, несмотря на всю абсурдность, он не мог избавиться от ощущения, что сын, где бы он сейчас ни был, каким-то образом приложил к этому руку и устроил все так, чтобы отец получил важнейшую информацию о его убийце. Смерть Бена будет отомщена; все остальное – неважно!

Он потягивал вино и думал, что делать дальше. Лишь с помощью Евы ему удастся заполучить нужные доказательства, чтобы разоблачить заговор и осудить Хайнера Бенца. Но если она узнает, что он за ней шпионил, о доверии можно будет забыть. Значит, придется войти с ней контакт незаметно. Все должно выглядеть как совпадение. Возможно, он мог бы…

– Леннард! Леннард Паули?

Леннард вздрогнул, и красное вино выплеснулось на стол.

В дверях бара стояла Ева. На ее лице читалось удивление. Вернув себе самообладание, он встал и подошел к ней.

– Ева? Глазами своим не верю! Как ты?

– Отлично, а ты? Должно быть, уже лет двадцать прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз!

Он кивнул:

– Да, давно это было. Но ты совсем не изменилась.

Она улыбнулась.

– Очень мило с твоей стороны!

Они сели за стойку. Ева тоже заказала себе красного и, пригубив, поморщилась.

– Чем ты сейчас занимаешься? – поинтересовалась она.

Леннард решил придерживаться версии, наиболее близкой к правде.

– Я работаю в сфере безопасности.

Ева нахмурилась.

– В сфере безопасности? Что ты имеешь в виду?

– Пытаюсь ловить промышленных шпионов.

– О, звучит круто!

– Ну, я, конечно, не Джеймс Бонд. По большей части моя работа довольно скучная.

– И что ты сейчас здесь делаешь? Выслеживаешь шпиона?

Леннард решил импровизировать. Он наклонился к ней и тихо сказал:

– Да. Менеджера по развитию компании, которая специализируется на разработке программного обеспечения. Передача исходных кодов компании китайцам должна была состояться здесь, в этом отеле, сегодня вечером.

Она кивнула в сторону бизнесменов.

– Эти двое? – заговорщически прошептала она.

От нее исходил слабый запах алкоголя.

– Нет, думаю, что передача не состоялась. Возможно, подозреваемый догадался, что мы его раскусили. А ты чем занимаешься? Последний раз я видел тебя на обложке глянцевого журнала!

Она улыбнулась.

– Это было очень давно. Я теперь замужем. Живу здесь, в Гамбурге.

– Тогда что ты делаешь в гостинице?

Взгляд изумрудных глаз впился в него, и Леннард вдруг почувствовал себя тем застенчивым школьником, каким был много лет назад.

– У меня неприятности.

Леннард не ожидал от нее такой открытости, а тем более – слез в глазах.

– Неприятности? Что случилось?

– Мой муж…

Она огляделась по сторонам.

– Не здесь.

Встала и вышла из бара. Леннард нерешительно последовал за ней. Она привела его в свой номер.

– Возьми себе из мини-бара, что захочешь, – сказала она и сама налила себе виски из маленькой бутылочки. Леннард опустился в одно из двух кресел рядом с журнальным столиком, но ее предложением не воспользовался.

– Так что за неприятности?

Ева села напротив.

– Я… прости, что гружу тебя всем этим. Я просто не знаю, что мне делать.

Ее глаза снова наполнились слезами.

Он протянул к ней руку, но тут же отдернул.

– Просто скажи мне, что происходит.

– Я и сама толком не знаю. Возможно, это просто паранойя. Но я боюсь.

– Боишься? Чего?

– Моего мужа.

– Мужа? Почему? Он тебя бьет?

– Нет. Он… очень богат. Хайнер Бенц, возможно, ты слышал о нем. Он основал компанию Always Online.

Леннард кивнул:

– Да, конечно.

– У меня такое чувство, что он там в чем-то замешан. В чем-то криминальном. И если он узнает, что мне об этом известно…

– В чем-то криминальном? Что он сделал?

– Не пойми меня неправильно, но… я не хочу об этом говорить.

– Хорошо. Но ты должна обратиться в полицию.

– Я не могу! У меня нет никаких доказательств. И даже если бы я это сделала, он, вероятно, убил бы меня. Ты его не знаешь. Он идет по трупам.

– Что ты собираешься делать?

– Этого я тоже не знаю.

– Ева, возможно, я могу тебе помочь проверить твоего мужа, если он действительно затевает что-то нехорошее. Я раньше работал в полиции.

Она покачала головой.

– Нет, это бесполезно. Тут все очень серьезно. Я подвергну тебя большой опасности.

Он глянул ей прямо глаза и почувствовал легкое прикосновение. Опустив взгляд, он увидел, что ее изящные наманикюренные пальчики коснулись его руки.

– Но если ты действительно хочешь мне помочь… Можешь остаться сегодня здесь, со мной?

– Здесь? Но зачем? Твой муж знает, что ты здесь?

– Нет, я надеюсь. Но у меня есть странное чувство. Возможно, он что-то подозревает. Может быть, он следит за мной.

Леннард на мгновение утратил дар речи.

– Ладно, – кивнул он. – Если это тебе поможет.

Она улыбнулась, но по ее щеке скатилась слеза.

– Спасибо. Я так рада, что встретила тебя, Леннард!

Вдруг она нахмурилась.

– У тебя ведь не будет из-за меня неприятностей? Я имею в виду, ты женат? Тебе не нужно вернуться к себе домой?

На миг у него возникло искушение рассказать ей о Бене, но он подавил этот порыв.

– Нет, – ответил он, покачав головой. – Сегодня ночью меня никто не ждет.

– Что ж, хорошо.

Ева допила виски, встала и скрылась в ванной. Он слышал, как она принимала душ. Через пятнадцать минут она вышла из ванной в одном полотенце, и юркнула под одеяло односпальной кровати.

– Тебе… хорошо там, в кресле? – спросила она.

Он кивнул.

– Я привык бодрствовать по ночам.

– Спасибо, Леннард.

Она улыбнулась, затем погасила лампу на тумбочке и повернулась к нему спиной.

При свете уличного фонаря, проникавшего сквозь тонкие занавески, она казалась бледной, нежной, хрупкой. Леннард почувствовал, что она нуждается в его защите. Вскоре ее дыхание стало ровным. Она лежала перед ним – неутоленная страсть его юности – самая красивая женщина, которую он когда-либо встречал. Все, что ему нужно было сделать, это протянуть руку, чтобы коснуться ее.

Он скучал по Фабьен. Он был рад, что она не видит, как он несет вахту у постели другой женщины. Но он просто не мог оставить Еву одну. Она была той, кто мог привести его к убийце Бена. Леннард должен был раскрыть заговор, разоблачить тех, кто стоял за нападением. Тогда он искупит вину перед сыном, которого бросил. Тогда он сможет наконец подвести черту под своей прошлой жизнью и начать все заново.

Время тянулось медленно. Монотонный шум улицы и ровное дыхание Евы убаюкивали его. Глаза закрылись. Когда он открыл их, перед ним стояла Ева. Она была обнажена. Ее маленькие, упругие груди были совсем рядом. В тусклом свете он едва мог разглядеть ее лицо, но ее глаза, казалось, светились зеленым огнем. Ее близость была подобна пульсирующему силовому полю, которое заполняло комнату и заставляло его тело дрожать. За всю свою жизнь Леннард никогда не испытывал такого желания, как сейчас. Он не мог пошелохнуться.

Не произнеся ни слова, Ева схватила его за руку. Он попытался совладать с собой, но тело, казалось, больше не слушалось его. Она привлекла его к себе. Обнявшись, они рухнули на кровать, целовались, любили друг друга…

Вдруг Паули почувствовал, что они не одни. Он повернул голову. Рядом с кроватью стоял Бен. Не тот Бен, которого он видел умирающим в лагере, а семилетний Бен, который улыбнулся ему на прощание, когда они виделись в последний раз. На этот раз он не улыбался. Он просто смотрел на Леннарда, и в его глазах читались грусть и нежность. Но вдруг в них вспыхнул ослепительный свет, он горел ярким огнем. Пламя быстро охватило комнату, поглощая все вокруг, опаляя тело Леннарда, его руки, лицо…

Он очнулся в поту. А придя в себя, обнаружил, что по-прежнему сидит в кресле. Ева тихо спала в своей постели. Рука и щека ныли, должно быть, он отлежал их и поэтому проснулся. Или что-то разбудило его? Он встал, потянулся, помассировал ноющие части тела и вдруг остановился. Свет из коридора проникал из щели под дверью. Но в какой-то момент полоса света вдруг прервалась. Там кто-то стоял! Стараясь не шуметь, Леннард подошел к своему пиджаку, который висел на спинке второго кресла, и достал из кармана пистолет. Он никогда не пользовался табельным оружием Glock 19 и вообще считал, что таскать его с собой – плохая идея. Но Трайдель настоял. «Никогда не знаешь, во что ввяжешься, – сказал он. – Однажды вас могут застукать в момент слежки. Загнанные в угол преступники непредсказуемы, а китайцы не слишком щепетильны в выборе средств. В конце концов, мы работаем в сфере безопасности и должны заботиться в первую очередь о безопасности своих людей».

Впервые Леннард мысленно поблагодарил Трайделя за эту вынужденную предосторожность. Он подкрался к двери. (Конечно, там кто-то стоял.) Паули услышал, как что-то вставляют в электронный замок. С тихим щелчком язычок на двери сдвинулся. Вытянув руки, Леннард направил пистолет на медленно открывающуюся дверь.

59

Фабьен вздрогнула и обвела взглядом погруженную во мрак комнату. Цифровые часы на тумбочке показывали чуть больше двух. Почему она проснулась? Ей что-то послышалось? Она встала и направилась в комнату Макса, но тот мирно сопел в кроватке, обнимая плюшевого зайца. Все было хорошо. Но смутное ощущение угрозы не покидало ее. Неужели ее разбудил страшный сон? Ей снилось, что она раскладывала карты. Но вместо креста судьбы, которому научила ее бабушка, и других известных ей фигур, у нее получилось из шести карт что-то странное: одна карта лежала в центре, пять других расположились вокруг нее в форме звезды.

Вернувшись в постель, Фабьен попыталась снова заснуть, но сон не шел у нее из головы: она слишком отчетливо помнила, что было изображено на картах Таро. В центре, конечно же, была Башня – разрушение существующего порядка, она символизировала атаку на Карлсруэ и ее последствия. По краям расположились Дурак, Отшельник, Королева Мечей, Рыцарь Жезлов и Дьявол. Карты внезапно поднялись и начали танцевать вокруг башни, которая вдруг превратилась в настоящее здание. На крыше плясали языки пламени, а из окон с криками выбрасывались горящие люди.

Она долго ворочалась в кровати, пытаясь выгнать эти образы из головы. Но наконец сдалась: достала из комода шкатулку с колодой Таро и открыла ее. Фабьен вынула карты и провела пальцами по их гладкой поверхности. Она не осмеливалась прикасаться к картам с момента катастрофы – слишком велик был страх перед тем, что еще они могут ей открыть.

Фабьен пошла на кухню, заварила себе чай и села за обеденный столик. Она не стала тасовать колоду, просто выбрала шесть карт, которые увидела во сне, и разложила их так, как они ей приснились. Дурак и Отшельник – по соседству над Башней, далее – по часовой стрелке: Королева Мечей, Дьявол и Рыцарь Жезлов. Она заметила, что Отшельник и Дурак легли ближе друг к другу, чем к другим картам. Хотела было раздвинуть их, чтобы получилась симметричная пятиконечная звезда, но вдруг поняла, что эти две карты должны быть вместе. Дурак – это она сама, а Отшельник – Леннард.

Повинуясь внезапному порыву, она заменила обе карты картой Любовники. Теперь у нее снова был крест судьбы: в настоящем – Башня, в прошлом – Рыцарь Жезлов, обозначавший неконтролируемую страсть, в корне – Дьявол (ложь, соблазн, рабство), в короне – Влюбленные. Будущее определяла Королева Мечей – власть логики и разума. Из-за всепоглощающей страсти ложь и иллюзии привели к катастрофе, но все это могла преодолеть любовь, чтобы, в конечном счете, восторжествовал разум – такой была одна из интерпретаций. Но Фабьен чувствовала, что здесь таится нечто большее.

Она снова заменила карту Любовники на два больших аркана из сна – Дурака и Отшельника. Картинка стала осмысленной, лишь когда две этих карты действительно превратились в одну. А другие карты – теперь она знала это совершенно точно – не были какими-то абстрактными понятиями и силами. Это были люди, каким-то образом связанные с ее судьбой и судьбой Леннарда. Рыцарь Жезлов с неукротимой волей и всесокрушающей страстью, Королева Мечей с кристально ясной логикой и Дьявол с подлостью и ложью – все они формировали картину, определяли, что возникнет из хаоса разрушения. Но кто они, Фабьен сказать не могла.

Какое-то время она неподвижно сидела, не отводя взгляд от карт. Дурак и Отшельник. Нежная любовь, которая зарождалась между ними, была ключом к разгадке. Но ноющий голос в голове беспрестанно нашептывал ей, что она снова влюбилась не в того человека, что Леннард бросит ее, как и отец Макса. В ее сне Дурак и Отшельник отползали все дальше друг от друга. В конце концов они оказались по разные стороны Башни и Дурака окружили черти.

Дурак и Дьявол. Это было как раз про нее. Дурак обозначал не глупость, а жизнелюбие и беззаботность, а Дьявол не само зло, а соблазн, подавленную похоть, вредные привычки, ложь и иллюзию. Она всегда была жизнерадостным человеком, который беспокоился о завтрашнем дне меньше, чем стоило бы. Конечно, она могла бы избежать некоторых ошибок в жизни, проявив чуть больше предусмотрительности. Может быть, тогда она не работала бы продавщицей за мизерную зарплату в том цветочном магазине и не ломала бы голову, на что купить Максу следующую пару ботинок. Возможно, тогда она уже давно смогла бы реализовать свою мечту о собственном бизнесе. Вероятно, ей удалось бы избежать многих разочарований. Наверняка у нее не было бы Макса (он-то совершенно точно был плодом союза Дурака и Дьявола: улыбка, поцелуй, быстрый секс, жизнелюбие и соблазн, иллюзия любви и слепая беспечность): это не имело ничего общего с настоящей любовью. Тем не менее она ни на секунду не пожалела об этой «ошибке».

Фабьен улыбнулась, когда поняла, что сочетание, которое, на первый взгляд, казалось катастрофическим, может породить нечто столь же прекрасное и сильное, как ее сын – самое ценное, что у нее когда-либо было в жизни. Она подумала о Леннарде. Интересно, где он сейчас? В нем все еще была какая-то загадка. Она не могла избавиться от ощущения, что еще не добралась до его истинной сути. Он ужасно корил себя за сына, которого, как ему казалось, он бросил. Но было и нечто большее – неукротимая сила, которая притягивала и пугала ее одновременно.

На мгновение ей представилось, что он, возможно, сейчас лежит без сна и думает о ней. И ей даже пришла в голову мысль набрать его номер. Глупости. Ему нужно выспаться. И ей тоже не помешало бы.

Она бросила взгляд на часы: без четверти три. Не было никакого смысла торчать на кухне. Фабьен допила чай и вернулась в постель.

Когда ее глаза окончательно закрылись, она услышала голоса снаружи – громкий плач, затем крики. Должно быть, какие-то загулявшие пьяницы. Вскоре тишину разорвал вой сирен. Она вздохнула, встала, подошла к окну. И ужаснулась. На противоположной стороне улицы стояли в ряд несколько обшарпанных многоквартирных домов. Один из них, в нескольких шагах от ее цветочного магазина, горел. В окнах первого этажа полыхал огонь, поднимались густые клубы дыма. Казалось, будто это ночное небо тянет к зданию черные пальцы. На улице уже стояли две пожарные машины, «скорая помощь» и полицейский патруль. Их мигалки отбрасывали на эту картину призрачные синие блики. Пожарные суетились, подключая шланги.

Перед домом собралась толпа. Некоторые были в халатах или нижнем белье. В ужасе Фабьен увидела в окне на третьем этаже людей. Огонь, видимо, распространился так быстро, что они не успели выбраться через лестничную клетку. Ей показалось, что она узнала госпожу Великовскую, которая иногда покупала у нее цветы. У женщины было двое детей, один из них ходил в ту же школу, что и Макс. Она прижимала к груди маленькую дочку, в то время как сын испуганно жался к отцу.

Пожарная лестница ползла мучительно медленно. Наконец пожарный принял у матери дочь через открытое окно и спустил ее вниз. Следом по очереди спустились и все остальные. Сначала – мальчик, затем – родители. Толпа внизу зааплодировала. В это время пожарные заливали из шлангов огонь на первом этаже. Им удалось относительно быстро локализовать пламя.

Когда пожар потушили, двое пожарных в респираторах вошли в дом. Не всем жильцам повезло так же, как семье Великовских. Через несколько минут пожарные вынесли из дома пожилого мужчину. Врач «скорой помощи» тут же попытался реанимировать его, но, насколько могла судить Фабьен, его усилия были тщетны. Ее охватила тревога. Она вспомнила кадры, которые передавали в новостях тем вечером: огромная толпа на границе с разрушенным Карлсруэ. Люди яростно выкрикивают в небо: «Германия должна гореть!»

60

Леннард так толкнул дверь ногой, что она полностью распахнулась. Перед ним стояла фигура в маске с ножом в руке. Глаза в прорезях маски были широко раскрыты.

– Бросьте нож! – крикнул Леннард. – И поднимите руки!

На мгновение фигура, казалось, оцепенела от ужаса, затем развернулась и побежала по гостиничному коридору. Леннард бросился в погоню, держа пистолет наготове.

– Стоять! Стоять, черт возьми!

Злоумышленник проигнорировал его слова. Паули прицелился в ноги и… опустил пистолет. Он не мог просто взять и выстрелить здесь. Он больше не работал в полиции. Ему разрешалось использовать оружие только в целях самообороны. В следующее мгновение фигура исчезла за углом. Леннард выругался и вернулся в комнату. Ева сидела на постели с глазами, полными страха.

– Что случилось?

– К нам наведались гости, – ответил Леннард. – Похоже, ты была права насчет своего мужа. Тот парень явно хотел перерезать тебе горло!

– Боже мой! Они знают, что мы здесь…

– Одевайся. Нам нужно убираться отсюда. Быстрее.

Ева кивнула и исчезла в ванной. Леннард подошел к окну, чтобы посмотреть на улицу сквозь щель между шторами. На парковке отеля стояло несколько машин, но с такого расстояния нельзя было рассмотреть, сидит ли кто-нибудь в одной из них. Фигуры в маске не было видно.

Он выглянул в коридор. Пусто. Натянув куртку, Леннард спрятал руку с оружием в карман.

– Пойдем, – сказал он.

Он провел Еву по коридору к лестнице у лифта. Остановившись на мгновение, прислушался, вышел на лестничную клетку, глянул на пролет выше, затем – ниже, но не заметил ничего подозрительного.

– Придется обойтись без оформления, – предупредил он.

– Не проблема, я заплатила вперед.

Без приключений они добрались до машины Леннарда. Какое-то время он сидел за рулем, пристально вглядываясь в плохо освещенную стоянку, и, лишь убедившись, что дорога свободна, завел «гольф» и медленно выкатился на улицу.

Без лишней суеты он свернул направо и влился в поток машин, который для середины ночи был достаточно плотным, чтобы скрывать от них предполагаемого преследователя. Леннард то и дело бросал обеспокоенные взгляды в зеркало заднего вида. В какой-то момент ему показалось, что за ними едет темный «мерседес». Он повернул в переулок, затем – в другой и так несколько раз, пока машина не исчезла из поля зрения. Ева оглянулась.

– Думаешь, за нами следят?

– Не знаю, но, скорее всего, вряд ли. У тебя есть мобильный?

– Да.

– Выключи его и достань батарею. На всякий случай.

– Зачем?

– Мобильные телефоны подключаются к мобильной сети через радиовышки. Когда они регистрируются в сети, им присваивается идентификационный номер, который хранится на SIM-карте. Операторы мобильной связи могут довольно точно определить, где находится мобильный телефон, по положению вышек, к которым он подключается. Обычно только полиция имеет доступ к этой функции, и только по решению суда, но…

– О Боже! – воскликнула Ева. Теперь она смотрела на свой мобильный так, словно это была ручная граната с выдернутой чекой. – А ведь Always Online и мобильной связью занимаются. И я как раз к ним и подключена!

Трясущимися руками она долго возилась с устройством, даже уронила его на пол. Наконец ей удалось выключить телефон и вынуть аккумулятор.

– Это объясняет, как они столь быстро тебя выследили.

На всякий случай Леннард отключил и свой телефон, хотя не мог представить, как Бенц и его люди смогут следить и за ним.

– И что теперь?

– Лучше всего – убраться из города. А потом ты спокойно расскажешь мне, почему твой муж посреди ночи послал к тебе киллера. Ты знаешь кого-нибудь, у кого можно остановиться?

– Нет. Никого, с кем Хайнер… то есть мой муж не был бы знаком. А ты?

– К сожалению, нет.

После серии маневров Леннард вновь вырулил на магистраль – Вилли-Бранд-штрассе, и поехал по ней на восток, к Эльббрюкену. Бросив взгляд в боковое зеркало, он коротко выругался: «мерседес» снова маячил у них за спиной. Паули выехал на левую полосу и прибавил скорость. Перед самым въездом в Дейхтортоннель он резко крутанул руль и взял правее. Таксист на встречной полосе ударил по тормозам и возмущенно засигналил. Леннард не поехал в тоннель, а свернул направо, в Шпайхерштадт.

На огромной скорости он пронесся между старыми зданиями из красного кирпича, которые больше напоминали маленькие замки, чем склады. Позади них возникла пара фар. Черт! Леннард позволил преследователю приблизиться, затем рванул ручной тормоз и резко повернул руль. Ева вскрикнула. Автомобиль занесло, но ему удалось удержать его и развернуть на 180 градусов. «Мерседес» остановился, а автомобиль Леннарда, визжа шинами, пронесся мимо него в противоположном направлении. Он мельком глянул на водителя, но не смог разглядеть его лица. Как этому ублюдку удалось так долго висеть у него на хвосте? В любом случае, избавиться от него будет нелегко.

Леннард глянул на часы приборной панели, надавил на газ и с бешеной скоростью помчался к Центральному вокзалу. Парковка на Кирхеналлее была почти пуста. Лишь пара такси стояла на отведенных для них местах. Леннард припарковал «гольф». Они выскочили из машины и побежали в крытый проход над путями. В это время здесь было немноголюдно. Лавочки и магазинчики уже закрылись. На другом конце вокзала, на четырнадцатом пути, стоял готовый к отправлению ICE.

– Давай! – крикнул Леннард и бросился бежать. Ева бежала за ним так быстро, как только могла. Во время спуска по лестнице на платформу Паули боковым зрением заметил, что Ева споткнулась. В мгновение ока он обернулся и поймал ее. И тут их заметил кондуктор, который уже собирался подать сигнал к отправлению. Бросив на них встревоженный взгляд, он сделал знак машинисту. Леннард и Ева запрыгнули на подножку как раз в тот момент, когда двери с шипением начали закрываться. Едва поезд тронулся, Леннард увидел преследователя. Тот остановился на лестнице сверху и говорил по мобильному. Он был в бейсболке и так наклонил голову, что лица было не разобрать.

– Это тот парень следил за нами? – спросила Ева.

– Да. Ты его знаешь?

– Понятия не имею. Вряд ли.

Они нашли свободное купе в первом классе. Леннард заглянул в буклет с расписанием, который лежал на одном из сидений.

– Выйдем в Люнебурге, – решил он.

– Почему именно там?

– Люнебург будет через одну остановку. Следующая – Харбург, но мне кажется, это – уж слишком близко. Если бы я гнался за нами, я бы сел на машину и поехал в Харбург. И если он будет ехать достаточно быстро, то нагонит нас еще до того, как мы уйдем со станции. Еще для нас было бы логично сойти в Ганновере. Это – крупный транспортный узел. Оттуда можно уехать во всех направлениях. Так что я на их месте оставил бы на платформе человека, чтобы нас перехватить.

– «На их месте». Ты хочешь сказать, что он не один?

– Ты лучше меня знаешь, какие возможности у твоего мужа. И тот факт, что нас выследили так быстро, говорит о том, что мы имеем дело с организацией.

Ева кивнула и взяла у него из рук буклет.

– Поезд также останавливается в Уэльзене и Целле. Почему бы нам не сойти там?

– Чем быстрее мы сойдем с поезда, тем больше вероятность, что мы проскользнем мимо них.

Она окинула его оценивающим взглядом.

– А я смотрю, ты знаешь, как уходить от преследования.

Леннард усмехнулся.

– Вообще-то обычно в роли преследователя выступаю я. Вот откуда я знаю, как они думают.

Он снова стал серьезным.

– Но, похоже, тот, кто идет за нами, не новичок. И он любой ценой хочет найти нас.

Леннард заглянул в бледное лицо Евы, все еще маняще красивое, несмотря на мелке морщинки.

– Что происходит? Что ты знаешь такого, чего тебе не положено знать?

Под его пристальным взглядом она отвела изумрудные глаза.

– Тебе действительно это нужно?

– Да.

Она рассказала ему то, что незадолго до этого поведала Павлову. Он слушал молча, стараясь не выдать, что знает эту историю.

– Звучит слишком невероятно, – заключил Леннард, когда она закончила. – Ты на самом деле считаешь, что твой муж может быть ответственен за гибель сотен тысяч человек?

– Ты его не знаешь. На первый взгляд, Хайнер – милый и добродушный. Но когда он хочет добиться своего, он не знает жалости. Его отец был судьей, воспитывал сына очень строго и часто бил. Я полагаю, что именно оттуда в нем есть некоторые садистские наклонности.

– Тогда почему ты вышла за него замуж?

– Он не оставил мне выбора. Когда я познакомилась с ним, то была ослеплена его обаянием. Он был щедрым, с чувством юмора, у него был вкус. В то время моя карьера в модельном бизнесе складывалась неудачно, и мне было приятно его внимание и комплименты. Однажды вечером я позволила ему отвезти меня к себе виллу. Он… связал меня и…

Она смахнула слезу в уголке глаза.

– После того как это случилось, я больше не хотела его видеть. Но он не оставлял меня в покое. Когда я сказала, что между нами все кончено, он просто-напросто выкупил агентство, с которым у меня был контракт. Я поняла, что больше не могу от него убегать. И…

Она сделала паузу и посмотрела на него, словно собираясь признаться в каком-то проступке.

– И в каком-то смысле мне и не хотелось бежать. Я знаю, это звучит ужасно, но то, как он подчинил меня себе, его ужасающая сила воли произвели на меня впечатление, я бы даже сказала, заворожили. Когда он решил жениться на мне, я не посмела ему отказать. Однако после этого его интерес ко мне прошел. Он быстро завел себе других подружек и даже не скрывал этого. Однажды мне пришлось слушать, как он занимается этим с прислугой в соседней комнате. Ему нравилось так меня унижать. Как-то я решила уйти от него. Пока он был в командировке, я собрала свои вещи и сбежала к матери в Берлин. На следующий день он стоял перед дверью. Он просто сказал: «Теперь ты идешь со мной!» Я посмотрела ему в глаза и поняла, что он превратит мою жизнь и жизнь моей матери в ад, если я его не послушаюсь. Подумав об этом, я села в его машину. Дома он избил меня и пригрозил убить, если я еще раз посмею ослушаться его. После этого я…

– Подожди минутку, – прервал ее Леннард, когда они прибыли на станцию Харбург. Он подошел к двери вагона и окинул взглядом платформу, но никто не вошел в поезд. Облегченно вздохнув, он вернулся в купе.

Не успела Ева продолжить свой рассказ, как появился кондуктор. Она купила два билета до Люнебурга, но ей не хватило денег, и Леннарду пришлось внести недостающие сорок евро. Кондуктор поблагодарил ее и пожелал приятного путешествия. Но с его уходом Леннард заметил в Еве странную перемену. Глаза ее были широко раскрыты и медленно наполнялись слезами. Нижняя губа дрожала. Его взгляд упал на открытый бумажник, лежащий на складном столике рядом с его креслом. Оттуда торчали несколько визитных карточек и детская фотография Бена. Он вопросительно посмотрел на нее.

– Что такое? Что случилось?

Ему показалось, что она напугана. Она боялась его.

– Ева! Что случилось?

– Ничего, – пролепетала она. – Я просто слегка перенервничала.

Ее ложь была видна невооруженным глазом. Леннард снова перевел взгляд на бумажник и вдруг его осенило.

– Тебе известно это название – Treidel Security?

Она посмотрела на него глазами, неподвижными от страха.

– Пожалуйста, Леннард… пожалуйста, скажи мне, что он не послал тебя за мной тоже! Пожалуйста!

Она уронила лицо в ладони и начала рыдать.

Он протянул к ней руку, но она отшатнулась.

– Не трогай меня!

– Ева, твой муж разговаривал с Роландом Трайделем? С моим боссом? Пожалуйста, Ева, я должен знать!

Ева пожала плечами.

– Я слышал, как он упоминал название Treidel Security по телефону. Это было незадолго до того, как он…

Она сделала паузу. Ее глаза сузились.

– Ты что-то скрываешь от меня!

Он опустил взгляд.

– Мне поручили следить за Мирко Павловым. Я должен был проверить, насколько он предан своему работодателю. Ева, пожалуйста, ты должна мне поверить, я понятия не имел, что заказчик – твой муж! Трайдель не сказал мне этого. И я не мог знать, что… что у тебя роман с Павловым!

Ее зеленые глаза вдруг превратились в кусочки льда.

– Ты… ты следил за нами? Ты знаешь о нас с Мирко?

Он кивнул, смутившись.

– Я установил камеры в квартире Павлова. В потолочных светильниках в гостиной и спальне.

Она встала и, не говоря ни слова, вышла из купе. Он пошел за ней по узкому коридору.

– Ева, пожалуйста, я хотел…

– Убирайся отсюда! Оставь меня в покое, чертов шпион.

По ее щекам ручьями лились слезы.

– И я, идиотка, доверилась тебе! Подумала, какая невероятная удача, что я встретила тебя в баре!

За этим словами последовал новый приступ рыданий.

Он мягко втолкнул ее обратно в купе и закрыл дверь.

– Ева, я на твоей стороне! Поверь мне! Твой муж и мой начальник не подозревали, что мы были знакомы раньше. Когда я узнал, что это ты, то понял, что не смогу просто выполнить задание, как раньше. А потом…

– Ты ведь уже знал все, что я тебе сказала, да? – перебила она его. – Ты прослушивал нас, когда я рассказывала об этом Мирко. Потом ты проследил за мной.

– Да. Но не для того, чтобы стать твоей тенью.

– Тогда зачем? Почему ты просто не остался и не стал прослушивать дальше, как тебе поручили? Лишь потому, что когда-то был в меня влюблен?

Он изменился в лице.

– Это было так очевидно?

Она пожала плечами.

– Все мальчики были в меня влюблены, так ведь? Ты не можешь представить себе, как меня это доставало! Вся эта ревность, и ни одна девочка даже не разговаривала со мной. Я была рада, когда наконец-то получила аттестат.

– Нет, честно говоря, я делаю это не для тебя. Мне нужны те, кто стоит за нападением. Если твой муж действительно имеет к этому отношение, я хочу отправить его за решетку!

Изумрудные глаза впились в него пристально и оценивающе.

– Почему?

Леннард указал на фотографию Бена в портмоне.

– На его совести смерть моего сына!

61

Коринна Фаллер вздрогнула. Цифровой дисплей ее будильника показывал 2:53. Она сильно вспотела, и ее тошнило. В последнее время ей часто плохо спалось. Из ночи в ночь повторялся один и тот же кошмар, в котором на нее падал черный дождь, медленно растворяя кожу, мышцы и кости до тех пор, пока она постепенно не исчезала. Но в этот раз сон был другим. Коринна попыталась вспомнить, каким именно, но смогла вызвать из памяти лишь разрозненные образы: ликующая толпа, размытые лица, черные флаги на ветру. Она понятия не имела, что это значит, попыталась успокоиться и снова заснуть, выполнив несколько упражнений на расслабление. Но даже аутогенная тренировка оказалась бессильна перед терзавшим ее беспокойством.

Фаллер даже подумала о снотворном, но потом отбросила эту мысль. Конечно, ей нужно было поспать, но она и так принимала достаточно лекарств, чтобы поддерживать ослабленный радиацией иммунитет. Поэтому просто заварила себе травяной чай, легла в постель, погасила свет и задумалась. У нее не шло из головы интервью с этим конспирологом Визнером. Кое-какие из его фраз все еще звучали в ее голове: «Просто спросите себя, кому выгодна эта атака. Бомба была явно не из исламской страны. Вы не поверите, сколько всего скрывают от нас наши избранники! Правду иногда трудно принять».

Все это накладывалось на слова, произнесенные Гердом Везелем во время выступления и позднее, уже во время интервью: «…огонь в моем сердце горит любовью к моей стране, и будет гореть вечно, гореть ради Германии!.. В лучшем случае я стал орудием нашей страны!.. Он один из ведущих предпринимателей Германии, и он, как и я, поддерживает наше движение, чтобы снова сделать Германию сильной и способной себя защитить!»

В ее голове возникла мысль – мысль настолько чудовищная, настолько ужасная, что у Коринны перехватило дыхание. Весь сон моментально пропал. Она приняла душ, чтобы смыть пот и освежить голову. Затем села за ноутбук и вошла в интернет.

62

Было почти четыре утра, когда поезд прибыл в Люнебург. Никто, кроме них, не выходил здесь в такое время. Леннард как можно быстрее вывел Еву из почти пустого здания вокзала, где он чувствовал себя, как на выставке.

– Неподалеку есть сносный отель, – сказал он. – Я прожил там несколько дней, наблюдая кое за кем. Он стоит прямо на берегу Ильменау. Настоящая идиллия.

– Хорошая идея, я ужасно устала, – отозвалась Ева. – Но, ты думаешь, они дадут нам номер в такой час?

– Придется заплатить и за эту ночь тоже.

– У меня… больше не осталось денег, а моя кредитка…

– Ничего страшного, я об этом позабочусь.

Отель находился всего в десяти минутах ходьбы от вокзала.

– Жди здесь, – распорядился Леннард, когда они подошли к входу. – Я сниму номер, а потом вернусь за тобой. Не нужно, чтобы кто-нибудь тебя заметил.

Ночной портье смерил Леннарда оценивающим взглядом, но вопросов задавать не стал. Леннард заполнил регистрационную форму и протянул мужчине свою кредитку.

Номер оказался просторным и довольно уютным, из него открывался прекрасный вид на живописный старинный город Люнебург, освещенный первыми лучами восходящего солнца. На мгновение Леннарду показалось, что события последних нескольких часов ему только приснились.

Шок от осознания того, что Хайнер Бенц был звеном таинственного заговора, разрушившего целый город, и что он ответственен и за смерть его сына, и за погоню по Гамбургу, и за поспешное бегство на поезде – для одних суток все это было чересчур.

– Здесь мило, – заметила Ева, присаживаясь на оду из двух кроватей, которые, к счастью, стояли на приличном расстоянии друг от друга. Леннард просто кивнул.

– Как ты думаешь, мы здесь в безопасности?

– На данный момент, думаю, да. Но мы не можем оставаться здесь долго. Однажды им придет в голову идея проверить отели вдоль железнодорожной ветки Гамбург – Ганновер.

– Но что нам теперь делать?

– Нам нужно заполучить документы, которые ты видела. Нужны доказательства заговора.

Ева побледнела.

– Ты же не хочешь, чтобы я вернулась домой и достала их из сейфа?

– Нет. Это было бы слишком рискованно.

– Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Обратились в полицию?

– Это ни к чему хорошему не приведет. Они не будут запрашивать ордер на обыск только потому, что ты утверждаешь, что видела какие-то таинственные документы. Без доказательств и пальцем о палец никто не ударит.

Он покачал головой.

– Есть только один вариант: я сделаю это сам.

– Леннард, ты не можешь! Я не позволю тебе подвергать себя такой опасности из-за меня!

– Не из-за тебя, Ева. Во всяком случае, не только. Я хочу удостовериться. Я должен увидеть эти документы. Я обязан это сделать ради сына!

– Но если они тебя поймают…

– Я смогу о себе позаботиться. Кроме того, ты можешь помочь мне. Мне нужен ключ от вашей входной двери и код от сейфа.

Она взглянула на него с сомнением.

– Леннард, мне это не нравится!

– У нас нет другого выбора. Кем бы ни были эти парни, мы не можем бегать от них вечно, и никто не сможет нас защитить. Мы слишком много знаем о том, что они натворили, и это не какое-то банальное преступление, а возможно, самый масштабный заговор в истории. Они не успокоятся, пока не отправят нас на тот свет. Наш единственный шанс – атаковать первыми. Я должен хотя бы попытаться.

– Хорошо. – Ева поднялась, достала из своей черной сумочки Dior связку ключей, написала на гостиничном блоке для заметок восьмизначный код, вырвала листок и протянула все это Леннарду. Тот посмотрел на записку, затем разорвал ее и спустил клочки в унитаз.

– Что ты делаешь? – недоуменно воскликнула Ева.

– Не волнуйся, я хорошо запоминаю цифры. А сейчас мы должны немного отдохнуть.

Он позвонил на ресепшен и попросил, чтобы их разбудили в десять. Затем снял обувь и, не раздеваясь, лег на свободную кровать. Его сердце бешено колотилось. Адреналин в венах не давал успокоиться. Он не знал, было ли это от перевозбуждения, вызванного их побегом, или от гнева, который сжигал изнутри. Спустя какое-то время он поднялся и сделал себе кофе с помощью маленькой кофемашины, которую обнаружил в шкафу над мини-баром. Ева крепко спала.

Леннард задумчиво посмотрел на нее. Как странно распорядилась судьба. Он снова встретил ее через столько лет, чтобы вместе с ней выследить организаторов самого страшного преступления со времен Второй мировой войны! Может быть, в конце концов, существует такая вещь, как высшая справедливость.

Он вспомнил о Фабьен и решил ей позвонить. Сейчас было почти семь, она, наверное, уже встала, разбудила Макса, чтобы позавтракать с ним, собрать его в школу и, проводив до автобуса, отправиться на работу в цветочный магазинчик. Это была спокойная, размеренная жизнь, которой он завидовал и которую хотел бы разделить с ней сейчас. Нет, он наберет ей позже, не стоит тревожить Еву.

Чтобы отвлечься, он включил телевизор и убрал звук. В новостях мелькали кадры протеста на окраине Карлсруэ. Затем показали горящие дома и мечети, искалеченных людей в больницах, плачущих родственников. Представитель полиции дал комментарий в микрофон. Бегущая строка коротко передавала содержание его сообщения: этой ночью по всей Германии было совершено более ста двадцати поджогов. Двадцать три человека были убиты. После этого слово дали федеральному министру внутренних дел, который, очевидно, тоже почти не спал. Леннард покачал головой. «Германия должна гореть!» – какой чудовищный цинизм! И это после того как целый город уже был уничтожен ядерным огнем! Если Хайнер Бенц был действительно к этому причастен, то зачем ему это понадобилось? Ева лишь сказала, что он ради достижения своих целей без колебаний пойдет по трупам. Но что это были за цели, она не знала. Его замыслы оставались загадкой и для Леннарда.

Как только он увидел по телевизору сцены насилия, когда снова показали кадры большого митинга, организованного Партией немецкого народа, в нем зародилось страшное подозрение. Если это правда и если заговорщики достигли своей цели, то Карлсруэ был только началом. Тогда Германия, а затем, возможно, и вся Европа окажутся на краю пропасти. Он выключил телевизор, сел в одно из удобных кресел и задумался. В десять, как и просил Леннард, зазвонил телефон, чтобы их разбудить. Леннард заказал завтраки в номер. Когда их принесли, Ева принимала душ.

– Я выгляжу ужасно, – заявила она, выходя из ванной. – Мне необходимо сегодня первом делом купить новую одежду.

– Тебе лучше остаться здесь, в номере, – сказал Леннард, обмакивая круассан в малиновый джем. – Я прямо сейчас возьму напрокат машину и поеду в Гамбург. У меня еще есть пара дел. Если скажешь, какой у тебя размер, могу что-нибудь купить по дороге.

Она нахмурилась, показывая, что не в восторге от этой идеи, но все же сообщила ему свои размеры одежды.

– В вашем доме кто-нибудь есть? Домработница или еще кто-то?

– Наша уборщица приходит два раза в неделю, по понедельникам и пятницам.

– То есть как раз сегодня. И во сколько она заканчивает работу?

– Она приходит около девяти и уходит в два.

– Еще кто-то? Может быть, садовник?

– Да, но он всегда приходит в среду после обеда.

– У вас есть собака?

– Нет.

– Как отключить систему сигнализации? Нужен ли мне для этого код?

– Нет, нужно просто нажать на круглую электронную кнопку.

– А твой муж? Где он сегодня?

– Он не рассказывает мне всего, но, насколько я знаю, сегодня он должен быть в Гамбурге на работе. Обычно он возвращается домой около восьми вечера, иногда позже.

– Хорошо. Тогда я пойду за документами сегодня днем.

– Леннард, ты уверен, что это хорошая идея?

– У тебя есть лучше?

Когда они позавтракали, он выставил поднос за дверь, повесил снаружи табличку «Не беспокоить» и взял со стула куртку.

– Я ухожу, буду сегодня вечером.

Он достал из бумажника оставшиеся деньги, чуть больше ста евро.

– Если я не появлюсь здесь в шесть часов вечера и не дам о себе знать, уходи отсюда. Лучше всего уезжай на поезде. Найди человека, который сможет тебе помочь. А потом иди в полицию и расскажи все, что знаешь!

Ева приблизилась к нему вплотную. Она не улыбалась.

– Леннард…

– Да?

– Будь осторожен! И… спасибо!

Ева легко поцеловала его в щеку. Леннард уловил теплый запах ее волос. И прежде чем она заметила, как он покраснел, он уже был за дверью. Милая старушка на ресепшене объяснила ему, как дойти до пункта проката автомобилей. Он выбрал неприметный «форд фиеста» и отправился в Гамбург.

63

Фабьен как раз делала красивый букет для витрины, когда крики с улицы заставили ее отвлечься от работы. За выставленными перед стеклом срезанными цветами, цветочными композициями и горшками с комнатными растениями ей был виден обугленный фасад дома через дорогу, горевшего сегодня ночью. Тротуар и половина улицы были перегорожены. На посту дежурил одинокий пожарный.

Перед домом собралась большая группа молодых людей. Многие – со смуглыми лицами. Они были одеты в спортивные костюмы, на головах – капюшоны, в руках – бейсбольные биты, обрезки железных труб и черенки от лопат. Эти молодые люди и были источником криков. Некоторые из них указывали на противоположную сторону улицы, где был цветочный магазин, и угрожающе размахивали своим оружием. Фабьен не могла понять, что вызвало такой переполох.

Внезапно, как по команде, два десятка молодых людей ринулись через дорогу. Водителю проезжавшего мимо автомобиля пришлось резко затормозить, чтобы не врезаться в середину толпы, и он возмущенно загудел. Фабьен услышала топот тяжелых ботинок, затем мимо витрины магазина пробежали четверо лысых молодых людей в куртках-бомберах. В следующее мгновение дверь магазина распахнулась, и бритоголовые ворвались внутрь. Ее глаза расширились от страха. Фабьен узнала Йонаса Динкеля и Берта, которые напали на нее несколько дней назад.

– Пожалуйста! – взмолился Йонас. – Вы должны нам помочь! Они нас убьют!

Не дожидаясь ответа, все четверо протиснулись мимо Фабьен в подсобку. Бог свидетель: эти ублюдки не заслуживали помощи, но Фабьен не хотелось, чтобы стычка произошла в ее магазине, ведь мог пострадать товар. Поэтому она поспешила к двери, чтобы закрыть ее, но ее опередили. Не успела она повернуть ключ, как дверь распахнулась от резкого толчка. Перед ней стоял юноша, видимо, турок. Пушок над верхней губой говорил о том, что этому парню, державшему полуметровый кусок стальной трубы, не больше шестнадцати.

– Посторонись! – крикнул он.

– Мы закрыты! – сказала Фабьен и попыталась захлопнуть дверь, но он не дал ей этого сделать, поставив ногу в проем.

– Я дважды повторять не буду. Отойди, сучка! Или я тебя оттрахаю так же, как твоих трусливых дружков-нацистов!

Фабьен почувствовала себя ужасно беспомощной. У нее не было того врожденного авторитета, которым обладала ее хозяйка, Хильда Герстнер. Та могла бы справиться с этой ситуацией, но полчаса назад она уехала на оптовый рынок. Фабьен осталась одна. Она собрала все свое мужество и посмотрела турку прямо в глаза.

– Ты можешь подождать снаружи, пока они снова выйдут!

– Чтобы ты вызвала полицию? За дурака меня держишь? В последний раз говорю, отвали!

– Йоу, какого хрена, мужик? – окликнул его один из преследователей – Заходи в магазин! Давай выкурим оттуда этих нацистских поджигателей! Гребаные убийцы!

Раздались одобрительные возгласы. Фабьен попыталась удержать позицию, но парень просто оттолкнул ее. Толчок оказался настолько сильным, что она упала навзничь на витрину. Большое ведро с розами перевернулось, и ее джинсы тут же намокли.

– Нет! – вскрикнула она, но ее крик заглушили вопли толпы. В мгновение ока магазинчик заполнился подростками. Молодой турок, толкнувший ее, отправился с двумя приятелями в подсобку. Вскоре оттуда донеслись приглушенные крики и звуки ударов. Те же, кто не добрался до подсобки и объектов свой ярости, стали громить все, что попадалось под руку. В считаные секунды магазинчик разнесли в щепки. Огромные витрины звонко осыпались на асфальт. Фабьен с ужасом наблюдала, как магазин Хильды Герстнер превращается в груду битого стекла и кашу из лепестков и стеблей растений. Она закрыла голову руками, чтобы уберечься от летящих осколков и свистящих со всех сторон дубинок и металлических труб. Она кричала изо всех сил, но ее крик тонул в этом реве, и ей было очень страшно. Вандалы, казалось, впали в слепое бешенство. Если бы хоть один из них набросился на нее с трубой… Наконец на улице раздался вой сирены.

– Копы! – крикнул кто-то прямо у нее над ухом. – Валим отсюда!

Толпа рванула из магазина на улицу. Фабьен осмелилась убрать руки от головы. Один из нападавших поранился осколком стекла, когда перепрыгивал через разбитую витрину, и остался лежать на асфальте, из его ноги била фонтаном кровь. Вскоре в магазине появились два полицейских. Они ошеломленно переглянулись. Заметили Фабьен.

– Вы ранены?

Она покачала головой, хотя рука у нее была в крови. Один из полицейских помог ей подняться. Словно в бреду Фабьен смотрела на окружавший ее разгром, пока он вызывал по рации «скорую помощь». Его коллега не отводил глаз от окровавленных тел, которые лежали на входе в подсобку.

– Боже мой! – повторял он. – Боже мой!

Подсобка выглядела, как после бомбардировки. Стол, на котором Фабьен вместе с Хильдой собирали букеты, был полностью разбит. На полу лужи крови смешались с водой из разбитых ваз. Трое из четверки бритоголовых лежали без движения, засыпанные стеклянными и керамическими осколками. Из живота парня по имени Берт торчала рукоятка ножа. Его широко открытые глаза безжизненно смотрели в потолок. Мертвым, с выражением оцепенения на лице, он казался ужасно юным. Йонас Динкель стоял у стены. Он поднял руки, показывая, что сдается, и весь дрожал. Трое тяжелораненых турок лежали на полу в проходе. Один из них застонал и попытался встать. На месте левого глаза у него зияла дыра. Фабьен стало дурно. Она выбежала из магазина, упала на тротуар, и ее вырвало. Когда она снова поднялась, то увидела, что один из полицейских уводит Йонаса Динкеля, который чудом остался невредим.

– Это не мы, – всхлипывал он. – Пожар – это вообще не мы.

Она села и закрыла лицо окровавленными руками. У нее больше не осталось сил даже на слезы.

64

Леннард загнал машину на подземную стоянку в своем доме и поднялся в квартиру. По привычке он осмотрел комнаты, пытаясь понять, не наведывался ли кто-нибудь сюда в его отсутствие. Он бросил кое-какие вещи в дорожную сумку. Затем направился к квартире Фабьен предупредить, что должен уехать на пару дней.

Вспомнив, что она в это время на работе, Паули вышел на улицу и направился к цветочному магазину. Фабьен сидела на тротуаре, обхватив голову руками, и плакала. По ее плечу текла кровь. Магазин представлял жалкое зрелище. Неподалеку стояло несколько машин «скорой помощи», в одну из них санитары тащили на носилках раненого парня. Все это очень напоминало теракт. Он бросился к ней.

– Фабьен! Что случилось?

Она встала, позволила ему обнять себя и какое-то время ничего не говорила, просто рыдала. Леннард гладил ее, пытаясь успокоить, и терпеливо ждал, когда она заговорит. Ему бросился в глаза обугленный фасад жилого дома на противоположной стороне. Похоже, безумие докатилось и до их района.

Наконец она немного отошла и вкратце рассказала, что произошло.

– Пойдем, – сказал он. – Я отведу тебя домой.

Фабьен покачала головой.

– Мне нужно дождаться Хильду. Хозяйку. Она на оптовом рынке. Она… У нее будет шок, когда она увидит все это.

Плач возобновился с новой силой.

– Я… я пыталась остановить их, но…

– Извините, вы продавщица из этого магазина? – обратился к ней молодой полицейский. Фабьен склонила голову. Высвободившись из объятий Леннарда, она повторила свой рассказ. Полицейский внимательно слушал и делал по ходу пометки в блокноте. Затем записал ее имя и адрес и попросил прийти на следующий день в участок, чтобы уточнить детали.

Крик ужаса за спиной заставил их обернуться. Хозяйка Фабьен вылезла из фургона с надписью: «Цветы Герстнер», вбежала в магазин и недоуменно воззрилась на царивший в нем беспорядок. Фабьен подошла к ней.

– Хильда, мне так жаль…

Хозяйка посмотрела на нее глазами, полными слез.

– Фабьен! Ты ранена?

– Я в порядке.

– О, моя бедная Фабьен! Что случилось?

Леннард почувствовал себя немного лишним, когда Фабьен в третий раз начала свой рассказ. Он знал, что это глупо, но винил себя за то, что не оказался здесь вовремя. Этого могло бы и не случиться, если бы он выехал из Люнебурга всего на полчаса раньше. Вместо этого он плотно позавтракал с Евой…

– Не волнуйся, – ласково сказала хозяйка. Она казалась на удивление спокойной. – От вандализма я застрахована. Мы здесь все отремонтируем. Будет еще лучше, чем прежде, вот увидишь. А пока иди и отдыхай.

Она улыбнулась Леннарду.

– Ты хотя бы теперь не одна!

Фабьен еще раз обняла ее, а затем в сопровождении Леннарда отправилась домой. Хозяйка осталась беседовать с полицией.

– Что случилось с людьми! – воскликнула Фабьен, когда они сидели у нее на кухне. – Такое чувство, что вся страна сходит с ума!

– Думаю, есть люди, которых все это очень даже устраивает, – сказал Леннард. – Возможно, они затем и взорвали бомбу в Карлсруэ, чтобы добиться именно того, что творится сейчас: хаоса, ненависти и насилия. Я иду по следу одного из них.

Он жестом указал на дорожную сумку, стоящую рядом со столом.

– Мне нужно уехать на несколько дней. Пока не знаю, получится ли у меня выходить на связь.

Фабьен посмотрела на него широко раскрытыми глазами и побледнела еще больше.

– Леннард, – сказала она дрожащим голосом. – Ты в большой опасности!

Было в ее голосе что-то такое, отчего по спине у него пробежал холодок.

– Почему ты так думаешь?

– Тебе это покажется глупым, но… я чувствую нечто подобное.

Она пересказала ему сон, который видела прошлой ночью, незадолго до того, как дом напротив охватило пламя. Сон о картах Таро.

– Здесь что-то происходит, что-то плохое!

Она отставила кружку с чаем в сторону и взяла его за руку.

– Пожалуйста, Леннард! Что бы ты ни собирался сделать, не делай этого! Мне кажется, что карты пытаются предупредить меня о большой опасности! И ты – часть всего этого!

Он взглянул в ее карие глаза, все еще красные и опухшие от слез. Не было смысла объяснять ей, что это был всего лишь сон. Если он не отнесется к ее словам серьезно, она будет волноваться еще больше.

– Покажи мне карты, – попросил он.

В ее взгляде мелькнуло удивление. Она поднялась и принесла из спальни небольшую деревянную шкатулку с изящной резьбой, выбрала шесть карт и выложила их так, чтобы они образовали звезду.

– Объясни мне, что это значит, – попросил он.

– Здесь, в центре, находится Башня. Резкое, иногда катастрофическое изменение, разрушение существующего порядка.

– Карлсруэ.

Она кивнула.

– Пять карт вокруг нее каким-то образом связаны с этой историей. Рыцарь Жезлов – это страсть и власть, Королева Мечей символизирует разум. Эти два понятия могут быть противоположностями. Дьявол, ну, ты можешь догадаться, что он означает (хотя на самом деле в Таро нет чисто негативных или позитивных карт), он олицетворяет все, что тормозит нас и мешает нашему дальнейшему развитию: иллюзии и обманы, привязанность к порокам и вредным привычкам. Дурак олицетворяет наивность, беспечность и жизнерадостность.

Она криво улыбнулась.

– Это, судя по всему, – моя карта. А эта, Отшельник, думаю, это – ты, Леннард.

– Хорошо. Что это значит?

– Пока не знаю. Но у меня возникает очень нехорошее предчувствие, когда я вижу этот расклад. Здесь задействованы силы, которых мы не понимаем. Мы участвуем в событиях, важная роль в которых отведена Дьяволу.

– Фабьен, ты неслучайно вытянула эти карты. Они тебе приснились. Это голос нашего подсознания, отражение наших переживаний. И ты права: есть все основания прислушиваться к этому голосу. Ты и сама только что убедилась, что он – это не глупость. Но ведь мы не можем убежать от собственной судьбы, да?

Она снова была готова заплакать.

– Нет, не можем.

– Как знать. – Леннард попытался выдавить из себя ободряющую улыбку. – Может быть, Королева Мечей и Рыцарь Жезлов помогут мне в борьбе с Дьяволом?

Она не стала улыбаться в ответ.

– Какую роль играют эти две карты, не могу сказать. Возможно, они помогают вам, может быть, и наоборот. Одно можно сказать точно: они преследуют собственные интересы.

– Как бы там ни было, я должен выполнить свою задачу, – твердо сказал Леннард. – Мне нужно идти. У меня есть дела. Наберу тебе, как только смогу.

По ее щекам покатились слезы. Она поискала в колоде, вытащила одну карту и протянула ему.

– Вот, пожалуйста, возьми эту карту как талисман! Она защитит тебя!

Леннард быстро взглянул на карту. На ней был изображен ангел на облаке, распростерший руки над мужчиной и женщиной. Оба стояли обнаженные «Любовники» – гласила надпись, хотя для «любовников» этих двоих разделяло приличное расстояние и они даже не смотрели друг на друга.

Он улыбнулся и сунул карту в правый карман пиджака. И лишь когда его рука оказалась в кармане, он вспомнил, что там уже лежит пистолет. Но не стал вытаскивать карту.

– Спасибо, – поблагодарил он Фабьен, не заметившей секундной заминки.

Она бросилась ему на шею и долго целовала, прижимаясь мокрым лицом к его щеке.

– Леннард, – сказала она, когда наконец оторвалась от него. – Пожалуйста, пообещай мне, что вернешься!

Он серьезно посмотрел ей в глаза.

– Я обещаю!

Она мужественно улыбнулась.

– Будь осторожен!

Он еще раз поцеловал ее, затем взял дорожную сумку и ушел.

65

Танака ощущал себя, как на облаке. Казалось, что он не столько лежит на кровати, сколько парит над ней. Жутковатое чувство, но, по крайней мере, ему не было больно. Что бы ни вколол ему немецкий врач, это сработало чертовски хорошо. Хотя он чувствовал себя таким же легким, как один из бумажных фонариков, которые он в детстве запускал в небо над Хиросимой, на него навалилась глубокая усталость. Краем глаза он видел медленно надвигающуюся тьму. Казалось, она только и ждет момента, когда он наконец опустит веки, чтобы окутать его и растворить в себе. Скоро этот час наступит.

Кейко наклонилась над ним, словно в тумане – то ли от радиации, то ли от лекарств, он не знал. Но у него получилось разглядеть обеспокоенное выражение лица дочери: нахмуренные брови, прекрасные карие глаза. Гордость и любовь переполняли его. Странное дело, но те недели, которые прошли после взрыва второй бомбы, оказались лучшими в его жизни. Конечно, он чувствовал себя несчастным, ему было больно. Но как только произошел взрыв, страх, отравлявший до сих пор все его существование, исчез. Просто так, словно кто-то щелкнул выключателем, который забыли выключить много лет назад.

И вот, на следующий день после катастрофы, Кейко предстала перед ним целая и невредимая. Сначала Танака принял ее за призрака, который явился сопроводить его в загробный мир. Но она, как и сейчас, смотрела на него чудесными, бездонными глазами и спрашивала, почему он не дождался ее в аэропорту Франкфурта, как они условились. Она искала его там несколько часов. В этот момент ему захотелось спрыгнуть с койки и пуститься от радости в пляс, что было бы довольно неуместно, учитывая страдание, которое царило вокруг.

Простое недоразумение спасло жизнь ей и детям и стоило жизни ему. Это был лучший обмен, который он когда-либо совершал в своей жизни. Он с самого начала знал, что скоро умрет. В конце концов, ему слишком хорошо было известно, насколько коварна лучевая болезнь. Но и медицина была уже совершенно не той, что в годы Второй мировой. В то время его ожоги лечили только соевым маслом. Врачей почти не было, а те немногие, кто выжил или приехал на помощь из соседних городов, понятия не имели, что им делать. Ему приходилось самостоятельно выковыривать палочками личинок из гноящейся раны на ноге. Младший брат, которого он спас из пылающего ада, умер всего через четыре дня. Спустя много лет после войны от него шарахались, как от прокаженного. Люди верили, что хибакуся разносят заразу.

Сегодня он лежал в гамбургской клинике, которая могла бы легко конкурировать с самыми продвинутыми больницами Токио, и за ним ухаживали, как за саудовским принцем. Хотя лечить лучевую болезнь врачи так и не научились, он был благодарен им за то, что они подарили ему еще несколько недель общения с дочерью и двумя внуками. Однако пришло время прощаться.

– Отец?

Голос Кейко звучал точно из другого измерения. Она держала его за руку, но он почти не чувствовал прикосновения.

– Как ты, отец?

Он улыбнулся.

– Я в порядке, дочь моя, – прошептал он. – Я в полном порядке.

66

Сначала Леннард поехал на кладбище. Воздух был чистым и теплым, птицы радовались августовскому солнцу. Пчелы и бабочки кружили над цветами и свежими венками на могилах. Белки весело скакали по ветвям буков, дубов и елей. Казалось, и для животного мира кладбище было местом тишины и покоя. Какой странный контраст с тем ужасом, который многие из похороненных здесь людей пережили незадолго до смерти! Особенно те, кто был похоронен за последние шесть недель в нескольких концентрических кольцах вокруг все еще пустующей площадки, где однажды установят мемориал жертвам Карлсруэ.

Леннард попытался представить себе Бена, лежащего на койке – с редкими клочьями волос и лицом, обезображенным радиацией. Он захотел вновь почувствовать тот яростный гнев, который он испытывал тогда; у него внутри должно было снова вспыхнуть пламя, чтобы придать ему смелости и решимости для выполнения предстоящей задачи. Но вместо этого он увидел перед собой счастливого маленького мальчика, который любил играть в футбол и так искренне смеялся, когда папа, стоя на воротах, нарочито неуклюже пропускал мячи.

Слезы заструились по его щекам, а вместо гнева его наполнила потерянная, но все еще сильная любовь. Он сунул руку в карман, ощутил холодный металл пистолета, и на мгновение в его голове мелькнул вопрос: а что, если покончить со своей жалкой жизнью здесь и сейчас и последовать за Беном в другой мир? Леннард прогнал эту мысль. Последнее, что он мог себе позволить, это сдаться сейчас, как раз тогда, когда у него появился шанс выйти на убийц сына. Он вытер слезы и заставил себя собраться. Глубоко вздохнув, он попрощался с Беном и вернулся в машину.

Следующей остановкой была гостиница, та самая, через дорогу от квартиры Павлова. Предстояло проверить записи прошлой ночи: возможно, в его отсутствие произошло что-то еще, что могло бы дать ему дополнительные подсказки. Затем он посетит Always Online и под каким-нибудь предлогом попросит о встрече с Хайнером Бенцем. Его, конечно, не пропустят, но, по крайней мере, так он сможет узнать, где Бенц находится в данный момент. После этого он отправится на виллу Бенца и заберет документы из сейфа.

Леннард понимал, что, возможны трудности. Далеко не все можно было спланировать заранее. Например, если в доме окажутся другие люди, ему придется импровизировать. Заговорщики знали, что у Евы есть помощник, но они не ожидали, что он решится так скоро проникнуть в логово льва. Этот элемент неожиданности, тот факт, что они не могли оценить его, был его единственным козырем. Но действовать нужно было быстро.

По дороге в отель он остановился на рынке, где торговали ширпотребом, и купил для Евы джинсы, джемпер, нижнее белье и шляпу с опущенными полями. Вряд ли эти вещи придутся ей по вкусу, но сейчас это не имело значения. В своем элегантном платье она привлекала слишком много внимания. Одежду он засунул в дорожную сумку и вскоре уже припарковался у гостиницы.

Молодая азиатка на стойке без лишних вопросов вручила ему ключ от номера и вернулась к наполовину разгаданному судоку[12]. Леннард отпер дверь и замер на месте. Номер был пуст. Никаких следов ноутбука, подключенного к нему приемника или чемодана. Он глянул на ключ в руке, чтобы убедиться, не ошибся ли он номером. Нет, это был номер 207. Леннарда Паули трудно было вывести из равновесия, но в этот момент он был готов запаниковать. Они знали, кто он! Они знали его имя, его адрес.

Он достал мобильный, чтобы позвонить Трейделю, однако передумал и набрал отель в Люнебурге (зная его имя, заговорщики могут позвонить туда, чтобы выяснить, где находится Ева), попросив соединить его с номером. Если Ева все еще и была там, то она не брала трубку. Ее мобильный телефон тоже был выключен. Сейчас Паули почти пожалел, что посоветовал ей так сделать. «Ева, это Леннард, – сказал он в автоответчик. – Если ты слышишь, немедленно уходи из отеля. Позвони мне на мобильный и при необходимости оставь сообщение, где мы можем с тобой встретиться».

Он поспешил к машине, даже не поинтересовавшись у портье, кто побывал в его номере. Сейчас это не имело значения. Того факта, что его ноутбук исчез, было достаточно, чтобы он понял: Еве угрожает серьезная опасность. Он гнал во весь опор и оказался в Люнебурге уже через 45 минут. На стойке регистрации отеля Паули попросил ключ, но его там не оказалось. Леннард быстро поднялся по лестнице, пробежал по коридору до комнаты и постучал.

– Ева? Ева, это я! Пожалуйста, открой!

Он почувствовал облегчение, когда услышал, как отодвигается защелка. Дверь резко открылась. В лоб ему смотрело дуло пистолета.

– Я бы на вашем месте не пытался бежать, – раздался мужской голос. – Вам этой ночью не хватило духу нажать на курок, у меня – хватит.

Это был Мирко Павлов.

67

– Здравствуйте, меня зовут Коринна Фаллер, журнал «Шик». У меня назначена встреча с герром Бенцем.

Молодая женщина, дежурившая в приемной, кажется, немного струхнула: во многих компаниях визиты прессы воспринимались как небольшие стихийные бедствия. Во всяком случае, в таких компаниях, как Always Online, которую часто атаковали борцы за права потребителей и защиту личных данных. Она послушно сняла трубку и набрала номер секретарши Бенца. Фаллер, конечно, не рассчитывала, что ее впустят; ведь это она сама назначила встречу. Тем не менее она надеялась получить хотя бы какую-то информацию о том, где он сейчас находится, чтобы найти его там.

– Беата из приемной. Здесь фрау Фаллер из «Шика». Говорит, что у нее назначена встреча с Хайнером.

Она нахмурилась.

– Да, сейчас. Минутку, я спрошу.

Она перевела взгляд на Фаллер.

– На какое время вам назначено?

– Через пять минут. Он позвонил мне на мобильный вчера вечером и попросил быть здесь ровно в два часа.

– Она говорит, что Хайнер звонил ей на мобильный… да, я знаю, но вы знаете… да, все в порядке, я скажу ей.

Она положила трубку.

– Мне очень жаль, но у герра Бенца назначена другая встреча, и она продлится весь день. Возможно, произошло недоразумение. Но если хотите, я могу попытаться договориться о встрече с главой нашего пресс-отдела, доктором Фризе…

Фаллер ни в коем случае не собиралась тратить время на этого гуся из пресс-службы. Из таких типов, которые в большинстве своем и сами когда-то были журналистами, и слова не вытянешь. Они знали все уловки прессы и были крайне осторожны. Совсем другое дело – такие самовлюбленные властолюбцы, как Бенц. Эти могли порой увлечься и ляпнуть что-то такое, что выдавало их истинные намерения и взгляды. Один раз она уже в этом убедилась. Коринна изобразила возмущенную гримасу.

– Это возмутительно! Сначала он звонит мне ночью, а потом… До которого часа у него встреча?

– До пяти. Но я не могу обещать, что она не затянется. Может быть, все же записать вас к доктору Фризе?

Молодая женщина, кажется, изо всех сил пыталась успокоить разбушевавшуюся журналистку.

– Нет, благодарю. Всего хорошего.

Фаллер решительным шагом вышла из фойе со стеклянными стенами. Эта походка, которую она отточила на сотнях «оскорбленных» уходов, оставляла у собеседников смешанное чувство тревоги и вины. Ладно, теперь хотя бы она точно знала, что он в здании. Она решила вечером вернуться и подстеречь его здесь. А пока можно было использовать это время с большей пользой.

При свете дня идея, не дававшая ей спать всю ночь, казалась нереальной, прямо-таки нелепой. Поиски в интернете ничего не дали. Хотя оставалось ощущение, что ее подозрения не лишены оснований. Конкретных доказательств у нее не было. С другой стороны, если это правда, то она напала на след самого страшного преступления со времен окончания войны. Пусть вероятность и невелика, но можно хотя бы попытаться копнуть глубже. Пересекая двор бывшей фабрики, она набрала один берлинский номер.

– Гайслинг слушает.

– Привет, Диттер, это Коринна!

Последовала короткая пауза.

– Коринна! Давненько тебя не слышал!

– Да, знаю. Прости.

– Что тебе нужно?

– Не хочешь ли куда-нибудь сходить пообедать?

– Брось! Если ты за информацией, просто скажи.

– Ладно. Речь идет о Карлсруэ.

– Так я и думал. И что ты планируешь узнать?

– Ты уверен, что это были исламисты?

– Странный вопрос. Ты новости вообще смотришь? Этих ублюдков уже поймали.

– Поймали? Это ты о том, что четверо подозреваемых в совершении теракта взорвали себя, прихватив на небеса пятерых полицейских и троих гражданских? Громко сказано, тебе не кажется?

– Да, все пошло не по плану. Но террористы мертвы, и это главное!

– Серьезно? Хочешь сказать, что они провернули это вчетвером и действовали сами по себе? Например, доставили контрабандой ядерную боеголовку в Германию из России…

– Россия? С чего ты взяла, что из России?

– По моей информации, бомба слишком мощная для Пакистана или Ирана.

Секундное колебание.

– Твоя информация неверна.

– Значит, ты придерживаешься версии, что это была террористическая группа, действующая сама по себе?

– Я этого не говорил. Конечно же, у них там целая сеть. Мы выпустили пресс-релиз об этом…

– Пожалуйста, Дитер, давай сейчас не будем про твои пресс-релизы. Ты же знаешь, меня никогда не интересовала подобная туфта. Сейчас все это выглядит так, словно вы либо еще мало знаете о том, что там на самом деле, либо скрываете что-то от общественности.

– О чем ты говоришь? Ты намекаешь на эти глупые теории заговора, которые бродят по интернету? На то, что за этим стоит ЦРУ, чтобы у американцев была причина бомбить Иран? Это полная чушь!

– А что, если это был кто-то другой? Тот, кому выгодна вся эта неразбериха.

– Кто, например?

– Например, неонацисты.

– Почему именно неонацисты?

– Скажем так, у меня свои источники. Что, если кто-то решил разбередить этой атакой душу немецкого народа, чтобы добиться сдвига вправо? Ведь если это правда, то план сработал блестяще, не так ли?

– Глупости. Весь этот правый радикализм – преходящее явление. Последствие вполне объяснимого гнева, который ты, кстати, изрядно подогрела своей статьей. Но не волнуйся, душа народа скоро поостынет.

– Ты действительно в это веришь или это официальная версия твоей партии?

– Это официальная версия моей партии, и я в нее тоже верю.

– Но ведь ты можешь ошибаться? Возможно, поддержка неонацистов теперь будет расти постоянно. В конце концов, ПДС тоже не просто растворилась в воздухе.

– Это разные вещи.

– Согласна. Я лишь хочу понять, рассматриваете ли вы в Министерстве внутренних дел и другие версии, помимо исламских террористов.

– Министерство внутренних дел, конечно, рассматривает все возможные версии. Но нет причин сомневаться в том, что это были исламисты. В конце концов, есть признание террористической группы, в которую входили кёльнцы и которая, как нам известно, уже некоторое время планировала крупную атаку в Европе.

– По-моему, было несколько таких признаний от разных организаций.

– Да.

– Значит, вы не можете знать точно, что какая-то из тех групп к этому причастна?

– Коринна, то, что к теракту поспешили примазаться любители дешевой популярности, не означает, что все признания – ложь! Все наши источники однозначно указывают на то, что это была исламистская террористическая ячейка.

– Что за источники? Только это письмо с признанием, или есть что-то еще?

– Извини, я не могу посвящать тебя в подробности расследования.

– Ну, давай же, Дитер, как в старые добрые времена!

– Старые добрые времена прошли, Коринна. И ты мне дала ясно это понять.

– Да, я знаю. Мне очень жаль.

– Правда?

– Ну, мне жаль, что все так закончилось. Я должна была…

– Забудь об этом, Коринна, ты не вытянешь из меня больше, напоминая мне о прошлом. Я не настолько глуп, чтобы попасться на эту уловку!

– Дитер, я…

– Я думаю, лучше нам завершить этот разговор прямо сейчас. Всего доброго, Коринна.

Он сбросил вызов, даже не дав ей возможности сказать слова благодарности. Фаллер прокрутила в голове ход беседы. Гайслинг, кажется, был раздражен и ушел в глухую оборону. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что это значит: он сам сомневался в официальной версии. Вероятно, выводы МВД были основаны на информации, поступившей из ЦРУ и АНБ. Из предыдущих разговоров она знала, что Гайслинг не доверяет американским источникам. Но, конечно, это не означает, что информация была ложной.

Фаллер доехала до редакции и заглянула к Элли, помощнице редактора. Коринна подозревала, что Элли держали в «Шике» исключительно потому что она раньше других получала информацию о новейших чудодейственных диетах, о которых они периодически писали. Она перепробовала их все, но ни одна ей не помогла.

– Элли, был эксперт из какого-то института военных исследований или чего-то в этом роде. Его постоянно показывали по телевизору после нападения. Такой худой лысый парень в дорогом костюме. Помнишь?

– Гм-м, без понятия. Могу позвонить в редакцию и спросить, кого они там приглашали.

– Да, сделай, пожалуйста. Мне нужно с ним поговорить.

Она отправилась к себе в кабинет и подключила компьютер к корпоративной сети. В дверях появился Дирк Браун. Его рот расплылся в широкой улыбке.

– Привет, Коринна. Как поживает статья о последствиях катастрофы?

Она обещала положить ему сегодня на стол первую версию.

– Пока работаю над ней. Мне нужно еще немного времени.

– Конечно! – сказал он голосом, исполненным любезности и понимания. – Работай столько, сколько считаешь нужным. Удачи!

Фаллер проводила его задумчивым взглядом. Она бы предпочла, чтобы он, как раньше, вышел из себя и накричал на нее за то, что она не уложилась в срок. Но у дурацкой свободы, которой она наслаждалась в последнее время, были свои преимущества. Если ей удастся раскрыть, кто стоит за нападением, это будет еще круче для журналистской карьеры, чем ее «Гнев». В этом случае место главного редактора у нее, считай, в кармане. Из задумчивости ее вывел голос Элли.

– Его зовут Карл Грюндлер, – с гордостью сообщила она. – Из Института исследования политических конфликтов Геттингенского университета.

– Спасибо, Элли!

Минуту спустя она уже говорила с Грюндлером по телефону. У него был хорошо поставленный голос, который выгодно звучал в телевизоре. Казалось, ученый был очень рад, что кто-то из прессы заинтересовался его персоной. Очевидно, он переживал, что за последние несколько недель внимание СМИ к нему значительно поубавилось. Честолюбивые толстячки вроде него были лучшими собеседниками, их просто разрывало до желания поделиться с кем-нибудь тем, что они знают или думают.

– Да, я уверен, что эта бомба не из Ирана, – подтвердил он. – То же самое я пытался объяснить федералам и ЦРУ, но у меня создается впечатление, что они не очень-то прислушиваются.

– Так это были не исламисты?

– Я этого не говорил. Если бомбу доставили из России, как я подозреваю, то практически любой мог купить ее на черном рынке. «Аль-Каида» уже давно пытается заполучить такое оружие. Может быть, они наконец-то решились.

– Что, прямо-таки любой может купить ядерное оружие на черном рынке? Просто так?

– Разумеется, не просто так. Вы должны знать нужных людей, и вам потребуется куча денег. Но, в принципе, это возможно. Лично я подозреваю, что кое-кто из африканских диктаторов уже пытался это сделать. Но, очевидно, у них ничего не вышло.

– Что вы имеете в виду?

– Люди, контролирующие международный рынок оружия, не заинтересованы в том, чтобы одна из сторон конфликта стала слишком сильной. Видите ли, это плохо для бизнеса. Вот почему они не продадут ядерную бомбу диктаторам в Африке.

– Но «Аль-Каида» может ее купить?

– Конечно, только через посредников. Но да, я думаю, что в случае с «Аль-Каидой» это было бы возможно.

– А как насчет других террористических группировок? Баскских сепаратистов? ИРА?

– У басков не хватит денег, а по поводу ИРА, не думаю, чтобы они зашли так далеко. Они знают, что в какой-то момент им придется помириться с англичанами. В любом случае, ни у одной из организаций нет причин взрывать такой город, как Карлсруэ. Разве я не прав?

– Кто же это может быть?

– Вы хотите спросить, кто, кроме исламистов? Честно говоря, я не знаю.

– Сколько стоит купить ядерную бомбу?

– Я не могу назвать точную цифру, я не торговец оружием. Но, по моим прикидкам, что-то около миллиарда евро.

– Большое спасибо, герр Грюндлер. Вы мне очень помогли.

– Не за что, фрау Фаллер. Если вам понадобится дополнительная информация, звоните мне в любое время.

– Будем на связи. До свидания.

Фаллер повесила трубку. Один миллиард евро. На первый взгляд, колоссальные деньги, но, если задуматься, как пугающе мало было нужно, чтобы уничтожить целый город и ввергнуть страну в хаос. За свою жизнь она общалась с дюжиной людей, у которых были такие деньги. Одним из них был Хайнер Бенц.

68

В пустом складском помещении было холодно и сыро, пахло мочой. Герд Везель трясся как осиновый лист; то ли от страха, то ли от негодования. Один из двух мускулистых парней, которые привезли его сюда, стоял рядом с инвалидным креслом, к которому его привязали грубыми веревками. Другой черной краской из баллончика наносил на стену граффити: перечеркнутую свастику, а под ней – размашисто: «Смерть всем нацистам!»

– Что это? – просипел Герд, удивляясь собственному голосу, который вдруг сделался тонким и слабым. – Зачем вы меня сюда притащили? Я вам ничего не сделал.

Качок рядом с ним ничего не ответил. Он был высокого роста, со светлыми волосами, постриженными машинкой до миллиметровой длины. Час назад эта парочка заявилась в палату Герда, положила его на носилки и погрузила в фургон. У Герда, чье сознание было затуманено обезболивающим, не хватило сил спросить, куда его везут. Фургон пересек весь город и остановился на территории заброшенного завода. Герда пересадили в кресло-каталку и привязали. Он даже не пытался сопротивляться.

Как могло случиться, что эти террористы смогли ворваться в пансион ПНН и похитить его средь бела дня? Или же они не были террористами? Действовали ли они от имени Людгера Фрайманна, которого он до сих пор считал своим другом? По крайней мере, оба не были похожи на исламистов. Неужели эти ботинки «парашютист», кожаные куртки и бритые головы – всего лишь маскировка? Или же эти парни были исполнителями какого-то особо коварного плана, а он – всего лишь марионеткой в руках безжалостного манипулятора? Марионеткой, которую теперь за ненадобностью выбросили на помойку. Но он же делал все, о чем его просили! Он все сделал правильно!

Герд вспомнил теплую улыбку Людгера, его умные глаза. Ему трудно было свыкнуться с мыслью, что вся эта доброта была лишь маской, за которой скрывалась холодная, не знающая жалости расчетливость. «Вы должны понимать, что по собственной воле стали орудием праворадикальной партии». Вчера он даже не догадывался, насколько была права та журналистика.

Пазл сложился. Людгер Фрайманн забрал его из больницы, выхаживал и пичкал лекарствами, доставил на вертолете в Эттлинген, чтобы он смог выступить там и подкупить людей своей историей. Все заверения доктора Адама были ложью, Герд подозревал это с самого начала. Его лучевая болезнь прогрессировала, жить ему оставалось несколько недель. Лекарства никак не могли ему помочь, их давали ему лишь для того, чтобы он дотянул до выступления. Теперь, когда он стал расходным материалом, его принесут в жертву партии. Его называли героем. А разве есть лучший конец для трагического героя, чем погибнуть от рук врагов Германии? Он станет мучеником, символом национальной гордости, немецким Че Геварой.

Катастрофа, подобная той, что произошла в Карлсруэ, с трудом поддавалась осмыслению, люди были растеряны и сбиты с толку, но убийство национального героя приведет в ярость даже последнего скептика, объединит страну во всеобщем возмущении и бросит миллионы людей в объятия ПНН. Планировал ли Людгер все это с самого начала? Или это был экспромт, реакция на неизбежный перелом в настроении общества в результате бессмысленных актов насилия, о которых ему рассказывала журналистка? Он не знал, но подозревал, что Людгер Фрайманн никогда ничего не делал просто так.

Тем временем второй качок заканчивал свое граффити. Он вывел на стене «Месть за жертв поджогов», а еще «Карлсруэ был только началом»! Затем сходил к фургону и вернулся с канистрой бензина. Герда охватила паника. Он знал, что в любом случае его дни сочтены, но ему отчаянно захотелось жить.

– Пожалуйста! – закричал он. – Пожалуйста, отпустите меня! Я ничего не скажу!

Молодчики не удостоили его и взглядом. Один из них скрутил крышку с канистры и вылил содержимое на Герда. Холодная жидкость пропитала одежду, в нос ударил резкий запах бензина, от которого у него закружилась голова, и помутнело в глазах.

– Нет! – крикнул он. – Пожалуйста, не надо! Только не огонь!

Голос оборвался, а тело задергалось в конвульсиях.

– Пожалуйста, сначала убейте меня! – взмолился он. Наконец один из них, доставая из кармана коробок спичек, посмотрел на него. В глазах пробежало некое подобие сожаления, но лицо осталось бесстрастным. Герд отчаянно дергался, пытаясь разорвать или ослабить веревки, но они держали его крепко.

– Пожалуйста, не надо! – крикнул он в последний раз. – Пожалуйста, пожалуйста, не надо!

Мужчина зажег спичку и бросил ее на инвалидное кресло, но она с легким шипением потухла. Он что-то буркнул, достал бумажный носовой платок, окунул его в лужу на полу, поджег и небрежно бросил на колени Герду. Герд услышал короткий глухой звук, как будто кто-то зажег газовую плиту. Его тут же окутало синеватое пламя. В первое мгновение он не почувствовал ничего, кроме дуновения теплого ветерка на щеках. В голове мелькнула абсурдная надежда, что бензин просто сгорит, не причинив ему вреда. А затем пришла боль.

69

– Зайдите в номер! Без резких движений!

Леннард нерешительно повиновался. Не было смысла дергаться, рассчитывая сбить Павлова с толку. Этого человека учили стрелять в GSG9. Павлов закрыл дверь ударом ноги.

– На пол! Вытяните руки и ноги!

Леннард лег на живот. Мысли в голове проносились стремительно. Как он мог быть таким наивным! Павлов был начальником охраны Хайнера Бенца. Ясно же, что эти двое в сговоре. В противном случае Бенц давно бы его заменил.

Павлов надавил Леннарду коленом на спину, схватил за запястья и рывком сомкнул их за спиной. Сейчас, когда обе руки бывшего спецназовца были заняты, стоило бы попытаться сбежать. Но Павлов знал свое дело. Прежде чем Леннарду удалось перевернуться и вывести противника из равновесия, его запястья оказались туго замотаны скотчем. После этого Павлов таким же манером связал ему ноги, затем резко перевернул Леннарда и навис над ним:

– Где она?

Леннард облегченно вздохнул. Еве удалось уйти! Возможно, она вовремя получила его сообщение.

– Понятия не имею, о ком вы.

– Неправильный ответ!

Павлов изо всех сил пнул его в бок. Раздался треск – одно ребро точно сломано. Леннард сложился пополам от боли.

– Честное слово, понятия не имею! Слушайте, Павлов, ваш шеф поручил мне следить за вами. Он больше вам не доверяет. Вы думаете, что он оставит вас в живых после того, как вы сделаете за него грязную работу?

– Заткнитесь! Вы ничего не знаете.

– Я знаю довольно много. Я работал в гамбургской полиции. Она уже едет на виллу Бенца и собирается перевернуть там все вверх дном. Если вы не полный кретин, вам лучше как можно скорее дистанцироваться от Бенца.

– Черта с два. Полиция не поверит ни единому вашему слову.

– Я сам был полицейским. У меня остались связи.

– Вас выгнали с позором. Никто из ваших знакомых не хочет иметь с вами ничего общего. А теперь прекратите болтать и скажите, где Ева!

– Даже если бы я знал, я бы вам не сказал. Я не такой предатель, как вы.

Павлов усмехнулся.

– А, хочешь поиграть в героя, идиот. Ну, хорошо.

Он снова пнул Леннарда в то же место. Леннард вскрикнул. Тогда Павлов пошел в ванную, взял полотенце и засунул ему в рот. Затем снова ударил. Перед глазами у Паули заплясали искры. У него было ощущение, что вся левая половина тела охвачена огнем. Павлов замахнулся ногой, чтобы нанести очередной удар, когда заиграла мелодия. Он достал мобильный телефон.

– Что это? Что? Где? Хорошо, сейчас буду!

Он тихо выругался и убрал телефон. Затем торопливо обмотал голову Леннарда скотчем, чтобы кляп не вывалился изо рта. Окинув беглым взглядом свою работу, он тем же скотчем примотал руки пленника к ножке кровати и исчез.

Леннард не медлил ни секунды. Вероятно, они обнаружили Еву. Если схватят ее, его жизнь не будет стоить и ломаного гроша. У него был единственный шанс. Превозмогая боль, он повернулся на бок и засунул ноги под кровать. Согнул колени и приподнял изножье. После нескольких попыток ему удалось отодрать скотч, которым он был примотан к ножке кровати. Затем Паули встал на колени, выпрямился и допрыгал до ванной комнаты. Головой столкнул один из двух стаканов с полки над раковиной. Стакан разбился о кафельный пол. Леннард сел, затолкал в угол между стеной и ванной дно стакана, по краям которого, как шипы, торчали острые края, и повернулся к нему спиной. Теперь он мог тереть скотч на запястьях об этот осколок. Ему пришлось повозиться, прежде чем удалось высвободить руки. Дальше все пошло быстрей. Не обращая внимания на порезы, Леннард разрезал путы на лодыжках и осторожно содрал клейкую ленту с головы.

Когда все было кончено, он засунул руку в карман пиджака и убедился, что пистолет все еще там. Ему повезло, что Павлов торопился и отвлекся на телефонный звонок. Но это также могло означать, что они нашли Еву. Он подошел к входной двери и прислушался. Из коридора послышались звуки шагов. Леннард достал пистолет и встал перед дверью, держа его в вытянутых руках, как это делал Павлов. Но кто бы там ни был, он прошел мимо.

Паули открыл дверь и выглянул в пустой коридор. Затем добежал до лестницы, убедился, что на пролетах этажами выше и ниже его никто не подстерегает, и спустился вниз настолько быстро, насколько позволяли его сломанные ребра. На парковке было чисто.

Он почти не верил в свою удачу, когда наконец прыгнул за руль и покинул подъездную дорожку. Он снова сбежал! Но где же Ева? Его автоответчик был пуст. Либо они уже схватили ее, либо Ева так и не решилась воспользоваться мобильным. Если верно последнее, то она, очевидно, сейчас была где-то в центре Люнебурга. Искать ее не имело смысла. Леннард размышлял, стоит ли ему отправиться в Люнебург и ожидать, пока Ева выйдет на связь, или же лучше поехать в Гамбург и действовать согласно первоначальному плану – проникнуть на виллу Бенца и забрать документы из сейфа.

В конце концов, он выбрал второй вариант. Если Ева свяжется с ним, значит ей удалось ускользнуть от преследователей и сиюминутная опасность ей не грозит. В этом случае он может подобрать ее на обратном пути. Но если она угодила в лапы Павлова, дорога была каждая минута. Когда он доберется до улик в сейфе Бенца, у него появится шанс спасти ее с помощью полиции. Если повезет, Павлов обнаружит его побег, только когда Леннард уже будет стоять на пороге виллы Бенца.

Он выехал на трассу A250 и на Машенер-Кройц свернул на A7 в направлении Гамбург-Запад. Он так нервничал, что даже не включил радио, хотя обычно это делал. Поэтому информация о ДТП от него и ускользнула. Авария в одном эльбском тоннеле и дорожные работы в другом создали в вечерний час пик затор на несколько километров. Когда Леннард уткнулся в хвост пробки, было уже почти пять. Он подумывал о том, чтобы свернуть у Вальтерсхофа и поехать другим путем – через портовую зону и мост Кельбранд к Эльббрюккену, но этот крюк, видимо, занял бы столько же времени, сколько и движение со скоростью пешехода в бесконечно длинной веренице машин. Это раздражало. Жизнь Евы была в опасности, заговорщики подчищали за собой хвосты, а он застрял в банальной автомобильной пробке!

Боль в боку усилилась и стала пульсирующей, как будто кто-то постоянно тыкал его в ребра ножом. Если представится возможность, он отплатит Павлову той же монетой!

Зазвонил телефон. Леннард вздрогнул, отчего в боку заболело еще сильней.

– Да?

– Привет, Леннард.

– Ева? Слава Богу! Ты в порядке?

– В порядке. Спасибо за сообщение. Где ты?

– В гребаной пробке прямо перед эльбским тоннелем. Еду на вашу виллу, чтобы забрать документы. Ева, Павлов и твой муж заодно.

– Я знаю. Я его видела. Когда я получила твое сообщение, я засела в кафе рядом с гостиницей и стала наблюдать за входом. Вот ведь говнюк! Боже мой, какой же я была дурой! Если бы не ты… Там был еще один тип, в «мерседесе». Он увидел меня в окне кафе, выскочил из машины и бросился за мной. Но я от него сбежала. К счастью, на улице было довольно людно, поэтому я сумела затеряться.

– Как он выглядел?

– Высокий, довольно крепкий, со светлым конским хвостом. Думаю, один из парней Мирко. Видела его пару раз, когда Хайнер где-то выступал. Он телохранитель или типа того.

– Где ты сейчас? Хочешь, я тебя заберу?

– Нет, ты только время потратишь. Я все еще в Люнебурге, передвигаюсь по городу: так меньше вероятность, что меня поймают. Если Мирко – один из сообщников Хайнера, то дело куда серьезнее, чем я думала. Мы должны действовать быстро! Позвони мне, как только документы будут у тебя. Я купила телефон с предоплатой, чтобы они не могли меня отследить. У тебя должен был высветиться номер.

– Да. С мобильным ты хорошо придумала. Я буду на связи.

– Леннард, будь осторожен! Хайнер обычно возвращается домой поздно, но…

– Я знаю.

– Удачи.

– Она мне понадобится.

Он сбросил вызов. Дышать ему было все труднее, и каждое слово давалось с огромным усилием. На лбу выступил холодный пот. Он чувствовал, что сломанное ребро задело какие-то органы. Но сейчас было не время раскисать. В конце концов, его боль была пустяком по сравнению с теми страданиями, которые пришлось вынести Бену.

Наконец Леннард выехал из тоннеля и свернул в Отмаршен. Через десять минут он затормозил у виллы миллиардера.

70

– У нас в студии сейчас находится Людгер Фрайманн, член правления Партии немецкого народа и председатель отделения в земле Нижняя Саксония. Герр Фрайманн, прошлой ночью в Германии было совершено более ста двадцати поджогов. Более двадцати человек погибли и более ста получили ранения. Этого ли вы хотели, когда в среду призывали «Германия должна гореть»?

– Прежде всего, от имени Партии немецкого народа я хотел бы выразить искренние соболезнования жертвам поджогов и их семьям. Партия немецкого народа осуждает насилие в отношении невинных людей. Я призываю всех немцев от имени ПНН проявлять терпимость и гостеприимство ко всем иностранцам, живущим в нашей стране.

– Но своими ксенофобскими лозунгами и требованиями вы сами провоцируете насилие над иностранцами!

– Что действительно провоцирует конфликты и насилие в нашей стране, так это подобные заявления прессы! Никто не призывал Германию гореть. Мой друг Герд Везель буквально сказал… – Он достал лист бумаги и демонстративно зачитал текст: «Но огонь в моем сердце горит любовью к моей стране, и будет гореть вечно, гореть ради Германии». Если любовь к нашей стране – это преступление, то я тоже признаю себя виновным!

– Герд Везель был найден мертвым сегодня днем. По всей видимости, он был похищен и убит людьми, ставшими жертвами поджогов. Вы считаете, что произошло недоразумение?

– Недоразумение в том, что вы, как, кстати, и федеральное правительство, больше сочувствуете убийцам и террористам, чем их жертвам! Герд Везель едва выжил после катастрофы в Карлсруэ. Он встретил свою судьбу храбро и мужественно. Он был мне хорошим другом и верным товарищем по партии. То, что Герд погиб за свои убеждения, за любовь к своей стране, наполняет мое сердце печалью. Но то, что вы ведете себя так, будто он заслужил эту смерть, приводит меня в ярость!

Ведущий, молодой человек с вьющимися волосами и в очках, покраснел.

– Я никогда не говорил, что он…

– Нет, вы этого не говорили, но вы так думали, – сказал Фрайманн тоном прокурора, загоняющего обвиняемого в угол. – Вы только что предположили, что в поджогах прошлой ночи виноват Герд Везель и что его убийство было актом оправданной мести!

– Я возмущен этой инсинуацией! Я просто сказал, что ваша партия несет свою долю ответственности за гибель двадцати трех человек.

– Вот как? Очень хорошо, я признаю, что нам не удалось унять народный гнев. Если это делает нас ответственными за гибель двадцати трех иностранцев, то я признаю эту ответственность. Но как быть с теми двумястами тысячами немцев, которые подверглись радиоактивному заражению в Карлсруэ и окрестностях? Многие из них одной ногой стоят в могиле, другие на всю жизнь остались калеками. Кто несет ответственность за это? А я вам скажу! Наше правительство в прошлом упорно отказывалось принять меры безопасности, введения которых мы…

– Герр Фрайманн, если позволите вас прервать, жертвы Карлсруэ действительно достаточно часто появляются на немецком телевидении…

– …введения которых мы требуем уже много лет. Почему бы нам не поговорить об этом? Почему вы не расстроены провалом нашего правительства, которое преступно пренебрегает обязанностью защищать наших сограждан? Я еще раз подчеркну: мы осуждаем насилие в отношении невинных людей. Я призываю всех немцев сохранять спокойствие и проводить мирные демонстрации за новое начало в нашей стране. ПНН выступает за мирную, гостеприимную, но в то же время безопасную Германию, которая способна себя защитить. Иностранцам в нашей стране я хочу сказать: пожалуйста, поймите, что из-за этого подлого теракта многие люди не всегда могут контролировать свой гнев. В настоящее время трудно гарантировать вашу безопасность – наша полиция, которая годами не получала достаточного финансирования, просто перегружена. В ваших же интересах, возможно, будет разумно, если вы покинете нашу страну на некоторое время, пока…

– Вы, наверное, сошли с ума! Я запрещаю вам публично в прямом эфире призывать наших иностранных сограждан покинуть страну!

– Вы запрещаете мне, да? Вы обвиняете ПНН, когда иностранцы вредят, но запрещаете мне предупреждать их! Значит, это и есть так называемая свобода слова, которую вы и ваш канал, существующий на средства немецких налогоплательщиков…

– Дамы и господа, это был Людгер Фрайманн из PDV. Еще раз хочу специально подчеркнуть, что мнения, высказанные в этой передаче, не отражают позицию редакции или канала. Я призываю наших зарубежных сограждан сохранять спокойствие. Пожалуйста, не уезжайте из нашей страны! Вы нужны нам здесь, и подавляющее большинство немцев рады, что вы живете бок о бок с нами. Федеральный министр внутренних дел сегодня в очередной раз заверил нас, что силы безопасности мобилизованы по всей стране для предотвращения новых поджогов. Переходим к следующей теме…

Фридхельм Ланген выключил телевизор и вытер мокрое от слез лицо. Затем он снова уткнулся в разложенные перед ним строчки катренов. Он начал перечитывать все с самого начала. Как бы ему хотелось, чтобы все это оказалось ночным кошмаром. Если расположить стихи Нострадамуса в правильной последовательности, туманная тарабарщина внезапно превращалась в точное пророчество, не оставляющее места для неверного толкования. Длинный отрывок, который он разложил перед собой, начинался с описания нападения, которое он уже передал в полицию:

Хитрость, заговор и коварное нападение:

Большой город подвергся стремительному и неожиданному нападению.

Но следующие несколько строк, которые он расшифровал лишь вчера, заставили его взглянуть на катастрофу по-новому:

Заходя все дальше, мыслители разработают план/атаку.

Это будет истолковано совершенно иначе.

Причины произошедшего будут скрыты полковниками.

Спор будет идти о причине облаков.

Поэтому не было никакой уверенности в том, что это дело рук исламистов. Напротив, Нострадамус ясно дал понять, что «полковники скроют причины произошедшего». Вероятно, они и сами не пришли к единому мнению насчет истинных причин. Однако для Лангена это было очевидно. Нострадамус очень подробно рассказал, к какому ужасному стечению событий приведет катастрофа:

Он выползет из бездны и огромного города,

Он будет великим крикуном, наглым и бесстыдным,

Под ложным цветом семи бритых голов.

Его изукрашенный язык попадает во многие открытые уши.

Это было настолько ясно, что даже сейчас, когда он читал текст в десятый раз, по его спине пробежала дрожь. Семь бритых голов были лидерами Партии немецкого народа, которая украсила себя «лживыми цветами» демократии: черным, красным, золотым. Описание Нострадамусом демонстрации на краю руин Карлсруэ было пугающе точным:

Собравшиеся в большом числе у сцены займут место, прежде необитаемое.

Стремлением к ненависти испорчена вся вера.

Старое пламя гнева не утихает.

И затем, конечно, его последствия:

Ночью в двух убежищах вспыхнет пожар,

Несколько человек задохнутся и сгорят в нем.

Крики станут приметой ночи:

Дух общности еще больше придет в упадок.

Чужаки/иностранцы все прыгают на клинки,

Их выслеживают, убивают, гонят голыми,

Все их добрые дела считаются наказуемыми.

Согласие и мир полностью разрушены.

Конечно, то, что великий провидец говорит лишь о двух убежищах, не означает, что его пророчество ложно, даже если предыдущей ночью было совершено более ста двадцати поджогов. В конце концов, Нострадамус лишь описал свои видения, а в них он видел только два, предположительно – наиболее страшных нападения. Затем в пророчестве говорится о том, кто виновен в этих злодеяниях:

Задиристый и с ловким языком:

Неправдивое сообщение о ложных выборах

Того, кто пришел искоренить их законы.

Пройдут выборы руководителя года.

Большинство хочет поддержать его.

Он будет казаться хуже юной шлюхи.

Захватит власть в тени мщения.

Таким образом, ПНН выиграет федеральные выборы в следующем году. О том, что должно после этого произойти с Германией, Нострадамус пишет достаточно определенно:

Он начнет возвышаться, мерзкий, порочный, низменный,

До лидера сильных/армии.

Мерзкий, без веры, без закона, он будет править страной.

Совет погибнет из-за лысого человека.

На четырнадцатый год воцарится тирания,

Перенесенная в великую Германию.

Жалкая, несчастная республика,

О, невозможно смотреть, как страдает великий народ!

Итак, если суммировать все сведения, «лысая голова» – это, несомненно, Людгер Фрайманн, и пророчество Нострадамуса относится к Германии. Но его последствия не ограничиваются лишь одной страной.

Общий закон вывернут наизнанку.

Чтобы сказать правду, нужно держать рот на замке.

Глупцы захотят заполучить и Карманию (Персию).

На Востоке великий ужас и страх.

Таким образом, большая война начнется в Иране, южная часть которого называется Карманией. Нет, она уже началась. Пусть даже Тегеран атаковали не немецкие, а американские бомбардировщики. Но Нострадамус и не утверждал, что «глупцы» – это немцы. Мир еще не знал об этом, но Третья мировая война уже шла, конец света был неотвратим. Ланген сделал над собой усилие и прочел следующие строки:

Мир приближается к последней фазе,

Недалеко до великого тысячелетия.

Нет сердца, каким бы смелым оно ни было,

Которое бы не трепетало.

Плач и рыдания, крики и вой.

Тогда снова разгорятся войны,

Они не довольствуются землей,

Которую опоясывают немецкие горы,

А поразят всю Европу и весь мир.

До начала падения кельтов.

О, близится ужасная гибель!

Семь месяцев идет большая война, люди умирают в страданиях.

С небес сойдет великий царь ужаса,

Не останется ни места, ни земли, чтобы спастись.

Вот он, «великий царь ужаса» – самая известная из всех строк Нострадамуса, которую так часто цитируют в совершенно неправильном контексте. «Царь ужаса» был явной отсылкой к библейскому апокалипсису. Конец света был неотвратим – бежать будет некуда. Мало утешения в том, что поджигатель Фрайманн тоже погибнет:

Подстрекатель будет охвачен собственным огнем,

И тогда он не будет знать, как погасить великое пламя.

О, какие ужасные несчастья, перемены, плач, крики и кровь!

Никогда еще не было такого горького времени!

На этом пророчество могло бы закончиться. Но далее шли еще три четверостишия, которые глубоко потрясли Лангена, ведь они явно относились к нему самому:

Дух единственного будет свидетельствовать,

Новый мудрец, который один лишь может видеть.

Ни один, ни другой не будут поняты.

А когда по необходимости примут к сведению,

То будет уже слишком поздно.

Против него выдвигаются ложные обвинения.

От насмешек отвратительно пахнет.

Слабак с длинным языком

Берет на себя больше, чем способен вынести.

Письма Великого пророка будут заперты,

Уничтожены вместе с теми, что с Майна.

Вождь смятения закалывает себя и умирает,

Не в силах больше выносить тирана.

На смятую бумагу, исписанную четким неровным почерком Лангена, закапали слезы. Но что означает «вождь смятения», для него осталось непонятным. Возможно, Нострадамус имел в виду его неуверенность и беспокойство. В остальном сообщение было предельно ясным. Через временную пропасть длиной в четыреста лет Нострадамус передал ему послание и предсказал не только судьбу мира, но и личное будущее Фридхельма Лангена!

И еще Нострадамус сумел разглядеть «письма с Майна». Речь шла о письмах, которые Ланген рассылал редакторам журналов, политикам и правоохранительным органам. Когда его арестовали вскоре после нападения, он надеялся, что будет наконец-то выслушан и принят всерьез. Но его допрашивали всего пару часов, а затем отпустили, признав «не представляющим опасности». Нострадамус и это предвидел: назвал его тем единственным, кто умел видеть и над кем насмехались, называя «слабаком с длинным языком»! Что бы он ни сделал, ему никто не поверит. Он разделит судьбу великого провидца и навсегда останется непонятым.

Дальше продолжать было бессмысленно. В принципе, мир не заслуживает лучшего. Он действительно сделал все возможное, чтобы предупредить их. Теперь ему оставалось лишь исполнить последнее пророчество Нострадамуса. Прощальное письмо лежало рядом с листками бумаги, где были расшифрованные стихи. В нем он в последний раз просил того, в чьих руках оно окажется, отнестись к словам Нострадамуса серьезно.

Но он знал, что и эту просьбу не воспримут всерьез. Они просто заявят, что Ланген всегда был сумасшедшим одаренным математиком, сломленным собственным гением, и страдал параноидальной шизофренией. Каждый день в Германии десятки людей кончали жизнь самоубийством, так он ничем не отличался от них. Никто не обратит внимания на его последние слова. Откладывать больше не было смысла. Он потянулся за острым кухонным ножом, который положил на стол. В последний раз оглядев комнату, он взялся обеими руками за рукоятку и прижал острие к солнечному сплетению. Он читал, что если сильно ударить туда под углом вверх, то можно одним быстрым движением пронзить сердце. Ланген закрыл глаза и надавил на рукоятку.

В следующее мгновение он вскочил и бросил нож. Черт, как же больно! Лезвие вошло всего на сантиметр, но грудь горела огнем. Он побежал на кухню и, за неимением бинта, схватил полотенце и прижал его к ране, из которой обильно текла кровь. Когда он наклонился, чтобы сесть, боль стала настолько сильной, что он не мог стоять. Вид ножа вызывал ужас. Неужели Нострадамус не мог подсказать ему более легкую смерть, снотворное, например? Ладно, в XVI веке таблеток снотворного не существовало, но ведь уже тогда люди принимали яд или резали себе запястья! Так нет, он написал черным по белому, «закалывает себя и умирает»! Дьявол! Ну, почему он такой «жалкий слабак»! Ланген всегда был плаксой. Во всяком случае, так ему говорила мать. Он спрашивал себя, а так ли будет плохо, если он хоть немного отклонится от пророчества Нострадамуса. В конце концов, ничего не изменится, если вскоре весь мир…

Эта мысль мелькнула в его сознании так же отчетливо, как если бы он увидел в воображении вспышку атомной бомбы. Это действительно все меняет! Кардиальным образом! Боль в груди отошла на второй план, когда он осознал, что ему открылось. Если он не исполнил пророчество, значит, Нострадамус ошибся. И если Нострадамус ошибся, даже если это касалось мелочей…

У Лангена закружилась голова. Спотыкаясь, он побрел на кухню и выпил воды. Это было в его силах! В его руках оказался ключ к судьбе мира. Не следуя пророчеству великого провидца, он мог изменить ход истории! Только он, Фридхельм Ланген, «который один лишь может видеть», способен, не закалывая себя, предотвратить Третью мировую войну! Он запрокинул голову и громко захохотал.

71

Леннард долго возился со связкой ключей, которую дала ему Ева, пока не нашел нужный, отпиравший решетчатые ворота. Подходя к величественному особняку, он держал в поле зрения окна, но не заметил никакого движения. Он не стал сразу отпирать входную дверь, а обошел здание вокруг и тоже заглянул в окна. Дома, кажется, никого не было. С левой стороны особняка он обнаружил кабинет Бенца. Как и в других комнатах дома, там было пусто. Если кто-то и находился внутри, он наверняка уже знал, что Леннард проник на территорию, и теперь притаился в ожидании. Паули решил рискнуть.

Массивная входная дверь запиралась на два замка – обычный и электронный, который был связан с системой безопасности. Мигающий диод показывал, что дом сейчас под охраной. Леннард нажал кнопку на круглом электронном ключе из связки Евы. Тихонько пискнув, сигнализация отключилась и глазок перестал мигать. Леннард достал пистолет и толкнул дверь.

В доме царила тишина, которую нарушало лишь тиканье часов в гостиной. Он закрыл дверь и, стараясь не шуметь, двинулся вперед по коридору.

Старинный паркет поскрипывал под ногами. Паули остановился на мгновение и прислушался, но ничто не указывало на то, что в доме есть кто-то еще. Он открыл дверь в кабинет Бенца и заглянул внутрь. Нет, даже в тех слепых зонах, которые не просматривались через окно, никто не прятался. В кабинете стоял огромный антикварный письменный стол из тропического дерева. Стены занимали книжные полки, заставленные томами в кожаных обложках. Еще там были книги по менеджменту, языкам программирования и интернету. На стене рядом с дверью висела большая абстрактная картина. На картине поменьше, на стене справа, был изображен суровый джентльмен в черной шляпе, его шею украшал нарядный воротник – какой-то портрет XVII века. По словам Евы, за ней был спрятан сейф.

Леннард снял картину и наклонился, чтобы положить ее на пол. Левый бок снова пронзила острая боль. Он застонал. За картиной обнаружилась серая стальная дверь с цифровой клавиатурой. В ответ на набранный им восьмизначный код, который дала Ева, индикатор не загорелся зеленым. Черт! Повторное введение кода – и тот же результат. Он вспомнил листок бумаги с написанными цифрами. Он видел его так же ясно, как если бы держал в руке. Почерк Евы был неровным, но понятным. Значит, Леннард никак не мог ошибиться с номером. Может быть, она допустила ошибку или перепутала местами пару цифр? Или, что еще вероятнее, Бенц просто изменил комбинацию? Как бы там ни было, Леннард позвонил Еве.

Она не ответила, и ему пришлось оставить короткое сообщение на автоответчик. Он решил подождать десять минут в доме. Пока можно было хотя бы обыскать стол Бенца и большой дубовый шкаф, стоящий у стены напротив. Может быть, ему что-то попадется в руки – маленькая, на первый взгляд, безобидная подсказка, которую можно использовать в дальнейшем. Больше ему ничего не оставалось делать.

Средний ящик письменного стола был заперт, но старый замок не стал для Леннарда проблемой. В ящике оказался пистолет. Видимо, Бенц ожидал, что ему будут угрожать в собственном кабинете. Леннард вытащил пистолет и, держа его с помощью бумажного носового платка, чтобы не оставлять отпечатков, вынул патроны из магазина, спрятал их в карман и положил оружие на место. Остальные ящики не были заперты. В одном из них лежали канцелярские принадлежности, блокнот, в котором Бенц делал пометки. В основном это были списки дел и небольшие напоминания: «Позвонить Берингеру по поводу проекта Comet (Due diligence явно показывает слабость продаж – слишком дорого?)», «Доктор Браун: стратегия против EV из freenet», «Бензин снова подорожал – клиенты AO могли бы заправляться дешевле. Проверить контракты с поставщиками нефти!» Некоторые записи были зачеркнуты, некоторые – помечены галочкой.

В следующем ящике находилась картотечная коробка с визитками, расположенными в алфавитном порядке. Он пролистал их. Некоторые карточки были напечатаны кириллицей, другие – арабской вязью или китайскими иероглифами (вряд ли в этом было что-то необычное, учитывая размах бизнеса Бенца). И имен соучастников здесь он, скорее всего, не найдет.

Тем не менее он достал коробку и поставил ее на стол рядом с блокнотом. После этого взглянул на экран мобильного. Десять минут прошли. Он снова набрал номер Евы. Но ему опять никто не ответил. Как раз в тот момент, когда Леннард решил записать еще одно сообщение, он услышал, как открывается входная дверь. Прислушался. Раздался звук шагов по паркетному полу. Дверь, за которой он успел спрятаться, распахнулась. Вошел высокий мужчина с вьющимися волосами, одетый в темно-синий костюм. Остановился в дверном проеме, затем медленно подошел к сейфу, не прикрытому картиной. Леннард вытащил из кармана пистолет. При этом что-то упало на пол, но прежде чем он успел наклониться, чтобы поднять предмет, мужчина обернулся.

– Кто вы? Что вы здесь делаете?

В голосе чувствовалась сила и скорее удивление, чем испуг. Этого человека не так-то просто будет расколоть.

– Хайнер Бенц? – спросил Леннард.

– Он самый. С кем имею удовольствие говорить?

Леннард изо всех сил старался сдерживаться, чтобы Бенц не заметил, как ему больно.

– Пожалуйста, откройте сейф!

Бенц рассмеялся.

– Вы, наверное, шутите! Убирайтесь отсюда, пока я не вызвал полицию! Все равно здесь нет ничего, представляющего для вас ценность.

– Послушайте, Бенц, у меня нет времени вести бесплодные дебаты. Я считаю до десяти. Если к тому времени вы не откроете сейф, я прострелю вам левую коленную чашечку. Раз…

Бенц побагровел.

– Что это значит?! Кто вас послал? Передайте ему, что сделка расторгнута!

– Два… Три…

– Проклятье! Вы что, всерьез думаете, что можете вот так просто прийти сюда и наставить на меня ствол? Да я вас в порошок сотру и вашего нанимателя тоже!

– Четыре… Пять… Шесть…

– Ладно, ладно. Подождите, мне нужно быстро достать код от сейфа. Он у меня записан.

Бенц достал из кармана брюк связку ключей и начал возиться с замком в столе.

– Даже не думайте. Я вынул патроны из вашего пистолета. Семь… Восемь…

Кажется, Бенц наконец осознал всю серьезность ситуации.

– О’кей, о’кей! Сейчас открою.

Он подошел к сейфу.

– Девять…

Бенц набрал комбинацию цифр. Раздался звуковой сигнал, и индикатор загорелся зеленым. Дверца с тихим щелчком открылась.

– Лягте на живот. Вытяните руки и ноги!

– Слушайте, может, у нас получится договориться? Кто бы ни был ваш клиент…

– Заткнитесь и – на пол!

Боль в боку почти отключила голос Леннарда. Бенц, казалось, понял, что с ним что-то не так. Он нерешительно опустился на колени, затем лег на пол.

– Только шелохнитесь – и я вас убью! – предупредил Леннард. Он подошел к сейфу, достал содержимое и разложил его на столе. Паспорта Бенца и его жены, какие-то контракты, шкатулка с драгоценностями.

– Где список?

– Какой список?

– Список с псевдонимами и телефонами. Ваше – «Соломон».

– Что? Понятия не имею, о чем вы!

Боль в боку Леннарда смешалась с яростью, которая пылала внутри него. Хватит! Он больше не позволит водить себя за нос. В любой момент мог появиться Павлов или кто-то еще из охраны Бенца. Вероятно, миллиардер просто тянул время.

– Послушайте вы, тупица, я знаю о заговоре. Мой сын был убит в Карлсруэ. Мне нужны номера телефонов тех, кто к этому причастен.

Бенц выпрямился. Подняв руки, он медленно подошел к Леннарду.

– Послушайте, я действительно понятия не имею, о чем вы говорите. Я не знаю ни о каком заговоре!

Его голос был мягким, успокаивающим.

– Мне очень жаль, что ваш сын погиб в Карлсруэ, но я к этому непричастен. Многие из моих сотрудников тоже сейчас мертвы – некоторые из них были моими друзьями. Я не знаю, почему вы решили, что это сделал я, но это – полный бред! Эта катастрофа всех нас выбила из колеи. Я это понимаю. Послушайте, опустите пистолет и идите домой. Мы просто забудем о том, что сегодня произошло. Хорошо?

Леннард крепко сжал пистолет в руках. Ствол дрожал, и это было заметно.

– Стойте на месте!

Бенц повиновался. Их разделяло всего полтора метра. Если он бросится вперед, у Леннарда будут в распоряжении лишь доли секунды. Он напрягся, и от этого ему стало еще больней. На лбу выступил пот.

– Если вы застрелите меня прямо сейчас, ваш сын не воскреснет, – сказал Бенц. – Пожалуйста, опустите пистолет!

Он попытался выдавить из себя дружелюбную улыбку. Леннард почти восхищался хладнокровием миллиардера, который оказался превосходным актером. Но то, что сейчас этот человек изображал перед ним сострадание, только усиливало гнев Леннарда. «Пристрели его уже, – нашептывал голос в голове. – Этот ублюдок того заслужил!»

Взгляд Паули упал на предмет, выпавший из его кармана. Он лежал на полу рядом с дверью: карта Таро, которую дала ему Фабьен! Любовники. Ему вспомнилось отчаяние в ее глазах: «Будь осторожен», – сказала она. Вроде бы обыкновенная просьба. Все так говорят. Но сейчас в ее словах он услышал нечто другое.

Возможно, Фабьен хотела сказать, что он должен контролировать свои чувства, быть осторожным, чтобы не потерять над собой контроль, как тогда… Мерзавец, который насиловал детей, просто смеялся над ним. Так же, как Бенц сейчас. Девочка лежала на кровати, ее лицо было искажено страхом. Целый год потребовался Леннарду, чтобы выследить того человека и проникнуть в его логово. Ублюдок убил четырех девочек, а еще трех держал в клетках, как животных. Иной участи он не заслуживал. Все – коллеги Паули, родители жертв, даже газетчики – были с этим согласны. На несколько дней Леннард превратился в героя. Но за короткой славой последовал долгий, изнурительный процесс, который лишил его остатков самоуважения. С самого начала было ясно, что роковой выстрел не был самообороной. В итоге Паули повезло, и он отделался условным сроком за непредумышленное убийство. Все списали на сильный эмоциональный стресс, который он испытал, когда застал преступника практически со спущенными штанами рядом с плачущей, связанной по рукам и ногам девочкой. Леннард точно помнил чувство праведного гнева, охватившее его тогда – уверенность в том, что стоящий перед ним человек-монстр каким-то образом вырвется на свободу, выскользнет из силков правосудия благодаря пронырливым адвокатам. Возможно, ему на пару лет придется отправиться в тюрьму или психушку, но рано или поздно он выйдет на свободу, а его жертвы, если они еще будут живы, навсегда останутся с поломанной психикой. И он продолжит насиловать. Леннард знал это в тот самый момент, когда мужчина повернулся к нему и нагло ухмыльнулся. Бешеная собака не перестанет кусаться, пока ее не усыпят. Он был уверен, что поступает правильно, что только так и можно поступать. Спокойно, без предупреждения он навел пистолет – и нажал на курок.

И сейчас он знал, что Бенц выйдет сухим из воды. Он спрятал документы, которые могли бы привести его в тюрьму, возможно, даже уничтожил их. Больше не было никаких улик, не было возможности осудить убийцу Бена. Если Леннард сейчас ничего не сделает, смерть его сына навсегда останется не отомщенной. Но на этот раз не было маленькой девочки, которую он должен был спасти. Он больше не мог помочь ста тысячам жертв Карлсруэ. Была только одна причина убить Бенца – месть.

Миллиардер, казалось, почувствовал, что творится на душе у Леннарда. Его улыбка погасла. Глаза слегка расширились от страха. Над верхней губой проступила испарина. Он медленно поднял руки.

– Пожалуйста, поверьте мне! Я не имею никакого отношения к смерти вашего сына!

Леннард все еще колебался. Что-то парализовало его. Он хотел согнуть палец, надавить на курок, но не мог. Слезы застилали ему глаза. Он пытался вспомнить, как держал Бена за руку, как жизнь уходила из его юного тела. Но вместо этого видел перед собой только лицо Фабьен, ее обеспокоенные любящие глаза: «Будь осторожен!»

Он опустил пистолет.

Миллиардер шумно выдохнул.

– Пожалуйста, уходите прямо сейчас. Я ничего не скажу полиции!

Леннард кивнул. Но в этот момент дверь распахнулась и в кабинет ворвался Павлов. Он направил пистолет в голову Леннарда.

– Брось пистолет! – крикнул он.

Леннард повиновался. Он даже не испытывал страха при мысли, что сейчас умрет. Может быть, по ту сторону жизни есть место, где он снова встретится с Беном?

– Павлов, слава Богу! – воскликнул Бенц. – Где вы были все это время?

Павлов не успел ответить, как за его спиной появился еще один человек.

– Ева?! – недоуменно вскрикнул Леннард. – Ты… как здесь?

– Вы знакомы с этим человеком? – удивился Бенц.

Ева печально улыбнулась. На ней было черное платье и длинные черные перчатки, как будто она нарядилась на светский прием или на похороны.

– Это должен был сделать ты, Леннард, – с сожалением в голосе произнесла она.

– Сделать что? – спросил Бенц, заметно смутившись.

Она наклонилась и подняла пистолет Леннарда. Он смог уловить аромат ее дорогих духов.

– Вот это, – сказала она и выстрелила.

На лице Хайнера Бенца отразился ужас. Он смотрел, как на его безупречно белой рубашке расплывается красное пятно. С широко открытыми глазами он рухнул на пол.

72

Леннард ошеломленно наблюдал за происходящим. В глазах Бенца, казалось, застыло изумление, точно он не мог поверить в то, что случилось. Павлов с мрачной решимостью, которая не оставляла сомнений в его намерениях, держал Леннарда на мушке. Ева положила пистолет обратно на пол, спокойно сняла перчатки и убрала их в сумочку. Затем взяла со стола телефон и позвонила в полицию.

– Пожалуйста, вы должны как можно скорее приехать. Мой муж… В него стреляли!

В ее голосе звенело отчаяние, почти истерика.

– Это грабитель… нет, думаю, муж уже мертв… Да, убийца все еще здесь! Его задержала наша охрана! Приезжайте скорее!

Реальность обрушилась на Леннарда Паули, как многотонная плита. Боль вспыхнула с новой силой, точно его ударили в живот. К горлу подкатила тошнота. Факты собрались в картинку, как осколки разбившегося зеркала в фильме, прокрученном задом наперед. Картинка была так себе.

– Ты… спланировала все это с самого начала… просто использовала меня…

Леннард говорил больше себе, чем ей. Эта мысль была настолько чудовищной, настолько ужасной, что едва укладывалась у него в голове.

– Мне жаль, – сказала Ева, изобразив свою грустную, горестно-сладкую улыбку. – Я не хотела, чтобы это случилось. Ты просто должен был сделать то, что когда-то сделал с тем растлителем детей, – застрелить его. Сейчас тебе было бы лучше!

Взгляд Паули снова упал на карту Таро, лежащую рядом с дверью. Он сделал к ней шаг.

– Не двигаться, я сказал! – крикнул Павлов. Однако Леннард не обратил на это внимания. Закусив губу, чтобы не завыть от боли, он наклонился и поднял карту. Мужчина и женщина возле яблони, вокруг которой обвилась змея… – Ева.

Он чуть не расхохотался во все горло, но боль и ужас от собственной глупости помешали ему. Он мог бы быть счастлив с Фабьен. Но, как идиот, позволил заманить себя в ловушку.

– Заказ на наблюдение поступил от тебя, да? Ты хотела, чтобы я наблюдал за тобой и твоей «шестеркой»?

Павлов дернулся и поднес пистолет к виску Леннарда. Его лицо исказилось злобной гримасой. Но Леннарду было все равно. Если Павлов нажмет на курок сейчас, план Евы пойдет прахом. Выстрел в голову с близкого расстояния не слишком похож на самооборону.

Ева мило улыбнулась:

– Я думала, тебе нравится наблюдать за мной. Тебе ведь нравилось делать это раньше, не так ли?

Леннард удивлялся, как он подумал, что эта ледяная бестия может быть нежной, хрупкой и нуждаться в защите?

– Откуда у тебя эта идея? Из статьи в «Шике»?

– Мне было жаль тебя, – ответила она. – И я могла понять чувства, сжигавшие тебя изнутри.

– А потом ты погуглила мое имя и нашла старые статьи. И из них узнала, что гнев сжигал меня не только в тот день, когда я стоял на коленях перед умирающим сыном. И тогда ты поняла, что я пойду до конца. Как и тогда.

Ева бросила презрительный взгляд на мертвого супруга.

– Лучше бы тебе было пристрелить его. Поверь, этот ублюдок заслуживал смерти!

– Возможно. Но он не имел никакого отношения к атаке в Карлсруэ. Списка с псевдонимами никогда не существовало, как и квитанций о финансовых операциях, совершенных незадолго до нападения. Тех, которые, по твоим словам, принесли твоему мужу баснословную прибыль. Ты, судя по всему, даже не знаешь код от сейфа.

Леннард грустно усмехнулся.

– Твой собственный муж не доверял тебе. Думаю, он слишком хорошо тебя знал!

– Какое это сейчас имеет значение? Полиция все равно тебе не поверит. У тебя нет ни единого доказательства твоей «теории заговора»!

Это было правдой. Как бы Леннард ни выкручивался, он оказался в полной заднице. План убийства был идеальным – воспользоваться чужой глупостью и слепой яростью, заставить другого сделать за тебя грязную работу. И при этом подчистить все следы. Но Ева была достаточно умна, чтобы усомниться в том, что Леннард будет действовать в соответствии с ее планом. Она подвела его к ситуации, в которой он в любом случае оказывался виноватым. И неважно, сделал он это или нет.

Ева мыслила правильно: если бы он действительно застрелил Бенца, то теперь, ослепленный гордыней и самодовольством, был бы уверен, что совершил пусть незаконное, но благое дело. Он, конечно, испытывал бы угрызения совести, но чувствовал бы себя лучше, чем сейчас. Ева позаботилась бы о том, чтобы полиция не узнала о нем слишком быстро. В конце концов, она вряд ли была заинтересована в том, чтобы детективы услышали версию Леннарда. Но теперь все было иначе. Он отказался играть по этим правилам, чем обрек себя на погибель.

Паули стоял неподвижно, сжав кулаки. Его так и подмывало наброситься на Павлова. Но сообщника Евы невозможно было застать врасплох. Даже если бы Леннарду не мешали сломанные ребра, у него не было шансов. Павлов относился к хорошо обученным профессионалам. Леннард умрет прежде, чем доберется до него. А что, если и так? Не лучше ли было бы умереть от пули, чем всю жизнь тащить груз бесчестья от глупейшей из совершенных им ошибок? Нет. Самый легкий вариант не для него. Он должен ответить за свою ошибку. И самое главное – у него осталось еще одно важное дело: вернуть Фабьен карту Таро. Она предупреждала его, пыталась удержать от опрометчивого поступка, но не получилось. Однако, по крайней мере, он не виновен во втором хладнокровном убийстве.

– Как бы там ни было, спасибо тебе за все! – сказала Ева. – Я ожидала, что ты попытаешься воспользоваться ситуацией и переспать со мной, но ты оказался настоящим джентльменом!

Леннард напрягся и почувствовал, как в ответ напрягся Павлов. Он понял, что Ева хочет его спровоцировать.

Отреагируй он на нее сейчас – Павлов выстрелит, и ни у кого не будет ни малейшего сомнения, что это была самооборона. Поэтому Леннард остался стоять на месте. Ева пожала плечами и вышла из кабинета.

– Ну-ка, попробуйте на меня напасть, сделайте одолжение, – прорычал Павлов.

– Вы внушаете мне жалость, – сказал Леннард. – Вы что думаете, что Ева любит вас? Она любит только себя. Она играет вами, как играла мужем и мной. Вы лишь средство, с помощью которого она добьется своей цели – заполучить состояние мужа. Когда вы ей наскучите, она так же изящно избавится и от вас.

– Заткнитесь, – оборвал его Павлов.

Но Леннард мог поклясться, что видел пробежавшую по его лицу тень сомнения. Возможно, стоит надавить на эту больную мозоль…

Раздался звонок.

– Он там, в кабинете мужа, – услышал он голос Евы. – Наш человек держит его на прицеле.

Двое полицейских на секунду остановились в дверях и оценили обстановку. После этого они достали пистолеты.

– Опустите оружие! – крикнул один из них.

Павлов проигнорировал его приказ.

– Я советник Хайнера Бенца по вопросам безопасности, – сказал он. – Этот тип стрелял в него!

– Советник из вас неважный, – иронично парировал полицейский, однако без лишних разговоров надел на Леннарда наручники, сообщил ему, что он арестован, и увел.

73

Коринна Фаллер уже битый час сидела в машине, наблюдая за подъездной дорожкой виллы Бенца. По радио шла передача о международной реакции на вчерашние поджоги. Были проведены параллели с Хрустальной ночью 1938 года, когда в Германии были разрушены все синагоги и убито более четырехсот человек. Комментатор поспешил заверить, что сравнение не вполне правомерно. Ведь тогда был организованный массовый погром, спланированная акция, направленная против конкретной группы населения, в то время как на этот раз бесчинства были спонтанными, нескоординированными и относительно бесцельными (из двадцати трех жертв восемнадцать оказались иностранцами и пятеро – коренными немцами). Тем не менее он выражал обеспокоенность тем, как это отразится на репутации Германии в мире. То, что молодой человек, вызвавший волну насилия неосторожными словами, сам был убит, рождало опасения о возможности дальнейшей эскалации конфликта.

Фаллер вздрогнула и сделала радио громче. Но передача закончилась, и заиграла классическая музыка. Похоже, она не ослышалась и Герд Везель действительно убит. Ей пришла в голову ужасная мысль, что эта смерть как-то связана с ее визитом. Но то был полный бред. Очевидно, у нее началась паранойя.

То, что она припарковалась перед домом Хайнера Бенца и теперь сидит и поджидает его, вдруг показалось Коринне очень странным. Неужели черный дождь отравил не только ее тело, он и разум? Неужели она гоняется за призраками?

Но что, если все это – правда? Если Бенц действительно стал одним из организаторов нападения? Он не скрывал свою близость к правым радикалам и являлся одним из почти сотни миллиардеров Германии. Большинство их, конечно же, не имели к этому никакого отношения. Так что если за нападением действительно стояли неонацисты, то не так уж маловероятно, что Бенц как-то с этим связан. Возможно, он давал деньги Партии немецкого народа, не зная, на что она их потратит. А может быть, как раз знал. Его пожертвование огромной суммы в помощь пострадавшим сразу после нападения, несмотря на собственные огромные финансовые потери, может быть истолковано как акт великодушия или как попытка заглушить больную совесть.

Подобная конспирология была чужда складу ума Коринны. Тем не менее ей вдруг стало страшно. Что, если он и правда – массовый убийца и подозревает, что она представляет для него угрозу? Тот, кто взорвал целый город, вероятно, не будет испытывать никаких сомнений насчет того, чтобы устранить неудобного журналиста. С другой стороны, как бы маловероятно это ни казалось, если действительно существовал заговор ультраправых, который привел к гибели сотен тысяч людей, то это – величайшая история века, а может быть, и тысячелетия! По сравнению с ней Уотергейтский скандал – это просто второсортный материальчик в школьной газете.

У обочины остановилась серебристая «фиеста». Из нее вышел мужчина с короткими темными волосами и направился к вилле Бенца. Она сразу же узнала его. Уму непостижимо! Еще вчера она разговаривала с Гердом Везелем об отце его лучшего друга – и вот этот человек здесь. Возможно, это не было простым совпадением. Паули огляделся по сторонам, затем достал связку ключей и отпер ворота во двор. Фаллер остолбенела. Откуда у него ключ? Он что, работает на Бенца? Тогда почему он себя так странно ведет? И почему у него такая странная походка? Он шел, слегка сгорбившись, будто был инвалидом и не мог нормально передвигаться.

Фаллер вышла из машины и направилась к дому. Она хотела подойти к Паули и спросить, что он здесь делает. Но когда увидела, что он не зашел сразу в дом, а принялся обходить его кругом и заглядывать в окна, то сообразила, что здесь что-то не так. Она достала цифровую камеру и сфотографировала, как он смотрит в одно из окон, затем открывает дверь и заходит внутрь. Решетчатые ворота уже закрылись. Они были примерно с нее ростом, прутья венчали острые шипы, которые, впрочем, были здесь больше для красоты, чем для защиты. Поэтому вскарабкаться на один из кирпичных столбов, к которым крепились ворота, ей не составило большого труда. Коринне было плевать, что ее прекрасно видно из проезжающих машин. По опыту она знала, что большинство водителей, удивленно помотав головой, просто проедет мимо. Фаллер спрыгнула с другой стороны ворот, подкралась к дому и стала заглядывать в окна, как это делал Паули.

Она обнаружила его в кабинете Бенца. Он стоял к ней спиной и рылся в ящиках письменного стола. На левой стене была видна закрытая дверца сейфа. Маскировавшая его картина лежала на полу. Коринну бросило в холодный пот: он искал, возможно, доказательства того, что Хайнер Бенц причастен к смерти его сына? Сердце Фаллер бешено колотилось. Она сделала пару снимков, прежде чем сообразила, что Паули достаточно оглянуться, чтобы заметить ее. Она не знала, как он отреагирует на слежку. Лучше было не нарываться. Неподалеку обнаружилась небольшая металлическая подсобка (в таких обычно хранят садовый инструмент), рядом с которой рос рододендрон. Неплохое укрытие. Спрятавшись в кустах, Фаллер наблюдала, как Паули листает блокнот и роется в коробке для визиток, которые он достал из ящика стола.

Она услышала, как подъезжает машина. Ворота открылись, и во двор вкатился «мерседес» Бенца. Становилось все интереснее и интереснее! Бенц вышел из машины, открыл входную дверь и исчез из поля зрения Фаллер. Паули, должно быть, услышал хлопок входной двери, потому что он выпрямился, вытащил из кармана куртки пистолет и спрятался за дверью. Коринна затаила дыхание. Она подумала, не пора ли вызвать полицию, но журналистская интуиция подсказывала, что делать этого не стоит. Кроме того, Паули, вероятно, находился здесь по той же причине, что и она. То есть они были союзниками в попытке докопаться до истины.

Ничего не подозревающий Бенц вошел в кабинет. Фаллер увидела, как его лицо вытянулось от удивления, когда он заметил на своем письменном столе блокнот и коробку для визиток, а на полу – снятую со стены картину. Затем он обернулся, а Паули с мрачным выражением лица наставил на него пистолет. У них завязался разговор. Бенц стоял к ней спиной, но по его жестам было понятно, что он взволнован. На лице Паули было написано, что он вот-вот выстрелит. Наконец Бенц подошел к сейфу и ввел код. Дверца распахнулась. Паули заставил Бенца лечь на пол и осмотрел содержимое сейфа. Кажется, он был разочарован. Очевидно, ожидал найти документы, подтверждающие вину миллиардера. Но, судя по всему, таковых там не оказалось. Паули что-то сказал Бенцу. Тот медленно поднялся и сделал несколько шагов навстречу Паули. Они обменялись несколькими фразами. Лицо Паули напоминало застывшую маску. Он вытянул руки. Казалось, в следующий момент раздастся выстрел.

Фаллер была так увлечена происходящим, что забыла о камере. Выстрела не последовало. Паули бросил взгляд на пол и опустил пистолет. В следующий миг дверь распахнулась и вошел вооруженный мужчина. Он что-то крикнул Паули, и тот бросил свой пистолет. Следом за мужчиной в кабинет вошла Ева Бенц. Странно. Откуда здесь взялись эти двое? Фаллер не видела, чтобы кто-то приближался к дому. Значит, они все это время были внутри. Но почему ни Паули, ни Бенц не догадывались об этом?

Фаллер снова вспомнила о камере в руке и начала снимать.

Вот Ева Бенц что-то говорит. (Щелк.) Вот она наклоняется и поднимает пистолет Паули. (Щелк.) Вот она направляет пистолет на мужа. (Щелк.) Выстрел. Хайнер Бенц падает. (Щелк.)

Фаллер чуть не выронила камеру. Она сфотографировала, как Ева Бенц кладет пистолет обратно на пол, снимает черные перчатки, подходит к столу, берет телефон и набирает номер. Лишь тогда до Коринны начал доходить смысл того, что она только что увидела: Ева Бенц застрелила мужа! Прямо у нее на глазах.

Она действовала хладнокровно, будто это было запланировано с самого начала. Ева использовала пистолет Паули и надела перчатки, которые потом сняла. Было очевидно, что из Паули хотели сделать козла отпущения.

Вскоре появился полицейский патруль. Все еще прячась за рододендроном, Фаллер наблюдала, как на Паули надели наручники.

Коринна просмотрела фотографии, которые только что отсняла. Было хорошо видно, как Ева Бенц в черных перчатках наставляет пистолет на мужа. Вместе с ее показаниями и свидетельствами Паули этого было бы вполне достаточно, чтобы упрятать ее за решетку на пятнадцать лет. Возможно, Хайнер Бенц действительно имел отношение к нападению. Но как бы там ни было, он был хладнокровно застрелен собственной женой.

Это не было похоже на убийство из мести, которое чуть не совершил Паули. Мотивом Евы Бенц была корысть. Если бы все получилось, она бы унаследовала состояние в несколько сотен миллионов евро. Фаллер поняла, что только она может оправдать Паули, а Еву Бенц лишить и денег, и свободы. Конечно, журналистка могла стрясти с Евы кругленькую сумму за молчание. Возможно, даже пару миллионов. Но Фаллер была не из тех, кто ходит по трупам. Борцом за справедливость она тоже не была. Мир несправедлив. Но это вовсе не значило, что нужно позволить отправить невинного человека в тюрьму, а Еве Бенц помочь избежать наказания. Кроме того, она ни за что на свете не отказалась бы от такой грандиозной истории!

Когда все вышли из кабинета, она выбралась из укрытия и обошла дом. Оба полицейских как раз вели закованного в наручники Паули по гравийной дорожке к своей машине. Увидев ее, Леннард удивился. Полицейские остановились.

– Кто вы? – спросил один из них.

– Меня зовут Коринна Фаллер. Я работаю в «Шике».

Она достала из-за спины камеру.

– Я хочу сделать заявление.

Ева Бенц, стоявшая в дверях виллы, смерила ее холодным зеленым взглядом.

74

«Миллиардер Бенц убит собственной женой!» – кричал заголовок, напечатанный аршинными буквами на первой полосе. Под ним была фотография Евы, наставляющей пистолет на мужа. Леннард оторвался от газеты, когда в палату вошла Фабьен. Его рот расплылся в широкой улыбке.

Она поставила на тумбочку у его кровати букет: одиннадцать красных роз в простой пластиковой вазе. Это были цветы, которые она спасла из-под развалин магазина Хильды Герстнер.

– Я тоже принес тебе букет, – сказал Макс, с гордостью вручая Леннарду крошечный букетик маргариток. – Я сам их выбирал!

– Это так мило с твоей стороны! Спасибо!

Он взял цветы, поставил в стакан с водой и потрепал Макса по голове.

– Ты что, снова отшлепал плохих дядей и тетей? – спросил мальчик, указывая на бинт, которым была обмотана грудь Леннарда. Три ребра были сломаны, одно легкое пробито. – Так сказал доктор.

Леннард улыбнулся.

– Боюсь, в этот раз плохие дяди и тети меня отшлепали.

Макс выглядел разочарованным.

– Но мама сказала, что ты посадил их в тюрьму!

– Ну, сейчас они в тюрьме. Но на самом деле это сделал не я. Меня самого чуть не посадили в тюрьму. И лишь благодаря твоей мамочке все сложилось иначе!

– Я не понимаю, – сказал Макс.

– Я тоже, – призналась Фабьен.

– Но это правда! Ты меня спасла, – ничуть не кривя душой, подтвердил Леннард.

– А я думала, что это была та журналистка.

Он рассказал ей, что произошло на вилле миллиардера – то, о чем не писали в газетах.

– Я… чуть не застрелил его, – завершил Паули свой рассказ, и в его глазах вдруг блеснули слезы. – Я чуть не совершил ту же ошибку во второй раз!

Фабьен склонилась над ним, стараясь не касаться его раненой груди.

– Но ведь не совершил же! На этот раз ты не поддался своему гневу!

Она нежно поцеловала его. Леннард ответил на поцелуй, обхватил ее голову руками и привлек к себе так, словно не собирался больше отпускать.

– У меня есть кое-что для тебя. И я хочу тебе это отдать, – сказал он, немного отдышавшись, когда они, наконец, оторвались друг от друга.

Он взял с тумбочки карту Таро и протянул ей.

– Забавно. Я никогда не верил во все эти эзотерические штучки. Но если бы не эта карта, которая заставила меня еще раз осознать, чем я рискую…

Фабьен посмотрела на обнаженную женщину, изображенную на левой стороне карты.

– Она действительно такая красивая?

– Ева?

Он кивнул.

– Да, красива. Прекрасна, как грех.

На мгновение он задумался, а затем улыбнулся.

– Но все же не такая красивая, как ты!

Эпилог

В звуконепроницаемой комнате без окон было душно. Рядом с Дитером Гайслингом за большим конференц-столом сидели еще четыре человека: Анна Маркс, аналитик Федерального управления уголовной полиции, прятавшая красивые голубые глаза за толстыми линзами очков; Николаус Больтенхаген, руководитель проектной группы «Карлсруэ» в Службе защиты Конституции, облысевший еще до катастрофы; рядом с ним – один из сотрудников Больтенхагена, молодой прыщавый парень (имени которого Гайслинг не знал), вероятно, ответственный за контакты с иностранными спецслужбами; и, наконец, Роман Ф. Кайзер, новый государственный секретарь. Его неестественная худоба и нездоровый цвет лица объяснялись тем, что он был одним из самых заядлых курильщиков Германии.

Кайзер с прошлой недели был шефом Гайслинга. Его предшественник, Людвиг Киршбаум официально подал в отставку «по состоянию здоровья». Но кто-кто, а Гайслинг-то знал: по мнению федерального министра внутренних дел, Киршбаум недостаточно энергично противодействовал «ультраправым тенденциям» после нападения в Карлсруэ. Кайзер пришел из Министерства обороны, где отвечал в основном за отношения с НАТО и особенно – с американцами. Во внутренней политике он ничего не смыслил. К тому же он, кажется, считал, что приказной тон, который доминировал в министерстве обороны, сгодится и для нового места работы.

– Ладно, валяйте, – сказал он, демонстративно глянув на часы. – Через 45 минут я еду в Федеральную канцелярию. Так что нужно уложиться в это время.

Гайслинг неслышно вздохнул, нажал кнопку на ноутбуке, и луч вывел на стену первый слайд его презентации – краткое содержание выступления.

– Прежде всего, я хотел бы представить краткий обзор организации расследования, перечень рабочих групп, созданных в различных инстанциях, в первую очередь, конечно, в Федеральном управлении уголовной полиции…

Он послал короткий кивок Маркс, та ответила ему тем же, правда, без того энтузиазма, на который он рассчитывал.

– …в Службе защиты Конституции и…

– Послушайте, Гайслинг, если вы хотите прямо сейчас рассказать мне, как организована борьба с терроризмом в Германии, мы не уложимся к Рождеству. Я не хочу знать, кто и как все это расследует. Меня интересуют результаты. Итак, можем ли мы сразу перейти к последнему пункту повестки? Там написано «результаты расследования на данный момент». Надеюсь, это не означает, что информация, которой вы поделитесь с нами сегодня, – всего лишь предварительные наработки?

– Если позволите заметить, Служба защиты Конституции обычно… – начал было прыщавый парень, но под тяжелым взглядом Кайзера осекся.

– Как вам будет угодно, – мотнул головой Гайслинг.

Пролистав тридцать с лишним слайдов, он остановился на том, где содержались сведения об организаторах и исполнителях нападения.

– Как мы здесь видим…

– Если честно, я вижу здесь какой-то дикий клубок линий и имен, набранных таким шрифтом, который я не смог бы прочитать, даже если бы стоял прямо перед экраном, – перебил его Кайзер. – Герр Гайслинг, я уже говорил вам, что хочу, чтобы все было представлено в простой и понятной форме. Вы можете оставить детали для встреч рабочей группы! Итак, давайте проще: кто это был?

Гайслинг почувствовал, как кровь приливает к голове.

– Герр государственный секретарь, при всем уважении: мы должны делать настолько просто, насколько это возможно! Но не более того!

– Давайте вы не будете бомбардировать меня цитатами из Эйнштейна. Мы здесь не на уроке физики. Вы читали, что пишет пресса? Мы должны наконец разрушить впечатление, что, пытаясь найти истинных виновников трагедии, мы блуждаем в потемках. Иначе следующим федеральным канцлером станет Фрайманн, и тогда, скажу я вам, – пиши пропало. Нам нужны факты! Четкие, простые, понятные факты!

– Именно это и указано на схеме. Прошу прощения за плохую читабельность. Но, к сожалению, бывает так, что связи оказываются сложными. Попробую объяснить по порядку. Во-первых, это – так называемая атомная бомба. Ядерная боеголовка MARV с мощностью взрыва 550 килотонн, которая была похищена с российской ракетной шахты под Саратовом, примерно в 300 километрах к северо-востоку от Волгограда…

– …была похищена вместе с двумя другими боеголовками. Я все об этом знаю. Расскажите мне что-нибудь новое. Расскажите мне, как эта боеголовка оказалась в Карлсруэ и кто ее взорвал.

– Именно это я и пытаюсь сделать.

Гайслинг сделал глубокий вздох, чтобы унять раздражение.

– Бомбу доставили в Карлсруэ на арендованном автомобиле, сером Mercedes Vito. Его взял напрокат в Кельне некий Ахмед Даджани за день до нападения. Он должен был загрузить бомбу и припарковать машину в Карлсруэ. Вероятнее всего, бомба была взорвана с помощью таймера.

– Даджани – один из четырех преступников, погибших при штурме квартиры террористов в Кельне, – добавила Маркс.

– А откуда вам известно, что бомба находилась в сером «мерседесе»? – поинтересовался Кайзер. – Ведь, я полагаю, в радиусе ста метров все разнесло в труху.

– Добросовестная инспектор, которую звали Карин Мюнстер, внесла номер машины в базу, так как обнаружила ее в зоне, где парковка запрещена. Данные были внесены всего за несколько минут до взрыва и переданы в Фленсбург. Местоположение автомобиля точно совпадает с рассчитанным эпицентром.

– Хорошо. Но как бомба попала в машину?

Гайслинг указал на одну из линий, которая означала связь между террористической ячейкой в Кельне и посредником афганского происхождения.

– Насколько нам известно, некий Тарик аль-Мади взял бомбу у сирийского торговца оружием по имени Муссад аль-Башар. Предположительно, ее переправили через границу на грузовике, принадлежащем польской транспортной компании, с секретного склада на западе России. Эта информация поступила от ЦРУ. Не могу ручаться за ее достоверность.

– А я могу, – заметил прыщавый. – Наши источники в российской разведывательной службе ФСБ ее подтверждают.

– Как удалось сирийскому торговцу оружием спрятать ядерную бомбу в России и провезти ее контрабандой через три государственные границы?

– Он был лишь посредником. С той стороны границы за сделку отвечала русская мафия. Они, очевидно, прятали ее много лет и пытались продать, но никак не могли этого сделать. Либо цена была слишком высокой, либо им в затылок дышала ФСБ.

– Самый интересный вопрос не в том, откуда взялась бомба, как она попала в Германию или кто ее взорвал, – сказала Маркс. – Нам это уже хорошо известно. На самом деле, интереснее всего – кто заплатил за бомбу. Ведь очевидно, что члены кельнской террористической ячейки были просто сообщниками тех, кто купил бомбу и позаботился о том, чтобы она попала в Германию.

– И кто же за нее заплатил? – спросил Кайзер.

– Боюсь, здесь все несколько запутано, – сказал Гайслинг, глядя на множество линий и имен на своей диаграмме. – Учитывая наш цейтнот, я не могу объяснить каждую связь. К сожалению, нам пока известно далеко не все. Важную роль в этой партии, похоже, играет российский олигарх по имени Леонид Константинов – близкий друг российского президента. Считается, что у него хорошие связи с мафией и были обширные деловые контакты с немецкими предпринимателями. Например, по некоторым данным, он дружил с покойным миллиардером Хайнером Бенцем.

– Это тот, которого жена застрелила, – бросил Больтенхаген, которому явно не терпелось сказать хоть что-то в присутствии государственного секретаря.

Кайзер метнул в него неодобрительный взгляд.

– Я знаю. Об этом много писали в газетах.

– Имеет ли убийство какое-либо отношение к нашему делу? – обратился он к Маркс.

– Согласно полицейскому отчету, это было убийство на почве корысти, – ответила она. – Его хотели свалить на человека по имени Леннард Паули, бывшего полицейского, который потерял в Карлсруэ сына. Жена Бенца попыталась внушить ему, что ее муж был одним из организаторов нападения.

– Так он на самом деле им был?

– У нас нет доказательств, что он к этому хоть как-то причастен.

– Основная проблема, – попытался вернуться в разговор Гайслинг, – заключается в том, что мы до сих пор не знаем, почему бомба была взорвана именно в Карлсруэ.

Кайзер недоуменно поднял бровь.

– Я думал, это очевидно. Было же постановление Конституционного суда.

Гайслинг с трудом подавил стон.

– Герр государственный секретарь, переговоры о сделке с русской мафией и доставка бомбы в Германию заняли не менее полугода. Вероятно, это было запланировано гораздо раньше. Но нападение произошло через несколько дней после вынесения приговора. Это не могло быть причиной.

– Может быть, цель поменяли в самый последний момент, – снова вмешалась Маркс. – Возможно, первоначально бомбу планировали взорвать в более крупном городе, например Берлине или Гамбурге. Но после вынесения приговора оперативно было принято решение, что Карлсруэ является более подходящей целью…

– …потому что все указывало на исламистский след, – подхватил тему Гайслинг.

– А вы хотите сказать, что исламисты тут не при чем? – удивился Кайзер. – Вы только что подтвердили, что за этим стоял аль-Мади и что бомбу взорвала кельнская террористическая ячейка!

– Это с какой стороны посмотреть, – объяснил Гайслинг. – Кельнские исламисты, лидером которых был Даджани, – это непосредственные исполнители атаки. Они, конечно, верили, что действуют во имя Аллаха, и хотели покарать «безбожный Запад». Но у тех, кто вложил оружие в их руки, скорее всего, были совершенно другие мотивы. Все указывает на то, что здесь действовал альянс групп очень разных интересов. Как я уже сказал, мы еще не знаем всей подноготной. Но существует целый ряд возможных мотивов, и, вероятно, все они сыграли свою роль.

– Например?

– Например, экономические интересы.

– Экономические интересы. Кто может быть заинтересован во взрыве немецкого города?

– Многие люди выиграли от нападения. Например, производители вооружений и систем безопасности. Торговцы оружием и мафия, которая их контролирует. А теневые воротилы, вероятно, заработали кучу денег на операциях с опционами. Как вы знаете, эта атака вызвала панику на мировых фондовых рынках. Если вы заранее знаете, что произойдет нечто подобное, и делаете ставку на падение цен, то есть вероятность быстро разбогатеть. Это могло быть важным мотивом для Константинова. После финансового кризиса 2008 года он несколько раз оказывался на грани банкротства.

– А мы можем доказать, что все это его рук дело и что он ставил на падение прямо перед атакой?

– Все не так просто. Он действует на финансовых рынках через подставных лиц и фиктивные компании. Доказать, что это именно его капиталы, практически невозможно.

– Ладно. Что еще?

– Есть те, для кого националистические мотивы важнее финансовых.

– Вы имеете в виду неонацистов? ПНН?

– Нет. Я не верю, что они хоть как-то с этим связаны. Но они очень быстро и умело использовали катастрофу в своих целях.

– Не верите? Мы что здесь, в церкви?

– Простите, я неясно выразился. У нас нет доказательств каких-либо связей между ПНН и теми, кто прямо или косвенно причастен к нападению.

– Тогда о каких националистических интересах вы говорите?

– Существуют различные группы, которые хотят разжечь конфликт между Западом и исламскими странами. Скажем, «ястребы» в США. Там есть тайная организация под названием «Истинные пилигримы». Они хотят построить настоящее теократическое государство и считают, что мусульмане поклоняются дьяволу. Эта атака, разумеется, как нельзя лучше отвечает их интересам. Есть также люди в России и других республиках бывшего СССР, для которых ислам – как бельмо на глазу. Не стоит забывать и об израильтянах, которые видят угрозу своему существованию и уже давно добиваются международного военного удара по Ирану. Но в арабском мире также достаточно людей, которые хотят разжечь пожар, чтобы смести ненавистные режимы в Саудовской Аравии, Эмиратах и других странах.

– И они все в этом как-то замешаны? Как удалось собрать их всех вместе?

– Они участвовали в этом не напрямую. Это работает так: пара богатых людей финансирует организации с определенными политическими целями. Затем они жертвуют деньги якобы благотворительным ассоциациям, которые принадлежат мафии или типам вроде Константинова. Ассоциации, в свою очередь, следят за тем, чтобы деньги использовались в интересах их клиентов, которые, однако, обычно не знают заранее, что именно с ними произойдет.

– Потому что он просто подорвал бы фундамент собственного бизнеса. Видите ли, это чем-то похоже на конкуренцию за пожертвования, которая существует среди организаций по оказанию помощи. Организация, которая наиболее эффективно распоряжается деньгами и добивается наибольшего успеха в СМИ, получает больше пожертвований. То же самое верно и в обратном направлении: организация, причиняющая наибольший вред, получает наибольшую поддержку от тех, кто желает этого вреда. И, конечно, все, кто в этом участвует, получают комиссионные. Чем больше они рискуют, тем ощутимее их выгода.

Кайзер покачал головой.

– Это извращение какое-то!

– Так и есть.

Гайслинг с удовлетворением отметил, что государственный секретарь уже давно перестал ворчать и подгонять его. Очевидно, сказанное им произвело впечатление на нового начальника. Кайзер на мгновение замолчал. Затем посмотрел на Гайслинга с таким выражением, будто тот и был виноват в случившемся.

– То есть вы хотите сказать, что главного виновника вообще не существует? Вы рассказали мне всю эту историю, а развязки-то в ней нет!

– Но мы же не в романе, – объяснил Гайслинг. – Такова реальность. В ней нет простых ответов. Терроризм подобен раку. У него не один очаг, а несколько. На последних стадиях вообще не существует какой-то одной опухоли, которую можно прооперировать. В этом случае возможности лечения крайне ограничены.

– Должен признаться, я немного разочарован.

– Да, герр государственный секретарь. Я тоже.

– Но, по крайней мере, Гайслинг, не могли бы вы ответить мне еще на один вопрос?

– Я постараюсь.

– Где две оставшиеся боеголовки?

«Нам нет смысла портить себе то время, которое нам отмерено, поскольку мы уже заранее настраиваемся на конец света».

Федеральный министр внутренних дел

Вольфганг Шойбле,

16 сентября 2007 года,

Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung

Примечания

1

«Красивое жилье» (нем.) – немецкий журнал о дизайне и интерьере дома.

2

Город в Германии, в земле Шлезвиг-Гольштейн.

3

Одна из низших должностей в полиции Германии.

4

Популярная в Германии карточная игра.

5

Настольная игра.

6

Karlsruher Sport-Club – немецкий футбольный клуб из Карлсруэ.

7

Аэропорт в Гамбурге.

8

Федеральная служба защиты Конституции Германии – специальная служба Министерства внутренних дел Германии, которая занимается защитой конституционного строя и наблюдением за экстремистскими группами.

9

Предполагаемое крушение неопознанного летающего объекта возле города Розуэлл в штате Нью-Мексико, США, в июле 1947 года.

10

Rote Armee Fraction (Фракция Красной армии) – немецкая леворадикальная организация, которая действовала в ФРГ и Западном Берлине с 1968 по 1998 г.

11

Скандал, который разгорелся вокруг немецкого политика, премьер-министра земли Шлезвиг-Гольштейн от ХДС/ХСС Уве Баршеля в 1987 г., когда СМИ выяснили, что он затеял кампанию дискредитации своего соперника Бьерна Энгхольма.

12

Головоломка с числами.

Content

Карл Ольсберг
Черный Дождь

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

Эпилог

Примечания