Стефани Качиоппо

Там, где рождается любовь. Нейронаука о том, как мы выбираем и не выбираем друг друга

Эту книгу хорошо дополняют:

Любовь на всю жизнь. Руководство для пар

Харвилл Хендрикс, Хелен Хант

Обними меня крепче

Сью Джонсон

Нетревожные отношения

Лесли Беккер-Фелпс

У нас все получится

Элизабет Эрншоу

Подходим друг другу

Амир Левин, Рэйчел Хеллер

Информация от издательства

Научный редактор Дмитрий Ковпак

На русском языке публикуется впервые

Качиоппо, Стефани

Там, где рождается любовь. Нейронаука о том, как мы выбираем и не выбираем друг друга / Стефани Качиоппо; пер. с англ. Е. Ципилевой; науч. ред. Д. Ковпак. — Москва: Манн, Иванов и Фербер, 2023. — (Любовь и отношения. Лучшие книги для пар).

ISBN 978-5-00195-530-6

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2022 by Stephanie Cacioppo

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

Тебе

Введение

Нельзя обвинять гравитацию в том, что люди влюбляются.

Альберт Эйнштейн

Поль Дирак не был прекрасным принцем. Зато он был гением. После Эйнштейна Дирак, вероятно, самый выдающийся физик-теоретик XX века. Он стал одним из создателей квантовой механики и предсказал существование антиматерии. В 1933 году, когда ему был всего лишь тридцать один год, он получил Нобелевскую премию. В то же время социальная сторона жизни известного физика напоминала черную дыру. Коллеги считали его неестественно замкнутым и в шутку придумали единицу измерения его разговорчивости — «дирак», который равнялся одному слову в час. В Бристольском университете и в аспирантуре в Кембридже Дирак ни с кем не завязал даже близкой дружбы, не то что романтических отношений. Его интересовала только работа и изумляло, что другие физики тратят драгоценное время на чтение поэзии, которую он считал несовместимой с наукой. Однажды Дирак со своим коллегой-физиком Вернером Гейзенбергом оказался на танцах. Он смотрел на раскачивающихся из стороны в сторону людей и не мог понять смысла этого странного ритуала.

— Для чего ты танцуешь? — спросил Дирак коллегу.

— Приятно потанцевать со славной девушкой, — ответил тот.

Дирак долгое время обдумывал этот ответ, а затем задал еще один вопрос:

— Вернер, как ты заранее определяешь, что девушка славная?[1]

В 1934 году Дирака познакомили с венгеркой средних лет по имени Маргит Вигнер. Все звали ее Манси. Она во многом была полной противоположностью Дираку: открытой, веселой и плохо разбиралась в науке. Однако у нее возник необычайный интерес к этому замкнутому физику. Она разглядела в нем то, чего он сам в себе не замечал. Манси писала ему любовные письма, а он в ответ пожимал плечами, исправлял ее английский и критиковал ее внешность. Манси говорила, что он заслуживает еще одной Нобелевской премии за жестокость, но не отвернулась от него. Она убеждала Дирака проводить с ней время, делиться мечтами, признаваться в своих страхах… Постепенно ученый начал оттаивать. Однажды, когда они расстались после длительной встречи, он с удивлением отметил абсолютно новое ощущение. «Я скучаю по тебе, — сказал он. — Я не понимаю, почему это происходит. Обычно я не скучаю, когда расстаюсь с кем-либо».

В итоге Дирак и Манси поженились и прожили полвека душа в душу. В одном из писем к жене Дирак отмечал, что она научила его тому, чего при всей своей гениальности он никогда не смог бы понять сам. «Моя дорогая Манси… Ты привнесла в мою жизнь удивительную перемену. Ты сделала меня человеком»[2].

ОДИНОКИЕ ЛЮДИ

История Дирака показывает, как сила любви помогает нам реализовать врожденный человеческий потенциал. Понимание этой силы, причин ее зарождения, способов функционирования и вариантов использования для укрепления тела и раскрытия разума — основная тема этой книги. В последние годы эта тема становится все сложнее. Мы живем в такое время, когда условия, необходимые для сохранения любви, подвергаются новым проверкам на прочность. Количество заключаемых браков упало до исторического минимума. Сегодня половина взрослого населения США не состоит в отношениях (по сравнению с 22% в 1950 году)[3]. И хотя эти люди не обязательно одиноки (как вы узнаете позже, есть большая разница между отсутствием партнера и одиночеством), все же те, у кого нет пары не по сознательному выбору, а в силу обстоятельств, чаще чувствуют себя одинокими. К их числу относятся многие родители-одиночки. Согласно результатам национального репрезентативного опроса, прошедшего в 2020 году[4], в семьях с одним родителем уровень одиночества выше, а опрос, проведенный в Шотландии в 2018 году[5], показал, что каждый третий родитель-одиночка часто чувствует себя одиноким, а каждый второй — иногда. Одиночество стало настолько распространенным и разрушительным, что многие эксперты в области общественного здравоохранения называют его полномасштабной эпидемией, которая затрагивает не только людей без партнера, но и несчастливые пары.

Тоска по человеческому общению объясняет, почему онлайн-знакомства распространяются такими колоссальными темпами. С 2015 по 2020 год доходы приложений для знакомств увеличились с 1,69 до 3,08 миллиарда долларов США[6]; по прогнозам, к 2025 году они снова почти удвоятся. Согласно данным онлайн-опроса, проведенного в последнем квартале 2020 года, почти 39% одиноких, овдовевших или разведенных интернет-пользователей сообщили, что в предыдущем месяце посещали платформы для онлайн-знакомств[7].

В то же время, несмотря на новые изощренные алгоритмы для поиска идеального партнера и некоторые обнадеживающие данные[8] об успешности долгосрочных отношений, завязавшихся в интернете, многие отмечают, что в последнее десятилетие знакомиться стало сложнее. Пока одни встречают любовь, другие продолжают поиск «того самого» человека, думая, что их идеальный партнер где-то рядом, но непонятно, как его найти.

Устанавливаем ли мы в любви более высокую планку, чем раньше? Есть ли принципиальное различие между знакомствами в цифровом пространстве и в реальной жизни? Кажется ли вам этот омут слишком мелким? Или, наоборот, кандидатов пруд пруди? Чем чаще вы закидываете удочку, тем больше беспокоитесь, что со снастью что-то не так. Хотя принято считать, что чем больше выбор, тем лучше, исследователи опровергли эту гипотезу и доказали, что люди предпочитают ограниченный набор вариантов — в среднем от восьми до пятнадцати[9]. Более пятнадцати уже ощущается как перебор. Психологи называют эту проблему избытком выбора. Я предпочитаю термин FOBO — «страх лучшего варианта» (от англ. fear of a better option).

Неважно, как это называть, но перебирание вариантов выматывает настолько, что для многих одиноких людей, ищущих пару, пандемия COVID-19 стала долгожданным поводом, чтобы закрыть лавочку и уйти в безопасную гавань безбрачия. Когда пандемия начала затухать, некоторые одинокие люди стали испытывать страх перед возобновлением встреч — FODA (от англ. fear of dating again). Возможно, они были травмированы изоляцией, возникшей, когда их самооценку превратили в товар и упаковали для потребления на цифровом рынке. Вероятно, их слишком часто игнорировали. А может, они устали от тщетных поисков любви.

Безусловно, это не про всех. Хотя некоторые отложили свои романтические планы на время пандемии, в целом популярность приложений для знакомств возросла, поскольку люди принялись искать общения в интернете. И если одни после окончания карантина не хотят опять ходить на свидания, то другие почувствовали прилив энергии и в надежде наконец найти свою судьбу в корне сменили стратегию поиска: кто-то обратился к кастингу по типажу (стал встречаться только с теми потенциальными партнерами, которые соответствуют ему по всем параметрам), а кто-то предпринял экстренное погружение в отношения (словно каждые новые отношения последние).

Пандемия стала огромным испытанием не только для одиноких людей, которым пришлось бороться с последствиями социальной изоляции, но и для тех, кто состоял в отношениях и теперь был вынужден проводить с партнером больше времени, чем когда-либо прежде. Как и во время других глобальных кризисов (Великая депрессия, Вторая мировая война), количество заключенных браков упало ниже допандемийного минимума. Поставив всю остальную жизнь на паузу, партнеры замедлялись и ближе узнавали друг друга, что не всегда было к лучшему. Доктор математических наук из Кембриджа подсчитал, что период карантина, если брать во внимание среднестатистические отношения, был эквивалентен четырем годам[10]. Некоторые захотели уйти от партнера; обозреватели предполагали, что отношения, находящиеся на грани разрыва, не выдержат стресса изоляции; в прессе сообщали, что на адвокатов по разводам обрушился шквал звонков. Однако в ходе опроса, проведенного через несколько месяцев после начала пандемии, половина американских пар заявили, что опыт изоляции укрепил их отношения, и только у 1% респондентов отношения ухудшились[11].

Хотя пандемия показала, насколько крепкими могут быть отношения, пары по-прежнему сталкиваются со множеством проблем. При всех социальных преимуществах и растущей популярности цифровых технологий их польза для отношений неоднозначна. Все зависит от того, как использовать эти возможности. С одной стороны, они позволяют оставаться на связи, даже когда люди разделены расстоянием. С другой стороны, устройства, с помощью которых мы общаемся, порой мешают нам контактировать с близким человеком, даже если он находится рядом. Две трети людей в возрасте от 30 до 49 лет отмечают, что их партнер во время разговора периодически отвлекается на телефон, а 34% состоящих в отношениях людей в возрасте от 18 до 29 лет утверждают, что испытывали ревность или сомневались в отношениях из-за того, что партнер использовал социальные сети[12].

К этим новым проблемам добавляются все классические препятствия, с которыми сталкиваются пары, такие как борьба за власть, отсутствие любви, недостаток общения и нереалистичные ожидания, являющиеся, по мнению психотерапевтов, главными причинами расставаний[13].

Все эти трудности вынудили многих людей отказаться от любви. По данным исследовательского центра Пью, половина одиноких взрослых американцев (большинство из которых женщины) отмечают, что даже не ищут знакомств[14]. По всему миру, согласно результатам исследований ООН, люди с трудом создают пару; число одиноких растет. Япония — особенно яркий пример[15]: около половины желающих вступить в брак заявляют, что не могут найти себе супруга.

Многие из этих тенденций в отношениях прежде всего проявляются у миллениалов. В Америке 61% из них в настоящее время живет без супруга или партнера[16]. И если часть миллениалов испытывают трудности при поисках любви, то отдельные представители более молодых поколений, которые могли бы быть в активном поиске, избегают его. Клинический психолог, преподающая в Северо-Западном университете популярный курс под названием «Брак-101», рассказала журналу Atlantic, что многие ее студенты вообще избегают романтических отношений: «Мои студенты постоянно говорят мне, что изо всех сил стараются не влюбляться во время учебы в колледже, думая, что это нарушит их планы»[17].

ТО, ЧТО ЗОВЕТСЯ ЛЮБОВЬЮ

Я не только нейробиолог любви, но и безнадежный романтик. Я хочу донести до своих читателей мысль, что в наше время социальных перемен, когда все больше людей предпочитают жить в одиночестве и поддаются соблазну отказаться от романтических отношений, мы не должны падать духом. Бесспорно, мир меняется, но и любовь будет трансформироваться вместе с ним. Она будет эволюционировать. Адаптируемость — одна из лучших черт любви. Однако хотя любовь и можно приспособить под свои потребности, это не расходный материал и не дополнительное преимущество. Это биологическая потребность, которую мы не можем игнорировать.

Проведенные научные исследования мозга убедили меня в том, что здоровые интимные отношения так же необходимы для благополучия человека, как полноценное питание, физические упражнения и чистая вода. Эволюция создала наш мозг и тело так, чтобы выстраивать прочные романтические связи и извлекать из них пользу. Ослабление или разрыв этих связей приводит к разрушительным последствиям для психического и физического здоровья. Мои исследования показали, что мы не только созданы для любви, но и, подобно Дираку, не можем полностью реализовать свой человеческий потенциал без нее. Каким бы ни было будущее нашей социальной жизни, во главе угла должна стоять любовь. Хотя я наблюдала все это в лаборатории, где провела сотни часов за сканированием мозга влюбленных (и убитых горем из-за несчастной любви) и анализом результатов, но я не до конца понимала важность и истинную красоту любви, пока не нашла, не потеряла и вновь не обрела ее в своей жизни.

В этой книге, я надеюсь, мы вместе раскроем тайны любви, но, прежде чем начать, давайте все же определимся, о чем идет речь, когда мы произносим это слово из шести букв. Хотя в этой книге я буду рассуждать и о других видах любви (материнской, безусловной, а также о любви к друзьям, домашним животным, работе, спорту, цели в жизни), больше всего меня интересует романтическая любовь — невидимые узы, которые крепко связывают двух людей только по их собственному выбору, учащают пульс, наполняют паруса тысяч кораблей, создают семьи и разбивают сердца (почти буквально, как вы узнаете позже).

В моей дисциплине — социальной нейронауке — любовь рассматривается целостно. Заглянув в глубокие структуры мозга влюбленных людей, мы обнаружили, что это сложное нейробиологическое явление активирует не только центры удовольствия, но и когнитивную систему — наиболее развитые, «интеллектуальные» участки мозга, которые мы используем для приобретения знаний и осмысления окружающего мира.

Люди редко прибегают к нейронауке, чтобы постичь нечто величественное, таинственное, глубокое — такое как любовь. Чаще мы обращаемся к поэзии. Кто-то вроде Элизабет Барретт Браунинг[18] может всего лишь одной строкой выразить необъяснимое чувство, которое называется любовью: «Я люблю тебя дыханием, улыбками, слезами, всей своей жизнью». Вариаций не счесть. Майя Энджелоу[19] изящно описывает всех нас, ищущих любовь, как «изгнанников восторга», «свернувшихся в скорлупе одиночества» и ожидающих любви, которая «выпустит нас в жизнь».

Однако в определении любви поэты бывают слишком поэтичны. Возьмем, к примеру, французского поэта и романиста Виктора Гюго. Вместо того чтобы дать прямой ответ на вопрос «Что такое любовь?», он прибегает к литературным изыскам: «Однажды я встретил на улице влюбленного нищего. На нем была старая шляпа, пальто протерлось на локтях, башмаки его протекали, а в душе сияли звезды»[20]. А как насчет этого великолепия из романа Джеймса Джойса «Улисс»: «Любовь любит любить любовь»?[21]

Как изречения эти высказывания интригуют. Как определения — в лучшем случае неполны. В работе ученых нужна почти хирургическая точность. Чтобы изучить любовь, мы должны препарировать ее. Нам нужно определить не только то, чем является любовь, но и то, чем она не является. Это эмоция или рассудочное действие? Первобытный порыв или социальная концепция? Природный кайф или опасный наркотик? Иногда, как вы узнаете позже, и то и другое, а иногда — ничего из перечисленного. Когда невозможно дать четкие определения, хорошие ученые просто копают глубже.

Ученый должен не только выбрать терминологию, но и установить краевые условия — обстоятельства, в рамках которых его определение любви применимо. Остается ли любовь любовью, если она не взаимна? Остается ли любовь любовью при отсутствии вожделения? Можно ли по-настоящему любить двух людей одновременно? Когда у нас есть четкие границы для определения любви, мы можем изучить, как она действует, и даже научно обосновать некоторые наиболее древние представления о любви: правда ли, что любовь слепа? можно ли влюбиться с первого взгляда? действительно ли лучше любить и потерять, чем никогда не любить?

Положив любовь под микроскоп, мы начинаем задавать новые вопросы, которые не пришли бы раньше в голову, и получать на них ответы. Почему у влюбленных более высокий болевой порог? Почему они легче восстанавливаются после болезней? Почему они более творчески подходят к решению определенных задач? Почему они лучше читают язык тела или предугадывают действия окружающих? Помимо преимуществ любви, мы также можем изучить риски и опасности, которые она несет. Почему люди перестают любить? Почему так больно терять любовь? Как склеить разбитое сердце?

В этой книге, используя свои собственные исследования и исследования моих коллег в разных областях, от социологии и антропологии до экономики, я расскажу о взглядах современной науки на одно из древнейших чувств. Я раскрою дела сердечные, заглядывая глубоко в мозг. Я также поделюсь несколькими историями моих пациентов, родственников и знакомых пар, которые служат примером мощной силы любви.

Но главный пример в этой книге — мой собственный. Делиться этой историей в какой-то степени противоречит моей природе. Я застенчивый и закрытый человек. Некоторые факты, приведенные в этой книге, возможно, станут новостью даже для моих самых близких друзей. Долгое время моей единственной настоящей любовью была наука, и я полагала, что никогда не окунусь в романтику вне лаборатории. Как и Дирак, я встретила любовь неожиданно. Сначала она сбила меня с толку, но потом я не могла без нее жить.

Когда мне было тридцать семь, я нашла любовь всей моей жизни. Мы встречались на расстоянии, живя по разные стороны океана, поженились в Париже и стали как два голубя-неразлучника. Мы вместе путешествовали, вместе работали, вместе бегали, даже обувь покупали вместе. Если перевести наши семь лет брака на часы обычных пар, которые проводят вместе около шести часов бодрствования в сутки, то длительность нашего союза будет эквивалентна двадцати одному году. Мы наслаждались каждым мгновением. Мы были слишком счастливы вместе и не ощущали ход времени, пока часы не остановились.

Раньше я смотрела на любовь только через призму науки, но мой муж научил меня видеть ее и через призму человечности. После этого моя жизнь и мои исследования изменились навсегда. Поэтому в данной книге я попыталась рассказать как историю моей науки, так и науку, стоящую за моей историей, в надежде, что она поможет вам не только начать ценить природу связи между людьми, но и вдохновит на то, чтобы найти и сохранить любовь в вашей жизни.

Глава 1. Социальный мозг

Это было написано на небесах.

То, что увидишь лишь сердцем, а не глазами.

Слова из песни Эллы Фицджеральд

Что, если переписать обычную свадебную клятву с учетом научных данных? «Дорогая, с этого дня я обещаю любить тебя всем мозгом». Сделав эти слова анатомически верными, мы лишаем их романтики. Романтическая версия обещания, которое дают друг другу новобрачные, держась за руки, — «Я обещаю любить тебя всем сердцем».

Когда мы говорим о любви, речь идет именно о сердце, а не о мозге. Поменять эти слова местами — значит заменить язык любви («ты украл мое сердце») чем-то абсурдным и нелепым («ты украл мой мозг»). Сегодня мы знаем, что за эмоции, познания, способность влюбляться и оставаться влюбленным отвечает мозг. Тогда почему язык все еще не отражает эту действительность? Почему мы относим романтику и страсть к делам сердечным?

Я считаю, что, для того чтобы по-настоящему понять любовь, сначала нужно изгнать ее оттуда, где она обитала на протяжении большей части истории человечества. Другими словами, требуется разорвать древнюю связь между любовью и сердцем.

Однако это не так просто. В толковых словарях статьи, объясняющие понятие «сердце», содержат многочисленные примеры, как это слово используется для описания любви и других видов эмоций, чувств и мыслительных процессов. Потерять любимого человека — значит остаться с разбитым сердцем. Мы можем пересмотреть важное решение, если сердце требует перемен. Когда нас охватывает страх, сердце уходит в пятки. Быть добрым — значит иметь доброе сердце. Признаюсь, несмотря на свою профессию, я тоже использую многие из этих выражений. Может, в глубине сердца я поэт?

Подобные фразеологизмы существуют практически во всех языках. Они появились как минимум в XXIV веке до нашей эры, когда на египетской пирамиде было высечено выражение, означающее «раскрыть свое сердце в радости»[22]. Подобные выражения встречаются в «Эпосе о Гильгамеше» (около 1800 года до нашей эры) и в конфуцианских текстах (около 450 года до нашей эры). Едва ли в поэзии Древнего мира можно найти аналогичные упоминания о мозге.

Большинство людей, однако, не осознают, что это не просто метафоры. Эти выражения — артефакты того времени, когда все люди на земле, начиная с самого Аристотеля, искренне верили, что чувства зарождаются не в голове, а в сердце. У историков есть модное название этого убеждения: кардиоцентрическая гипотеза. По своей сути она схожа с гелиоцентрической гипотезой — ныне развенчанной идеей о том, что Земля находится в центре Вселенной, а Солнце и другие планеты вращаются вокруг нее. Теперь, когда у нас есть телескопы и ракеты, такой взгляд на вещи может показаться глупым, но в древние времена люди именно так воспринимали свою повседневную реальность: с их точки зрения, Солнце перемещалось по небу, а Земля оставалась неподвижной.

Следуя той же логике, люди верили, что разум находится в груди. Просто вспомните, что вы ощущаете в моменты радостного возбуждения. Сердце стучит быстрее. Дыхание учащается. Желудок сжимается. А что делает мозг? По нашим ощущениям, он просто продолжает существовать — тихо и безмолвно.

В поисках местоположения разума Аристотель заметил, что прекращение сердцебиения часто сопровождает околосмертные переживания. Поэтому он придавал такое важное значение сердцу, крови и кровеносным сосудам. Согласно его кардиоцентрической концепции, именно сердце отвечает за мысли и чувства. Также он заметил, что мозг, в отличие от других внутренних органов, относительно прохладный на ощупь. Так он пришел к выводу, что мозг служит не более чем физиологическим кондиционером, который остужает «жар и кипение сердца»[23] — истинного источника всех чувств.

(Интересно, что, согласно недавним исследованиям, Аристотель в чем-то все же был прав[24]. Ученые обнаружили, что, хотя сердце не может управлять мозгом, все органы постоянно взаимодействуют друг с другом посредством гормонов, электромагнитных полей и даже волн давления[25].)

Хотя в Древнем мире преобладала кардиоцентрическая гипотеза Аристотеля, в его время и в последующие века были и другие философы, такие как Эразистрат, Герофил и Гален, которые считали, что базовые эмоции, рациональное мышление, сознание и даже столь загадочные явления, как любовь, зарождаются не в сердце, а в голове. Однако вопрос о том, какую именно роль играет мозг в анатомии человека, оставался открытым вплоть до эпохи Возрождения. Как сказал Шекспир в пьесе «Венецианский купец»: «Скажи мне, где любви начало? Ум, сердце ль жизнь ей даровало?»[26], [27]

Леонардо да Винчи тоже пытался постичь тайны мозга. По словам Джонатана Певзнера (бывшего профессора психиатрии в Школе медицины Университета Джонса Хопкинса), который опубликовал несколько работ о вкладе Леонардо в нейронауки, гений Ренессанса рассматривал мозг как средоточие разума и центр всех наших чувств[28], своеобразный «черный ящик»[29], который получает, обрабатывает и преобразует информацию. Около 1494 года Леонардо сделал три наброска, иллюстрирующих его гипотезу о слиянии чувств — или то, что он называл senso comune (от итал. «здравый смысл»), — в желудочках мозга. Желудочки — это соединенные друг с другом бассейны, заполненные спинномозговой жидкостью, которая защищает мозг от физических повреждений, распределяет питательные вещества и выводит продукты метаболизма. В своем стремлении к знаниям Леонардо достиг идеального баланса искусства и науки, и его концепция работы мозга тому пример. Он считал, что визуальная информация, то есть то, что мы видим, «обрабатывается в главном желудочке, таким образом мы познаем мир». Леонардо исследовал и другие особенности строения мозга, от системы кровоснабжения до черепных нервов. Хотя позже нейроученые обнаружили, что за умственную деятельность отвечают не желудочки, а мозговое вещество, выдающиеся интуитивные догадки Леонардо позволили расширить представление о мозге.

Со временем трактовка Леонардо была усовершенствована множеством исследователей-новаторов, которые сформировали современное представление о мозге. Их имена запечатлены в истории нейронауки: Андреас Везалий[30], Луиджи Гальвани[31], Поль Брока[32], Сантьяго Рамон-и-Кахаль[33] и другие. Одни препарировали мозг, чтобы понять, из чего он состоит. Другие вводили чернила в кровеносные сосуды, чтобы выявить взаимосвязь между мозгом и телом. Третьи делали выводы о функционировании различных отделов мозга после обследования пациентов, получивших локальные повреждения головного мозга. Эти врачи-новаторы были предшественниками современных нейроученых, таких как я.

ВОЛШЕБНАЯ КАПУСТА

На занятиях по нейронаукам в Чикагском университете я иногда вношу в аудиторию стеклянную банку с человеческим мозгом, плавающим в формальдегиде. Я беру его на кафедре нейробиологии, где за многие годы собрано множество образцов мозга, пожертвованных университету щедрыми донорами, увлеченными наукой. Благодаря им я даю студентам уникальную возможность увидеть вблизи («в реале», как они бы сказали) орган, который они так подробно изучают по учебникам. Я раздаю резиновые перчатки и спрашиваю: «Кто хочет потрогать мозг?»

Девяносто процентов студентов поднимают руки. Остальные просто наблюдают. Часть заранее договорились со мной о пропуске лекции. Большинство студентов поражает возможность прикоснуться к мозгу, представить внутри собственной головы этот скользкий орган, управляющий их телом и разумом загадочным образом, который ученые вроде меня только начинают постигать.

Однако не все одинаково впечатлены.

«И это всё?» — спросила одна девушка, когда я протянула ей мозг. Улыбка на моем лице стала смущенной, как у официанта в мишленовском ресторане, только что театрально поднявшего крышку с блюда, на котором лежит крошечный помидор. «Я думала, он будет… не знаю… немного более впечатляющим», — добавила она.

В какой-то степени я понимаю ее разочарование. Я учила ее тому, что мозг — это самый мощный и сложный орган во Вселенной, а теперь показываю нечто, что, откровенно говоря, выглядит жалко. Это клубок мясистых розово-серых складок диаметром около шести дюймов (около 15 см) и весом около трех фунтов (около 1,4 кг), который после консервирования в формальдегиде напоминает вареную капусту. Но давайте разделим эту штуку пополам, разъединив левое полушарие и правое. Что там внутри? Под морщинистой поверхностью скрывается слой гладкой серой ткани. Известная как серое вещество, эта ткань богата нейронами — нервными клетками, которые являются строительными блоками мозга и отвечают за все — от обработки информации до движения и запоминания.

В мозге огромное количество нейронов — восемьдесят шесть миллиардов[34], но не их количество определяет большую часть того, что мы называем интеллектом. Как отмечает выдающийся нейроученый Майкл Газзанига, большинство нейронов в мозге (около шестидесяти девяти миллиардов) находится в мозжечке — небольшой области в основании мозга, которая отвечает за равновесие и координацию движений. Вся кора головного мозга, то есть та его часть, которая отвечает за комплексное мышление и другие аспекты человеческой природы, содержит «всего» семнадцать миллиардов нейронов[35].

Куда важнее общего количества нейронов связи между различными отделами мозга. Связи создаются нейрофиламентами — толстыми нитевидными образованиями нейронов, расположенными глубоко внутри нашего мозга, под покровом серого вещества. Это белое вещество, информационная магистраль мозга, которая связывает различные области в мощные мозговые сети, формирующие наш сознательный и бессознательный опыт. В последние годы мои коллеги-нейроученые вычленили сети мозга, отвечающие за самые разные вещи, от двигательных навыков до зрительного восприятия и языка, и точно установили их расположение. Я тоже приложила руку к открытию сети мозга, отвечающей за присущее только человеку переживание романтической любви. Именно объем и качество этих соединительных нервных волокон, а не размер мозга определяют уникальные способности человечества как вида. И у нас нет недостатка в нервных волокнах. Если распутать все белое вещество мозга среднестатистического двадцатилетнего человека, то общая длина этих микроскопических «проводов» составит более 100 000 миль (около 160 000 км)[36], то есть примерно в четыре раза превысит окружность Земли. Прямо сейчас одни из лучших ученых-информатиков в мире изучают, как функционирует эта плотно упакованная и крайне экономная биологическая система, чтобы разработать искусственные нейронные сети, которые многие считают будущим вычислительной техники. Эти ученые восхищаются мощностью и низким энергопотреблением мозга: природа создала устройство, способное хранить эквивалент одного миллиона гигабайт информации[37] (что соответствует 4,7 миллиарда книг[38] или 3 миллионам часов ваших любимых телепередач) и при этом потреблять столько же энергии, сколько одна лампочка мощностью 12 Вт[39].

И все же я считаю, что нейронная сеть — это лишь один из факторов, обусловивших развитие таких возможностей мозга. Помимо жизненно важных связей внутри мозга, существуют и невидимые связи между мозгом разных людей. Под этим я подразумеваю нашу социальную жизнь и взаимодействие не только с друзьями и любимыми, но и с незнакомцами, критиками и конкурентами. Эта социальная активность больше, чем что-либо другое, сформировала строение и функции мозга.

И, подобно многим другим историям в этой книге, извилистый, загадочный и прекрасный процесс сотворения мозга под влиянием социальных взаимодействий по своей сути является историей любви.

ЛЮБОВЬ СОТВОРИЛА МОЗГ

Эта история началась миллионы лет назад в Африке с двух наших самых древних предков-приматов[40]. Назовем их Итан и Грейс. Их роман был вызван биологической потребностью. Однако после консумации отношений Итан и Грейс решили остаться вместе. Грейс родила детей, которые по сравнению с детенышами других млекопитающих были необычайно беспомощны в первые несколько лет жизни. Партнерам пришлось не только придумывать, как защитить потомство, но и часами добывать еду, чтобы прокормить малышей. А затем, чтобы переварить сырую пищу и накопить достаточно энергии, которая позволит прожить еще один день, им нужно было каждую ночь спать по несколько часов. Решение всех этих задач одновременно требовало социальной координации. Итан больше не мог думать только о себе — он должен был смотреть на мир глазами Грейс, чтобы предугадать, что ей нужно.

Итан и Грейс испытывали сильную привязанность друг к другу — такие отношения биологи называют парной связью. Однако в какой-то момент эволюции их потомки — наши человеческие предки — совершили гигантский скачок в социальном развитии. Они адаптировали навыки, которые использовали для построения отношений (умение смотреть в будущее, планирование, сотрудничество), и сделали их более универсальными. Так они начали формировать связи с другими приматами, которые не были ни их репродуктивными партнерами, ни их потомством. Иными словами, они завели друзей.

Древним людям нужны были друзья, потому что их положение в пищевой цепи было уязвимым. Они не умели летать. У них не было ни защитной окраски, ни брони. Они уступали другим животным в силе, скорости и маскировке. Большую часть времени они добывали пищу и спасались от хищников. Все, что у них было, — это необычная способность формировать связи между особями, особое умение ориентироваться в самой сложной природной среде — социальном мире.

Это была настоящая суперсила, и в последующие эоны, в процессе эволюции человекообразных обезьян, она оказалась более значимой, чем противостоящие большие пальцы, умение делать орудия труда или прямохождение. По мере того как природные катаклизмы и изменения климата усложняли условия жизни на Земле, некоторые виды проигрывали в конкурентной борьбе, но древним людям эти трудности позволили прокачать свои сильные стороны.

Благодаря социальным навыкам люди объединялись в группы и целые общества, основанные на взаимопомощи. Они научились отличать друзей от врагов, скрываться от хищников, предугадывать действия соседей, ставить на первое место долгосрочные интересы, а не сиюминутные желания, использовать язык для общения и выстраивать брачные отношения, которые определялись не только овуляторным циклом самки, но и другими факторами, такими как привязанность и сочувствие. В итоге они научились доверять и признаваться в любви.

Согласно гипотезе социального мозга, предложенной британским антропологом Робином Данбаром в 1990-х годах[41], все эти социальные сложности привели к эволюционным изменениям в мозге и сделали нас умнее. Хотя изначально мозг человека был чуть больше мозга шимпанзе, параллельно с развитием социальных навыков наш неокортекс стал расти. Появились области, отвечающие за речь и абстрактное мышление. Эти зоны высшего порядка не только увеличились в размерах, но и усилили свои связи с другими частями мозга. Результат этих изменений можно увидеть, сравнив количество складок (нейроученые называют их извилинами) в мозге человека и в мозге менее развитых приматов, например бабуинов: у последних мозг более гладкий и имеет меньше извилин.

Около семидесяти тысяч лет назад далекие потомки Итана и Грейс — представители вида Homo sapiens — переселились из Восточной Африки на Аравийский полуостров и в Евразию[42]. Там они встретили других гоминидов, известных под названием неандертальцев, они составили для наших предков серьезную конкуренцию: были крупнее, сильнее, имели более хорошее зрение, а мозг, возможно, был даже немного больше, чем у людей. Однако между неандертальцами и Homo sapiens были важные различия в архитектуре нейронов. У неандертальцев были лучше развиты области, отвечающие за зрение и двигательные навыки, поэтому по физическим параметрам они были идеальными воинами. Однако Homo sapiens выигрывали в социальном плане: они предугадывали намерения других особей, могли сделать выбор, рассмотрев проблему с двух сторон, и быстро учились на своих ошибках. Все это позволило нашим предкам компенсировать недостаток физической силы. Поэтому в легендарном эволюционном противостоянии между неандертальцами и Homo sapiens их силы даже приблизительно не были равными. К 11-му тысячелетию до нашей эры наш вид оказался единственным видом людей. Другими словами, именно необходимость взаимодействовать — сначала с близкими, потом с друзьями, затем с обществами и цивилизациями, которые мы создали, — сделала нас теми, кем мы являемся сегодня. А начался этот процесс с зарождения любви между такими, как Итан и Грейс.

НЕЙРОНАУКА ДЛЯ СОЦИАЛЬНЫХ ВИДОВ

Социальные связи не только сформировали мозг человека в ходе эволюции, но и продолжают совершенствовать его на протяжении всей жизни каждого человека. Этот факт стоит повторить, потому что он совсем не очевиден. В конце концов, многие ли в юношестве думали, что общение улучшает мыслительные способности? Мы скорее считали его бесполезным времяпрепровождением в перерывах между учебой или творческими занятиями, чем-то не таким уж важным для интеллектуального развития.

Представьте, насколько изменились бы наши подростковые споры с родителями, если бы мы были вооружены последними знаниями из развивающейся социальной нейронауки. «Вообще-то, мам, мне не надо вылезать из телефона. Исследования показывают, что, создавая и поддерживая полезные социальные связи, я в буквальном смысле развиваю свой мозг и смогу лучше концентрироваться на сложных когнитивных задачах, например на школьных уроках. Так что, мам, пли-и-и-из, не мешай!»

Хотя это звучит надуманно, такой аргумент вполне обоснован. Исследования методами нейровизуализации показывают, что размеры основных отделов мозга, таких как миндалевидное тело, лобная и височные доли, коррелируют с количеством наших социальных связей[43]. В ходе исследований социальных видов животного мира ученые также приходили к аналогичным выводам, подтверждающим ценность социального взаимодействия. Если в вашем аквариуме живет только одна рыбка, клетки ее мозга будут менее развитыми, чем у рыб того же вида, выросших в коллективе. Мозг пустынной саранчи, примкнувшей к стае, увеличивается на 30%[44]. Предполагается, что мозг растет для того, чтобы удовлетворить возросшую потребность в обработке информации в более сложной социальной среде. Шимпанзе в группе выучиваются использовать новые предметы гораздо быстрее, нежели в изоляции. Однако сфера моих научных интересов высвечивает не только преимущества, но и опасности социальной жизни. Например, социальная, или сердечная, боль (которая на самом деле не в сердце, а в мозге!) от расставания активирует ряд областей мозга[45], в частности переднюю поясную кору[46], которые реагируют на физическую боль. Было доказано, что у людей, испытывающих чувство социальной изоляции (то самое, которое обычно называют одиночеством), меньше серого и белого вещества в основных «социальных» областях мозга[47]. В одиночестве мы подвержены ряду неврологических изменений, которые отражаются на всем организме и приводят к такому ущербу для здоровья, что некоторые эксперты в области общественного здравоохранения сегодня считают длительное одиночество серьезным риском для здоровья наравне с курением.

Это лишь малая часть открытий социальной нейронауки, которая изучает, как связи между мозгом разных людей (то есть наша социальная жизнь) изменяют процессы в нашей голове и во всем организме. Эта научная дисциплина зародилась в 1990-х годах как плод союза гуманитарной и точной наук: социальной психологии, в которой исследователь должен полагаться на наблюдения за поведением испытуемых и на их по большей части субъективные отчеты, и нейронауки, в которой используют высокотехнологичные сканеры, чтобы заглянуть внутрь мозга и точно отобразить детали этого механизма.

Раньше нейроученые изучали мозг изолированно, считая его обособленной вычислительной машиной. Тенденция сравнивать мозг с механическим устройством уходит корнями в XVII век. Французский философ и ученый Рене Декарт, увидев водные автоматические системы в Королевском саду в пригороде Парижа, подумал, что человеческое тело подобно этим устройствам и, по сути, является сложным биологическим механизмом[48]. А датский анатом Нильс Стенсен пошел еще дальше, заявив, что «мозг — это машина», как часы или ветряная мельница, и что лучший способ понять его — разобрать на части и посмотреть, «на что они способны по отдельности и вместе»[49].

С течением времени метафора Стенсена приобретала новые оттенки. В 1800-х годах мозг сравнивали с телеграфом, посылающим сигналы к различным частям тела и принимающим их обратно. Во второй половине ХХ века его уподобили персональному компьютеру с функциями хранения данных в памяти, обработки информации и выполнения команд. Мы, социальные нейроученые, еще больше усовершенствовали эту метафору. Мы видим мозг не как классический компьютер, а как смартфон, обладающий беспроводной широкополосной связью с другими устройствами. Задумайтесь, насколько полезен был бы айфон без возможности выхода в интернет или отправки сообщений. Наш мозг тоже нуждается в надежной связи, чтобы полностью реализовать свой потенциал. И, подобно смартфону, связь делает его уязвимым. Его могут взломать, загромоздить ненужными приложениями и завалить отвлекающими и повышающими тревожность уведомлениями. Однако мозг способен на то, о чем разработчики смартфонов могут только мечтать: он может перепрограммировать себя. Нейроученые называют это нейропластичностью, и она представляет собой одно из настоящих чудес разума. Нейропластичность — это способность мозга расти, избавляясь от ненужных нейронов, в молодости, расширять уже имеющиеся связи и формировать новые по мере накопления знаний в течение жизни, а также восстанавливать поврежденные в результате травмы или старения связи либо компенсировать их. Часто именно социальное взаимодействие запускает эти жизненно важные изменения в мозге.

Таким образом, наши связи с другими людьми — это вовсе не пустая трата времени и не второстепенный аспект жизнедеятельности, а в буквальном смысле причина нашего существования как вида. Здоровые отношения также способствуют формированию здорового мозга, что, как мы рассмотрим позже, может предотвратить снижение когнитивных способностей, улучшить творческие способности и ускорить мышление. И пожалуй, нет более результативной социальной активности и лучшего способа реализовать весь когнитивный потенциал мозга, чем влюбленность.

Глава 2. Одиночка

Психика — величайшее из чудес света.

Карл Юнг

Иногда я думаю о том, как бы воспринял мою жизнь тот подросток, которым я когда-то была. Что почувствовала бы та одинокая девочка, если бы могла заглянуть в хрустальный шар и увидеть будущее? Я представляю, как она видит в его глубинах прохладный, но солнечный осенний день в Париже. Люксембургский сад наполнен звуками: шелестят листья каштана, звенят колокола церкви Сен-Сюльпис, доносятся отдаленные звуки аккордеона. На газоне стоит небольшая группа людей, они держат бокалы с шампанским и слушают мужчину с тронутыми сединой волосами и добрыми светло-карими глазами. Он выглядит так, словно точно знает, что сделал правильный выбор. А рядом с ним, в простом белом платье, совсем взрослая, стоит смущенная, но уверенная в себе женщина с длинными волосами, которая держит в руках букет белых роз и говорит: «Я согласна».

«Погоди, что это? — восклицает та девочка. — Это я?! Я выхожу замуж!» В моих фантазиях в этот момент подросток Стефани берет хрустальный шар и трясет его, думая, что он сломался.

Я выросла с убеждением, что моя судьба — навсегда остаться одной. И когда я начала изучать нейронауку любви, я расценивала свое одиночество как забавную иронию, как явное противоречие, которое может стать неплохой темой для светской беседы: «Представляете, я ученый, который изучает любовь в лаборатории, но я никогда не испытывала ее в реальной жизни». Я говорила себе, что отсутствие привязанности делает меня более объективным исследователем: я могу изучать любовь, не поддаваясь ее чарам. В отличие от большинства людей, я бы не стала воспринимать романтику как нечто само собой разумеющееся. Я бы рассматривала погоню за чувствами скорее как увлекательное и даже загадочное явление, нуждающееся в объяснении. Моя независимость обеспечила мне эту дистанцию, не говоря уже об уйме времени, которое я могла тратить на исследования, не отвлекаясь на звонки от бойфрендов. Поэтому я старалась нести свое одиночество не как тяжелую ношу, а как почетный орден.

И так было всегда, сколько я себя помню.

Я родилась на небольшом горнолыжном курорте во Французских Альпах, а выросла в совсем маленьком городке недалеко от швейцарской границы. Этот городок был похож на деревеньку в хрустальном снежном шаре — сувенир, популярный у туристов. Здесь была старая церковь, пекарня, библиотека, начальная школа, уютные домики и разрушенный замок на холме, где по ночам я любовалась звездами. Помню, как я лежала на траве среди деревьев и смотрела в ночное небо сквозь плети винограда, вьющиеся по карнизам замка, в поисках созвездий. Я не всегда находила в себе смелость выстроить социальные связи с другими детьми в школе, но меня завораживали невидимые связи между звездами, превращающие небеса в гигантскую фреску. Некоторое время я даже хотела быть астронавтом. Возможно, именно поэтому я в конце концов решила изучать мозг: потому что в нем таится такая же огромная вселенная.

Если бы вы воспроизвели звуковую дорожку моего детства, там была бы преимущественно тишина, которую я периодически нарушала, чтобы шепотом загадать желание при виде падающей звезды. Дома основная мелодия была другой — шипение соленого масла, скользящего по блинной сковороде. Моя семья была наполовину французской (со стороны отца) и наполовину итальянской (со стороны матери), и еда была для нас настоящей страстью. Утром мы макали круассаны в пиалы с шоколадным молоком или «кафе-о-ле». Вечером мы ели приготовленные бабушкой равиоли или лингвини с соусом болоньезе. Еда была центром семьи, а семья — всем, всей моей социальной жизнью в детстве. Когда приезжали в гости родственники, мы болтали о еде, или готовили и ели, или совершали послеобеденные прогулки, во время которых обсуждали… что будем есть завтра. Это было простое, счастливое и защищенное детство.

Однако с ранних лет я замечала, что чем-то отличаюсь от двоюродных братьев и сестер, которые росли не единственными детьми в семье. Они казались более уверенными в себе, успешнее общались со сверстниками, им было хорошо друг с другом. А я, как единственное чадо, должна была научиться быть счастливой наедине с собой. Помню, как я часами стояла на улице, смотря на звезды или отбивая теннисные мячи, отскакивающие от стены гаража, при лунном свете, и слушала, как дети играют в доме. Хотя мне всегда хотелось иметь партнера, который бы отбил мяч и внес разнообразие в игру, я находила уединенное блаженство в ровном ритме ударов о стену. В глазах моих двоюродных братьев и сестер я была странной. Они видели во мне мечтателя, мыслителя, а иногда даже думали, что со мной что-то не так, потому что я много времени проводила в одиночестве.

Дети учатся, наблюдая за другими. А когда рядом нет сверстников или братьев и сестер, мозг может придумать их.

Исследования показывают, что у каждых двух детей из трех к семи годам есть воображаемый друг, с которым они делятся сокровенным, однако именно единственные дети в семье особенно склонны к этому[50]. И такие игры воображения объясняют результаты недавнего исследования, доказавшего, что дети без братьев и сестер, как правило, отличаются гибким мышлением и имеют больше серого вещества в супрамаргинальной извилине — области коры мозга, связанной с творчеством и воображением[51].

Хотя в том, что касается формирования нестандартного мышления, отсутствие братьев и сестер может быть преимуществом, в плане социального развития мозга единственные дети в семье несколько уступают: у них меньше серого вещества в той части префронтальной коры, которая помогает противостоять искушениям, отказываться от удовольствий и обрабатывает эмоциональную информацию, в том числе предугадывает чувства других людей[52]. У некоторых детей эта особенность может породить отсутствие интереса к социальному миру. У меня же, похоже, она дала обратный эффект. Я была очарована загадками социального взаимодействия. Меня крайне интересовала социальная жизнь, но в основном я предпочитала быть сторонним наблюдателем, нежели участником. Я не понимала, почему я не такая, как все, почему я ощущаю себя не в своей тарелке и не вписываюсь в социальную среду. С возрастом я все чаще пыталась понять, чего же мне не хватает.

И только с одним человеком я могла выбросить из головы эти мысли, почувствовать, что я не сторонний наблюдатель, а действительно нахожусь на своем месте, и просто быть собой. Этим человеком была моя итальянская бабушка, мать моей матери. Ее звали Джасинта, но я называла ее бабулей. Мы часами просиживали на ее небольшой кухне. Она научила меня вручную лепить ньокки[53] и говорить на забавно звучащем итальянском диалекте, на котором она говорила в детстве, когда жила в деревеньке между Венецией и Удине, на севере Италии.

Она была помешана на здоровье. Каждое утро она велела мне делать зарядку — традиционную деревенскую гимнастику, которая начиналась с подъема прямых ног, лежа в постели, и вращений лодыжками по тридцать раз. Я до сих пор иногда поднимаю ноги после пробуждения и с улыбкой думаю о бабуле.

Она родилась в 1911 году (с моей точки зрения, целую вечность назад) и верила, что ее утренний ритуал — секрет долгой и активной жизни. Она была старомодна и неуклонно соблюдала традиции. У нее, иммигрантки, никогда не было дорогих вещей, но она тщательно заботилась о своем внешнем виде: выглаженная шелковая блузка, аккуратно заштопанные шерстяные носки, старинная нитка жемчуга.

Она смотрела на жизнь не так, как большинство членов моей семьи. Ее первая дочь умерла в четыре года от осложнений после аппендицита, и это навсегда изменило бабулю. Она говорила мне, что наряжается каждый день, потому что не знает, какой из них будет последним. При этом такая забота о внешности не распространялась на макияж. Ее обветренное лицо, напоминавшее горный утес, оставалось красивым, а косметические средства состояли только из воды и мягкого мыла с юга Франции, сделанного из растений и оливкового масла.

Она говорила, что ее очищала церковь, куда она ходила каждое воскресенье. Бабуля вышла замуж рано, как и все женщины в ее деревне, и верила, что вступила в священный союз. Для нее любовь была даром Божьим, который нужно было нести с достоинством, даже если он ощущался как бремя. Ее любовь к семье была безусловной, и она всегда умудрялась дать больше тем, кто в этом нуждался.

Я была ее зеницей ока — одинокая маленькая девочка, которая постоянно засыпала ее вопросами и нуждалась в дополнительной защите и любви. Она заботилась обо мне и баловала меня. Она хотела, чтобы у меня было все. Когда она ночевала не у нас, то звонила каждый вечер, чтобы убедиться, что я здорова, счастлива, согрета и укрыта одеялом. Однажды вечером, когда мне было девять, она позвонила и сказала моей маме, что утром поедет на автобусе в соседний город из своего пригорода, чтобы купить мне термотолстовку, которые только что появились в продаже. Она беспокоилась, что я умру, играя в теннис на холоде. Я подслушала этот разговор и по какой-то до сих пор никому не известной причине начала безудержно рыдать, умоляя ее не уезжать. Я вопила, что мне нужна только она, а вовсе не толстовка. Мои родители были ошарашены: обычно я не впадала в истерики. Что нашло на Стефани?

На следующий день отец забрал меня из школы пораньше.

Я помню нашу молчаливую поездку домой. Мы вошли в дом, он усадил меня, глубоко вздохнул и сказал: «Mémé est partie (бабули больше нет)». Ее унес инсульт — разрыв кровеносного сосуда в головном мозге. Это случилось, когда она поднялась на первую ступеньку автобуса. Позже я выяснила, что ее мать тоже умерла от такого же инсульта. Я не представляю, может ли ребенок вообще осознать нечто подобное. Сейчас я постоянно сталкиваюсь с инсультами у пациентов с неврологическими заболеваниями и довольно хорошо в них разбираюсь. Я могу представить закупорку, вызванную ишемическим инсультом, или разрыв при геморрагическом инсульте. Я вижу тонкую разницу между ними и способна определить, сможет ли человек восстановиться, останется ли навсегда инвалидом или лишится жизни.

Но мой девятилетний разум не мог этого понять, и непостижимость делала произошедшее еще более загадочным и пугающим. Думаю, инсульт бабули в какой-то степени определил всю мою карьеру и взгляд на мир. Много лет я нутром чувствовала, что меня ждет та же участь.

Я хотела понять, что с ней произошло, чтобы как-то избежать этого и помочь другим сделать то же самое. С раннего возраста я знала, что у меня есть цель в жизни.

Однако в первую очередь эта утрата высветила узость моего социального мира. Это усугубило мою растерянность, потому что теперь появился новый социальный ритуал, который надо было выполнять, — горе. Когда мне было девять, у меня не было ни уроков, на которых я могла бы узнать значение слова «горе», ни учебников, в которых бы сообщалось о том, как с ним справиться. Я смотрела на родителей: они старались сохранять спокойствие и скрывать свои чувства, чтобы меня не захлестнула тоска. Но без их примера, без братьев и сестер, без друзей я не знала, как справиться с потоком новых эмоций. До самого дня похорон я плакала каждый вечер одна в своей комнате.

В церкви во время заупокойной службы я чувствовала себя потерянной. Я хотела почтить ее память, чтобы весь мир знал, как сильно я любила бабушку. Я видела, что у большинства взрослых, сидящих на скамьях, были бесстрастные лица, а одна из моих двоюродных сестер плакала навзрыд. Я думала: «Нужно ли мне плакать больше? Или меньше?» Даже тогда меня озадачивали действия окружающих и протокол поведения, который для них, казалось, был интуитивно, инстинктивно понятным.

Это ощущение аутсайдера, зрителя преследовало меня все школьные годы. Со временем у меня появились друзья, в основном мальчики и девочки-спортсменки. У меня было худощавое телосложение, длинные прямые волосы и ободранные коленки. Я носила теннисную повязку на голове и кроссовки ярких цветов. Мне нравилось бегать по футбольному полю и строить домики на деревьях в лесу. Я любила во время бега чувствовать прохладный альпийский воздух и пот на своей коже. Я не только играла в теннис, но и каталась на лыжах в Альпах, плавала в горных озерах, ездила верхом, была в команде по легкой атлетике и играла в футбол. Но когда активные действия заканчивались и другие дети начинали болтать, я замыкалась в себе, ожидая начала разговора, которое так и не наступало. Я до сих пор до конца не понимаю, почему социальная жизнь была для меня такой загадкой. Но я точно знала, что самая великая тайна живет у людей дома, за закрытыми дверями.

МОЕ ПЕРВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

В 1942 году молодой коммерческий иллюстратор по имени Раймон Пейне, прогуливаясь по небольшому уютному парку в городе Валанс на юге Франции, стал свидетелем трогательной сцены. На открытой эстраде одинокий скрипач играл серенаду для сидящей на скамейке девушки. Она смотрела на музыканта горящими глазами, ее щеки пламенели. Пейне воочию наблюдал то, что французы называют coup de foudre (дословно «удар молнии»), а нам это явление известно как любовь с первого взгляда. Он взял карандаш и нарисовал в своем блокноте молодого скрипача в котелке, с копной темных волос, флиртующего с девушкой в облегающем платье и с волосами, собранными в хвостик.

Возможно, представляя себе их романтическое будущее, он назвал рисунок «Неоконченная симфония», но редактор журнала изменил название на «Влюбленные». Так родилась легенда. В следующие два десятилетия влюбленные Пейне появлялись повсюду: на шарфах, почтовых марках, свадебных открытках, фарфоровых тарелках, в рекламе авиакомпании «Эйр Франс» и универмага «Галери Лафайет». Их любовь была сладкой, но не приторной, старомодной, но слегка нереальной и в первую очередь очень французской. Прижавшись друг к другу под зонтом во время дождя или обмениваясь нежностями на парижской скамейке, они выглядели идеальным воплощением страны, которая специализируется на экспорте любви. В детстве я много слышала о Влюбленных Пейне, потому что такое прозвище дали моим родителям их близкие друзья. Они считали моих маму и папу, которые никогда не ссорились, всегда держались за руки и часами мечтательно смотрели друг другу в глаза, героями волшебной сказки. Как и влюбленные Пейне, мои родители влюбились друг в друга с первого взгляда благодаря случайной встрече, только маму соблазнила не скрипка, а бордер-колли по имени Марсель.

Это было в начале 1970-х годов. Моя мать впервые увидела моего отца, когда он выгуливал собаку в парке. Их взгляды встретились, они улыбнулись друг другу и могли бы просто пройти мимо, если бы не Марсель. Пес дернул моего отца в ее сторону, задыхаясь от восторга, и начал бешено облизывать лодыжки моей мамы.

«Марсель, нельзя! Обычно он так себя не ведет», — сказал извиняющимся тоном отец. «Все нормально, правда!» — ответила мама, почесывая собаку за ухом и расплываясь в улыбке. Они разговорились. Марсель расслабился: его миссия была выполнена. Перед тем как попрощаться, отец попросил у мамы номер телефона. В следующую субботу он пригласил ее на танцы. Должно быть, ей понравились его движения на танцполе, потому что в тот вечер она пошла к нему домой; впрочем, между ними ничего не было, кроме долгой беседы. Мои родители были по-своему классными — стильными, стройными и, поскольку это была Франция 1970-х годов, любили носить расклешенные оранжевые брюки, — но очень консервативными. В интимную связь они вступили только после свадьбы, через шесть месяцев после знакомства. Возможно, именно поэтому они поженились так быстро! Спустя два года родилась я.

Как я обнаружила, любовь — это чрезвычайно сложный феномен, который влияет на мозг разными необъяснимыми и загадочными способами. Но влечение, притяжение к другому человеку — это более простой процесс, и нам хорошо известны биологические и химические механизмы, лежащие в его основе. Первое, что стоит отметить о влечении: оно появляется мгновенно, что, однако, не означает «импульсивно». Мы можем оценить пригодность потенциального партнера менее чем за двести миллисекунд после того, как впервые увидели его[54]. А когда мы не заинтересованы в человеке, или, выражаясь языком «Тиндера», смахиваем влево, решение формируется еще быстрее. Оно принимается в доли секунды на основе комплексной визуальной информации, глубоко укоренившихся генетических предпочтений с точки зрения репродуктивной пригодности и личных предпочтений вроде «мне нравится твой стиль».

Интересно, что в потенциальном партнере нас, в частности, привлекает собственный образ, хотя мы этого не осознаем. В одном исследовании участникам показывали их собственные отфотошопленные фотографии, на которых их лица превратили в лица противоположного пола. При этом как мужчины, так и женщины не только не узнали на отредактированном фото себя, но и сочли собственное изображение наиболее привлекательным[55]. Эту склонность влюбляться в двойников можно заметить и у моих родителей, которые так похожи друг на друга, что их можно принять за брата и сестру.

Обоняние тоже играет важную роль в формировании влечения, но с точностью до наоборот. Нас, как правило, привлекают люди, чей запах отличается от нашего. Человеческий нос улавливает феромоны — химические сигналы, содержащие генетическую информацию. В одном довольно зловонном исследовании студентки колледжа нюхали футболки студентов, и в итоге выяснилось, что они предпочитали запахи мужчин с иммунной системой, сильно отличающейся от их собственной[56]. Такой выбор обусловлен желанием защитить потомство, позволив ему унаследовать больше способов борьбы с болезнями. На выбор партнера — причем не только у людей — влияют и другие факторы, от погоды в момент знакомства до чувства голода. Например, исследования показывают, что голод влияет на предпочтения самок пауков: в сытом состоянии они наиболее восприимчивы к предполагаемым партнерам[57].

Когда мы не просто испытываем влечение к кому-то, а начинаем влюбляться, в мозге высвобождается каскад нейротрансмиттеров и химических веществ, которые меняют наше настроение и восприятие. Первое, что вы замечаете, когда влюбляетесь, это насколько вам хорошо в этот момент. «Эйфория» — так мы часто описываем это состояние. И если взглянуть на химические процессы, лежащие в основе этого чувства, эйфория окажется вполне объяснимой. Влюбленность запускает целую охапку биологических фейерверков, включая активацию сердцевидной области, называемой вентральной тегментальной зоной, которая посылает дофамин в систему вознаграждения мозга, отвечающую за чувство наслаждения. Эти же области активируются, когда люди едят вкусную, но вызывающую привыкание пищу или пьют вино.

Вот почему влюбленность бывает похожа на наркотическое опьянение, разве что без отходняка. Сердцебиение учащается, температура поднимается, на щеках появляется румянец, зрачки расширяются, а мозг посылает телу сигналы о необходимости выделения глюкозы для получения дополнительной энергии. Бурлящий поток дофамина затапливает мозг. Но это не единственное химическое вещество, которое активно вырабатывается в период влюбленности. Мозг также увеличивает выработку норадреналина — гормона, который обеспечивает эффект туннельного зрения, заставляет фокусироваться на текущем важном моменте и искажает восприятие времени. Повышенный уровень норадреналина (наряду с избытком дофамина) — одна из причин ощущения, будто время на первом свидании с новым возлюбленным летит незаметно. При этом в период влюбленности уровень серотонина — ключевого гормона, регулирующего аппетит и навязчивые тревожные мысли, — снижается до такой же отметки, как у пациентов с обсессивно-компульсивным расстройством. Поэтому вы можете заметить, что нерегулярно питаетесь и зацикливаетесь на мелочах, беспокоитесь о том, как сделать «правильный шаг» или отправить «идеальное сообщение», а затем снова и снова прокручиваете в голове прошедшее свидание.

Физический контакт между вами и вашим возлюбленным активирует другой чрезвычайно важный гормон человеческого влечения — окситоцин. Это нейропептид, который иногда называют гормоном связи, потому что он действует как клей между людьми и усиливает чувства сопереживания и доверия. Его уровень также повышается, когда вы смотрите в глаза партнеру или обнимаетесь. Другими словами, окситоцин необходим для формирования отношений.

А недавнее исследование Гарвардской медицинской школы показало, что повышение уровня окситоцина может также объяснять, почему некоторые люди меньше едят в состоянии влюбленности[58]. Когда исследователи давали мужчинам с разной массой тела назальный спрей с окситоцином перед приемом пищи, участники съедали меньше (по сравнению с контрольной группой мужчин, получавших плацебо) и не так активно баловались перекусами между трапезами, особенно шоколадным печеньем.

ВЕЧЕРИНКА ДЛЯ ОДНОГО

Мои родители поселились недалеко от французского города Шамбери в небольшом городке, где я и выросла. Мать стала профессором экономики в местном колледже, а отец управлял процветающим бизнесом по производству замороженных продуктов. Пока мама рассказывала о радостях научной деятельности и прелести непрерывного обучения, папа вещал о безусловной пользе замороженного горошка (и я охотно слушала эти лекции, потому что он подкупал меня большими контейнерами с мороженым).

Мои родители много работали, и работа разлучала их на большую часть дня. Но вечером, вернувшись домой, они соединялись, как два магнита. При встрече они целовали друг друга в губы: это был не французский поцелуй, а милый чмок, который выражал искреннюю романтическую привязанность. С этого момента ничто не могло разлучить их, пока не приходило время снова идти на работу. Все дела по дому — покупки, готовку, стирку — они не делили, а делали вместе. Когда они сидели на диване, их руки неизменно переплетались.

Мне нравилось наблюдать, как они вместе готовят на нашей открытой кухне. В их исполнении чистка, резка и жарка картофеля фри выглядели столь же хореографично, как балет. Подавляющая часть их общения была невербальной, они могли удивительно точно предугадывать действия друг друга и с огромным удовольствием проводили время вместе. Я помню, как однажды мама готовила соус болоньезе по легендарному семейному рецепту, и в какой-то момент они с папой расхохотались до колик. Как и любая итальянка, моя мама не может общаться без активной жестикуляции, и она была настолько поглощена разговором, что не заметила, как нечаянно плеснула томатным соусом в лицо отцу. Началась битва едой, которая закончилась долгим поцелуем. Когда я росла, я знала, что мои родители идеально подходят друг другу. Но кому подходила я? Они, конечно, любили меня, но я часто чувствовала себя нежелательным придатком, довеском. Когда мы ехали в семейном автомобиле, я сидела по центру на заднем сиденье и просовывала голову между ними, иногда упираясь подбородком в их сцепленные на подлокотнике руки. Когда я была маленькой и родители оставляли меня с бабулей, чтобы провести выходные вдвоем, я обвиняла их в том, что они меня бросают. Я часами глазела на парковку, надеясь, что они вернутся и включат меня в свои планы. (Когда я думаю об этом сегодня, то вспоминаю, как моя собака смотрит в окно, ожидая моего возвращения с работы.)

Став старше, я начала сомневаться, что когда-нибудь смогу найти кого-то, с кем мы будем дополнять друг друга так же, как дополняли друг друга мои родители. Я сидела на диване, наблюдала, как они воркуют на кухне, и слушала на плеере тоскливую итальянскую балладу Лауры Паузини «Одиночество»:

Эта тишина внутри меня,

Этот страх прожить жизнь без тебя…

Жизнь в одиночестве казалась мне моей судьбой. Я и сегодня точно не знаю почему. Боялась ли я не соответствовать романтическому идеалу, который установили мои родители? Была ли я начинающим трудоголиком, настолько влюбленным в учебу и спорт, что у меня не оставалось времени на романтику? Или мне слишком полюбилось высказывание «Лучше быть одному, чем в плохой компании»? После того как я однажды его услышала, оно стало моей мантрой или, по крайней мере, неплохим оправданием. Конечно, я знала, каким счастливым может сделать человека любовь. И я даже занималась сводничеством в школе: применяя свои знания о социальных взаимодействиях, я считывала язык тела моих друзей, подмечала, кто кем интересуется, и предлагала им встретиться. «Рэйчел, видишь, как Жан краснеет, когда ты рядом?»

Но мне самой было неинтересно играть в эту игру. Я общалась со спортсменами и ботаниками, а когда сближалась с кем-то из парней, то относилась к нему как к брату, которого у меня никогда не было, но не как к потенциальному бойфренду. Однажды в начальной школе на теннисном корте меня поцеловал мальчик (это был мой первый поцелуй), а потом сказал, что будет встречаться со мной, если я обрежу свои длинные волосы. Я просто улыбнулась и ушла, а мои длинные волосы развевались на ветру.

Спустя некоторое время я начала стесняться, потому что окружающие (в основном моя мать) начали спрашивать, почему я не проявляю никакого интереса к любви и как мне удалось провести все средние и старшие классы без парня. Поступив в университет, чтобы изучать психологию, я никогда не рассказывала матери о своей личной жизни (точнее, о ее отсутствии). Когда я сообщала ей о своих хороших оценках или о том, как заполучила стажировку, несмотря на большую конкуренцию, она говорила: «Хорошо, но нашла ли ты Того Самого?»

Она призналась, что каждый вечер молилась, чтобы этот долгожданный Тот Самый наконец появился. А иногда она пыталась ускорить судьбу. Когда мне было четырнадцать, несколько ребят из школы организовали по случаю дня рождения одного парня танцевальную вечеринку, или тусовку, как мы говорили в конце 1980-х. На том мероприятии моя мама пообщалась с парой, которая считала, что их сын (ему тоже было четырнадцать) будет отличной партией для меня, когда нам обоим исполнится двадцать один год. Да, мама всегда думала в долгосрочной перспективе! Поэтому полные решимости родители подначивали нас станцевать вместе, и, когда мы наконец вышли на танцпол, они были так рады, что сфотографировали нас.

Сегодня, когда я смотрю на этот снимок, я не могу удержаться от смеха: мы с мальчиком танцевали так далеко друг от друга, что между нами можно было бы поставить стол. Позже он сократил эту дистанцию с кем-то другим. Через десять лет после нашего танца он женился, остепенился и завел семью. А я в свои двадцать четыре оставалась демонстративно и счастливо одинокой. А что мама? Она беспокоилась еще больше, чем прежде.

Вскоре стало невозможно провести воскресный ужин без маминых причитаний о том, что у нее никогда не будет внуков. Я просила ее проявить терпение, найти новое хобби, а не зацикливаться на моей личной жизни. «Ты не думала завести щенка?» — предлагала я.

Как бы мне ни было неловко, я понимала ее беспокойство. Она во всем полагалась на моего отца, а он — на нее. Они оба находили безопасность и смысл в своем браке и хотели того же для меня.

Правда заключалась в том, что я скрывала от мамы — возможно, из-за ее чрезмерной настойчивости — тот небольшой опыт свиданий, который у меня был. Я пару недель встречалась с парнем, которого большинство, вероятно, сочли бы подходящим вариантом. Он был богат, красив, аристократичен и имел хорошие связи — его легко было представить в мундире верхом на лошади. Когда мы познакомились на благотворительном балу в Монако, в миллионе миль от моей зоны комфорта, мои друзья (которые буквально пинками загнали меня туда) шутили, что я нашла своего прекрасного принца. А когда он попросил мой номер телефона, они оживленно захихикали.

На наше первое свидание он отвез меня во французский Белый дом — в Елисейский дворец, где мы гуляли по английскому парку и пили шампанское в королевских покоях, отделанных сусальным золотом. Глядя на его развевающиеся светлые волосы и голливудскую улыбку, я вздохнула, подумав о маме: это был именно тот человек, за которого, как она всегда надеялась, я выйду замуж. И все же я не могла дождаться, когда выйду оттуда и вернусь к учебе и на теннисный корт.

Часто я не столько избегала отношений, сколько не замечала тех, кто испытывал ко мне чувства. Социальному нейроученому нелегко признать у себя такое социальное невежество. И все же мне было привычно быть такой: постоянным наблюдателем, а не главным героем своей жизни. Например, в аспирантуре я делила кабинет с дружелюбным студентом-медиком. Мы проводили вместе исследования, часами строили теории, спорили, подтрунивали друг над другом и много смеялись. Несколько лет спустя он признался, что посылал мне особые сигналы — которые я так легко распознавала, когда они были направлены на других людей, — но по какой-то причине ни один из них не дошел до меня.

Думаю, в глубине души я была открыта для настоящей любви и могла бы влюбиться в правильного человека. Я даже мысленно представляла себе идеального партнера: доброго, спортивного, интеллектуально вдохновляющего. Но я не хотела провести всю жизнь в поисках того самого человека. Я хотела, чтобы любовь нашла меня и чтобы все было очевидно и естественно. Чтобы она была похожа на ту, что была у моих родителей. Чтобы она дала мне ощущение цели, которое я получала от учебы. И чтобы от нее был всплеск дофамина, как от спорта. Каким бы добрым ни был этот богатый парень, впечатления от общения с ним были несравнимы с экстазом от идеального бэкхенда в теннисе, когда мяч отскакивает прямо от линии. Я хотела, чтобы любовь ощущалась именно так — как попадание в яблочко, как чувство, которое никогда не надоедает.

А если такого ощущения нет, возможно, это не для меня. Кто сказал, что для полноценной жизни нужны двое? Что, если только социальное давление сделало брак нормой? Что, если один — это не самое одинокое число?

Глава 3. Страсть к работе

Наука — это не только разум, но также романтика и страсть.

Стивен Хокинг

Я говорила, что в молодости никогда не влюблялась, но на самом деле у меня был кое-кто. Я не помню его имени, но никогда не забуду его озорную ухмылку, пронзительные глаза янтарного цвета и мягкий коричневый мех, покрывающий все его тело с головы до ног.

Я имею в виду примата ростом в два фута (около 60 см), самца макаки, который изменил мою жизнь одним летним днем 1999 года. Мне было двадцать четыре, и, как многие в этом возрасте, я не знала, какой карьерный путь выбрать. Я училась в аспирантуре по психологии, но меня все больше интересовала биология мозга — наука, лежащая в основе разума. Чем больше исследований я проводила, тем сильнее недоумевала: как можно пытаться понять природу человека, не изучив природу органа, который делает нас людьми?

Однажды я вызвалась сделать презентацию о мозге для других студентов. Чтобы ее подготовить, я на несколько недель погрузилась в литературу по нейронауке, и в итоге моя презентация получилась чудовищно сложной. Я была очарована, взбудоражена и все это время не могла говорить ни о чем другом. В назначенный день я вошла в аудиторию с широкой улыбкой и с рвением проповедника начала свое выступление. Закончив, я перевела дух и посмотрела на своего добродушного старого профессора, который и предложил мне сделать презентацию. Он крепко спал. Я не поверила своим глазам. Я разрыдалась на глазах у однокурсников и выбежала из аудитории. Позже профессор извинился: он принимал новое лекарство, которое и вызывало у него сонливость. Он чувствовал себя очень виноватым и, чтобы загладить вину, организовал для меня посещение лаборатории известного французского нейрофизиолога, где я могла лично увидеть, как работает мозг.

— In vivo, — добавил он с многозначительным видом.

Тогда я понятия не имела, что означает in vivo, но ответила:

— Конечно, почему бы и нет.

Я просто надеялась, что этот загадочный профессор Invivo не уснет от общения со мной.

Я приехала на своем маленьком «рено» в лионский кампус Национального центра научных исследований, который находился в двух часах езды от дома моих родителей. В лаборатории было тихо и стерильно, но я ощущала энергию, проникающую сквозь эти стены, словно фундаментальное открытие уже не за горами. Макак стоял в клетке (меня до сих пор передергивает от этого) и, казалось, был рад меня видеть: он моргал своими очаровательными глазками и восторженно повизгивал.

In vivo, как объяснил мне аспирант, означало изучение работы мозга живого организма. В данном случае организмом был макак, в мозг которого были вживлены электроды. На заре нейронауки измерение активности мозга через имплантированные микроэлектроды было стандартной практикой: громкость звука в наушниках коррелировала с уровнем активности мозговых зон. Этот метод появился благодаря таким пионерам в этой области, как итальянский врач Луиджи Гальвани, который в XVIII веке обнаружил электрическую возбудимость нервных клеток и мышц, и немецкий физик Герман фон Гельмгольц, который в XIX веке выяснил, что нейроны посылают сигналы с помощью электрического тока.

В тот день меня не посвящали в подробности исследования из-за его конфиденциального характера, но я знала, что нейроученые Жан Рене Дюамель и его жена Анжела Сиригу изучают возможности вентральной интрапариетальной области, которую сокращенно называют VIP[59]. (Я избавлю вас от обычных шуточек, которые рассказываю студентам о «VIP-комнате» мозга.) Эта зона расположена в теменной доле, чуть выше уха, и помогает приматам (и людям в том числе) осознавать направление движения и обрабатывать все визуальные, тактильные и слуховые ощущения, которые получает тело при перемещении в пространстве. Эта область также играет важную роль в направлении взгляда, давая нам возможность избегать столкновений с предметами во время ходьбы или бега. А еще она заставляет поворачивать голову, например вслед симпатичному прохожему.

Согласно стандартному алгоритму, исследователи подключили внутричерепные микроэлектроды, которые позволяют вживую отслеживать локальные сигналы в мозге, к усилителю: это дало возможность услышать звучание нейронов, посылающих сигналы из VIP в момент, когда обезьяна переводит взгляд на другой объект.

«Хотите послушать?» — спросил меня один из исследователей.

Я кивнула. Я была слишком взволнована, чтобы говорить. Когда я надела наушники, время будто замедлилось. Я почувствовала, как у меня ускорилось сердцебиение. Нейроны обезьяны звучали в основном как помехи, но в этом шуме прослушивался мощный сигнал, словно я настроилась на лучшую радиостанцию в мире. Меня потрясла чистота и реальность этой информации, этого излучения жизни. В тот момент я поняла, что нашла свое призвание. Это была любовь с первого звука.

МАЗОК КИСТИ

Как бы меня ни завораживал звук работающего живого мозга, я знала, что никогда не смогу работать с подопытными, запертыми в клетках. При всем уважении к доктору Дюамелю и его супруге я хотела посвятить свою жизнь изучению мозга отчасти для того, чтобы освободить людей. Я подумала, что лучшим способом совместить эту цель с собственным развитием будет помощь людям в восстановлении после тяжких увечий и при нарушениях работы мозга, таких как эпилепсия. Поэтому я отправилась в Университетскую больницу Женевы в Швейцарии, где было одно из лучших неврологических отделений в Европе.

В первые годы учебы в аспирантуре я по-прежнему жила с родителями во Франции, но почти не бывала дома. Я просыпалась до восхода солнца, чтобы успеть на поезд в Женеву, который отправлялся в шесть утра, и возвращалась после полуночи. Отделение неврологии стало моим вторым домом. Я была так увлечена работой, что мне было не до сна.

Вскоре я почувствовала себя «мозговым детективом». Моя работа заключалась в том, чтобы после инсульта или черепно-мозговой травмы выяснить, какая часть мозга сохранилась, а какая повреждена и нуждается в восстановлении либо, в случае трудноизлечимой эпилепсии, может быть удалена нейрохирургом без риска долгосрочных поведенческих или нейропсихологических нарушений. Каждый случай был одновременно и увлекательным, и эмоционально сложным. Со временем я научилась сопереживать и при этом сохранять достаточную дистанцию, чтобы выполнять свою работу, не рассыпаясь на части, когда, например, встречала спортсмена, который больше не мог ходить, или мать, которая не узнавала своих детей.

Одну из первых подсказок, что любовь и страсть играют необычайно важную роль в работе мозга, я получила во время обследования одной швейцарки по имени Югетта. Ей был семьдесят один год, Югетта была успешным художником и текстильным дизайнером и добилась определенной известности в качестве преподавателя искусств в Женеве, где у нее некоторое время даже было собственное телевизионное шоу. Искусство было смыслом ее жизни. Оно не только позволяло ей зарабатывать, но и определяло ее способ мышления и взаимодействия с миром. Югетта никогда не выходила из дома без блокнота для зарисовок. Свою страсть она разделила с любимым мужем, который был знаменитым художником.

Впервые я увидела Югетту в больнице в октябре 2001 года[60]. Она выглядела растерянной: незадолго до этого Югетта пережила самые страшные 24 часа в своей жизни. Внезапно проснувшись среди ночи, она решила спуститься на кухню попить воды, и на лестнице ее охватило странное ощущение: Югетта перестала ориентироваться в собственном доме. Стены на лестнице перестали казаться знакомыми. Когда она вошла в кухню, то не смогла найти шкаф, где хранила чашки. Что это было? Лунатизм? Дурной сон? Югетта ущипнула себя и убедилась, что не спит. Что произошло?

Она решила не обращать внимания на это ощущение, вернулась в постель и уснула. Утром Югетта чувствовала себя нормально, за исключением сильной, мучительной головной боли. Она приняла обезболивающее и погрузилась в свой обычный день, доверху наполненный живописью и преподаванием.

Около часу дня она села в машину, чтобы забрать мужа из художественной студии, расположенной примерно в двух милях от ее дома в Женеве. Но, проезжая по своему району, который Югетта знала настолько хорошо, что могла бы ориентироваться с закрытыми глазами, она вновь перестала понимать, где находится и куда едет. Она проезжала круг за кругом по кольцу, не зная, где свернуть. Затем раздался громкий скрежещущий звук: автомобиль левым крылом зацепил столб. Югетта затормозила и, спотыкаясь, вышла из машины. Она была в растерянности.

Прохожий поспешил ей на помощь. «Мадам, вы в порядке?» — «Я не знаю. Я заблудилась. Я не знаю, где я нахожусь». — «Где вы живете?»

Она с легкостью назвала свой адрес. Оказавшись дома, она без труда узнала родственников, которые тут же вызвали скорую. Югетту срочно доставили в больницу. Ей сделали компьютерную томографию (КТ), чтобы выявить наличие опухоли или кровоизлияния, и электроэнцефалограмму (ЭЭГ), чтобы исключить эпилептический припадок. Исследования показали серьезный инсульт в правой теменной доле.

Расположенная на вершине коры головного мозга, теменная доля — это увлекательная часть мозга, которую я изучила в мельчайших деталях. Помимо многих других функций, она помогает нам понять смысл того, что мы видим. В теменной доле находится VIP-зона, которую я прослушивала в мозге самца макаки. Эта зона отвечает за направление взгляда, за фокусирование внимания в окружающем пространстве, а также за восприятие собственного тела (как мы видим себя в нашем сознании) и за зрительное внимание (на чем мы сосредоточиваемся и что игнорируем).

По симптомам Югетты и расположению очага поражения мы знали, что инсульт вызвал значительное нарушение внимания, но пока не подозревали, какое именно. Ее оставили в больнице, чтобы провести несколько поведенческих тестов, и в ожидании результатов мы неожиданно сделали диагностическое открытие.

Это было связано с завтраком. Югетта была не в духе из-за того, что на ее подносе отсутствовала часть блюд. Она вежливо спросила, почему ей не дали апельсиновый сок и тарелку с фруктами, ведь они стояли на подносе у ее соседа по палате. «А почему у меня этого нет?»

Медсестра посмотрела на поднос Югетты и попыталась скрыть удивление. Апельсиновый сок и фрукты были прямо перед ней, на левой стороне подноса. Однако Югетта почему-то их не видела. По ее мнению, их там не было. В моей голове словно загорелась лампочка. Я попросила показать мне блокнот Югетты, так как заметила, что она рисовала с момента поступления в больницу. Мне казалось, что это была защитная реакция, способ справиться с неопределенностью ее состояния.

Взглянув на рисунки, я улыбнулась. Это были изображения медсестры, врачей за работой, красивой женщины с вуалью, чью фотографию Югетта увидела в модном журнале. Рисунки были очаровательны. В них была легкость, беззаботность, оживленность… но при этом в глаза бросалось нечто странное. В них были поразительные пропуски и искажения, которые такая профессиональная художница, уделяющая большое внимание деталям (как я узнала позже), не замечала. И на всех рисунках эти ляпы были на левой стороне страницы. У нарисованных ею людей не было левой руки или левого глаза, а на одной женщине была только правая половина блузки.

Я мгновенно поставила диагноз. У Югетты было левостороннее пространственное игнорирование[61], другими словами — частичная потеря внимания, из-за которой половина окружающего мира выпадала из ее поля зрения. Поскольку повреждение затронуло правое полушарие мозга, которое управляет левой стороной тела, это повлияло только на левостороннее внимание. Глазами Югетта все еще могла видеть все окружающее пространство — и справа, и слева, — но ее мысленному взору были доступны только объекты справа от нее. Левая сторона не исчезла совсем, а скорее перестала иметь значение. Югетта принимала за весь мир лишь его половину. Будь то стакан апельсинового сока, или автомобиль, или утка, плывущая по левой стороне Женевского озера, — Югетта не подозревала, что не замечает всего этого.

Что может быть более губительным для художника, чем слепота? И все же это была не единственная проблема. Из-за инсульта пострадало и самовосприятие Югетты. Когда она посмотрела на свою левую руку и левую ногу, они показались ей гигантскими, как будто она видела их через увеличительное стекло.

— Как вы думаете, смогу ли я когда-нибудь рисовать так, как раньше? — спросила она меня.

Я пыталась успокоить ее:

— Я точно знаю, что сможете.

Но также добавила, что она сможет восстановить свои способности только после нескольких месяцев реабилитации. Мы сразу же приступили к занятиям, но вскоре стало ясно, что обычная программа реабилитации ей не подходит. Пациентам с инсультом обычно назначают комплекс упражнений, которые немного напоминают детские игры. Порой они должны часами выполнять элементарные задания, например вставлять деревянные колышки в маленькие отверстия. Югетта смотрела на принесенные ей «игрушки» с нескрываемым пренебрежением: «Как это поможет мне снова рисовать?»

Ее реакция была типичной для высокофункциональных пациентов — руководителей компаний, художников, спортсменов, инженеров, испытывающих раздражение или разочарование, когда их заставляют выполнять коррекционные задания, которые на первый взгляд намного ниже их уровня способностей. Хотя часть мозга Югетты была повреждена, ее личность оставалась той же, и это нужно было учитывать в любой схеме лечения. Поэтому, когда Югетта наотрез отказалась выполнять упражнения, я решила отойти от стандартов. Если ее интересует только искусство, значит, мы используем ее страсть в качестве проводника к восстановлению ее мозга. Я применила жесткий подход из милосердия. Я сказала ей, что она записана на новый курс по живописи, а я ее преподаватель.

Каков был учебный план? Наметить новые связи в мозге. Цель заключалась в том, чтобы использовать естественную способность мозга к адаптации, подключиться к сохранившимся здоровым отделам и создать новые связи для компенсации повреждений. В случае Югетты это означало месяцы тяжелых реабилитационных занятий, которые были посвящены ее страсти и ее личности как художника. Иными словами, ей пришлось заново учиться рисовать и расширять внезапно уменьшившийся холст. Это была трудная и кропотливая работа.

За первые три недели совместной работы она сделала более шестидесяти рисунков, пытаясь восстановить свое внимание. Несмотря на усталость и подавленное состояние, она выполняла все, что я ей говорила. Часто ей хотелось сдаться, спрятаться в большом шарфе, который она иногда надевала, когда бродила по холодным больничным коридорам. Но это означало потерять себя как художника.

После очередного упражнения, когда казалось, что у нас ничего не получается, она спросила меня: «Для чего мы все это делаем?»

Я глубоко вздохнула. «Ваша теменная доля, — объяснила я, — как большой дом со множеством комнат. В одной из них погас свет. Неважно, по какой причине: перегорел ли предохранитель или случилось короткое замыкание, но свет в этой комнате больше не горит. И вы не можете включить его снова. Как вы будете видеть? Как вы сможете рисовать в темноте? Для этого вам нужно включить свет во всех остальных комнатах, открыть все двери, снести стены, если необходимо, и наполнить дом таким количеством света, что его отсутствие в одной комнате не будет иметь значения, потому что весь дом будет освещен».

Именно этим мы и занимались. Я просила Югетту нарисовать автопортрет с разных ракурсов с помощью зеркал, отражающих ее справа и слева. Снова и снова я управляла ее полем зрения, заставляя обратить внимание на игнорируемую сторону, посетить другие комнаты в доме ее разума, включить больше света и разрушить мешающие стены.

Она начала делать небольшие успехи, которые постепенно переросли в грандиозные. Меня поразило осознание того, что если бы она не была художником, если бы у нее не было этой страсти, этой любви к своей работе, то она никогда не смогла бы оправиться после такого обширного инсульта. И похоже, именно с любовью были связаны многие успехи Югетты в реабилитационном центре. Когда мы помещали слева от нее фотографию дорогого ей члена семьи, например внука, она замечала ее легче и быстрее, чем изображение неодушевленного предмета или незнакомого человека. Положительные ассоциации, вызываемые фотографией внука, порождали мощную эмоциональную реакцию, которая активировала лимбическую систему мозга. Эта система управляет эмоциями и воспоминаниями и, что особенно важно, улавливает сигналы и посылает их в теменную долю, давая ей импульс, позволяющий преодолеть недостаток внимания.

Медленно, по мере создания новых ментальных связей, Югетта формировала новые привычки, находила новые способы видеть и научилась переводить внимание на левую сторону. Сначала объекты, находившиеся там, визуально распадались на части, как стеклышки витража. Но со временем картина стала целостной. Холст расправился.

Через год она почти полностью восстановилась. Помимо этого, после реабилитации она стала еще лучше видеть углы и пропорции, острее чувствовать каждый мазок кисти и еще больше ощущать себя художником. Она призналась мне, что до инсульта иногда слишком осторожничала в своей работе. У нее даже был комплекс неполноценности рядом с мужем, который был коммерчески успешнее в живописи.

После инсульта и восстановления эта неуверенность исчезла. Ее холсты увеличились, а стиль стал более свободным и экспериментальным. Она даже стала делать цветные проекции в своих работах и поучаствовала в больничной выставке. «Не могу поверить, что говорю это, — сказала она мне, — но инсульт как будто освободил меня».

ПЛАСТИЧНОСТЬ ДЕЛАЕТ ЭТО ВОЗМОЖНЫМ

Восстановление Югетты иллюстрирует способность мозга перепрограммировать себя[62]. Эту выдающуюся способность называют нейропластичностью, и она имеет фундаментальное значение для понимания работы этого органа.

Нейроученые часто рассуждают о функциях определенных отделов мозга. Например, что та или иная область позволяет хранить воспоминания (гиппокамп) или распознавать опасность (миндалевидное тело). Это может создать ложное впечатление, что за сложные функции отвечает исключительно та или иная часть мозга. На самом деле так бывает крайне редко. Мозгу присуща универсальность, и его операции обычно распределены по нескольким областям.

Речь, например, не локализована в одном участке. В ее формировании и обработке участвуют несколько отделов: лобная, теменная, височная доли и островковая кора. И это еще далеко не все. Далее я подробно расскажу об этих отделах, потому что они тесно связаны с нашей способностью выстраивать романтические отношения.

Каждая область мозга выполняет множество функций, поэтому разные отделы могут дополнять, усиливать и, при необходимости, даже дублировать работу друг друга. Они также могут развить новую функцию, чтобы компенсировать повреждение в другой области.

Все это может казаться странным, если думать о мозге как о механизме, состоящем из отдельных частей, выполняющих определенные задачи. Если в автомобиле сломался кондиционер, вы не будете ждать, что система подачи топлива начнет чудесным образом обдувать вам лицо прохладным воздухом.

Однако в мозге такие аварийные замены происходят регулярно. При повреждении мозг пытается адаптироваться, чтобы сохранить свои функции. У него много нейронных путей — способов достичь одного и того же пункта назначения. Если какой-то путь заблокирован, мозг иногда может перенаправить сигнал по другому пути. Эта способность мозга компенсировать повреждения также объясняет, почему потеря одного из чувств (например, зрения) усиливает другое (например, слух). Мозг пытается восполнить потерю в одном месте усилением работы в другом.

Именно это и произошло с Югеттой. После инсульта она не замечала предметы слева, но в то же время стала необычайно внимательна к предметам справа. А когда Югетта окончательно восстановилась после реабилитации, то как художник стала мыслить более аналитически. Помимо того что мозг компенсировал повреждения, вновь сформированные ментальные связи позволили не только восстановить утраченные функции, но и развить новое удивительное видение.

Хотя Югетта была уникальна во многих отношениях, ее восстановление прошло по схеме, которую я вскоре смогла наблюдать у десятков других пациентов. Часто именно страсть к чему-то — призванию, хобби, человеку или чему-то еще, что они любили больше всего в жизни, — помогала им вновь обрести утраченные навыки или способности. Я читала о силе любви в научно-популярной литературе по психологии, слышала, как ее воспевают в балладах, и даже восхищалась ею в детстве, наблюдая за своими родителями, но только на практике узнала, что она на самом деле может играть важную, хотя и еще не изученную роль в работе мозга. И тогда я начала задумываться о том, что именно любовь может быть ключом не только к восстановлению поврежденного мозга, но и к росту его активности в здоровом состоянии.

Глава 4. «Машина любви»

Правду легко понять, когда она раскрывается, главное — раскрыть ее.

Галилео Галилей

До моего прихода в нейронауку лишь несколько исследователей пытались использовать ее инструменты для изучения любви[63]. Одна из причин в том, что это чрезвычайно сложная тема для исследований. Закономерности, по которым мозг кодирует связь между двумя людьми, не так легко обнаружить, а тем более измерить или подставить в математическое уравнение. Я чувствовала себя Ньютоном, размышляющим о гравитации — невидимой силе, о которой я знала, но которую пока не могла объяснить.

Была и другая, более деликатная проблема — скептическое отношение моих коллег к тому, являются ли вообще нейронные основы любви достойным предметом исследований.

«Нейронаука любви? Пожалуйста, скажите, что это шутка, — усмехнулся один из моих научных консультантов в Женеве. — Это самоубийство для карьеры. Никто не будет это спонсировать и публиковать».

Ему казалось, что я создаю научный эквивалент сахарной ваты, как будто все, что связано с романтикой, недостаточно серьезно и основательно. Он был далеко не единственным, кто сказал мне, что любовь — это слишком милая тема для серьезного ученого, но он был наиболее прямолинейным. И поскольку в тот момент я еще училась в аспирантуре, у него были самые большие шансы изменить мое решение.

«Вы так усердно работаете, чтобы получить докторскую степень. Зачем растрачивать усилия на нечто столь обыденное и… простое?»

Простое? Это определение потрясло меня. Простой является химическая формула соли: молекула натрия и молекула хлора. Формула неугасающей любви? Это куда сложнее. И ученые, не имеющие предубеждений, это понимали. Жаль, что тогда я не знала о работе экономиста Питера Бэкуса, который подсчитал, что во всей Вселенной больше разумных инопланетных цивилизаций, чем подходящих ему женщин на планете Земля.

Любовь никогда не была простой. Пока этот научный консультант вещал, я думала о многих женщинах-социологах, которые были до меня, о таких первооткрывательницах, как Элейн Хэтфилд, Эллен Бершайд, Барбара Фредриксон, Лиза Даймонд и Сьюзен Спречер, которые серьезно изучали психологию любви.

Вежливо выслушав лекцию профессора, я удалилась, аккуратно закрыла за собой дверь и прошептала себе под нос: «Выкуси!» Как уважающий себя ученый может пренебрегать чем-то явно значимым для человечества только из-за того, как это звучит или выглядит? Не наша ли это работа как ученых — задавать вопросы, которые другим даже не приходили в голову?

В его защиту могу сказать, что вопрос о том, не является ли то, что люди называют любовью, слишком обширным, неопределенным и субъективным предметом для плодотворного изучения, все же стоял. Можно ли считать любовь совокупностью базовых чувств, таких как влечение и привязанность, «второстепенной эмоцией», как однажды спела Тина Тёрнер? А может, для разных людей это слово означает совершенно разные вещи и все зависит от характера человека, его классовой принадлежности и культуры? Вероятно, мне необходимо сузить рамки исследования.

Это предположение подтвердилось, когда я подала заявку на грант со словом «любовь» в названии. Заявку отклонили. Позже я отправила такую же заявку, почти слово в слово, но заменила «любовь» на «парную связь» — и получила грант.

Хотя у ученых и были поначалу некоторые сомнения в ценности изучения любви, пресса очень быстро заинтересовалась моей работой. Особенно перед Днем святого Валентина, когда я получила приглашения на интервью от журналов Scientific American и National Geographic. После первых статей коллеги начали подтрунивать надо мной и называть меня доктор Любовь. Освещение этой темы в СМИ также привлекло к ней внимание студентов-старшекурсников, у которых вскоре появилась личная заинтересованность в моем исследовании: оно могло помочь им разобраться с их собственными университетскими романами.

В 2006 году я переехала из Женевы в Нью-Гэмпшир. Там я занималась исследованиями на кафедре психологии и нейронаук Дартмутского колледжа вместе со всемирно известными нейроучеными Скоттом Графтоном и Майклом Газзанигой. Новый язык, новая культура, новый климат — я ощущала себя не в своей тарелке, пока не попала в лабораторию со сканерами и компьютерами для изучения мозга. Я засиживалась там по ночам и по выходным, изучая данные.

Довольно часто в рабочее время ко мне приходила какая-нибудь студентка с особой просьбой. Обычно каждая девушка брала с собой группу поддержки из одной-двух подруг. Студентки узнавали о моей работе из листовок, которые я развесила в библиотеке. На них было написано: «Разыскиваются влюбленные женщины».

В первый раз после тихого стука в дверь моего кабинета я услышала неуверенное покашливание и робкий вопрос: «Извините, Стефани… У вас найдется минутка поболтать?»

Хотя я уже писала научные статьи на английском, разговорный язык пока был для меня непривычен, и слово «поболтать»[64] меня смутило, поскольку по-французски оно означает «кошка». Но мне все же показалось, что девушка хочет поговорить.

— Пожалуйста, садись.

Студентка села, засунула руки в карманы джинсов и начала краснеть. Подруги подтолкнули ее:

— Давай просто спроси!

— Хорошо, — сказала она, а затем обратилась ко мне с просьбой, которую я слышала в тот год тысячи раз: — Можно воспользоваться вашей «Машиной любви»?

В заявке на патент я указала: «Система и метод обнаружения специфического когнитивно-эмоционального состояния у субъекта»[65], но студенты предпочли название «Машина любви», и оно прижилось. Это был разработанный мною десятиминутный компьютерный тест, который, по мнению студентов, предоставлял им помощь в выборе между двумя потенциальными партнерами. Если студентка разрывалась между популярным парнем с шестью кубиками пресса и неуклюжим ботаником с очаровательной улыбкой, эта программа могла заглянуть в ее сердце и определить, какой парень (или девушка) ей действительно нравится.

Я не ставила перед собой задачу разработать программу для сводничества. Имея опыт изучения таких пациентов, как Югетта, в Женеве, теперь я хотела проверить силу воздействия положительных эмоций на мозг и систематизировать эти знания. Югетта использовала свою любовь к живописи, чтобы справиться с повреждением мозга после обширного инсульта. Я видела, что связи, возникшие у нее в ходе занятий любимым делом, улучшили функции и пластичность ее ума. Результаты нашей совместной работы были впечатляющими, но все ограничивалось одной пациенткой, как и любая история болезни.

Я хотела выяснить, были ли успехи Югетты и аналогичные результаты, которые я наблюдала у других пациентов в неврологическом отделении, не единичными случаями, а проявлением какой-то общей закономерности работы мозга. Мне было любопытно: могут ли положительные эмоциональные стимулы, такие как любовь и страсть (к спорту, например), улучшить работу мозга у всех людей?

Большинство известных мне нейроученых сосредоточили свое внимание на другом конце эмоционального спектра — на «темной стороне». Было выполнено много исследований, в том числе некоторыми моими коллегами в Женеве, того, как негативные стимулы ускоряют реакции в определенных отделах мозга. Были проведены эксперименты по подсознательному праймингу, в которых участникам показывали изображение змеи или паука на слишком короткое время для сознательного восприятия, но так, чтобы миндалевидное тело — отдел мозга, посылающий другим отделам сигнал в ответ на угрозу, — успело среагировать.

Миндалевидное тело названо так из-за своей овальной формы. Оно расположено под корой головного мозга в одной из самых древних его частей — лимбической системе — и отвечает за получение информации об угрозах и мгновенное реагирование на них задолго до того, как эта информация достигнет сознания. С позиции эволюции быть внимательным к негативным стимулам вполне логично. Древнему человеку, выживавшему в джунглях, нужно было быстро определить, что за длинный темный предмет лежит в траве — ветка или змея. Также он должен был вовремя заметить человека в кустах и успеть определить, что это незнакомец с враждебными намерениями, чтобы была возможность убежать.

Эта возникшая в процессе эволюции реакция проходит через то, что нейроученый Джозеф Леду[66] называет нижним путем[67], — через прямой проводящий путь, предназначенный для вызывания бессознательных защитных реакций. Он, словно скоростная автомагистраль, молниеносно передает воспринимаемый глазами угрожающий сигнал в миндалевидное тело, которое запускает гипоталамус для включения реакции «бей или беги» — режима самозащиты организма. Все это осуществляется в мгновение ока, или примерно за сто миллисекунд[68], то есть бессознательно (сознательные мыслительные процессы начинаются приблизительно через триста миллисекунд, или треть секунды). Вот почему вы можете вздрогнуть, подпрыгнуть или замахнуться в ответ на угрозу почти автоматически, даже не осознавая, что происходит.

Наиболее ярким примером функционирования миндалевидного тела был случай пациентки С. М. нейроученого Ральфа Адольфса[69], [70]. У нее из-за генетического заболевания было повреждено миндалевидное тело, поэтому она не испытывала страха. Это обстоятельство пугало С. М., поскольку без способности распознавать угрозы она не могла избегать опасных ситуаций, что отчасти объясняет, почему она несколько раз становилась жертвой насилия.

Однако прежде всего миндалевидное тело отвечает за обнаружение изменений в окружающей среде. Как правило, мозг хорошо умеет замечать изменения. Если ситуация стабильна, она безопасна, а если она быстро меняется — уже не очень. Именно поэтому миндалевидное тело известно как датчик угрозы, хотя на самом деле оно улавливает любые изменения, как положительные, так и отрицательные.

Однажды я проводила исследование у пациентов с эпилепсией, которым имплантировали электроды в миндалевидное тело. Им передавали сообщения с подсознательно воспринимаемым либо отрицательным, либо положительным посылом. Как и предполагалось, негативный посыл активировал известный датчик угрозы — миндалевидное тело, но меня поразило, что оно реагировало и на позитивные сообщения, правда не так быстро (под «не так быстро» я имею в виду разницу в несколько сотых долей секунды).

Результаты этого исследования показали, что в нас заложена не только способность распознавать опасность и реагировать на нее, но и способность реагировать на потенциальный положительный опыт, то есть на вещи, которых мы не стремимся избегать, но к которым, наоборот, нас тянет. Потребность в любви может быть не столь сиюминутной, как потребность избежать опасности, но ее ни в коем случае нельзя считать роскошью. Как мы знаем, люди развивались благодаря любви и превратились в любящих созданий. Так что, возможно, у любви был свой древний (или нижний, как говорил Леду) путь к мозгу.

«Машину любви» я создала для того, чтобы выяснить, так ли это. Вот как она работала. Участник исследования (к примеру, студентка, которая в тот день пришла в мой кабинет) вводил в программу имена двух интересующих его людей. Например, Блейк и Шайло. Затем начиналось испытание. Загорался экран, участник видел вспышку, но не осознавал, что только что был подсознательно настроен на имя кандидата № 1 (Блейка), которое появлялось на экране на двадцать шесть миллисекунд. Этого времени недостаточно, чтобы мозг осознанно воспринял слово, но достаточно, чтобы передать подсознательное сообщение, которое активирует миндалевидное тело и вызывает эмоции, связанные с именем Блейк.

После активации этой подсознательной связи участник выполняет серию лексических заданий: разделяет существующие и выдуманные слова. Тщательно отслеживая время реакции, мы можем измерить едва уловимые, но, как показал статистический анализ, существенные и значимые различия. Когда стимулом было имя кандидата № 1, Блейка, студентка распознавала настоящие слова почти на 20% быстрее, чем в случае с именем кандидата № 2, Шайло. А при изменении последовательности, когда сначала было имя Шайло, все равно наблюдалась такая же быстрая реакция на имя Блейк.

Значило ли это, что участница эксперимента неосознанно предпочитала Блейка? Что, если на самом деле ей больше нравится Шайло, а позитивные ассоциации, вызванные этим именем, отвлекли ее от лексического задания, из-за чего Блейк стал казаться более предпочтительным кандидатом? Чтобы устранить возможную путаницу, я провела такой же эксперимент с участием женщин, которые утверждали, что безумно влюблены в своего партнера[71]. Я поместила в «Машину любви» имена партнеров этих женщин вместе с именами их друзей, которых они знали так же долго, как и своих возлюбленных. Это позволяло удостовериться, что мозг реагирует не просто потому, что ему знакомо одно из имен. Результат был таким: участницы значительно лучше справлялись с лексическим заданием после того, как видели имя любимого человека.

Теперь передо мной встал вопрос: почему это происходило? Почему любовь должна улучшать скорость чтения? Я предполагала, что это связано с устройством мозга. Когда перед глазами студентки возникало имя Блейк, нейроны в мозге возбуждались из-за положительных ассоциаций с этим именем, что активировало систему вознаграждения мозга. Когда химический передатчик сообщений дофамин выделяется в нескольких отделах мозга, включая вентральную тегментальную зону и гипоталамус, он вызывает прилив позитивной энергии не только в областях, отвечающих за переживание радости, но и в смежных, — например, в тех, которые помогают различать письменный текст. Студентка не принимала никакого решения. Ее реакция и последствия этой реакции были неподвластны ее воле, контролю и сознанию. Другими словами, этот тест показал ее истинные чувства и предпочтения: ее мозг создал положительные ассоциации с Блейком, а не с Шайло. Один из моих коллег обобщил результаты исследования таким образом: «Думаю, когда ты что-то знаешь, ты просто это знаешь, даже когда не знаешь».

Тогда встает вопрос: «Почему эти чувства были загадкой для студентки? Почему ей понадобилась „Машина любви“, чтобы обнаружить их?» Эта программа работает аналогично тесту неявных ассоциаций, который определяет, есть ли у человека неосознанное предубеждение по отношению к какому-то полу или расе или, наоборот, какие-то предпочтения. Такие тесты могут выявить чувства, которые спрятаны глубоко внутри и которые вы, возможно, хотите скрыть даже от самого себя.

Тем не менее, как и исследования негативных эмоций, проведенные моими коллегами в Женеве, эти тесты обычно сосредоточены на «темной стороне» — на неприятных бессознательных реакциях, лежащих в основе дискриминации. Предвзятость — это то, что мы должны контролировать и искоренять. Но любовь нам нужно высвобождать. Часто именно бессознательные предпочтения («чего хочет сердце») делают нас наиболее счастливыми. Как сказал Блез Паскаль, «у сердца есть свой разум, который нашему разуму неизвестен».

Драмы в стиле Ромео и Джульетты обычно случаются, когда на пути влюбленных возникают препятствия. Интересно, что, когда я сообщала студентам их результаты, они часто отвечали: «Я так и знал!»

Так зачем вам понадобилась «Машина любви»?!

Большинство студентов, если они были честны с собой, интуитивно чувствовали, к какому парню или девушке их больше тянет, но на их пути стояли лобные доли, где находятся отделы, играющие роль родителей в мозге и запрещающие делать те или иные вещи.

Студентка, пришедшая в мой кабинет, почувствовала себя гораздо увереннее, узнав, что результаты «Машины любви» совпали с тем, что подсказывала ее интуиция. Я аккуратно напомнила девушке, что только ей решать, стоит ли действовать в соответствии с этой реакцией ее мозга. Она улыбнулась и ушла с триумфально поднятой головой, а две ее подружки последовали за ней.

В ОМУТ С ГОЛОВОЙ

Из экспериментов с «Машиной любви» я знала, что когда люди видели имена своих возлюбленных, то они начинали мыслить иначе, по крайней мере быстрее. Это позволило предположить, что любовь как эмоция может быть более сложной и интеллектуальной, чем предполагалось раньше. Но мы еще не знали, что именно происходит в мозге, чтобы объяснить эти процессы. Мы могли только предполагать, какие отделы задействованы и какой механизм стоит за всем этим. Чтобы узнать больше, нужно было заглянуть непосредственно в мозг.

Для того чтобы понять биологические основы различных психологических состояний, нейроученые используют функциональную магнитно-резонансную томографию (фМРТ). С момента своего появления в 1990-х годах фМРТ сыграла ключевую роль в определении отделов мозга, участвующих в различных социальных когнитивных функциях и поведении. Когда какая-то область мозга более активна, она потребляет больше кислорода, а чтобы удовлетворить эту повышенную потребность, к этой зоне увеличивается приток крови. Функциональная МРТ отображает этот процесс, позволяя увидеть в деталях и с высоким разрешением, какие участки мозга активируются в ответ на различные стимулы.

В моем следующем эксперименте тридцать шесть женщин проходили тест «Машина любви», пока я сканировала их мозг с помощью фМРТ[72]. На этот раз я просила их назвать имена людей, с которыми у них были страстные романтические отношения (с оценкой по широко используемой в психологии шкале), а также имя друга, к которому они не испытывали физического или интеллектуального влечения, и любимое занятие (например, теннис или писательство).

Результаты оказались очень интересными. Во-первых, что касается подсознательного прайминга, я заметила, что в группах женщин, для которых стимулом были имена партнеров и названия хобби, значительно повысилась производительность при выполнении когнитивного лексического задания по сравнению с теми, кому показывали только имена друзей. И чем больше (по их словам) они любили своего партнера, тем быстрее была их реакция.

Затем я посмотрела, что происходит в мозге участниц при прохождении теста. И тут все очень занятно. Я предполагала, что любовь в первую очередь запускает так называемый эмоциональный мозг, который включает в себя древние части лимбической системы и жаждущую дофамина систему вознаграждения, которую психологи всегда связывали с любовью. Я увидела, что все эти привычные области действительно активировались под действием стимулов «любовь» и «страсть».

Но они были не единственными. Неожиданно для себя я также заметила, что и любовь, и страсть (к спорту или хобби) активировали более сложные участки мозга, такие как зоны левой и правой веретенообразных извилин и угловую извилину; при этом дружба такого эффекта не вызывала. Это области мозга более высокого порядка, участвующие в концептуальном мышлении, метафорической речи и абстрактных представлениях о себе, которые обычно не связаны с делами сердечными.

Это было поразительно. Одна из этих областей — угловая извилина — в процессе эволюции появилась совсем недавно и развивалась вместе с навыками, которые делают нас людьми: креативностью, интуицией, автобиографической памятью, сложными речевыми конструкциями, эмпирическим обучением, воображением и нестандартным мышлением. (Предполагают, что гениальность Эйнштейна отчасти связана с тем, что у него была необычная угловая извилина[73].) Почему эта область так ярко реагирует на любовь?

Она не активировалась другими положительными эмоциями[74], такими как радость и удивление. Может, это свидетельствует о том, что любовь — это не только чувство, но и способ мышления?

КАРТА ЛЮБВИ

Я была потрясена, обнаружив, что любовь и страсть активируют области, которые мы считали удаленными от эмоционального мозга. Была ли я единственной, кто узнал об этом? Или доказательства все это время были на виду?

Я решила провести метаанализ — комплексную оценку нескольких предыдущих исследований на тему любви, выполненных методом фМРТ. Я опиралась на результаты предыдущих работ, а также на дополнительные сведения, которые исследователи и не думали включать в свои статьи, но которые могли бы дать подсказки. Моей целью было составить некую карту любви в мозге, чтобы получить полное представление о том, как работает этот сложный орган.

Мы с соавторами провели несколько недель за компьютером, копаясь в методологии предыдущих исследований. В результате мы обнаружили, что любовь активирует двенадцать областей мозга[75]. Среди них не только уже известные нам система вознаграждения мозга и подкорковые структуры, контролирующие эмоции, но и некоторые из самых сложных областей, чью активизацию я обнаружила в своем первоначальном исследовании с помощью фМРТ, а именно области коры головного мозга, отвечающие за когнитивные функции высокого уровня, такие как самопрезентация и восприятие тела.

Затем мы сравнили карту романтической любви с картой дружеской любви (того чувства, которое мы испытываем к друзьям) и с картой единственного вида любви, подробно изученного нейроучеными, — материнской. Все двенадцать областей мозга активировались этими тремя видами любви, но по-разному и с разной интенсивностью. Например, романтическая любовь гораздо сильнее, чем дружба, стимулировала центры удовольствия и области коры головного мозга, управляющие нашим самоощущением, такие как угловая извилина.

Материнская любовь по своему влиянию была очень похожа на дружескую, за исключением того, что активировала подкорковое центральное серое вещество (PAG, от англ. periaqueductal gray matter[76]), где находятся рецепторы к окситоцину и вазопрессину, необходимым для установления эмоциональных связей. Эти рецепторы также связаны с состраданием[77] и, что примечательно, с подавлением боли. Последнее может свидетельствовать о том, что, помимо бурной радости, которая сопровождает любовь к ребенку, в материнстве есть нечто болезненное, требующее природного обезболивающего средства, чтобы мать могла лучше себя чувствовать и даже забирать боль своего чада. Это знакомо любой матери, которая отлучала малыша от груди на ночь или отправляла своего отпрыска на учебу.

Меня поразили эти результаты. Было ясно, что любовь играет куда более сложную роль в работе мозга, чем предполагали прежде. Но больше всего в этой нейронной карте любви меня поразила не ее замысловатая форма, а то, что она была идентичной у всех людей. Нам часто кажется, что наша история любви уникальна, но на биологическом уровне любовь одинакова независимо от того, кто ее испытывает. Неважно, где вы родились, мужчина вы или женщина, — значимый для вас человек будет одинаково мощно стимулировать вашу нейронную сеть.

Исследования в области эволюционной и социальной психологии показали, что романтическая любовь — это культурная универсалия, которая существует в каждом человеческом обществе[78]. И мое исследование, видимо, объясняло почему. Любовь — это не побочный продукт современной цивилизации и не культурно опосредованная социальная концепция, а скорее неотъемлемая универсальная черта, заложенная в человеческой природе. И когда мы нашли карту любви, мне стало интересно, куда она нас приведет. Можем ли мы использовать эти данные, чтобы помочь людям находить и поддерживать здоровые отношения? Что удастся узнать, изучив любовь до самого ее основания?

Глава 5. Любовь в отражении

Любовь — самая мощная вещь во Вселенной.

Ховард Уайт[79]

На протяжении двадцати минут мы сидели рядом друг с другом в полной тишине. Затем он повернулся ко мне и сказал:

— Если я начну храпеть, ударь меня.

Из всех возможных фраз для начала знакомства эта была самой эпатажной. Я хихикнула.

Потом я увидела рядом с нами профессора, который обмяк в кресле.

— Он храпит. Хочешь, я его тоже ударю?

Мы оба рассмеялись.

— Кстати, я Джон.

Я вскинула брови, как бы говоря: «Да неужели?» Мы раньше не встречались, но доктор Джон Качиоппо не нуждался в представлении, по крайней мере на конференции по социальной нейронауке. Я зачитывалась его статьями еще в аспирантуре. Однако я и не подозревала, что он так хорош собой. У него была оливковая кожа, русые волосы с проседью и жилистое тело. А густые усы, вместо того чтобы старить, делали его лицо еще дружелюбнее, подчеркивая широкую улыбку.

Было раннее утро января 2011 года. Мы были в Шанхае, хотя вполне могли бы быть в Нью-Йорке или Милане: в местах проведения научных конференций всегда такая обстановка, что непонятно, где именно ты находишься.

Я только что прилетела из Женевы, где работала профессором психологии в Швейцарском национальном фонде. За несколько лет, прошедших после моих первых открытий, сделанных в Дартмуте, моя работа стала путеводной звездой в расширяющейся вселенной социальной нейронауки. И теперь доктора Любовь приглашали выступать на конференциях по всему миру.

Когда мы сидели там, измотанные сменой часовых поясов, и болтали об исследованиях за чашкой чая улун, я и не подозревала, что эта конференция изменит мою жизнь. А я чуть было не пропустила ее. За сутки до этого я лежала в постели в своей квартире в Женеве с температурой под тридцать девять. Я болела гриппом почти неделю, и в ночь перед вылетом никаких признаков выздоровления не наблюдалось. Я написала организатору конференции, психологу, который изучал эмпатию. Была в этом некая ирония, поскольку в его пренебрежительном ответе эмпатия явно отсутствовала.

«Отменять уже поздно, — отписался он. — Программы уже распечатаны».

Я никогда раньше не пропускала запланированные выступления, но температура продолжала подниматься. Мне было слишком плохо, чтобы встать с постели, а тем более сесть в самолет. Я сдала билет, накрыла пульсирующую болью голову подушкой и отключилась.

Наутро мне, как ни странно, стало лучше. Жар прошел. Я посмотрела на часы. У меня еще было время долететь до Цюриха, а там пересесть на ночной рейс до Шанхая. Я позвонила в авиакомпанию «Свисс Эйр» — на следующий рейс в Китай оставалось одно место. Я быстро оделась, взяла компьютер, пару кожаных туфель на каблуках, черный пиджак и вызвала такси.

— Я дам вам огромные чаевые, если вы довезете меня до аэропорта за двадцать минут, — сказала я водителю.

Дорога заняла сорок пять минут. Я помчалась к выходу на посадку и последней поднялась на борт, едва успев до закрытия дверей. Иногда я с содроганием думаю о том, что еще упустила бы, если бы не успела на тот рейс. В то утро, пока ученые входили в конференц-зал, у нас с Джоном завязалась непринужденная беседа. Он знал о моей работе, и для меня это очень много значило, поскольку именно он был одним из основателей социальной нейронауки в 1990-х годах. Его особенно заинтересовали мои исследования подсознания. Мы говорили о статистической значимости и реакции на положительные стимулы и все время улыбались друг другу. Я гадала: так ли выглядит флирт между нейроучеными?

ОДИНОКИЙ РЕЙНДЖЕР

Джон был знаменитостью в научных кругах. Он написал около двадцати книг, его статьи цитировали более ста тысяч раз, а на его исследования выделили гранты в десятки миллионов долларов. Но меня привлек не его послужной список, а бездонные внимательные светло-карие глаза. Хотя он говорил так быстро, что слова едва поспевали за его мыслями, он также был прекрасным слушателем, а его взгляд показывал, что тебя видят, слышат и понимают.

Джон Терренс Качиоппо родился 12 июня 1951 года в небольшом городке Маршалл на востоке Техаса. Это жаркое, засушливое плоскогорье казалось другой планетой по сравнению с моими родными Альпами. Но как и у меня, у Джона были итальянские корни. Его дедушка и бабушка приехали из Сицилии примерно в начале века. Трудолюбие, свойственное его семье иммигрантов, прослеживалось во всем, чем занимался Джон. Его студентов поражало, что, когда они уходили в восемь вечера и когда приходили в шесть утра, в его кабинете горел свет. Он говорил им: «Я никогда не попрошу вас работать больше меня». Даже когда Джон приобрел научный авторитет, он нередко отказывался от запланированного ужина, чтобы помочь студентам обработать результаты опроса, если это могло помочь продвинуться в исследовании.

В детстве у него были выдающиеся способности к математике, и он первым из членов своей семьи поступил в колледж. Джон изучал экономику в Миссурийском университете, но также у него был талант к ведению дискуссий. Ему говорили, что из него получится отличный адвокат. Из спортивного интереса он иногда сначала отстаивал одну точку зрения, убеждая оппонента в своей правоте, а затем менял мнение на противоположное и успешно отстаивал и его. Джон утверждал, что это упражнение показывало ему, как мало он знает. Чем старше он становился, тем больше ему хотелось не побеждать в спорах, а найти истину.

Примерно в это же время он познакомился с экспериментальным психологом. Джон спросил его о том, почему люди делают некоторые вещи. «Понятия не имею, — ответил психолог. — Но это эмпирический вопрос. Мы можем это выяснить». Для Джона это был момент истины, очень похожий на наступление влюбленности. Тогда все изменилось. Он подал заявку на соискание ученой степени кандидата наук по психологии в штате Огайо. Джон выделялся среди окружения своим интеллектом и нонконформизмом.

Его решение изучать социальную психологию и последующее участие в создании социальной нейронауки во многом связано с тем, что в юности он побывал на волосок от смерти. По его словам, он ехал на большой скорости по однополосной дороге, как вдруг перед его машиной пронеслась лошадь. Джон резко повернул руль — и потерял управление. За мгновение до аварии в его голове промелькнули не его многочисленные достижения в учебе, а любимые люди. Тогда он понял нечто фундаментальное, что послужило основой для его дальнейших исследований: социальные связи имеют самое большое значение в жизни, и именно они придают ей глубочайший смысл.

Джон впервые прославился в конце 1970-х годов своей работой о силе убеждения. Он изучал, как люди меняют свое мнение или делают выбор при получении новой информации. Вместе со своим лучшим другом Ричардом Петти Джон создал модель вероятности сознательной обработки информации[80], которая знакома каждому, кто когда-либо изучал основы психологии.

Согласно этой концепции, наша психологическая реакция на убеждение может идти по одному из двух путей: по центральному или по периферическому. Центральный путь предполагает целенаправленное обдумывание, взвешивание за и против и обычно приводит к изменениям, которые сохраняются надолго. Периферийный путь более эмоционален, в большей степени подвержен влиянию инстинктов[81], внешних факторов и предубеждений, поэтому меньше вероятность того, что такое убеждение сохранится надолго. Эта модель использовалась для изучения изменения отношения ко всему, что нас окружает, — от рекламы и политических опросов до здравоохранения. И эта теория очень близка к идеям, которые один из друзей Джона, лауреат Нобелевской премии, психолог Дэниель Канеман, популяризирует в своем бестселлере 2011 года «Думай медленно… решай быстро»[82], [83].

Хотя Джон сначала увлекся психологией, он не хотел ограничиваться ею. Он интересовался математикой, медициной, технологиями, физикой и считал, что психология может стать «центральной дисциплиной»[84], объединяющей различные области знаний вокруг общего стремления понять, что значит быть человеком. Когда в 1992 году Джон вместе со своим коллегой и близким другом из штата Огайо Гэри Бернтсоном придумали термин социальная нейронаука, большинство его коллег-психологов сочли это название оксюмороном. Между социальным и биологическим аспектами в психологии лежала пропасть. Джон хотел построить через нее мост, и это было дальновидное решение. Сегодня приставка «нейро-» добавляется почти к каждой научной дисциплине, а социальная нейронаука считается перспективной областью.

Джон любил Огайо и, получив там степень кандидата наук, стал одним из главных деятелей факультета психологии. А еще он любил футбольную команду «Баккейз», и настолько сильно, что это стало отвлекать его. Он говорил, что именно поэтому в 1999 году он уехал из Колумбуса и устроился в Чикагский университет, где не было футбольной команды. Джона пригласили возглавить факультет социальной психологии и создать Центр когнитивной и социальной нейронауки.

Именно в Чикагском университете он начал ту спасательную работу, благодаря которой наиболее известен, — изучение опасностей одиночества. В каждой статье Джон доказывал, что одиночество — это опасное и заразное состояние, которое передается по наследству и угрожает жизни так же, как курение по пачке сигарет в день. Как никто другой на планете, Джон знал, насколько важны социальные связи для физического и психического здоровья каждого человека. Однако, к сожалению, это знание не обеспечило ему счастливой личной жизни. Он был дважды женат и дважды разведен. Джон утверждал, что он хороший партнер в отпуске, но по возвращении к повседневной жизни воссоединяется со своей настоящей любовью — работой. И это всегда было в ущерб взаимоотношениям с людьми.

«ГЛАМУР»

Тот день в Шанхае длился целую вечность: доклады, презентации, интервью, разговоры, записи с перерывами на глоток воды из крошечных бутылочек с банкетных столов. Я выступила с докладом о силе любви, расширяющей сознание. Джон сделал доклад о страшной опасности одиночества. Я хотела поздравить его после выступления, но его окружили поклонники. В тот же вечер я увидела Джона на вечеринке в баре «Гламур» в бывшей Французской концессии. Яркие флуоресцентные лампы конференц-зала сменились светодиодами и приглушенным светом. Я поднялась по лестнице с подсвеченными ступенями в лаундж-зону с огромными окнами, из которых открывался вид на город и реку Хуанпу. В баре было шумно и многолюдно, но имелись и укромные уголки, подходящие для долгой приятной беседы.

Джон сидел за барной стойкой и болтал с организаторами конференции. В какой-то момент ему стало скучно, и он повернулся влево, после чего увидел меня. Он театрально зевнул, намекая на момент нашего знакомства:

— Ты ведь знаешь, что делать, если я засну?

Мы оба рассмеялись. В тот вечер мы рассуждали о многом. И пока мы говорили, я чувствовала, как сжимается, схлопывается пространство между нами. Я заканчивала его фразы. И мой французский акцент, густой, как фондю, который так часто ставил в тупик американцев, совершенно не мешал ему. Он прекрасно меня понимал. Мы произносили «Я тоже!» и «В точку» так часто, что уже становилось неловко. Когда люди, подключенные к аппарату ЭЭГ, сидят рядом друг с другом и беседуют столь гармонично, на энцефалограммах видно, что их мозговые волны синхронизируются[85]. Нейроученые называют это явление вовлечением одного мозга в другой.

В какой-то момент Джон спросил о том, не замужем ли я.

Я покраснела. «Я замужем за работой», — выдала я хорошо заученную фразу. «Я тоже», — ответил Джон.

Затем он рассказал мне о своих проблемах в отношениях, о разводах, о том, сколько боли он причинил тем, кто его любил, несмотря на все свои усилия. Он уточнил, что предпочитает оставаться один: «Не одиноким, но самим по себе». Джон пояснил, что его преданность работе означает, что он не всегда может уделить должное внимание и время близкому человеку. Он не хотел причинять боль тому, кто ему дорог. Он также не хотел неизбежного конфликта, который возникает, когда партнер говорит вам, что нужно меньше работать, что вас ждет выгорание или что пора домой. Его слова отзывались во мне. Наши истории были непохожими, но эти разные пути привели нас в одну и ту же точку, где мы ценили одиночество и личную свободу.

Оглядываясь назад, я не могу поверить, что ни один из нас не осознавал иронии: Джон и я, то есть доктор Одиночество и доктор Любовь, не практиковали то, что проповедовали. Наши исследования, темы которых лежали на противоположных концах спектра, доказывали потребность человека в социальных связях. И все же у нас обоих хватало гордыни думать, что мы можем справиться в одиночку. Были ли мы подобны курящим пульмонологам, которые иррационально думают, что знание о болезни защитит от нее?

Пока мы болтали, наши коллеги один за другим уходили спать. Мы сидели на стульях, повернувшись и наклонившись друг к другу, — очевидные признаки взаимного влечения.

Если бы я тогда задумалась о том, что происходит, то поняла бы, что с позиции нейробиологии я уже влюбилась в Джона. Пока мы общались, дофамин переполнял систему вознаграждения моего мозга, вызывая чувство эйфории. Мой пульс участился. Адреналин расширял капилляры на щеках, заставляя меня краснеть. Уровень норэпинефрина в крови повысился, что заставляло меня возбужденно концентрироваться на нашей беседе и не замечать, как течет время.

— Ого, уже полночь, — заметил Джон. Мы проговорили три часа подряд. Утром у меня был ранний вылет. Мы собрали нескольких оставшихся в зале профессоров и вывалились из бара.

— После вас, — сказал Джон, открывая передо мной дверь. Когда мы вышли на улицу, я по старой привычке посмотрела в ночное небо. Луна сияла прямо над нашими головами, как яркий маяк. Чтобы увидеть ее, нужно было запрокинуть голову на девяносто градусов. Ни разу прежде я не видела такой луны. Джон сделал снимок на айфон. Затем мы пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись по своим номерам.

СМОТРЕТЬСЯ В ЗЕРКАЛЬНЫЕ НЕЙРОНЫ

Почему между нами вспыхнула искра? Теперь я могу дистанцироваться и рассуждать о причинах. Во многом это связано с тем, что у нас было много общего. Оказывается, сходство и точки соприкосновения — это весомый фактор взаимного притяжения. Результаты исследований показывают, что, когда люди занимаются отзеркаливанием, то есть копируют движения друг друга, собеседник кажется им значительно привлекательнее[86].

У нас с Джоном, безусловно, было много общего: мы оба были влюблены в работу; оба были жаворонками и просыпались до рассвета, чтобы многое успеть до начала рабочего дня; у нас были итальянские корни, эгалитарные идеологические взгляды, немного наивное чувство юмора и много других совпадений. Но не только они объясняли нашу связь. Хотя мы только что познакомились, Джон казался мне не посторонним человеком со схожими интересами, а скорее давно потерянным родственником. Я видела в нем часть себя. Мы могли заканчивать фразы и подхватывать мысли друг друга.

С биологической точки зрения в этом есть смысл: когда мы становимся значимыми для другого человека и соединяемся с его личностью на глубоком уровне, мы можем использовать систему зеркальных нейронов (СЗН) мозга, чтобы предвидеть его действия и даже намерения.

Как вы, возможно, помните из первой главы, нейроны — это основные строительные блоки мозга. Однако часть этих нейронов в двигательной системе и в областях, отвечающих за речь и автобиографическое мышление, запускается и когда вы что-то делаете сами, и когда смотрите, как это же действие совершает кто-то другой. Вспомните, какое удовольствие вы получаете, когда наблюдаете за другими людьми, занимающимися вашим любимым видом спорта, или как вы начинаете смеяться, просто видя, как кто-то смеется, даже если вы не слышали шутку. Нейроны, участвующие в этих действиях, запускаются, даже если вы переживаете эти события не непосредственно, а косвенно. Большинство людей думают, что поставить себя на место другого — значит запустить медленный процесс познания, но эмпатическая реакция возникает на клеточном уровне мозга мгновенно.

Зеркальные нейроны были случайно обнаружены в Италии в Пармском университете в начале 1990-х годов[87]. Исследователи под руководством всемирно известного нейрофизиолога профессора Джакомо Риццолатти изучали премоторную кору — область мозга, которая контролирует действия и намерения двигательной системы. Они имплантировали микроэлектроды для регистрации работы одиночных нейронов в премоторную кору макаки и наблюдали за электрической активностью in vivo. Каждый раз, когда обезьяна двигалась, чтобы взять какой-то предмет, аппарат издавал звуковой сигнал.

Однажды команда исследователей Риццолатти давала обезьяне арахис (широко распространенный подход в исследованиях на животных). Внезапно ученые поняли, что каждый раз, когда исследователь брал арахис, чтобы дать его обезьяне, нейроны в ее мозге активировались. Обезьяна стояла неподвижно, но аппарат издавал звуковой сигнал, как будто та брала орех самостоятельно. То же самое происходило, когда исследователь подносил арахис ко рту. Нейроны в мозге обезьяны зеркально отражали действие, которое она видела, в данном случае поедание пищи.

Любопытно, что эти нейроны не только отражали чужие действия, но и, казалось, «чувствовали» и «понимали» намерения и мотивацию, стоящие за действием. Например, когда исследователь подносил арахис не непосредственно ко рту, а задерживал его рядом, зеркальные нейроны не реагировали. Они возбуждались и активировались, только когда ученый намеревался съесть орех. Позже профессор Риццолатти провел вместе со своей командой ряд строгих научных экспериментов, которые подтвердили этот случайный вывод и позволили получить дополнительные данные.

Однажды мне представилась уникальная возможность не только сотрудничать с Риццолатти в исследовании зеркальных нейронов у людей, но и подключить ученого к аппарату ЭЭГ и увидеть его мозг в действии.

Это было в 2007 году, в начале моей карьеры, когда меня попросили возглавить лабораторию ЭЭГ под руководством выдающегося невролога и нейроученого доктора Скотта Графтона. Риццолатти посетил нашу лабораторию, которую незадолго до этого перевезли из Дартмутского колледжа в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре. Установив 128 крошечных, похожих на губки электродов на голове Риццолатти, мы записывали электрическую активность мозга великого ученого, пока он смотрел, как на экране компьютера люди брали в руки обычные предметы (вроде чашки кофе или стакана воды) или двигались с различными намерениями (например, поднимали руку, чтобы взять стакан или поставить его). Результаты были ошеломляющими. Тогда мы впервые обнаружили, что система зеркальных нейронов человека позволяет в мгновение ока распознавать намерения других людей[88]. Мы получили эффекты, которые Риццолатти обнаружил у приматов, в исследованиях методом ЭЭГ у людей. Затем мы воспроизвели их в экспериментах с большей выборкой участников и опубликовали выводы в рецензируемых журналах.

Открытие Риццолатти запустило волну научных исследований во всем мире. Считается, что зеркальные нейроны участвуют во всем: от формирования речи до развития аутизма. Мне стало любопытно: отвечают ли они также за то, что влюбленные так хорошо понимают и предугадывают действия друг друга? Чтобы ответить на этот вопрос, я обратилась (что может показаться нелогичным) не к влюбленным парам, а к соперникам на теннисном корте.

Условия эксперимента на теннисном корте гораздо легче контролировать, чем непредсказуемый ход большинства романтических отношений. Но как и хороший партнер в отношениях, хороший теннисист должен уметь «считывать» своего противника. Как известно поклонникам этого вида спорта, скорость подачи таких профессионалов, как Серена Уильямс, Наоми Осака или Роджер Федерер, может достигать 140 миль в час (около 225 км/ч). При такой скорости мяч достигает ракетки соперника менее чем за четыре десятых секунды. Как профессиональные игроки отбивают мяч, который летит к ним на такой бешеной скорости, и делают это сотни раз за матч?

Это просто распознавание паттернов, пришедшее после тысяч проведенных на корте часов, когда игроки начинают понимать, по какой траектории полетит мяч при определенном повороте бедра или движении запястья? Или есть что-то еще, что помогает спортсменам поставить себя на место соперника в критический момент? В 2013 году на Открытом чемпионате США по теннису Джон Макинрой сказал: «Если и есть что-то, чего не хочется видеть на теннисном корте, так это предсказуемость». Однако чтобы иметь хоть малейший шанс на победу, профессиональные игроки вынуждены предсказывать действия своих соперников тысячи раз в течение матча. Какая суперсила позволяет им это делать?

Чтобы разобраться, я пригласила опытных теннисистов для участия в исследовании[89]. Находясь в аппарате фМРТ, они смотрели видеоролики теннисных подач; видео обрывались в момент контакта игрока с мячом. Затем они должны были предсказать, куда попадет мяч. Будучи сама игроком в теннис, я не удивилась тому, что, в отличие от новичков, опытные спортсмены поразительно точно угадывали место приземления мяча. Но меня поразило, что просмотр этих видео активировал СЗН, как если бы участники сами выполняли подачу. Затем я показала той же группе игроков другие видеозаписи. На них тоже был теннисист, подающий мяч. Но было и важное отличие. Герой видеоролика не знал, куда направлять удар, вплоть до момента удара. Только когда мяч оказывался в воздухе, стоявший рядом научный ассистент давал указание: либо бить в центр корта, либо целиться в дальний угол поля подачи.

Это означало, что по языку тела подающего нельзя было определить, где приземлится мяч. В этот момент подающий двигался как исследователь в лаборатории профессора Риццолатти, когда тот стоял с арахисом в руке и не собирался его есть. И в этом случае область СЗН оставалась темной. Это означало, что зеркальные нейроны срабатывали только тогда, когда наблюдатель видел намерение в чужих действиях.

Похоже, что СЗН была подсознательным механизмом, с помощью которого профессиональные игроки могли предсказать, где приземлится мяч, однако не всегда надежным. Если участники эксперимента задумывались, размышляли или пытались логически обосновать свое первоначальное рефлекторное суждение, их догадки были не точнее, чем предположения новичков. Следовательно, для того чтобы выиграть матч, теннисист должен доверять своему мозгу и чутью и знать, что он биологически настроен понимать своего соперника. Я подозревала, что это относится и к счастливым парам и что проблемы в отношениях часто появляются из-за того, что мы мешаем нашей естественной способности считывать мысли друг друга и устанавливать связь.

НОВАЯ СВЯЗЬ

Через несколько дней после научной конференции в Китае я вернулась в свою лабораторию в Женеве. Был холодный январский день. Снег засыпал платаны, росшие вокруг озера. Зимние каникулы только что закончились, студенты вяло возвращались к учебе, и мои исследования словно впали в спячку. Я ждала электронных писем — ответов на заявки на гранты. Наступил 2011 год, который был очень похож на предыдущий. Мне было тридцать шесть, и скоро должно было исполниться тридцать семь. Помню ощущение мурашек на коже.

Я создала черновик нового письма. Я хотела написать Джону, но не знала, как к нему обратиться.

«Уважаемый профессор Качиоппо…» Нет, слишком формально. «Привет, партнер…» Слишком фривольно. «Помнишь меня?..» Слишком жалко.

Я вздохнула и написала: «Привет, Джон». Дальше слова сложились сами собой: «Это может показаться странным, но помнишь фотографию, которую ты сделал в последний вечер в Шанхае? Я вспоминала тот вечер. Было бы здорово получить копию этой фотографии, если она еще сохранилась…»

Многоточие. Три точки в конце заменяют тысячи слов.

Я начинала осознавать, что наше знакомство в Шанхае что-то значило для меня, и размышляла, было ли ему тоже не все равно. Возможно, он общался с кучей разных людей, и та химия, столь редкая для меня, была для него обычным делом, а мой образ уже затерялся в калейдоскопе лиц его коллег.

Через час он прислал фото и небольшой постскриптум о том, что готовится прочитать лекцию в одном из театров Чикаго перед постановкой пьесы «Софокл» и пытается понять, как связать ее с нейронаукой. Я знала пьесу и написала ему пару строк из нее. Он быстро ответил: «Она не только красива, но и умна».

Итак, теперь мы флиртовали. Переписка разрасталась, и вскоре мы общались по телефону и скайпу почти круглосуточно. Казалось, что разговор, начатый в Шанхае, никогда не прекращался. Мы рассуждали о наших общих целях в жизни, о том, как мы любим проводить дни, о последних научных открытиях и обязательных для прочтения публикациях в журналах.

Поскольку между нами в буквальном смысле лежал океан, перспектива второго свидания была смутной. Но где-то всегда проводилась очередная научная конференция. Ближайшая была в Утрехте, в Нидерландах. Я прилетела туда на неделю. Мы съездили в Амстердам на экскурсию, долго бродили вдоль каналов, а по дороге в художественный музей на заднем сиденье такси наши руки случайно соприкоснулись. С этого момента мы редко когда не держались за руки.

После следующей конференции в Чили мы полетели на маленьком самолете в Ушуайю в Патагонии, самый южный город в мире, и шутили, что следуем друг за другом на край света. Мы не рассказывали коллегам о нашем зарождающемся романе: на тот момент это было только между нами. Мы тайком выбирались из конференц-залов на романтические ужины. Утром задерживались в зале ожидания аэропорта, с ужасом ожидая объявления о посадке, до которого всегда было так мало времени.

Разговоры об отношениях на расстоянии между двумя нейроучеными, изучающими отношения, напоминали парный танец. Мы понимали намерения и подтексты каждого нашего шага как формирующейся пары и все биологические и психологические эффекты наших действий. Мы знали, что когда мы устанавливаем зрительный контакт, то активируем систему зеркальных нейронов, когда мы обнимаемся, у нас выделяется окситоцин, а когда перечисляем наши сходства, мы фактически оцениваем совпадение наших личностей, то, насколько партнеры ощущают себя единым целым. И все же ничто из этого не умаляло нашего восторга друг от друга и не заставляло нас чувствовать стеснение или неловкость.

Через несколько месяцев я позвонила маме, чтобы рассказать ей о Джоне. Она так долго ждала, что я найду кого-то, а я потратила столько времени, чтобы доказать невозможность этой идеи. Я думала, что выбрала жизнь без любви, потому что хотела посвятить себя науке. Но как только я встретила Джона, я поняла, что у меня есть не только способность, но и потребность любить. Та самая потребность, которую я видела у своих испытуемых, но никогда не ощущала в себе. Как только мама взяла трубку, я вывалила на нее всю правду. Я поняла, что откладывала поиск партнера, так как думала, что мне придется менять себя, чтобы соответствовать другому человеку. «Мам, — сказала я срывающимся голосом, — кажется, я наконец нашла того, кто любит меня такой, какая я есть».

Глава 6. Когда мозг ставит лайк

Но любили мы больше, чем любят в любви.

Эдгар Аллан По

В первую очередь я полюбила Джона за его ум. И все же я не могла отрицать, что находила его привлекательным и внешне: мне нравились его умные глаза, широкая улыбка, манера двигаться, прекрасная физическая форма. Это заставляет меня задуматься: если бы Джон был точно таким же внутри, но менее привлекательным для меня снаружи, сошлись бы мы или нет? Когда я романтически настроена, я отвечаю: «Да, конечно, мы могли бы жить, как однажды выразился Э. Э. Каммингс, „одной только любовью, даже если звезды отвернулись“». Но когда я рассуждаю с научной точки зрения, то задумываюсь над тем, какую именно роль играет физическое влечение в формировании длительных любовных отношений. Возможна ли такая страстная связь, которая разжигает пожар любви, при отсутствии или недостатке физического влечения между партнерами? Может ли любовь существовать без желания?

Поэты, барды и философы задавали эти вопросы испокон веков, но четких ответов на них до сих пор нет. Во многом эта путаница связана с тем, как мы определяем любовь. Если вы когда-нибудь испытывали сильную и страстную любовь к человеку, которого считаете интеллектуально и физически привлекательным, вы знаете, что от этих чувств нелегко избавиться. И наоборот, если вы когда-нибудь влюблялись в друга, то знаете, что можно влюбиться в кого-то, но не хотеть спать с ним. Вы можете увлечься им в своем разуме, крутить навязчивые мысли и чувствовать прилив радости, получив от него сообщение, но мысль о физической близости при этом не приходит в голову. Именно так строятся близкие отношения у той небольшой доли населения (около 1%, согласно последним исследованиям), которая относится к асексуалам[90].

Еще в 1960-х годах психолог Дороти Теннов опросила пятьсот человек на предмет их любовных предпочтений[91]. Около 53% женщин и 79% мужчин подтвердили, что в какой-то период жизни они сближались с людьми, не чувствуя «и намека на любовь». Кроме того, большинство женщин (61%) и значительно меньшее число мужчин (35%) сказали, что могут влюбляться, не испытывая при этом физического желания. Эти цифры могут показаться удивительными.

Сегодня нам не нужно искать доказательства того, что похоть может существовать без любви. Но как насчет существования любви без вожделения? Может ли настоящая любовь быть платонической?

Когда в 2009 году Американская ассоциация пенсионеров провела опрос в репрезентативной выборке из двух с лишним тысяч взрослых американцев об их взглядах на любовь и отношения[92], выяснилось, что 76% респондентов старше восемнадцати считают, что настоящая любовь может существовать при отсутствии «бурной/активной» физической близости. Интересно, что согласных с этим утверждением женщин было ненамного больше, чем мужчин: 80 и 71% соответственно. В истории тоже есть немало примеров, доказывающих, что такой тип отношений возможен.

Возьмем, к примеру, Вирджинию и Леонарда Вулф. Они были близки во всех отношениях, кроме физического. Для Вирджинии романтическое счастье означало «все: любовь, детей, приключения, близость, работу»[93]. Леонард мог дать ей почти все из этого списка. Он был верным спутником, другом, соратником, наставником и источником поддержки во время творческих и эмоциональных кризисов. Но он не был для нее сексуальным партнером. Еще во время конфетно-букетного периода она написала ему письмо, где призналась в своих чувствах: «От любви к тебе и желания, чтобы ты всегда был со мной и знал обо мне все, меня порой бросает в крайнюю степень дикости и отстраненности. Иногда я думаю, что если бы я вышла за тебя замуж, то могла бы иметь все, а потом… Неужели сексуальная сторона разлучит нас? Как я жестоко сказала тебе на днях, я не чувствую к тебе физического влечения»[94].

Они все равно поженились, и в течение трех десятилетий Леонард поддерживал свою жену всем, чем мог. Когда Вирджиния покончила с собой в возрасте 59 лет, она оставила ему записку со словами: «Ты подарил мне величайшее счастье. Не думаю, что кто-то мог бы быть счастливее, чем мы»[95]. Что это, если не романтическая любовь? И все же кто станет отрицать, что супруги Вулф были лишены того, что для большинства пар является необходимым компонентом длительных и полноценных отношений?

Это возвращает нас к сложностям терминологии. Если определять романтическую любовь широко, с учетом ее многообразных форм, как просто глубокую привязанность, то, конечно, можно любить человека, не испытывая к нему физического влечения. Но если сформулировать определение любви на основе ее уникальной нейробиологической сути, то становится ясно, что физическое желание — это не случайное дополнение к любовным отношениям, а их неотъемлемый компонент. И оно, как я расскажу позже, не обязательно связано с сексом, но оно должно быть физическим. Я имею в виду, что оно должно затрагивать не только разум, но и тело.

ЗАНЯТИЯ ЛЮБОВЬЮ

Когда объединяются желание и любовь, физический контакт становится занятием любовью. Первый представляется более связанным с телом, более эгоистичным и направленным на удовлетворение своих биологических желаний и потребностей. Он скорее о настоящем, нежели о будущем. Занятия любовью же — не столько про тело, сколько про разум или сердце и душу, не столько про отдельную личность, сколько про отношения, не столько про меня, сколько про нас. Когда партнеры занимаются любовью, они целенаправленно сливаются воедино, мысленно и физически передавая друг другу то, что не могут выразить словами, делятся, решают разногласия, воплощают в жизнь гармонию, идиллию и связь, которые так нужны в союзе.

Однако на нейробиологическом уровне чем больше вы задумываетесь о разнице между любовью и желанием, тем более размытой она становится. Подумайте о человеке, который для вас очень привлекателен внешне. Как бы вы ни считали, что это лишь физическое влечение, с каждым (реальным или воображаемым) прикосновением и поцелуем мозг усложняет ситуацию. Удовольствие, которое вы испытываете, возникает из-за того, что в период влюбленности ваш организм наполняют все те же нейрохимические вещества, такие как дофамин и окситоцин. Это одна из причин, по которой мы иногда привязываемся к тем, с кем у нас когда-то был просто «секс по дружбе».

Физическая близость не только помогает установить эмоциональную связь с партнером, но и позволяет ощутить значимость физического тела и постичь то, что литературовед Джозеф Кэмпбелл называл «счастьем ощущать себя живым»[96], — то, что, по его мнению, большинство из нас на самом деле ищет в жизни, а не какое-то смутное чувство «смысла». Цель, по его словам, состоит в том, чтобы «жизнь на физическом уровне была в резонансе с внутренней сущностью и реальностью».

Мы испытываем желания и реагируем на них еще до того, как осознаём происходящее. Допустим, солнечным днем вы гуляете в парке со своим партнером, держась за руки. Вдруг вам навстречу бежит красивая девушка, и взгляд вашего партнера, как магнитом, притягивается к ее телу. Во многих случаях ваш партнер даже не заметит, что пялится на кого-то, пока вы не укажете на это, как правило с раздражением. «Что не так?!» — непонимающе спросит он.

Мы редко осознаем, насколько часто наш взгляд, наше внимание автоматически и неосознанно направляется на кого-либо из природного интереса. Мы с моей исследовательской группой проводили эксперименты, в которых отслеживали движения глаз участников[97]. Согласно результатам, когда мужчинам и женщинам показывают фотографию человека, которого они считают физически привлекательным, их взгляд неизбежно падает на торс этого человека (даже в одежде). Но когда они смотрели на человека, в которого, по их словам, теоретически могли бы влюбиться, их взгляд был направлен на лицо. И чем сильнее была потенциальная связь, тем больше была вероятность того, что они смотрели на глаза человека. Из предыдущих исследований мы знали, что зрительный контакт — один из самых надежных маркеров любви между парами, но это исследование показало, что люди визуально больше сконцентрированы на лице человека (а не на теле), когда думают о любви.

Может быть, это отчасти то, что мы называем любовью с первого взгляда? Когда чье-то лицо притягивает наш взгляд, как меня привлекло лицо Джона в Шанхае, это сигнализирует о том, что данный человек может стать для нас особенным. Важность зрительного контакта в любовных отношениях была косвенно подтверждена в 2020 году, когда группа исследователей из Йельской школы медицины доказала, что прямой зрительный контакт мгновенно активизирует основную «любовную» область мозга — угловую извилину[98]. В этом исследовании тридцать здоровых взрослых (пятнадцать пар) сидели за столом друг напротив друга. Каждого участника просили смотреть на своего партнера в течение девяноста секунд (с пятнадцатисекундными перерывами через каждые пятнадцать секунд). Полученные результаты свидетельствуют о том, что взгляд глаза в глаза повышает активность в нейронных цепях, играющих ключевую роль в любви.

РАСПУТЫВАНИЕ ЛЮБВИ И ВОЖДЕЛЕНИЯ

В 1969 году две выдающиеся женщины — социальные психологи Эллен Бершайд из Висконсинского университета и Элейн Хэтфилд из Гавайского университета — проложили путь к изучению тайн любви и вожделения, написав знаковую книгу «Межличностное притяжение»[99]. В последующие десятилетия они провели тщательные описательные и экспериментальные исследования, которые заложили основу для наших сегодняшних знаний о психологии межличностных отношений[100] и ее культурной эволюции во всем мире[101]. По мнению Хэтфилд и Бершайд, любовь и вожделение могут существовать как вместе, так и по отдельности[102]. Физическое влечение, как объясняют они, чаще всего тесно связано с чувством влюбленности, а не любви к партнеру[103].

Еще одна значимая фигура в области науки о вожделении и любви — биологический антрополог из Ратгерского университета и автор книг о самопомощи Хелен Фишер. Ее тщательная работа на основе данных опросов и исследований методом фМРТ привела к созданию новаторской теории, согласно которой любовь и вожделение можно рассматривать как разные явления, задействующие различные системы мозга[104].

Первая система мозга генерирует сексуальное влечение, которое активизирует примитивные отделы мозга и заставляет людей испытывать желание и искать партнеров. Вторая система мозга, согласно ее теории, заставляет нас концентрировать внимание на одном человеке за раз и порождает увлеченность, которая на уровне тела и мозга очень похожа на опыт приема наркотика, вызывающего зависимость. Третья система отвечает за привязанность и обеспечивает «глубокое чувство спокойствия и преданности другому человеку», что позволяет нам «терпеть» партнера в течение длительного времени. Это похоже на связь, которая возникает с лучшим другом, товарищем или напарником в команде.

Когда несколько лет назад мы с Джоном случайно столкнулись с Хелен Фишер в коридоре по пути на научное мероприятие, мы были рады наконец познакомиться с ней лично, учитывая наши общие исследовательские интересы в области науки о любви. Хотя у нас разный опыт и разные специальности, я согласна с ней в том, что между этими системами мозга часто возникают очень сложные взаимодействия, особенно когда речь идет о страстной любви.

Результаты все большего числа нейронаучных исследований показывают, что страстную любовь и вожделение может порождать единая сеть в мозге, которая задействует не только базовые инстинкты вроде влечения или тяги, имеющиеся у всех приматов, но и сложную когнитивную энергию в отделах мозга, присущих только человеку. При более глубоком взгляде на мозг становится очевидно, что страстная любовь и похоть, которые часто рассматриваются как противоположные или конкурирующие силы, на самом деле могут сотрудничать. Они существуют в неразрывном единстве, и понимание того, как и когда они взаимодействуют, может помочь сблизиться с партнером. Вместе они могут укрепить нашу связь с близким человеком. Когда я просканировала мозг двадцати девяти женщин с высокими показателями по шкале оценки страстной любви, а затем задала им ряд вопросов, я обнаружила, что чем выше женщины оценивали эмоциональную близость со своим партнером, тем больше они были удовлетворены физическим аспектом отношений. Также у этих женщин наблюдалась самая высокая активность отдела мозга, называемого островковой долей. Меня заинтересовало, почему так происходит.

Когда-то островковая доля была известна под красноречивым названием «остров Рейля» — в честь немецкого анатома Иоганна Христиана Рейля, открывшего ее двести лет назад. Эта область расположена глубоко внутри коры головного мозга, в ямке, отделяющей лобную долю от височной. Островковая доля играет ключевую роль в самосознании[105] и реагирует на множество различных стимулов: боль, зависимость, музыку, вкусную пищу. Именно эта часть мозга помогает нам понять, чего мы хотим, будь то сэндвич, молочный коктейль или массаж.

Нейроученые предполагают, что причина активации островковой доли столь разнообразными стимулами заключается в том, что одна из ее важных функций (помимо регулирования иммунной системы и гомеостаза) — помочь нам осмыслять и ценить телесный опыт. Однако когда я изучила всю существующую литературу и провела углубленный статистический анализ на основе 20 исследований и 429 участников, я обнаружила, что желание активирует не всю островковую долю, а конкретную изолированную область — заднюю островковую долю[106]. Напротив, чувство любви задействует переднюю островковую долю. Сюжет закручивался!

Это соотношение задней и передней частей согласуется с общей закономерностью устройства мозга. Задние области, как правило, вовлечены в текущие, конкретные ощущения, чувства и реакции, а передние — в относительно абстрактные мысли или интроспективное осознание, то есть они определяют, что мы думаем о том, что чувствуем.

В других визуализационных исследованиях была выявлена еще одна зона, аналогичным образом реагирующая на любовь и желание, — полосатое тело. Это подкорковая область, которая участвует в обработке вознаграждения. Вентральная, или нижняя, часть полосатого тела, возбуждающаяся в ответ на приятные действия, такие как нежное прикосновение и прием пищи, интенсивно активировалась при возникновении желания. Однако его дорсальная часть, которая определяет ожидаемую ценность вознаграждения, в большей степени активировалась чувством любви[107].

То в одной, то в другой научной работе мы находили выводы, что любовь и физическое влечение активируют взаимодополняющие части одних и тех же отделов мозга. Это лишь подтверждало, что они не обязательно являются противоположностями, но одно может вырастать из другого. Любовь по своей сути — абстрактное представление системы вознаграждения и висцеральных ощущений, которые характеризуют желание. Другими словами, желание — это давленый виноград, а любовь — приготовленный из него эликсир, заботливо созданный и выдержанный в течение времени.

ТАНГО ДЛЯ ДВОИХ

Один из методов, используемых неврологами для проверки своих теорий, заключается в поиске людей с повреждениями в определенных отделах мозга, возникших в результате заболевания, инсульта или травмы. Такие неврологические исследования предоставляют редкую возможность изучать не корреляцию, а причинно-следственную связь между функционированием мозга и поведением.

С самого начала своей карьеры я занималась именно такими исследованиями в попытке совершить научный прорыв. И в 2013 году я подключила свои связи среди нейроученых и нашла пациента с поражением островковой доли, чтобы лучше понять ее роль в любви. Я созвонилась с докторами Факундо Манесом и Бласом Куто из Института когнитивной неврологии в Буэнос-Айресе, у которых был подходящий пациент, чтобы раскрыть эту тайну.

Назовем этого пациента Р. Это был мужчина сорока восьми лет, который в целом был здоров, если не считать недавнего небольшого инсульта, поразившего переднюю островковую долю[108]. Если результаты нашего предыдущего метаанализа исследований любви методом фМРТ были верны, то повреждение передней островковой доли теоретически должно было препятствовать Р. формировать и поддерживать любовные связи.

Р. обратился к неврологу с типичными постинсультными симптомами, но, к счастью, большинство из них — головная боль, паралич лицевого нерва, нарушения речи — были временными. Когда мы с коллегами познакомились с ним, у него уже не было ни депрессии, ни сильной тревоги. Инсульт не повлиял на его общий интеллект, и его социальный интеллект, казалось, тоже остался неизменным. Тесты показали, что он мог легко распознавать базовые эмоции и чувствовать эмпатию, сопереживая страданиям другого человека.

Мы провели эксперимент, чтобы определить, не вызвал ли инсульт снижения способности любить. Мы также набрали контрольную группу из семи здоровых мужчин, которые были схожи с Р. по возрасту и другим демографическим характеристикам. Затем мы показали Р. и членам контрольной группы несколько фотографий красиво одетых женщин, которые можно увидеть в приложениях для знакомств. После просмотра каждой фотографии испытуемые делали выбор: считали ли они женщину просто привлекательной или могли представить ее своей возлюбленной.

Р. не отличался от контрольной группы по числу потенциальных возлюбленных. Но интересно, что на принятие этих решений у Р. уходило гораздо больше времени, чем у мужчин из контрольной группы. Однако когда речь шла о физической привлекательности, Р. принимал решение так же быстро, как и члены контрольной группы.

Пациент не заметил у себя снижения способности любить, но, возможно, его жена заметила? Через некоторое время после инсульта Р. расстался с ней. Как это часто бывает при разрыве, причин было много, но я задумалась: не сыграло ли повреждение островковой доли — основы любовной системы мозга — какую-то роль в распаде его брака?

УРОКИ ИЗ ЛАБОРАТОРИИ

Пока нейроученые продолжают изучать истоки любви и желания в мозге, вы можете задаться вопросом о том, как эти исследования можно применить к вашим отношениям. В большинстве стран подавляющее большинство людей (от 78 до 99%) считают идеальными отношениями «верность одному партнеру в браке»[109]. К сожалению, многие пары, находящиеся в длительных отношениях, сталкиваются с проблемами сексуального характера. С возрастом партнеры могут утратить страсть, которая изначально притянула их друг к другу. Исследования показывают, что иногда с течением времени, особенно при наличии детей, физическая близость в паре случается все реже. И это удивительно распространенная проблема. Среди американцев 43% женщин и 31% мужчин испытывали те или иные трудности с физической близостью в браке. У трети американского населения сексуальное желание либо недостаточно, либо полностью отсутствует[110]. По имеющимся данным, это значительно повышает риск разрыва отношений.

Несмотря на распространенность этих проблем в длительных отношениях, пары часто устанавливают для себя чрезмерно высокую планку. Большинство пар считают физическую близость очень важной в отношениях, а здоровая сексуальная жизнь, по мнению социологов Синикки Эллиотт и Дебры Умберсен, является признаком «супружеского счастья»[111]. Это означает, что большинство людей, состоящих в отношениях, считают любовь без желания не совсем полноценной. Результаты нейробиологических исследований подтверждают это мнение, поскольку островковая доля является важной частью любовной системы мозга, а для ее полноценного функционирования необходима не только глубокая эмоциональная и когнитивная связь, но и физическое желание.

Мне стало интересно: можно ли компенсировать недостаток любовной химии другими, несексуальными способами активизации задней островковой доли? Я не говорю о такой передовой методике, как глубокая стимуляция мозга, которая, по крайней мере на сегодня, лучше всего подходит для клинических исследований. Вместо этого можно «взломать» мозг поведенческими методиками. Задняя островковая доля активируется также при приеме пищи. Этот отдел мозга отвечает за осознание, восприятие, распознавание и запоминание вкуса. Так что если вам трудно возродить сексуальную связь с партнером, почему бы не попытать счастья на кухне? Попробуйте вместе создавать новые рецепты, готовить или есть вкусную еду, даже если это просто вегетарианский бургер и салат. Сосредоточьтесь на новизне вкуса, чувственности этого совместного опыта, и пусть ваш мозг, активируя островковую долю, сотворит волшебство.

Помимо вкусового восприятия, задняя островковая доля, подобно радару, улавливает множество телесных ощущений. Нежные прикосновения, объятия или совместное вдыхание приятных ароматов тоже могут активировать этот отдел. И как подчеркивает шведский нейроученый Индия Моррисон, расположение задней островковой доли в сети мозга, отвечающей за уменьшение стресса, позволяет предположить, что такие приятные ощущения будут оказывать успокаивающее и «заземляющее» действие на вас и вашего партнера[112].

Есть множество других видов деятельности, при которых активируется эта часть островковой доли: совместные прогулки, бег, танцы. Исследования показали, что пары, танцующие вместе, чаще бывают счастливы. Совместная физическая активность не только подарит вам приятные телесные ощущения, которые формируются в островковой доле, но и поможет уменьшить стресс и повысить удовлетворенность отношениями. Урок, который следует вынести из этой главы, заключается в том, что отношения с партнером значительно укрепляются за счет когнитивной и телесной обратной связи. К счастью, когда дело касается островковой доли, есть далеко не один способ пробудить свои чувства.

Глава 7. У нас всегда будет наш Париж

Как часто из-за приготовлений — дурацких приготовлений — мы лишаем себя радости!

Джейн Остин

Когда я проснулась утром 28 сентября 2011 года, я понятия не имела, что это будет день моей свадьбы. Джона пригласили на мероприятие фонда Макартуров в Париже — международную встречу двенадцати ученых разных специальностей, занимающихся изучением старения. В состав группы вошли ведущие мировые эксперты в области общественного здравоохранения и психологи. Среди прочего Джон приехал обсудить, как пожилые люди могут защититься от опасностей одиночества. У нас уже несколько месяцев были отношения на расстоянии, и нам хорошо удавалось совмещать работу и удовольствие.

Я приехала в Париж накануне днем на скоростном поезде из Женевы. Пока поезд мчался через горы Юра и виноградники Бургундии, я пыталась поработать на ноутбуке, но предвкушение свидания путало мои мысли. Провести несколько недель порознь было нелегко, но почему говорят, что разлука укрепляет чувства? Это не просто красивая фраза — это наука.

В одном исследовании 2013 года было установлено, что люди, у которых были отношения на расстоянии и в чьем распоряжении были только текстовые сообщения, телефон и видеочат, более содержательно взаимодействовали друг с другом по сравнению с парами, которые каждый день встречались в реале[113]. Как ни парадоксально, расстояние приводило к более глубокой связи между партнерами. Факт, что разлука может освежить отношения, подтвержден у многих социальных видов, даже у слонов, которые более изобретательно приветствуют друг друга после длительного расставания[114].

Отчасти это объясняется врожденной тягой социального мозга к новизне. Расстояние позволяет не воспринимать партнера как данность и напоминает о том, чего нам больше всего не хватает во второй половинке. Неудивительно, что горечь расставания сладка, а воссоединение приятно до боли.

Весь день Джон дискутировал с коллегами о тонкостях методологии и ценности того или иного вмешательства. Но когда над городом любви засияли звезды, он поспешил удалиться, чтобы прогуляться со мной вдоль Сены. Заприметив друг друга, мы ускорили шаг и бросились друг другу в объятия.

Хотя у нас не было брони, нам удалось сесть за небольшой столик в романтическом старинном ресторане «Тур д’Аржан» у реки. Оттуда открывался вид на заднюю сторону собора Нотр-Дам с кружевными контрфорсами, парящими в янтарном свете. Застегнутый на все пуговицы официант в костюме-тройке выглядел озадаченным, когда Джон отказался от стандартного дегустационного меню, которое подразумевало бесчисленные блюда и частое прерывание нашей беседы. Вместо этого он заказал прессованную утку на двоих и два бокала шампанского. «Дело не в шеф-поваре, — сказал он. — Сегодня дело в нас».

На следующий день я работала над научной статьей в гостиничном номере. Тот день был особенным уже потому, что 28 сентября был днем рождения моей бабули, и я с тоской думала о ней и хотела, чтобы она была жива и познакомилась с Джоном, который теперь официально был моим женихом. Ей бы понравилось, как он сделал предложение, встав на одно колено. И ей бы особенно понравилось, что, после того как я сказала да, он настоял на том, чтобы позвонить моему отцу и «попросить моей руки». Мои родители плакали от радости. Они знали, что Джон будет любить меня так же, как они всегда любили друг друга.

Мы были так счастливы обручиться, что совсем забыли о такой мелочи, как планирование свадьбы. Мы подумали, что доберемся до этого рано или поздно, а пока у нас было слишком много работы.

В тот день в Париже Джон вышел из отеля пораньше, чтобы встретиться с другими участниками конференции. После длинной утренней сессии он отдыхал со своей хорошей знакомой, стэнфордским психологом Лаурой Карстенсен. Последний раз они виделись месяц назад в чикагском аэропорту О’Хара, когда Джон направлялся на конференцию в Европе (и очередное свидание со мной), но из-за сильной метели его рейс задержали.

— Посмотри на это с другой стороны, — сказала ему Лаура. — Если рейс отменят, тебе не нужно будет выступать.

Джон мгновенно посерьезнел:

— Нет, у меня там важная встреча кое с кем.

Он начал рассказывать Лауре обо мне, о том, как мы влюбились друг в друга после случайного знакомства в Шанхае и как ему необходимо попасть на тот рейс. Лаура знала о двух рухнувших браках Джона. Ее поразило, что он говорил обо мне так, словно я была его последним шансом на любовь. Он сказал, что на этот раз хочет, чтобы все было правильно.

Теперь, в Париже, Лаура хотела узнать новости:

— Как у тебя со Стефани?

Смущенная улыбка.

— Мы собираемся пожениться.

— Ого, Джон, как быстро! Мои поздравления! Я так рада за вас. Когда день икс?

Он на мгновение растерялся.

— Я не уверен, что мы будем устраивать классическую свадьбу. Мы со Стеф оба очень заняты. Возможно, просто сходим в чикагский ЗАГС во время обеденного перерыва.

— Знаешь, я могла бы поженить вас прямо сейчас.

Лаура только что была рукоположена, чтобы зарегистрировать брак одного из своих аспирантов[115]. Как она сказала мне позже, ее предложение было лишь шуткой, «без намека на серьезность», но Джон, похоже, этого не понял.

— Ты имеешь в виду, например, сегодня? Стеф сейчас здесь, в Париже, со мной. Это неплохая идея!

Он схватил телефон и начал печатать мне сообщение: «ХОЧЕШЬ ВЫЙТИ ЗАМУЖ СЕГОДНЯ ПОСЛЕ РАБОТЫ?»

— Джон, подожди, что ты делаешь?! — воскликнула Лаура. — Ты с ума сошел? Такие вещи нужно планировать.

Но Джон уже не слушал ее. Конференция вот-вот должна была возобновиться. Лаура только покачала головой и пробормотала себе под нос:

— Джон, ты не знаешь женщин.

Он расплылся в дьявольской улыбке:

— Это ты не знаешь Стеф.

Хотела ли я выйти замуж в тот же день? Когда у меня на дисплее появилось это сообщение, я дважды прочла его, не веря своим глазам. Ответ занял у меня пару секунд: «Конечно».

И я выбежала из номера за белым платьем.

ИГНОРИРОВАНИЕ ЛОБНОЙ ДОЛИ

Вот так неожиданно Джон одним нажатием кнопки сделал нашу свадьбу особенной и уникальной. Конечно, не всем подойдет настолько спонтанная церемония, но я предлагаю вам задуматься о том, какую роль в любви могут играть непредсказуемые события, и о том, насколько благотворна для отношений доля импровизации.

Очень многое в нашем социальном опыте, особенно в романтических отношениях, связано с ожиданиями. Часто у нас в голове задолго до знакомства уже есть образ будущего супруга или супруги. Обычно мы называем это типажом или идеалом. Еще мы заранее представляем себе идеальное первое свидание: прогулка у озера, поход в лес, романтический ужин в ресторане. Когда дело касается свадьбы — возможности не только публично признаться в любви, но и продемонстрировать свой хороший вкус и социальные связи, — мы загодя представляем, как она должна пройти. И что, возможно, еще более важно, мы изначально знаем, какой она быть не должна.

Если эти ожидания ведут к истинному счастью, то это хорошо и правильно. Но я убеждена, что во многих случаях такие планы могут стать ловушкой для разума и заставят нас стремиться к предопределенному образу счастья, которого мы можем никогда не достичь или которое в итоге обернется своей противоположностью.

К примеру, вот одно из исследований, подтверждающих этот тезис. Психолог из Йельского университета Робб Ратледж и его коллеги провели эксперимент, участников которого попросили спрогнозировать свой выигрыш в игре, по результатам которой они получили небольшое финансовое вознаграждение[116]. Согласно данным исследования, уровень испытываемого счастья участников зависел не от размера выигрыша, а от разницы между их ожиданиями и результатом. Если участник не рассчитывал на выигрыш и в итоге получал пусть даже мизерную сумму, он был счастлив.

Если применить эту формулу ожидания к любовным отношениям, то можно сделать вывод, что чем больше мы любим, не ожидая ничего взамен, тем выше наши шансы на счастье. Это соответствует значительному количеству исследований, показывающих, что реалистичные ожидания приводят к большей удовлетворенности отношениями. Однако необходимость изменить ожидания не означает, что их нужно снизить. Речь скорее о том, чтобы избавиться от социального давления, которое часто заставляет нас стремиться к нереалистичным целям, не осознавая, чего мы на самом деле хотим, а без чего можем обойтись.

Важно, что отказ от ожиданий должен ощущаться не как жертва, а как акт щедрости или веры в отношения. В противном случае вам будет казаться, что вы отказываетесь от чего-то важного ради партнера, а это вызовет обиду или злость и будет иметь крайне неприятные последствия. В ходе одного исследования, проведенного в Нидерландах, выяснили, что, хотя люди очень ценят, когда их партнер идет ради них на жертвы, когда они начинают ожидать таких жертв, они испытывают гораздо меньше благодарности и уже не воспринимают действия партнера в таком же позитивном ключе[117]. Этот вывод согласуется с теорией, которой я давно придерживаюсь: ожидания убивают благодарность. Нам свойственно в той или иной степени ожидать от партнера помощи, поддержки и жертв, но прелесть нашего эволюционировавшего мозга в том, что мы способны контролировать эти чаяния и можем намеренно ожидать от партнера меньше и больше давать взамен. В следующий раз, когда вы запланируете романтический ужин с партнером, а он будет чувствовать себя овощем после целого дня телефонных переговоров, спросите себя, что важнее: придерживаться сценария, по которому этот ужин должен состояться, или передвинуть его на другой день ради вас и вашего партнера? Вы можете обнаружить, что просто съесть вместе яблочный пирог или завернуться в теплый плед и устроиться на заднем дворе понаблюдать за звездами гораздо романтичнее, чем любой тщательно спланированный вечер.

Ожидания не только усложняют отношения, но и мешают их создавать. Что, если вы встретите «того самого», но не узнаете его, потому что по-другому представляли себе человека, с которым готовы вступить в брак? А может, вы слишком долго находитесь в нездоровых или абьюзивных отношениях, потому что считаете, что вы и ваш партнер должны идеально подходить друг другу и в теории ваш партнер отвечает всем вашим требованиям? Иногда поиск идеального партнера может заставить человека пойти на многое. Так было с Линдой Вулф из Индианы, которая выходила замуж двадцать три раза, благодаря чему оказалась в Книге рекордов Гиннесса, но так и не нашла своего прекрасного принца. Незадолго до своей смерти в 2009 году она сказала, что все еще не теряет надежды, что появится номер двадцать четыре, который исполнит ее мечты.

Эти мечты, надежды, ожидания и сценарии, которые мы пишем для своего будущего и которые снова и снова проигрываются в нашем сознании, управляются (частично) префронтальной корой головного мозга (ПФК). Десятилетиями ПФК считалась крайне загадочной областью мозга[118], но теперь многие нейроученые относят ее к тем отделам, которые дают нам возможность быть людьми. Она расположена в передней части коры головного мозга и содержит ряд «обновлений», приобретенных в ходе эволюции. Большой размер и обширные связи со смежными областями позволяют ПФК контролировать ряд психических функций, включая принятие решений, речь, рабочую память, внимание, обучение правилам, планирование и регуляцию эмоций[119], и это еще неполный список.

Ранее я уподобляла эту область родителям, которые говорят вам, что вы должны делать и чего не должны. Функции ПФК наиболее близки к фрейдовскому понятию «супер-эго». Этот отдел мозга помогает нам отличать добро от зла, контролировать и при необходимости подавлять порывы[120], видеть положительные стороны в неблагоприятных ситуациях[121], принимать трудные решения и откладывать вознаграждение, если это выгодно в долгосрочной перспективе или нужно для чего-то более важного.

Мало кто знает, что ПФК полностью созревает только к двадцати пяти годам[122]. Это объясняет, почему в восемнадцать вы могли вытворять то, на что не решились бы десятилетие спустя, например устроить пивное соревнование или сделать пирсинг в языке. И все же, как бы мы ни нуждались в ПФК, чтобы быть ответственными взрослыми, бывают моменты, когда мы хотим возродить прежнее «я», не так сильно сомневаться в своих действиях, больше думать о настоящем, быть в моменте. Я часто думаю о том, как французский поэт Шарль Бодлер определял гениальность: «Добровольный возврат в детство».

Мне нравится эта идея. Когда я действительно живу настоящим моментом, я вижу мир именно так, с радостным любопытством и чувством удивления, присущим детям. Однако я не призываю к импульсивным действиям. Не нужно полностью отключать ПФК. Это было бы катастрофой.

Без ПФК нами управляли бы в основном наши импульсы. Мы потеряли бы способность контролировать эмоции[123], справляться с психологической болью[124] и выполнять запланированные дела. В итоге мы смотрели бы на мир не как дети, которые стремятся учиться и открывать для себя новое, а как пациенты с травмой, опухолью или заболеванием, влияющим на переднюю часть ПФК, известную как орбитофронтальная кора[125]. У таких пациентов отсутствует контроль над импульсами, они испытывают трудности при выполнении личных и профессиональных обязательств и совершают всевозможные социальные промахи. Одним из самых известных примеров, иллюстрирующих изменение личности после поражения лобной доли, был случай Финеаса Гейджа, двадцатипятилетнего железнодорожного рабочего из Нью-Гэмпшира. В 1848 году он получил страшную травму, когда в результате взрыва железный прут прошел через левую часть его головы. Гейдж чудом выжил, но уже никогда не был прежним. Левая область орбитофронтальной коры была разрушена[126]. Вместе с ней пострадала и его порядочность, о чем позже сообщил врач Гейджа, доктор Джон Мартин Харлоу. Из трудолюбивого, воспитанного, «очень энергичного и целеустремленного» молодого человека он превратился в «непочтительного», сумасбродного жуткого упрямца[127]. Это преображение было настолько кардинальным, что его друзья говорили, что это «больше не Гейдж»[128].

Более поздние исследования показали, насколько важна ПФК для социальной природы человека. У французского невролога Франсуа Лермитта в 1980-х годах была пациентка с большой опухолью в лобной доле[129]. Она бесцельно ходила за ним по пятам, без видимой причины выхватывала предметы у него из рук и копировала его действия, даже не задумываясь о том, что делает нечто странное. Еще один пример описывает американский невролог и нейроученый Боб Найт. Однажды он попросил пациентов с повреждением ПФК прочитать следующую историю, чтобы проверить, смогут ли они увидеть несоответствие[130]:

«Жанетт подарила своей подруге Анне на свадьбу хрустальную вазу. У Анны была пышная свадьба, и ей подарили много подарков. Примерно через год Жанетт пришла к Анне на ужин. Жанетт случайно уронила бутылку вина на хрустальную вазу — и та разбилась вдребезги.

— Мне очень жаль, что я разбила вазу, — сказала Жанетт.

— Не волнуйся, — сказала Анна, — она мне все равно никогда не нравилась. Кто-то подарил ее мне на свадьбу».

Большинство людей отчетливо видят социальную оплошность. Но пациенты доктора Найта с повреждениями этой области совершенно не понимали, почему слова Анны являются бестактными.

Хотя ПФК очень важна для нашей социальной природы, иногда мы позволяем ей контролировать нас слишком сильно. Исследования показывают, что с изменениями в ПФК связаны руминация (навязчивые негативные мысли)[131], нарциссическое мышление и даже обсессивно-компульсивные расстройства. Префронтальная кора, работающая на пределе, не самое приятное зрелище[132]. В этом случае мы мыслим менее гибко, зацикливаемся на незначительных деталях, изводим себя беспокойствами и бесконечно прокручиваем что-то в голове, слишком стараемся придерживаться сценария, предвидеть, что произойдет, все планировать и доводить до совершенства.

Чрезмерно активный контроль со стороны ПФК может препятствовать творчеству. Когда нейроученые отключают часть ПФК, чтобы уменьшить ее воздействие (с помощью неинвазивной методики, называемой транскраниальной магнитной стимуляцией, или ТМС), у испытуемых улучшаются когнитивные способности: они быстрее решают задачи и головоломки и начинают мыслить более нестандартно[133]. С помощью умственной тренировки можно добиться аналогичных результатов, будь то решение творческих задач на работе или поиск способа превратить научную конференцию в импровизированную свадебную вечеринку. Когда ПФК находится под контролем, у нас не только улучшается креативность, но и повышается настроение[134]. Исследования показывают, что чем меньше мы жуем мысленную жвачку, тем больше мы удовлетворены жизнью и тем счастливее себя чувствуем.

Тогда возникает вопрос: как поддерживать баланс в работе ПФК? Как использовать все ее полезные функции: планирование, откладывание и контроль нездоровых и пагубных действий, но при этом не позволять ей управлять нашей жизнью, вызывая навязчивые размышления, тревожность и другие проблемы? Иными словами, как отклониться от сценария? Как сказать нет FoMO — боязни упущенных возможностей (англ. Fear of Missing Out) — и сказать да JoMO — радости упущенных возможностей (англ. Joy of Missing Out)?

К популярным средствам борьбы с негативными мыслями относятся дыхательные упражнения, медитация и тренировки осознанности. В последние годы эффективность этих методов получила научное подтверждение. Два человека, которые помогли изменить отношение к медитации и осознанности, — это американский нейроученый Ричард Дэвидсон, первопроходец в искусстве управления ПФК, и французский буддийский монах Матье Рикар, мастер поиска чудес в одиночестве и силы в самоанализе. Вместе они установили тесный контакт с далай-ламой. Они провели тщательные эксперименты в лаборатории Дэвидсона в Висконсинском университете в Мэдисоне (и в других лабораториях по всему миру) с использованием методов ЭЭГ и фМРТ по изучению мозга тибетских монахов и других обучающихся искусству медитации[135]. Результаты показали, что умелые практики (практиковавшие медитацию более девяти тысяч часов[136]) могут контролировать негативные мыслительные процессы, принимать любое возникшее чувство без осуждения и управлять активацией различных областей мозга, включая ПФК[137]. По словам Дэвидсона, «ПФК — это зона слияния мыслей и чувств, и поэтому она играет ключевую роль в регуляции эмоций»[138]. Однако не только монахи с многолетним опытом медитации могут извлечь пользу из подобных техник[139]. В 1999 году Дэвидсон и его коллеги связались с генеральным директором биотехнологической компании и предложили обучить его сотрудников медитации осознанности, а затем оценить, как это повлияло на некоторые показатели физического и психического здоровья. Сорок восемь сотрудников вызвались участвовать в обучении по осознанию ситуации момент за моментом путем ее непредвзятого принятия. Эта методика также известна как снижение стресса на основе осознанности (MBSR от англ. mindfulness-based stress reduction). Каждую неделю на протяжении двух месяцев сотрудники посещали занятия длительностью 2,5 часа. Исследователи измеряли их мозговые волны (фокусируясь на ПФК) до и после обучения. По истечении восьми недель результаты были очевидны. По сравнению с контрольной группой у добровольцев, проходивших обучение, на 12% уменьшились симптомы тревоги, а вместо правой зоны ПФК активировалась левая. Это примечательно, поскольку ПФК в правом полушарии мозга обрабатывает негативные эмоции, а в левом — положительные[140]. Все это свидетельствует о том, что тренировка осознанности работает.

В настоящее время существует множество приложений, позволяющих освоить практики осознанности и методы поведенческой терапии, с помощью которых можно научиться медитировать, вместо того чтобы прокручивать в голове навязчивые мысли, и получить новое представление не только о своем физическом и психическом здоровье, но и о функционировании мозга[141]. Со временем они приучат подавлять импульс к навязчивому сосредоточению на негативных прошлых и будущих событиях, приводя ПФК в более спокойное состояние. Приверженцы медитации и техник осознанности считают, что пребывание в моменте способно буквально очистить разум от нежелательных и бесполезных негативных мыслей и заменить их более позитивным конструктивным мышлением.

Кроме того, было доказано, что общение с природой тоже помогает сокращать количество навязчивых мыслей и регулировать активность ПФК. Например, в исследовании, проведенном в 2015 году в Стэнфорде, у участников, по 1,5 часа гулявших на свежем воздухе, снижалась нейронная активность в тех зонах ПФК, которые участвуют в появлении руминации[142]. Сливаясь с природой либо намеренно тренируя свое мышление, вы сможете получать гораздо более богатые, глубокие и значимые впечатления, чем все, что вы когда-либо планировали или воображали.

СУРОВАЯ ПРАВДА

С того вечера в Шанхае мы с Джоном все сильнее и сильнее влюблялись друг в друга, но вскоре и нас настигли навязчивые мысли. Нас разделял один важный биологический факт: возраст. Джону было шестьдесят. Мне — тридцать семь. Он беспокоился о том, хорошая ли идея — жениться на женщине намного моложе его. Я не думаю, что его заботило, как это выглядело и что могли бы подумать некоторые люди, основываясь на своих собственных сценариях «правильных отношений». Мне кажется, он вообще не думал о себе. Скорее он беспокоился обо мне.

Если бы с ним что-то случилось, я бы осталась одна и (что было гораздо хуже, с точки зрения Джона) была бы склонна к одиночеству. Джон знал — возможно, лучше всех на планете, — что одиночество может сделать со здоровым мозгом. И он был восприимчив к реальным рискам наших обстоятельств. Если бы мы связали себя узами брака, то, скорее всего, его не было бы рядом со мной в мой шестидесятый день рождения.

— С каких пор ты стал князем тьмы? — спросила я его.

Он улыбнулся, но затем его взгляд стал серьезным. Мы сидели в небольшом ресторане в каком-то немецком городе, название которого я уже не помню. Встречаться, находясь по разные стороны океана, не всегда означает роскошно колесить по миру. Иногда это утомительно. Та встреча была за несколько месяцев до Парижа. Джон совершил два перелета и одну поездку на поезде, чтобы увидеться со мной, и у нас был только один совместный вечер. Начало было прелестным: мы заплутали в незнакомом городе, ни на секунду не замолкали, все было романтично, незапланированно, спонтанно. Но после того как мы сели ужинать, разговор свернул от настоящего момента к надвигающемуся будущему.

— Может быть, мы и влюблены, но у нас пока нет никаких обязательств, — сказал Джон. — Мы все еще далеки от этого. Я знаю, потому что изучал, как одиночество одолевает овдовевшего супруга. Мысль о том, чтобы обречь тебя на это на долгие годы… Мне не позволяет совесть поставить тебя в такое положение.

Я упряма. Я велела ему забыть об этом и заявила, что никогда не позволю такой банальности, как возраст, диктовать правила нашей любви. Кроме того, он был в отличной форме. Он был так счастлив со мной, а я — с ним. Мы идеально подходили друг другу. И мы так быстро привязались друг к другу, что даже мысль о том, чтобы создать какие-то внешние ограничения для нашей любви, казалась мне искусственным вторжением. Оглядываясь назад, я не могу не думать о том, что на наши взгляды в тот момент повлиял не только возраст, но и наши научные специальности. Я изучала дарящую радость силу любви, а он — разрушительную силу одиночества.

Мы решили взять паузу на неделю. Ни телефонов, ни скайпа. Эмоциональная дистанция. Я с подругой отправилась исследовать пещеры на юге Франции, а он уехал в отпуск в Перу. В поездках мы оба приятно проводили время, пытаясь отвлечься от того, что так сильно скучали друг по другу, что было трудно дышать. Спустя неделю он прислал мне фотографию своей левой руки. На его безымянном пальце была серебряная полоска. «Я твой», — написал он.

РАЗРУШИТЕЛИ СВАДЕБ

«Можно ли выходить замуж в пиджаке?» — спрашивала я себя, обходя бутики Левого берега Парижа в поисках подходящего белого платья. Тем временем научная конференция превращалась в свадебную вечеринку. Мы не могли забронировать более подходящее место в такой короткий срок и поэтому решили провести импровизированную церемонию в уголке Люксембургского сада недалеко от нашего отеля. Джон попросил доктора Джека Роу, профессора общественного здравоохранения в Колумбийском университете и бывшего директора страхового гиганта «Аэтна», подвести меня к алтарю.

— Но я еще даже не познакомился с невестой! — сказал Джек.

Церемонию должна была вести Лаура Карстенсен. Нашим фотографом был социолог из Пенсильванского университета Фрэнк Фюрстенберг, вооруженный своим айпадом. Шеф-повар отеля приготовил свадебный торт всего за несколько часов. Экономист, участвовавший в конференции, не мог не посчитать, во сколько бы нам обошлась свадьба в Париже, если бы мы ее планировали: «Вы знаете, сколько денег вы экономите?!» Честно говоря, эта мысль даже не приходила нам в голову.

Пока мы с Джоном стояли там, связанные узами любви, я смотрела на окружающих людей, со многими из которых я только что познакомилась. Они светились. Никто из них не ожидал, что окажется на свадьбе, но каждый сыграл в этом событии свою роль и чувствовал себя причастным к чему-то особенному.

Когда Лаура закончила речь и мы должны были обменяться клятвами, я услышала громкий возглас на французском: «Внимание!» Две женщины-полицейские подошли сообщить, что наше мероприятие нарушает несколько правил парка. Находиться на газоне было категорически запрещено. Пока мы с Джоном стояли, держась за руки, а я сжимала в руке букет цветов, чувствуя себя немного неловко, наши франкоговорящие гости умоляли полицейских позволить нам закончить церемонию.

— Имейте сердце! — крикнул проходящий мимо турист. — Это же Париж!

Полицейские принялись обсуждать ситуацию между собой. Казалось, прошла целая вечность. Посовещавшись, они позволили нам быстро закончить церемонию при условии, что мы немедленно сойдем с газона и разойдемся сразу после обмена клятвами. После этого, словно в отрепетированном танце, все участники свадебного торжества синхронно развернулись и перешагнули через элегантный металлический бордюр, отделяющий газон от посыпанной гравием дорожки.

Затем мы обменялись клятвами.

Примерно через две недели мы официально поженились в центре Чикаго во время обеденного перерыва (как и предполагал Джон). И спонтанная свадебная церемония в Париже, и официальное бракосочетание в Чикаго — два лучших момента в моей жизни, но должна признаться: в глубине души я знаю, что именно во Франции мы с Джоном стали мужем и женой.

Глава 8. Лучше вместе

Вместе мы способны свернуть горы.

Хелен Келлер[143]

Рубен Толедо был родом из Гаваны, Изабель — из деревни в Сьерра-Маэстра. Они встретились в средней школе в Нью-Джерси, двое детей кубинских иммигрантов, которые мечтали заниматься искусством. Он с первого взгляда влюбился в ее шелковистые черные волосы и идеальную белую кожу, но ей потребовалось почти десять лет, чтобы разглядеть в этом добродушном разгильдяе с тонкими усиками и прорвой грандиозных идей кого-то большего, чем просто друга. Вместе они исследовали Нью-Йорк, развивали свои творческие способности и подталкивали друг друга в новых направлениях. Он умел рисовать, а она — шить, и они оба танцевали. В конце 1970-х годов в моде было диско, и они ночи напролет курсировали между «Студией 54» и «Фабрикой» Энди Уорхола, заводя друзей, которые затем продавали сделанную ими одежду в шикарных бутиках, таких как «Фьоруччи» и «Патриция Филд».

Их модный бизнес увеличивался, а вместе с ним росла и их магия. С помощью Рубена Изабель создала платья, парящие в воздухе, словно воздушные змеи, и нестандартную униформу, которая стала второй кожей для целого поколения творческих женщин Нью-Йорка. Кульминационный момент в карьере Изабель наступил в 2009 году, когда Мишель Обама выбрала один из ее нарядов — сверкающее золотое платье-футляр с такого же цвета накидкой из шерстяного кружева — на инаугурацию своего мужа.

Их друг-художник однажды сказал, что Изабель — это ткань, а Рубен — игла: они не смогли бы сотворить столь прекрасные вещи, если бы не были так крепко соединены друг с другом. Любовь Рубена к жене казалась нескончаемой. Как-то он признался, что рисовал ее десять тысяч раз. Супруги часто упоминали, что большая часть их общения была невербальной. Она натягивала ткань на манекен, затем записывала несколько слов на листе бумаги — и на том же листе, как по волшебству, появлялись эскизы. Была в их связи какая-то загадка, которую они сами не могли объяснить и поэтому часто обращались к метафорам. Изабель называла Рубена своим краном: идеи просто лились из него. Она же была ситом: отбирала нужное, придумывала концепцию и напитывала ее чувствами. Она посвятила ему свою автобиографию: «РУБЕН НАВСЕГДА: самая теплая часть меня, над которой я не властна».

Когда в 2019 году Изабель Толедо умерла от рака груди в возрасте 59 лет, ее поминальная служба стала празднованием их с Рубеном любви. В зале, где собрались их скорбящие друзья, он прочитал прощальное послание жене: «Ты знаешь, как хорошо мы подходим друг другу — как два кусочка пазла, которые волшебным образом соединяются навсегда… Я смотрю на мир твоими незабываемыми глазами»[144]. Их любовь, казалось, не принадлежала только им — она была всеобщей, символом привязанности, которую ощущал каждый, кто их знал.

ЧУТЬЕ ВЛЮБЛЕННЫХ

Супруги Толедо лишь один из многих примеров того, как любовь может заставить двух людей почувствовать, что их союз — это нечто большее, чем просто сумма двух слагаемых. Еще один яркий пример — научная пара Мария и Пьер Кюри. Они познакомились в лаборатории Сорбонны в Париже, когда были бедными студентами-химиками, но благодаря своей неразрывной ковалентной связи выстроили богатую совместную жизнь, в которой, как выразился Пьер, они оба были загипнотизированы общей «научной мечтой».

Эта мечта принимала разные формы: от исследования радиоактивности до открытия радия и полония, за что они получили Нобелевскую премию в 1903 году. Каждый из супругов Кюри понимал, что не смог бы достичь столь многого без другого. После гибели Пьера в 1906 году в результате трагического происшествия с конным экипажем Мария решила, что единственный способ двигаться вперед — это продолжать поддерживать их страсть. Она получила вторую Нобелевскую премию в 1911 году и больше не выходила замуж.

Меня поражает, что можно иметь все интеллектуальные преимущества симбиотических отношений, как у супругов Толедо и Кюри, не разделяя со своим партнером род деятельности или жизненное призвание. Даже люди с совершенно разными профессиональными путями отмечают, что общение с партнером заставляет их думать быстрее, повышает креативность и каким-то образом делает их лучшей версией себя. Мои исследования показывают, что это больше, чем просто чувство: по многим измеримым показателям у влюбленных есть когнитивные преимущества по сравнению с теми, у кого нет такой страстной связи.

Мы уже знали из экспериментов с «Машиной любви», что простое размышление о своем возлюбленном (даже на подсознательном уровне) может повысить скорость чтения. Множество других исследований также подтверждают, что любовь благотворно влияет на разум в самых неожиданных аспектах. Исследователи обнаружили доказательства того, что любовь улучшает креативное мышление[145] и усиливает результативность мозгового штурма, то есть мотивационную синергию, в результате которой рождаются инновационные идеи[146], что гормон любви окситоцин повышает творческую производительность[147] и что любовный прайминг (например, если попросить участников представить, что они прогуливаются со своим возлюбленным[148]) помогает решать интеллектуальные задачи, не связанные с отношениями. Более ранние исследования также показали, что чем чаще люди говорят, что влюблены, тем более креативными они себя считают[149].

Это были точные исследования с точными результатами, но мне было интересно узнать больше о природе любви и ее эволюции, о том, как она работает и почему объединяет людей. Я задавалась вопросом: может ли любовь усилить навыки, которые помогают нам ориентироваться в социальном мире, — то, что психологи называют социальным познанием? Это помогло бы понять, есть ли у любви функция, выходящая за рамки простого продолжения рода и родительской опеки.

Чтобы найти ответ на этот вопрос, я провела серию экспериментов[150], в которых сопоставила, насколько хорошо влюбленные могут предвидеть действия своих партнеров по сравнению с незнакомцами. Мои предыдущие исследования системы зеркальных нейронов показали, что теннисисты могут использовать свою связь с соперником, чтобы предвидеть, куда полетит мяч при подаче. На этот раз я хотела узнать, могут ли влюбленные использовать свою связь, чтобы предсказывать поведение друг друга.

Как я и предполагала, оказалось, что люди предугадывают намерения своих близких гораздо лучше, чем намерения незнакомцев. Более того, чем сильнее влюбленность, тем быстрее и точнее предсказания. Эта способность отчасти объясняет, почему такие пары, как Рубен и Изабель, или мои родители, или Джон и я, казалось, могли общаться без слов.

И все же мне было интересно: действительно ли за этой способностью стоит любовь, или же все дело в длительном общении, в результате которого человек хорошо узнает своего партнера? Ведь когда вы находитесь в любовных отношениях, вы тысячи раз видите одни и те же выражения лица, сопровождающие одни и те же действия. Может быть, этот накопленный опыт и объясняет чутье влюбленных? Чтобы выяснить это, я десятки раз показывала испытуемым повторяющиеся действия одного и того же незнакомца, чтобы имитировать ощущение, что они знают этого человека. Однако это не повлияло на их способность предугадывать чужие действия, что свидетельствует о том, что именно любовь, а не длительное общение порождает это чутье.

Затем у меня возник вопрос: распространяются ли когнитивные преимущества любви на другие социальные отношения? Способна ли любовь не только помочь взаимодействовать с партнером, но и улучшить понимание эмоций и намерений других людей — навык, который психологи называют ментализацией?

В своем увлекательном эксперименте Робин Данбар и Рафаэль Влодарски из Оксфордского университета обнаружили, что когда испытуемые думали о своих возлюбленных, то они значительно точнее оценивали психическое состояние незнакомцев, чем те, кого просили думать о близком друге[151].

Любопытно, что, хотя предыдущие исследования показали, что женщины от рождения более эмпатичны и лучше считывают эмоциональное состояние окружающих, в этом исследовании, когда испытуемых просили думать о своем партнере, способности мужчин, в частности в оценке негативных эмоций, оказались значительно выше. В ходе эволюции эта повышенная чувствительность к негативным эмоциям, возможно, помогала нашим предкам защищать своих партнеров и выявлять внешние угрозы для отношений.

ПРАВИЛЬНЫЕ УГЛЫ

Наверное, вы замечали, что влюбленные часто называют друг друга своей второй половинкой или родственной душой. Говоря о себе, они нередко используют местоимение «мы», а не «я». Они часто держатся очень близко друг к другу, автоматически берутся за руки, как будто быть единым целым — самая естественная вещь в мире. Для людей, сильно и страстно влюбленных друг в друга, обычная концепция взаимных уступок, характерная для других социальных отношений, неприменима. Они воспринимают победы партнера как свои собственные и чувствуют боль партнера при поражении или утрате. Им ничего не стоит отказаться от чего-то ценного или потерпеть некоторый дискомфорт, если это подразумевает какую-то выгоду для отношений, пусть даже она достанется только их партнеру.

Это больше чем сопереживание. Это результат того, что психологи называют саморасширением[152]. Теория саморасширения, разработанная социальными психологами и супругами Артуром и Элейн Арон, включает в себя два взаимосвязанных постулата о человеческой природе: 1) люди имеют врожденное стремление к саморазвитию и реализуют это стремление, следуя за своим любопытством, совершенствуя свои способности или используя открывающиеся возможности; 2) основной способ, которым они это делают, — близкие отношения, особенно романтические, в которых представление о себе («я») расширяется и включает в себя другого человека («мы»).

Саморасширение позволяет ощутить чужую личность как свою собственную. Как отмечает выдающийся психолог Барбара Фредриксон, когда пары испытывают это на себе, «границы между вами и не вами — тем, что находится за пределами вашего тела, — размываются и становятся более прозрачными»[153]. Она описывает это как «трансцендентность, которая заставляет вас чувствовать себя частью чего-то гораздо большего, чем вы сами». Альберт Эйнштейн испытывал это со своей первой женой, сербским математиком Милевой Марич. Его самоощущение было настолько тесно связано с ее, что при каждой разлуке он словно не был собой. «Когда мы не вместе, я чувствую себя неполноценным, — писал он ей. — Когда я сижу, мне хочется ходить, когда я гуляю, мне хочется домой, когда я развлекаюсь, мне хочется работать, когда я работаю, я не могу сидеть спокойно и концентрироваться, а когда ложусь спать, я недоволен тем, как провел день»[154].

Импульс к саморасширению объясняет, почему в исследованиях людей особенно привлекают потенциальные партнеры, имеющие качества, которыми они сами хотели бы обладать и которые присущи их идеализированному «я». Такой тип мышления, когда одна вещь (отношения) представляет собой другую (личность), по сути, метафоричен. А за метафорическое мышление отвечает когнитивная область любовной сети мозга — угловая извилина.

Как вы помните, угловая извилина — одна из немногих корковых зон высшего порядка, то есть она находится намного выше более примитивных подкорковых областей эмоционального мозга. Угловая извилина — небольшой треугольник, расположенный прямо за ухом в теменной доле. Эта область представляет огромный интерес не только для меня, но и для многих других нейроученых, хотя ее функции все еще до конца не изучены. Парадоксально, что, столь сильно активируясь на любовь, угловая извилина не реагирует на другие положительные эмоции, такие как радость или приятное удивление.

Пациенты с повреждением угловой извилины часто теряют способность понимать речь или выполнять простейшие арифметические действия. При стимуляции этой области некоторые пациенты, включая участников моих исследований в Швейцарии, испытывали внетелесные переживания[155]. Нам известно, что угловая извилина есть только у человекообразных обезьян и людей, а это означает, что среди всех областей мозга она эволюционировала одной из последних. Мы также знаем, что она активируется, когда люди мыслят творчески, создают неожиданные ассоциации или по-новому сопоставляют факты.

В своих исследованиях я обнаружила, что чем больше влюбленный человек воспринимает свою личность и личность партнера как одно целое, тем сильнее активируется угловая извилина[156]. Любопытно, что угловая извилина также помогает нам использовать не только метафоры, но и другие аспекты речи (а кроме того, отвечает за пространственное внимание, выполнение арифметических операций и автобиографические воспоминания, такие как наше представление о себе). Поэтому тот факт, что при сканировании мозг влюбленных светится, как рождественская елка, объясняет, почему они показывают более высокие результаты (по сравнению с контрольной группой, члены которой не влюблены или находятся в дружеских отношениях с партнером) в тестах на скорость чтения или в заданиях, измеряющих творческие способности или умственные навыки. Можно ли считать это секретным источником энергии любовной сети?

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Вероятно, мне не нужно было проводить ни фМРТ, ни какие-либо другие научные исследования, чтобы подтвердить концепцию саморасширения и благотворного воздействия любви на разум. Я могла просто посмотреть на свои отношения. Наш с Джоном опыт был не чем иным, как когнитивной метаморфозой — значительным расширением представления о себе, которое стало включать в себя другого человека, как это описывали супруги Арон.

Поскольку до встречи с Джоном я никогда не влюблялась и у меня не было серьезных отношений, мне было интересно, насколько странные ощущения я буду испытывать, когда мы съедемся. Но самым странным было то, насколько все было естественно. Хотя я провела 37 лет в одиночестве, а теперь вдруг каждую ночь мне приходилось делить с кем-то постель, мне не понадобился период адаптации. У меня не было ощущения, что я влезла в чужую жизнь. Я чувствовала себя так, словно вернулась домой.

К моему приезду Джон разгреб свои шкафы и освободил для меня пару ящиков, думая, что этого будет достаточно. На самом деле он недооценил количество обуви в моих чемоданах. Я максимально эффективно использовала пространство и отдала всю одежду, которая не поместилась в шкаф, на благотворительность. Мне больше ничего не нужно было для счастья. У меня был он.

Многие люди стремятся в отношениях к некоторой «здоровой» дистанции друг от друга, разделяя работу и дом. Если бы они были вместе каждую секунду, то устали бы друг от друга. Но нам казалось, что мы проводили слишком много времени порознь, чтобы тратить еще хоть минуту на разлуку. Наше желание быть вместе казалось ненасытным: мы вместе бегали, стирали одежду, ходили за продуктами, чистили зубы. И конечно, мы работали вместе. Я начала работать вместе с Джоном на факультете Чикагского университета, где стала директором лаборатории динамики головного мозга, а также доцентом по поведенческой нейронауке на кафедре психиатрии в Притцкеровской медицинской школе при университете. Мы с Джоном были невероятно близки: вместе писали статьи, наставляли одну и ту же группу аспирантов, делили офис (на двери висела табличка «Супруги Качиоппо»), даже рабочий стол у нас был общий. Мы завели собаку — китайского шарпея по кличке Бачио («поцелуй» по-итальянски), который любил лежать у наших ног, когда мы работали.

Мы оба, каждый в отдельности, были чрезвычайно продуктивными учеными. И все же мы обнаружили, что, работая вместе, мы можем выявлять новые взаимосвязи и быстрее придумывать стоящие идеи. Мы были сильнее замотивированы, чем когда-либо прежде, и более открыты для новых взаимодействий и исследовательских парадигм. И хотя мы преуспевали в этих очень близких отношениях, мы заметили, что коллеги часто не понимали этого. Иногда я чувствовала холод во взглядах других профессоров, которые косо смотрели на меня из-за нашей разницы в возрасте или из-за того, что я делила с Джоном кабинет и решила взять его фамилию.

Хотя к тому времени у меня уже было более пятидесяти публикаций под моей девичьей фамилией Ортиг, мне нравилась фамилия Джона — Качиоппо, которая напоминала мне о моей итальянской родне, с которой я всегда была близка. К тому же можете считать меня старомодной, но для меня это был романтический поступок. Мне говорили, что мой поступок повредит карьере и станет плохим примером для других женщин-ученых. Это никак не укладывалось у меня в голове. Почему имя, которое выбирает человек, должно влиять на восприятие его работы? Именно тогда я почувствовала некоторую боль, хорошо известную людям с богатым опытом в любви. Хотя в отношениях есть только два человека, не только их мнение имеет значение.

После того как на совещаниях в лаборатории мои новые коллеги разнесли в пух и прах некоторые из моих идей для новых исследований, мы с Джоном решили провести секретный эксперимент. На следующем собрании он представил одну из моих исследовательских идей как свою собственную. Я изумленно наблюдала, как те же коллеги, которые раньше пренебрежительно отзывались о моей работе, теперь расхваливали ее на все лады.

— Я рад, что вам понравилось, — сказал Джон, — но вообще-то вам нужно сказать все это Стеф: это ее идея.

В какой-то момент мы решили перестать заботиться о том, что думают окружающие. Мы не собирались позволять им писать сценарий нашей истории любви, вешать на нас ярлыки или пятнать нашу личную жизнь своим мнением. У многих людей есть свои представления о том, какой должна быть любовь. Вспомните старое клише о том, что «от любви глупеют», которое подразумевает, что люди, находящиеся в страстных отношениях, всегда витают в облаках и думают только о себе. Все больше исследований показывают, что это совсем не так. Любовь обостряет наш ум, улучшает социальный интеллект и делает нас гораздо более творческими в паре, нежели поодиночке.

Глава 9. В болезни и здравии

Имейте достаточно храбрости, чтобы довериться любви еще один раз и всегда еще один раз.

Майя Энджелоу

Помню, в тот день наш домашний кабинет был так залит солнечным светом, что казалось, будто мы в отпуске и за окном не озеро Мичиган, а Французская Ривьера. Был 2015 год. Мы переехали из уютного дома в зеленом историческом районе Чикаго, где Джон жил много лет, в новую просторную квартиру напротив Линкольн-парка. Здание было как из сказки: вход, обрамленный позолоченными колоннами, и шикарный вестибюль, спроектированный французским архитектором Люсьеном Лагранжем. Оно немного напоминало мне Париж и казалось скорее отелем, а не многоквартирным домом благодаря команде отзывчивых и участливых швейцаров и охранников, которые позволяли нам чувствовать себя в безопасности и наслаждаться комфортом. Мы купили это жилье спонтанно, когда в одно нерабочее воскресенье Джон удивил меня, предложив съездить на показ квартиры. Это так соответствовало нашей спонтанной, незапланированной новой совместной жизни, что мы влюбились в это место и просто взяли и переехали.

Джон уже прошел тот этап жизни, когда его волновало, что думают о нем окружающие или как он выглядит в роли ученого. Большую часть своей жизни он прожил для других и теперь хотел быть самим собой. Однажды он положил глаз на мощный, но изящный двухместный спортивный автомобиль. Мы взяли его на тест-драйв, и это была автомобильная любовь с первого взгляда.

Люди, не знавшие Джона, полагали, что он выбрал эту машину, чтобы покрасоваться, или чтобы разрушить стереотипы, или потому, что переживал кризис среднего возраста, но на самом деле Джону просто нравилась эта машина, ее красота и мощь. Она резонировала с его истинным «я». Я редко видела его счастливее, чем когда мы ехали вдвоем по шоссе, он давил на газ (при этом соблюдая скоростной режим) и заставлял мощный двигатель реветь.

К тому же он знал, насколько она понравилась мне.

Прошло четыре года со дня нашей свадьбы — четыре года счастливой, страстной и продуктивной любви. Мы по-прежнему усердно работали, ведь наука была основой наших отношений, нашим общим увлечением, которое зажигало все вокруг. Но мы умели и веселиться. Благодаря нашим исследованиям мы стали популярны и часто выступали. Директора компаний доставляли нас на частных самолетах на корпоративные мероприятия, а наши ежедневники были исписаны турами в поддержку книг Джона и церемониями награждений. Мы посещали научные мероприятия в Белом доме и Национальном институте здоровья. Мы консультировали по вопросам любви и одиночества компании из списка Fortune 500, НАСА, Центры по контролю и профилактике заболеваний США, Вооруженные силы США.

С первых же дней нашего брака мы были настолько заняты, что так и не нашли времени на медовый месяц, поэтому решили, что будем праздновать каждый день какими-то простыми мелочами: тостами с утренней чашкой кофе, просмотром кулинарного шоу или спортивных передач, пробежкой у озера или совместной игрой в теннис. Когда мы бронировали билеты на самолет или столик в ресторане и нас спрашивали, отмечаем ли мы какое-то особое событие, мы всегда с готовностью отвечали: «Наш медовый месяц!»

— Поздравляю! — говорил официант или стюардесса. — Когда вы поженились?!

— Четыре года назад.

И все начинали смеяться. Это может звучать банально, но я искренне считаю, что для большинства людей, которые знали нас, наша история любви была вдохновляющей. Мы стали живым доказательством нашей науки, и нам каким-то образом удавалось делать ожидаемое неожиданным, сохраняя элемент загадочности и добавляя сюрпризы в повседневную жизнь. Джон часто удивлял меня, оставляя на моей клавиатуре записки со словами вроде «Я люблю тебя». Я просыпалась пораньше, чтобы сделать ему ответный сюрприз, и оставляла на зеркале в ванной стикер: «А я тебя больше».

Разбитое сердце Джона, мое пожизненное одиночество, связь всего этого с нашими исследованиями о необходимости социальных контактов и об опасностях изоляции — все это превратило наши отношения в нечто большее. Я думаю, для некоторых людей именно мы стали олицетворением историй о настоящей любви.

Тот солнечный день в нашей квартире начался как любой другой. Мы сидели в кабинете за нашим общим рабочим столом, который сделали на заказ, чтобы каждый день проводить бок о бок. На стене висел плакат в рамке с надписью «Париж — это всегда отличная идея», напоминающий нам о нашей импровизированной свадьбе. Бачио, как всегда, свернулся калачиком у ног Джона.

У нас не было особых планов на этот день. Я предполагала, что после наших обычных 12–13 часов работы мы позанимаемся спортом, потом выпьем аперитив на балконе, затем Джон приготовит ужин, и мы вместе сделаем уборку. А потом мы, возможно, полюбуемся закатом, сидя в двух массивных кожаных креслах перед панорамным окном, пока самолеты кружат над озером, ожидая сигнала на посадку из Чикаго О’Хара. В такие моменты я часто вспоминаю высказывание великого летчика и писателя Антуана де Сент-Экзюпери: «Любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении». Не все грезят такой жизнью, но для нас это была жизнь мечты. А потом в долю секунды все рухнуло. У Джона зазвонил телефон. Помню, я подумала: как странно, что за несколько минут он не произнес ни слова, а только слушал. Затем он повернулся ко мне со слезами на глазах и сказал: «Мне так жаль».

Он постоянно ощущал необычную боль в щеке и думал, что это ноет зуб. У Джона был необычайно высокий болевой порог, и он почти никогда не жаловался, поэтому, когда он стал постоянно говорить, как ему досаждает эта боль, я забеспокоилась. Через пару недель мы пошли к его врачу, который не нашел ничего серьезного и посоветовал обратиться к стоматологу. Однако стоматолог тоже не смог установить причину, а боль не утихала. Наконец мы обратились к лору, который решил сделать компьютерную томографию. «Просто мера предосторожности», — сказал врач и пообещал позвонить, если на снимке что-то будет не так. И вот раздался звонок.

Наша первая реакция была очень эмоциональной: мы плакали и крепко обнимали друг друга. Но не прошло и часа, как ученые внутри нас взяли верх. Мы перекопали кучу литературы, разузнали все о редком виде рака, который обнаружили у Джона (рак слюнной железы IV стадии), о шансах на выживание через год после постановки диагноза (ужасающе малых) и о новейших методах лечения, которые давали крохи надежды. Онколог в местной больнице посоветовала нам найти другого специалиста.

— Я понятия не имею, что с этим делать, — сказала она.

Ее честность вызывала восхищение, но не успокаивала. Она отправила нас домой с папкой материалов о том, как справиться со стрессом и найти социальную поддержку. Джон игриво посмотрел на меня.

— Великолепно, — сказал он. — Домашнее задание по психологии.

— Может, там цитируют наши исследования?

Мы оба прыснули. По крайней мере, мы могли смеяться в такие моменты! В итоге мы нашли чудесную команду врачей в Медицинском центре Чикагского университета. Лечить Джона должен был всемирно известный онколог Эверетт Воукс, а проводить операцию — заслуженный хирург армии США Элизабет Блэр. Эта пара попала в заголовки международных газет, когда спасла жизнь чикагскому шеф-повару Гранту Акацу и восстановила его чувство вкуса после того, как у него была диагностирована вирулентная форма рака языка. Когда мы услышали, что они готовы нам помочь, мы почувствовали проблеск надежды, что, несмотря на мрачный диагноз, если мы будем упорны, объединим наши усилия и задействуем все научные связи, которые у нас есть, то сможем победить болезнь.

Когда доктор Блэр увидела компьютерную томограмму лица Джона, она в ужасе прикрыла рот рукой: опухоль уже была очень велика и распространилась на несколько лимфатических узлов. Она не приукрашивала действительность и прямо сказала и о шансах, и о рисках операции, которую предлагала. Она знала, что перед ней ученые. «Говорю как есть», — произнесла она и добавила, что постарается предпринять все возможное.

За день до операции мы отправились на пляж, чтобы сделать несколько фотопортретов Джона до операции. Мы не знали, какие будут последствия. Потеряет ли он глаз? Его лицо парализует? Джон пытался продумать все варианты. Мы надеялись на лучшее, но планировали худшее, адаптируя под себя механизм преодоления трудностей под названием «защитный пессимизм», предложенный социальным психологом Нэнси Кантор. Перед отъездом в больницу я видела, как Джон ходил по квартире и возился с таймером на каждой из дюжины электрических обетных свечей, которые у нас были. Он выставлял автоматическое включение на следующий день, чтобы, если, не дай бог, он не переживет операцию, я вернулась домой и увидела свет. Операция длилась восемь часов. Когда доктор Блэр вошла в зал ожидания, чтобы сказать мне, что все прошло хорошо, она выглядела измотанной. Ей удалось иссечь опухоль из слюнной железы, разрезав Джону щеку, и при этом не нарушить его зрение и черты лица, манипулируя скальпелем с лицевыми нервами и мышцами. Несколькими уверенными движениями она изобразила на листке бумаги линии разрезов. Я никогда не видела ничего столь пугающе прекрасного. Джона выписали домой с дренажной трубкой возле разреза, чтобы предотвратить скопление жидкости, и моноклем для защиты глаза. Окружающим он, наверное, напоминал андроида из научной фантастики, но Джона не заботил его внешний вид. Первый день после выписки из больницы он решил провести с братом за игрой в бильярд в холле нашего дома и просто улыбался, когда кто-то на него глазел.

Хоть ему и было все равно, как он выглядит, его беспокоило, что функции лицевых мышц, которые так важны для передачи эмоций, могут не восстановиться полностью. В своих экспериментах Джон анализировал выражения лиц участников с помощью электромиографии — метода регистрации активности мышц. Он знал лицевые нервы как свои пять пальцев. После больницы он каждый вечер сидел в постели и тренировался, чтобы восстановить функции лицевых нервов: зажмуривался, морщился, улыбался.

— Мне кажется, они восстанавливаются, — говорил он мне.

За несколько месяцев у Джона лицевые мышцы полностью пришли в норму, и на его лице почти не осталось следов от операции, лишь едва заметная асимметрия. Мы даже сделали портрет «после», чтобы дополнить наши пляжные фотографии.

Как и в случае Гранта Акаца, доктор Воукс попытался повысить шансы Джона на выживание, назначив ему так называемую трилогию: сначала операция, затем двойная химиотерапия и лучевая терапия в течение семи недель подряд. Это означало, что нам придется жить в больнице. Я взяла для нас одинаковые халаты и привезла в больничную палату наши фотографии, светодиодные свечи, небольшой столик и подушки из дома. У меня вошло в привычку каждый день протирать все поверхности и распылять антисептик: так я пыталась защитить Джона от инфекций, опасных при его иммунодефиците. Медсестрам понравилось, как я обустроила палату, особенно аромат.

— Это «Шанель»? — спросила одна из них, услышав мой французский акцент.

— Нет, — засмеялась я. — Это «Лизол».

Университетская больница находилась всего в квартале от моей лекционной аудитории, поэтому я ходила на занятия прямо из больницы и после возвращалась обратно в палату, чтобы быть с Джоном круглосуточно. Медсестры знали, что часы посещения на меня не распространяются. Мы были неразлучны. Сначала я спала на стуле рядом с Джоном, затем мне выдали отдельный матрас, скрепленный с его матрасом, а вскоре я перебралась на его больничную койку. Когда в четыре часа ночи приходила дежурная медсестра, она часто спрашивала: «Кто пациент?» Это была шутка, но она была не так уж далека от истины. Мы оба проходили через это.

Когда Джон чувствовал себя получше, он посещал мои занятия прямо во время сеанса химиотерапии — вместе со стойкой для капельницы и медсестрой. Он был слишком слаб, чтобы участвовать в лекции, но звуки нейронауки, эхом разносящиеся по аудитории, вызывали улыбку на его лице, а его присутствие вдохновляло моих студентов. Когда он мог, он сам становился за кафедру.

Однажды прямо посреди трилогии Джон настоял на том, чтобы прочитать лекцию, которую он запланировал еще до постановки диагноза. Никто из наших коллег не видел его с начала лечения, поэтому они испытали шок, глядя на его осунувшееся лицо и исхудавшее тело. Однако он справился с этим, рассказав шутку. Доктор Воукс тоже был там. Я думала, что его интересовала нейронаука, но позже мы узнали, что он пришел из опасения, что Джон не доживет до конца своего выступления. Ему было очень больно, но внешне это было совсем незаметно. После этого я спросила Джона:

— Зачем было проходить через это? Почему бы не поберечь силы?

Я думала, что он сделал это ради наших друзей и студентов: хотел, чтобы они видели, что он все еще в порядке, чтобы они вдохновились его стойкостью и тем, что такое вообще возможно.

Он посмотрел на меня с замешательством.

— Нет, не в этом дело, — сказал он. — Я сделал это ради тебя.

Я уронила голову ему на грудь и зарыдала. «Я сделал это ради тебя».

В тот момент я начала понимать одно из различий между страстью к работе и любовью к близкому человеку. Эти чувства могут иметь общую нейронную основу и активировать одни и те же отделы мозга. Но если бы я была просто одиноким нейроученым, влюбленным в свою работу, и мне пришлось бы столкнуться со страшным диагнозом, как у Джона, и со всей этой болью и страданиями, не думаю, что у меня хватило бы сил на такую борьбу. Ради кого я стала бы бороться? Возможно, это звучит жестко, зато реалистично. Но ради Джона я сделала бы все, что угодно, отправилась бы на край света, перенесла бы столько боли, сколько человек может вынести, и даже отдала бы свою жизнь. Этот факт заставил меня осознать существенную разницу между любовью и страстью к работе или другому основополагающему занятию. Хотя любимое дело может определять человека или давать ему ощущение цели в жизни, этого может быть недостаточно, чтобы продолжать подобную борьбу.

Я вовремя поняла, что личность человека не может зависеть только от работы. Чтобы выжить, нам нужно любить других людей.

ЛЮБОВЬ ПОЛЕЗНА ДЛЯ ОРГАНИЗМА

Пока Джон проходил серьезное лечение, было несколько моментов, когда я задавалась вопросом о том, защищала ли его в какой-то степени наша любовь. Я не пыталась выдать желаемое за действительное. Все большее число исследований в области социальной нейронауки и в других областях показывают, что любовь действительно улучшает не только эмоциональный фон и когнитивные способности, но и физическое состояние[157].

Вот несколько примеров. По сравнению с одинокими людьми те, кто состоит в счастливых здоровых долгосрочных романтических отношениях, лучше спят[158]. У них крепче иммунитет. У них реже развивается зависимость. У них реже случаются повторные инсульты. У них даже выше выживаемость при некоторых заболеваниях (включая отдельные виды рака).

Некоторые из этих повышенных показателей выживаемости можно объяснить тем простым фактом, что партнеры присматривают друг за другом. Исследования показали, что в отношениях человек может раньше обнаружить рак кожи, например если партнер обратит внимание на подозрительную родинку.

Однако наличие еще одной пары внимательных глаз не объясняет, почему у людей, состоящих в отношениях, более высокие показатели выживаемости после сложных операций. В 2012 году в одном исследовании изучали 225 взрослых, перенесших шунтирование коронарной артерии. Примечательно, что у состоящих в браке пациентов шансов выжить через 15 лет после операции было в 2,5 раза больше, чем у одиноких пациентов, перенесших ту же операцию[159]. И это было не просто из-за ежедневного физического присутствия другого человека. У тех, кто считал свой брак «очень счастливым», показатель выживаемости был еще лучше: в 3,2 раза выше, чем у одиноких людей.

Лабораторные эксперименты позволяют понять причины, стоящие за этой впечатляющей статистикой. Когда ученые отслеживают жизненные показатели пар, пока те обсуждают проблемы в отношениях, они видят четкие доказательства того, что чем качественнее и счастливее отношения, тем лучше показатели[160]. И чем сильнее наша сердечно-сосудистая система реагирует на такие стрессовые факторы, как супружеские ссоры, тем больше мы подвержены атеросклерозу — естественному биологическому процессу, связанному со многими заболеваниями сердца. Это недавнее открытие согласуется с результатами большого числа исследований о пользе романтической любви для здоровья. Например, в конце 1970-х годов проводили исследование десяти тысяч мужчин. Ученые обнаружили, что если участники чувствовали любовь и поддержку со стороны своего партнера, то вероятность возникновения стенокардии у них была ниже даже при наличии факторов высокого риска.

Любовь не только снижает стресс, но и способствует исцелению. Когда Дженис Киколт-Глейзер, клинический психолог и профессор медицины из штата Огайо, сделала на руках у супружеских пар крошечные порезы, а затем попросила одну половину пар поговорить друг с другом с любовью и участием, а второй половине пар предложила обсудить недавний конфликт, то она и ее коллеги обнаружили, что у пар, которые общались с любовью, раны заживали на 60% быстрее, чем у тех, кто выяснял отношения[161]. В ходе другого исследования они установили, что у пар, которые взаимодействовали друг с другом в более позитивном ключе (и чьи раны заживали быстрее), был более высокий естественный уровень окситоцина в крови[162]. Это открытие подчеркивает мощную связь между окситоцином и иммунной системой, что косвенно подтверждает веру общества в целительную силу любви. Также в свете последних данных о том, что системное воспаление может быть связано с повышенным риском развития рака и сердечно-сосудистых заболеваний, важна роль любви в предотвращении или уменьшении воспаления.

Есть доказательства, что люди, состоящие в здоровых отношениях, не только имеют меньший риск развития серьезных заболеваний и быстрее выздоравливают, но и слабее чувствуют боль, когда любимый человек прикасается к ним или даже просто находится в том же помещении. Вот почему я точно знала, что ни за что не оставлю Джона в период лечения, и я очень благодарна, что у меня была такая работа и такая поддержка, которые позволили мне выполнить это решение. Быть рядом со своим партнером, когда ему плохо, — значит не просто обеспечить психологический комфорт, а фактически изменить биологическую реальность того, через что он проходит. Когда активируется любовная сеть мозга, она запускает центры вознаграждения, высвобождая окситоцин и каскад других гормонов, нейрохимических веществ и природных опиоидов, которые помогают организму исцелиться, а разуму — справиться с болью.

Одним из самых мощных способов активировать обезболивающую силу любви считается физическое прикосновение. Нейроученый Джеймс Коан из Университета Вирджинии проводил исследование, в котором участники получали небольшой электрический разряд. Как выяснилось, те, кто состоял в здоровых отношениях и во время эксперимента держал своего партнера за руку, испытывали значительно меньшую боль, причем не только по собственной оценке восприятия боли: данные фМРТ показали, что нейронная активность в тех отделах мозга, которые реагируют на угрозы, например в гипоталамусе, у них была ниже[163].

Поразительно, что в проблемных отношениях этот защитный эффект полностью исчезает: женщины, несчастливые в браке, испытывали такую же боль, держа за руку своего партнера, как если бы они были одиноки. Эти результаты согласуются с теориями о том, как поддерживающие социальные отношения снижают стрессовую реакцию в вегетативной нервной системе организма, которая обеспечивает здоровое функционирование внутренних органов[164].

Все эти исследования подтверждают не только целительный потенциал любви, но и важность качества отношений и степени удовлетворенности ими. То, что вы ставите галочку в графе «Женат/замужем» при заполнении анкет и каждую ночь делите с кем-то постель, само по себе ничего не значит для мозга и тела, а если и значит, то очень мало. Полезны ли ваши отношения для здоровья, определяет характер связи между вами и вашим партнером.

СИГНАЛ SOS ОТ МОЗГА

В плане нашего физического состояния истинная сила любви скорее заключается не в том, что она привносит, а в том, что предотвращает. Как оказалось, одна из самых важных функций любви — защита от разрушительного воздействия хронического одиночества. Джон в своем новаторском исследовании обнаружил, что состояние социальной депривации опасно и для разума, и для тела[165].

Первое, что нужно знать об одиночестве, — это то, что оно хоть и причиняет боль, но также помогает нам, подобно системе сигнализации. Эволюция сформировала человеческий мозг так, чтобы он реагировал на биологические механизмы, называемые аверсивными стимулами. С некоторыми из них мы сталкиваемся каждый день. Голод, например, вызывается низким уровнем сахара в крови и побуждает нас принять пищу. Жажда стимулирует найти воду и не допустить обезвоживания. Боль тоже относится к аверсивным стимулам: она помогает избежать повреждения тканей и побуждает заботиться о физическом теле.

Джон выяснил, что одиночество тоже входит в эту биологическую систему сигнализации, но при этом предупреждает нас об угрозах и вреде для социального «я». Одиночество повышает мотивацию к общению с другими людьми. Это способ мозга сказать вам: «Ты в социальной опасности, на периферии группы, тебе нужна защита, принадлежность к сообществу, поддержка и любовь».

Хотя боль одиночества призвана помочь найти или восстановить необходимые социальные связи, парадоксальным образом ее непосредственный эффект заключается в том, что мы становимся чрезмерно бдительны к возможным социальным угрозам. Мы с Джоном назвали это парадоксом одиночества.

Подумайте о наших древних предках, изгнанных из племени, одиноко и испуганно блуждающих в джунглях. Кому они могли доверять? Что им нужно было сделать, чтобы их снова приняли в общество? Где подстерегала опасность? Такое состояние повышенной социальной бдительности очень полезно, если вы пытаетесь найти дорогу домой во враждебной среде. Но что, если вы просто день за днем сидите один в своей квартире, уставившись в телефон? В таком случае одиночество из спасителя превращается в разрушителя жизни. У всех социальных видов, от мушек-дрозофил до человека, социальная изоляция сокращает продолжительность жизни. Раньше ученые считали, что более низкие показатели здоровья одиночек объясняются их рискованным и разрушительным поведением. Однако накапливаются доказательства того, что не определенные действия одиноких людей, а само по себе одиночество пагубно влияет на здоровье, изменяя химический состав мозга и запуская каскад биологических ловушек.

Метаанализ семидесяти исследований с участием более трех миллионов человек, за которыми наблюдали в среднем в течение семи лет, показал, что одиночество увеличивает вероятность ранней смерти на 25–30% — примерно так же, как и ожирение[166]. Однако, в отличие от ожирения, информации о том, как одиночество убивает и как защитить себя, очень мало.

По стандартным показателям одинокие люди мало чем отличаются от неодиноких. Внешне они такие же: весят в среднем не больше и не меньше, чем люди, состоящие в отношениях, и могут быть такими же высокими, привлекательными и образованными. А самое удивительное в том, что они проводят примерно столько же времени с другими людьми и так же ловко лавируют в социуме. Другими словами, нельзя сказать, что с одинокими людьми что-то не так, кроме того, что они думают по поводу своих отношений или их отсутствия.

Джон всегда подчеркивал, что одиночество — это субъективная оценка изоляции. Вы можете быть одиноки и в браке, и на вечеринке, и даже в компании сотни самых близких друзей. (И кстати, социальные сети — это тоже своего рода вечеринка, на которой легко почувствовать себя одиноким.) И наоборот, вы можете быть один, не иметь друзей или даже быть монахом в открытом космосе и при этом не чувствовать себя одиноко. Чувство одиночества обычно возникает, когда люди не удовлетворены своими отношениями и их ожидания от социальных связей не соответствуют воспринимаемой ими реальности. Вы жаждете общения, дружбы, кого-то, кто понимает и принимает вас, но лишены всего этого.

Добро пожаловать на планету Одиночество. Это опасное место, но тут обитает огромное количество людей, и их число продолжает расти. В любой момент времени примерно 20% населения США (шестьдесят миллионов человек) чувствуют себя настолько одинокими, что считают это основной причиной, по которой они несчастны[167]. И эти люди не только испытывают психологическую боль, но и подвергаются физическому риску. Хроническое одиночество ускоряет процесс старения[168]. Оно наполняет организм гормонами стресса, из-за которых сон становится более коротким и беспокойным. Это негативно сказывается на здоровье сердца, повышает риск инсульта и может привести к болезни Альцгеймера. Одиночество также может изменять транскрипцию ДНК в клетках иммунной системы, что потенциально снижает эффективность вакцин.

Многие из этих рисков для здоровья возникают потому, что организм переключается в режим выживания, в котором первоочередной задачей становится краткосрочное сохранение функций, а не долгосрочное здоровье. Подумайте о хроническом одиночестве как о сбое в системе сигнализации социального мозга. В таком состоянии она срабатывает круглосуточно. Даже когда к вам приходят родственники и друзья, этот назойливый сигнал тревоги все равно раздается у вас в голове, предупреждая о несуществующей опасности, как будто люди, которые хотят помочь, на самом деле пытаются навредить вам. В таком состоянии, когда близкий друг, например, просто интересуется, как у вас дела, вы можете подумать, что он намекает на то, что у вас все плохо.

Срабатывание сигнала тревоги не только заставляет вас быть бдительнее, но и запускает систему безопасности. Активируется основной детектор угроз в мозге — миндалевидное тело. Оно направляет энергию на «устройства слежения» мозга — области, которые контролируют зрение и внимание.

Система безопасности работает на полную мощность, так что даже легкий запах дыма воспринимается как сигнал «ПОЖАР!». Из-за этого мозг без необходимости активирует «огнетушители», внося тонизирующие коррективы в нейроэндокринную систему и запуская реакцию «бей или беги». Кровеносные сосуды расширяются, электрические импульсы доходят до миелоидной ткани костного мозга, уровень гормона стресса кортизола повышается. Это возбуждение призвано помочь организму, но, становясь хроническим, в действительности причиняет вред: из-за него у одиноких людей повышается артериальное давление, снижается иммунитет, они хуже спят, больше склонны к депрессии и импульсивному поведению.

Подвох одиночества в том, что в какой-то степени оно самоподкрепляется. Чем больше вы думаете, что одиноки, тем больше вы на самом деле одиноки. Ваш разум может стать самым одиноким местом на земле, если вы позволите ему таким быть. Своими исследованиями я доказала, что одинокие люди гораздо быстрее распознают слова с социально негативным подтекстом (такие как «враждебный» и «нежелательный»), чем люди, состоящие в отношениях.

Дело в том, что, как только мы становимся очень бдительны к социальным угрозам, мы начинаем видеть их повсюду. Случалось ли с вами такое, что вы узнали новое слово и моментально увидели его в книге или услышали в разговоре? Это не совпадение: слово появляется с той же частотой, что и раньше, но теперь вы обратили на него внимание. Этот же процесс подпитывает цикл одиночества. Если вы одиноки и склонны видеть в окружающих врагов, вы будете замечать все больше доказательств вашей точки зрения. Когда мы одиноки, мы становимся раздражительными, подавленными, больше сосредоточиваемся на себе, а это не самое подходящее состояние, чтобы завести друзей или найти партнера.

Если мы чувствуем себя одиноко и ловим насмешливый взгляд или слышим неделикатную реплику в свой адрес, мы склонны обидеться, почувствовать себя отвергнутыми и «защитить себя», оттолкнув человека, с которым потенциально могли бы сблизиться. В одном нашем длительном исследовании мы на протяжении десяти лет наблюдали за пожилыми людьми и обнаружили, что одиночество повышает уровень эгоцентризма (при этом мы проверили его исходный уровень в испытуемой выборке). Одинокие люди не только чаще сосредоточены на себе, но и хуже воспринимают социальную действительность. Они склонны очеловечивать животных и материальные объекты, например приписывают человеческие качества домашним питомцам и видят лица в облаках. Вспомните фильм «Изгой»[169], где герой Тома Хэнкса, оказавшись на необитаемом острове, сделал себе друга из волейбольного мяча, найденного среди обломков корабля, и назвал его Уилсоном.

Почему происходят такие вещи? Когда мы одиноки и лишены социальных связей, наша теменная доля находится в состоянии дисбаланса, что приводит к перевозбуждению связанных с ней отделов мозга, включая области, которые отвечают за запоминание и интерпретацию лиц и фигур. В результате мы так жаждем человеческого общения, что наш разум буквально создает социальные миражи.

КЛУБ ОДИНОКИХ СЕРДЕЦ

Пока я держала Джона за руку во время химиотерапии и спала рядом с ним на узкой больничной койке, я много думала об одиночестве и о том, как сильно любовь защищает нас от этого молчаливого убийцы. Джон уже тогда боролся с невидимым врагом, разрушающим его здоровье, — раком. Но что, если бы у него был еще один невидимый враг — одиночество? Если бы во время операции и лечения у него не было социальной поддержки не только от меня, но и от родственников и друзей, я не уверена, что он смог бы выкарабкаться.

Я задумалась о том, как людям, которым не посчастливилось находиться в здоровых отношениях, избежать рисков, связанных с социальной изоляцией. Могут ли одинокие люди, или супруги, несчастные в браке, или вообще все, кто испытывает одиночество, найти способ защитить себя?

Да, но, чтобы бороться с одиночеством, нужно быть готовым признать, что ты одинок. Если вы постоянно чувствуете неудовлетворенность своими отношениями и социальной жизнью и нехватку общения, не отмахивайтесь от этого. Это чувство предупреждает вас об опасности.

Следующее, что вам нужно сделать, это перестать доверять своему одинокому разуму. Как вы видели на примере Уилсона, одиночество может сыграть с вами злую шутку, пока вы боретесь с чувством социальной изоляции. Кроме того, оно может заставить вас избегать столь желанных социальных контактов или тщательно анализировать их. Учитывайте это в своих социальных ожиданиях. И поймите: когда вы одиноки, вы можете быть менее снисходительны к людям и недооценивать, насколько вам помогут социальные связи.

Мой коллега из Чикагского университета психолог Николас Эпли обнаружил, что люди сильно недооценивают, сколько смысла и радости они могли бы получить, завязав разговор с незнакомцем, и поэтому не начинают его[170]. И вас, вероятно, уже не удивит, что одинокие люди особенно склонны недооценивать значимость социальных взаимодействий.

До встречи с Джоном я всю свою взрослую жизнь прожила одна. Хотя иногда меня осуждали за этот выбор и я получала много добрых, пусть и слишком настойчивых советов, как знакомиться с людьми, не думаю, что я когда-либо чувствовала себя одинокой. Это было связано с тем, что с самого раннего возраста я не предполагала, что буду с кем-то, поэтому меня удовлетворяла моя социальная реальность.

Объективно я была одна, но субъективно я не чувствовала себя изолированной. Мозгу безразличны ярлыки. Что для него действительно полезно и необходимо, так это тесная взаимная связь с кем-то или чем-то. Неважно, сколько у вас социальных связей и как, по мнению общества, они должны выглядеть. Для вашего физического и психологического благополучия важно их качество.

КАК БОРОТЬСЯ С ОДИНОЧЕСТВОМ

Очень трудно придумать рецепт для борьбы с одиночеством, но во время вынужденной социальной изоляции из-за коронавирусной пандемии меня просили о нем все: от Санджая Гупты из CNN до моей восьмидесятилетней соседки, от профессиональных спортсменов до случайных незнакомцев на туристических пеших маршрутах. Мои предложения сводились к пяти буквам: ЛЮБОВ(ь).

Этот акроним перечисляет способы, которыми человек может позаботиться о своем социальном «я» даже в период изоляции, когда любовная сеть мозга отключена и одиночество представляет особую опасность. ЛЮБОВ(ь) расшифровывается так: любое взаимодействие, юмор и позитив, благодарность, образ мышления и волонтерство. Давайте рассмотрим каждый компонент по очереди.

Любое взаимодействие. Самое худшее, что вы можете сделать для одинокого человека, — попытаться помочь ему. Если вы знаете кого-то, кто одинок, попросите его помочь вам. Проявление уважения, готовность в чем-то положиться на него и доказательство его нужности — все это может дать одинокому человеку чувство значимости и принадлежности к социуму, которое уменьшает ощущение изоляции. Психолог Барбара Фредриксон предлагает множить «микромоменты»[171], когда вы можете установить контакт с любым другим человеком, будь то член семьи или кассир в продуктовом магазине. Если у вас есть возможность поделиться частичкой себя, взамен вы получите приподнятое настроение и снимете стресс, который имеет тенденцию со временем накапливаться.

Юмор и позитив. Это может показаться самым очевидным советом, но постарайтесь изо всех сил веселиться. Наслаждайтесь жизнью. Научные данные доказывают, что чувство удовольствия — важный фактор благополучия и удовлетворенности жизнью. К счастью, позитивные события происходят чаще, чем негативные, однако не все радуются им. Когда вы делитесь хорошими новостями с другими людьми или разделяете с ними приятные моменты, вы усиливаете положительные эмоции и уменьшаете ощущение одиночества. Этот процесс психологи называют капитализацией. А результаты одного интересного исследования, проведенного в Санта-Барбаре социальным психологом Шелли Гейбл из Калифорнийского университета, свидетельствуют о том, что в близких отношениях партнеры, которые вместе радуются жизни и делятся друг с другом хорошими новостями, ощущают себя более счастливыми[172].

Благодарность. Одинокие люди обычно не испытывают особой благодарности за то, что у них есть в жизни. И все же подумайте, за что вы можете быть благодарны. Это может быть ваша семья, собака, здоровье, погода или даже вы сами (за то, что вам удается каждый день). Ежедневно записывайте пять вещей, которые вы действительно цените[173]. Исследования показывают, что такие простые упражнения способны значительно повысить субъективное благополучие и уменьшить чувство одиночества.

Образ мышления. Поймите: одиночество — это личный выбор, хотя на первый взгляд может показаться, что это не так. Один и тот же социальный контекст одному человеку может показаться чрезвычайно дружелюбным, а другому — изолирующим или враждебным. Все зависит от вашего образа мышления. Вы можете решить прямо сейчас (да-да, прямо сейчас), хотите ли вы чувствовать себя одиноким или счастливым. В процессе психологической помощи изменение взглядов и мировоззрения одиноких людей гораздо больше влияет на их ощущение одиночества, чем расширение возможностей для социальных контактов. Кроме того, ваше представление о своей социальной жизни может воздействовать на нее в реальности. Результаты исследования, проведенного в 2020 году Гарвардским университетом, показали, что, когда людей просили посидеть одних в комнате десять минут, они обычно чувствовали скуку или одиночество, но в значительно меньшей степени, чем когда размышляли о «преимуществах одиночества»[174].

Волонтерство [175]. Станьте волонтером: в библиотеке, в клубе любителей бега, в Красном Кресте — где угодно. Станьте частью чего-то большего. Помогать другим, делиться своими знаниями, иметь миссию — все это даст вам ощущение саморасширения, схожее с тем, которое люди испытывают в любовных отношениях. Но важно соблюдать баланс: не распыляйтесь слишком сильно и не занимайтесь этим от случая к случаю. Какому бы альтруистическому занятию вы ни посвятили свое время, вы должны сделать его регулярной частью своей жизни. Когда люди следуют этому правилу, результаты впечатляют. Например, в исследовании с участием 5882 взрослых старше 50 лет социолог Доун Карр и ее коллеги доказали, что при волонтерстве более двух часов в неделю чувство одиночества у вдов снижается до такого же уровня, как у замужних женщин в исследуемой выборке[176].

Глава 10. Испытание временем

Освети свое завтра сегодняшним днем.

Элизабет Барретт Браунинг

Несмотря на все трудности, трилогия работала. Первоклассное лечение, боевой дух Джона и защитная сила любви вместе помогали побеждать рак. Но эта тяжелая битва едва не убила Джона.

Первый курс химиотерапии и лучевой терапии длился четырнадцать недель: неделю шло лечение, неделю — перерыв. На Джона обрушивали гору химикатов и фотонных лучей, а затем мы проводили неделю дома в одиночестве, ожидая наступления неизбежного кошмара. После первой недели в больнице мы поняли, что назначенные дозы химиопрепаратов для него слишком велики. Помню, как я постоянно звонила медсестре, спрашивая, нормальны ли его тяжелые побочные эффекты: высокая температура, рвота, сильный кандидоз полости рта. Вскоре он уже не мог есть. Врачи решили установить ему в желудок гастростому, чтобы он мог напрямую получать питательные вещества. До болезни он был в прекрасной форме: на животе совсем не было жира, только крепкие мышцы, поэтому, когда врач сделал надрез, чтобы вставить трубку, боль была настолько сильной, что Джон проснулся (несмотря на анестезию) и начал кричать. Он был не в себе и думал, что такая боль может быть только в результате огнестрельного ранения. Он пробормотал что-то о «необходимости защитить Обаму» (который в то время был не только президентом, но и живой легендой Чикаго), а когда пришел в себя, мы очень смеялись над его фантазией о Секретной службе. Нам нужно было сбросить напряжение, потому что его состояние становилось все хуже и хуже. Результаты анализов крови и визуализационных исследований показывали отрицательную динамику. Рак побеждал. Мы старались сохранять стойкость вопреки страданиям, но и страдать через какое-то время надоедает. Мы искали надежду в данных. Мы ничего не могли с собой поделать: мы хотели видеть цифры, дельты, графики тенденций, даже если они нас пугали. Мы хотели относиться к болезни как ученые, как будто это просто еще одна задача, которую можно решить с помощью интеллекта и упорства.

Находясь в больнице, Джон пытался уговорить врачей изменить назначения. Насчет обезболивания у него была идея получше: он предложил использовать пластырь с фентанилом, чтобы не принимать все более высокие дозы опиоида, вызывающего привыкание. Джон убедил врачей попробовать его метод, но через день после того, как они снизили дозу, он перезвонил им, корчась от боли: «Похоже, моя гипотеза была неверной».

Разумом я понимала, что химиотерапия и облучение наносят урон его телу и истощают его, но когда я смотрела на него, то видела не больного человека, а своего мужа с теми же глазами, в которые я влюбилась. Я кожей чувствовала, что он справится. Я искренне считала, что он сможет сделать все, что задумает. Поэтому я не особенно удивилась, когда спустя несколько месяцев боли и неопределенности все наконец стало налаживаться: онкомаркеров было все меньше, а снимки становились все чище и чище. Каждую хорошую новость мы встречали тостом «За наш медовый месяц!». Спустя четырнадцать недель опухоли не обнаруживались. У Джона была ремиссия.

Он вернулся к работе, взял полную нагрузку на следующий семестр и с новыми силами приступил к исследованиям. И все же мы уже были не те, что раньше. Призрак смерти поселился в нашей квартире, занял место за обеденным столом, как незваный гость. Джон знал, что при его виде рака риск рецидива высок. Он гордился, что столкнулся с тем, о чем другие понятия не имели. И в очередной раз он сказал мне, что мы должны ждать от жизни лучшего, но готовиться к худшему. Он взял в привычку «создавать воспоминания» — делать вещи, которые помогли бы мне держаться в случае чего. Мы провели повторную церемонию: он был в смокинге, сшитом на заказ, а я в расшитом вручную белом кружевном платье — таком, какое мы не успели купить к нашей первой свадьбе в Париже. Мы проехали от Чикаго до его родного Западного Техаса, чтобы посетить маленький городок, в котором он вырос. Эта поездка имела две цели: чтобы я увидела, откуда он родом, и поняла все грани его личности и чтобы он мог почувствовать, в прямом и переносном смысле, что он снова стоит у руля своей жизни.

После рака Джон стал более избирательно тратить свое время. В работе он фокусировался на том, как его исследования повлияют на людей. Он перестал консультировать аспирантов и кандидатов, сосредоточившись только на студентах старших курсов, которые еще не выбрали свой путь. «Если курировать аспирантов, — говорил он, — можно изменить чью-то карьеру. Но если курировать студентов, можно изменить чью-то жизнь». В молодости он преподавал йогу, и ему было легко находиться «в моменте», но я никогда не видела его более сфокусированным и присутствующим здесь и сейчас, чем в те месяцы после лечения. Как в личной, так и в профессиональной жизни он уделял большое внимание качеству своих отношений.

Это, вероятно, не стало сюрпризом для Лауры Карстенсен, психолога из Стэнфорда, которая поженила нас в Париже. Она много лет изучала, как люди на протяжении всей своей жизни все сильнее осознают ее качество. Согласно ее теории социально-эмоциональной избирательности[177], оценка удовлетворенности собственной жизнью обычно меняется, когда люди стареют или сталкиваются с опасными для жизни заболеваниями.

В начале жизни люди считают свое будущее «большим и бесконечным» и могут отодвинуть мысли о смерти на второй план. Думая, что впереди еще полно времени, люди переходят в «режим коллекционирования», пытаясь что-то накопить — деньги, статус, знания — с расчетом использовать это в будущем. Однако когда люди стареют или у них появляются проблемы со здоровьем, приоритеты меняются. Они начинают искать эмоциональный баланс, больше внимания уделяют важным и приносящим удовлетворение отношениям и делам, их больше интересует настоящее, чем будущее, качество, чем количество. На смену коллекционеру приходит экспериментатор.

Как только люди претерпевают эту трансформацию, им обычно становится лучше. Это противоречит представлению многих молодых людей о старости, согласно которому болезни, немощь и близость смерти вызывают отчаяние и депрессию. Все совсем наоборот. Пожилые люди не только счастливее — их память склонна хранить больше позитивной информации. В одном из исследований Лауры участникам разного возраста показывали несколько позитивных, негативных и нейтральных изображений. Молодые люди одинаково хорошо запоминали все картинки независимо от их эмоционального подтекста, в то время как пожилые люди запоминали гораздо больше позитивных образов, нежели негативных или нейтральных[178].

Как мы видим, это предубеждение проявляется и в отношениях. С возрастом супруги начинают концентрироваться на положительных моментах и становятся снисходительнее к партнеру. Это может показаться парадоксальным для молодой пары, но, возможно, один из способов стать счастливее вместе — попытаться жить как более взрослые или, точнее, более мудрые люди: постараться наполнять свою жизнь событиями и получать больше удовлетворения от всего происходящего. Может оказаться, что таким образом вы сконцентрируетесь на позитивной стороне жизни и отпустите негатив.

ОПЕРЕДИТЬ ВРЕМЯ

Хотя некоторые аспекты нашей биологии помогают любви благополучно пройти через многие перипетии, на протяжении жизни нас подстерегают и другие опасности для отношений.

Для людей, состоящих в отношениях, будущее — страшное место. Это связано с тем, что подавляющее большинство пар, к сожалению, распадаются. Раньше говорили, что половина браков в США заканчивается разводом. Но поскольку все меньше людей вступают в брак, а те, кто вступает, делают это позже, количество разводов снизилось примерно до 39%[179]. Это по-прежнему очень высокий показатель. А вероятность того, что расстанется неженатая пара, еще выше.

Социолог из Стэнфорда Майкл Розенфельд изучал частоту расставаний среди пар, не состоящих в браке, и обнаружил, что вероятность разрыва в первый год совместной жизни составляет более 70% независимо от гендерной принадлежности. На пятый год совместной жизни этот показатель снижается примерно до 20%. С этого момента риск расставания каждый год уменьшается, пока спустя 20 лет не достигнет плато примерно в 10% у гетеросексуальных партнеров[180].

Хотя причины расставания всегда неоднозначны, обычно они сводятся к двум основным проблемам: отсутствие психологической близости с партнером (того, что мы называем социальным вознаграждением) либо ощущение отверженности или ненужности (социальная угроза). Психологи считают, что, когда речь идет о сохранении отношений, из этих двух основных причин отсутствие социального вознаграждения имеет решающее значение[181].

В отношениях есть множество нюансов, которые мозг и тело воспринимают как вознаграждение, будь то искреннее признание в любви или ласковая улыбка. Любовная сеть мозга тоже зависит от вознаграждений: ей нужен дофамин, как растению нужна вода или электромобилю — электричество. Без этого отношения будут только ухудшаться. Именно по этой причине многие расставания можно объяснить химическим составом мозга. Как вы помните из предыдущих глав, когда мы влюбляемся, в системе вознаграждения происходит сильный всплеск дофамина, что приводит разум в состояние блаженства. Однако даже в самых страстных отношениях начальные сильные чувства могут измениться. Некоторые пары обретают более долгосрочную и эмоционально стабильную связь, другие расходятся разными дорогами.

Возможно, вы слышали о кризисе седьмого года, но учеными доказано, что первый спад настигает пары на третий год. У многих находящихся в отношениях людей именно к этому моменту опьяненный дофамином мозг трезвеет.

Другой опасный период наступает еще спустя четыре года. Хелен Фишер проанализировала уровень разводов в разных культурах и обнаружила, что разрывы, как правило, наступают в тот период отношений, который совпадает с возрастом детей, когда они больше всего нуждаются в заботе[182].

Неважно, происходит ли это из-за генетических закономерностей или из-за жажды дофамина, но ощущение падения с небес на землю после первых лет любовных отношений вполне нормально. И оно не всегда сигнализирует о том, что ваши отношения под угрозой, — просто они меняются и развиваются. Однако отсутствие сильных чувств у подсевших на них людей может вызвать ощущение, что им чего-то не хватает.

Джастин Лавнер, психолог из Университета Джорджии, и его коллеги изучали поведение 338 людей в течение первых 18 месяцев их брака и обнаружили, что независимо от возраста партнеров и факта сожительства до свадьбы у большинства молодоженов за этот короткий период времени значительно изменились личностные качества и общий настрой[183]. Партнеры в целом стали несговорчивее, мужья — менее экстравертными, а жены — более зашоренными. Причины этого, конечно, непросты, но главный камень преткновения для любой пары — желание застрять в тех отношениях, которые у вас были в самом начале, когда вы встретились и полюбили друг друга. Важно помнить, что, даже несмотря на тенденцию к отдалению партнеров друг от друга в течение первых нескольких лет, есть разница между тенденцией и судьбой.

БУДЬ ВЕРЕН СЕБЕ

Говорили ли вам когда-нибудь: «Просто будь собой»? Пожалуй, более популярного и одновременно менее полезного совета не существует. Когда кто-то говорит мне: «Просто будь собой», я обычно отвечаю: «Хорошо. Какой именно?»[184]

С точки зрения мозга наше «я» изменчиво. Не существует единого устоявшегося представления о себе: разные отделы мозга иногда дают нам противоречивую информацию о нас самих. В ПФК мозга хранятся ярлыки самосознания — наши личностные характеристики: считаем ли мы себя щедрыми, утонченными, высокими или красивыми. В то же время угловая извилина и другие части теменной доли обеспечивают более символическое и менее поверхностное представление о себе. ПФК сообщает о том, кто вы есть в теории[185]. Угловая извилина дает представление о том, кем вы являетесь в душе, исходя из того, что вы чувствуете, делаете и переживаете, — то, что иногда называют «истинным „я“», которое трудно выразить словами.

Мой посыл состоит в том, что с точки зрения мозга личность не статична, а динамична, постоянно развивается и состоит из множества компонентов. А поскольку в отношениях участвуют две личности, ситуация сложнее вдвое. И мы слишком часто забываем об этом. Секрет в том, что, для того чтобы оставаться удовлетворенным и счастливым в любви, важно не забывать, что вы и ваша половина постоянно развиваетесь, поэтому нужно продолжать узнавать своего партнера, даже если вы вместе уже больше полувека.

Поэтому не стремитесь «быть собой» — это движущаяся цель. Вместо этого будьте тем, кто вы есть в данный момент. И тогда ваше истинное «я» расцветет, а отношения станут крепче. Взгляните на нас с Джоном.

Во время борьбы с раком и последующей непростой передышки наша связь никогда не ослабевала. На самом деле мы только сблизились. Что помогло нашим отношениям адаптироваться и остаться крепкими? Мы не делали вид, что все осталось по-прежнему, мы не зацикливались на том, какими мы были, и не стремились жить прошлым. Вместо этого мы жили настоящим, которое проверяло нас на прочность, изменяло и заставляло эволюционировать в более цельную пару. Мы разговаривали обо всем, перестраивались и в итоге снова обрели опору, несмотря на то что почва под ногами разъезжалась в стороны. В каком бы состоянии ни находился Джон, я всегда относилась к нему как к своему мужу: я делилась своими радостями, страхами, спрашивала его совета, просила о помощи.

Из результатов наших исследований мы оба поняли важность взаимности и взаимопомощи в эволюции социальных видов. Если бы я относилась к Джону просто как к пациенту и жалела его, он бы потерял ощущение своей цели в наших отношениях. Это был бы ужасный, дезориентирующий опыт, который сделал бы его более подверженным чувству одиночества. Вместо этого мы поддерживали нашу связь, практикуя то, что психологи называют самораскрытием. Мы делились теми невидимыми истинами, которые у нас есть в хорошие и плохие времена: надеждами, радостями, воспоминаниями — всем, из чего мы создаем и воссоздаем себя день за днем.

ЛЮБОВЬ — ЭТО ВЫБОР

Одно из самых известных мест освещения романтических историй — колонка «Современная любовь» в газете The New York Times, материалы в которой публикуются еженедельно начиная с 2004 года. Если учесть объем заявок, которые получает редакция (восемь тысяч в год), эта колонка одна из самых популярных в газете. А в 2017 году у нас взяли интервью для специального юбилейного выпуска издания[186]. Мы с Джоном были благодарны и польщены.

Мы рассказали о том, как познакомились, как недавнее столкновение со смертью сблизило нас, и я поделилась некоторыми моментами из своего исследования. Также к нам в офис пришел фотограф и снял нас, смеющихся, в лабораторных халатах. Когда газета вышла, мы с Джоном скупили все экземпляры в киосках в нашем районе, чтобы отправить моим родственникам в Европу. Мы получили десятки сообщений от наших друзей и коллег. Нам казалось, что наша история любви стала в какой-то мере официальной, и мы надеялись, что она вдохновит других людей. Хотя та статья очень нас обрадовала, ее эффект не сравнится с бешеной популярностью эссе, опубликованного в той же колонке двумя годами ранее под названием «Чтобы влюбиться в кого угодно, сделайте это».

Автор публикации, преподавательница и писатель из Ванкувера Мэнди Лен Кэтрон, поделилась историей о том, как воспроизвела известный психологический эксперимент[187] с одним из своих близких друзей. Впервые его провели Артур и Элейн Арон и несколько их коллег в 1990-х годах. В ходе этого эксперимента они проверяли, можно ли, используя определенные особенности человеческой природы, заставить двух незнакомцев влюбиться друг в друга. Исследователи приглашали мужчин и женщин примерно одного возраста войти в лабораторию через разные двери. Участники садились лицом друг к другу и по очереди отвечали на тридцать шесть вопросов все более личного характера.

Вопросы начинались довольно банально («Кого бы вы пригласили на ужин?»), но градус быстро нарастал («У вас есть тайное предчувствие о том, как вы умрете?»). Вскоре вопросы побуждали участников всячески взаимодействовать друг с другом: «Составьте по три правдивых предложения, начинающихся с „мы“. Например, „Мы оба в этом помещении чувствуем…“». Опросник специально был разработан так, чтобы привести к самораскрытию. Супруги Арон и их коллеги не только обнаружили, что их эксперимент позволил быстро и надежно создать близость, необходимую для формирования романтической любви, но и получили впечатляющие результаты: через шесть месяцев после эксперимента двое из испытуемых поженились и пригласили на свадьбу всех сотрудников лаборатории.

Как любой хороший ученый, Кэтрон отметила ограничения в своей адаптированной версии этого эксперимента: она находилась в переполненном баре (где, вероятно, выпивала), а не в лаборатории и ее партнером был друг, а не незнакомец. И все же, когда они прошлись по всем вопросам, она с удивлением почувствовала сильную связь между ними, которой раньше не было. Как известно, эксперимент заканчивается тем, что вы четыре минуты молча смотрите партнеру в глаза. Кэтрон написала, что этот опыт был более захватывающим и пугающим, чем все, что она когда-либо делала, включая висение на страховочном тросе над обрывом. Первые две минуты она едва могла дышать. Потом начала расслабляться, потом это стало казаться все менее неловким, а затем — правильным. Этот эксперимент не заклятие и не гипноз. По словам Кэтрон, он скорее показывает, что вызвать доверие и близость — те самые чувства, которые лежат в основе любви, — можно с помощью определенных действий. А спустя несколько месяцев Кэтрон и ее друг действительно полюбили друг друга. Она завершила свою прекрасную статью такими словами: «Любовь не случилась с нами внезапно. Мы любим друг друга, потому что сделали такой выбор»[188]. Для тех, кто ищет любовь или не удовлетворен своими отношениями, эта идея выбора расширяет представление о возможном: вы можете что-то изменить. И как только вы и ваш партнер начнете самораскрываться, произойдет одно из двух: либо ваши отношения станут крепче, либо вы поймете, что вам не стоит продолжать отношения.

Исследования показали, что с повышением самораскрытия в отношениях растет и удовлетворенность ими[189]. Но верно и обратное: пары, которые жалуются на недостаток близости, склонны к меньшему самораскрытию. А недостаток самораскрытия делает вас уязвимыми перед всеми опасностями одиночества, о которых мы упоминали ранее, такими как повышенная предрасположенность к болезням и ранняя смерть.

Когда немецкий психолог Маркус Мунд и его коллеги исследовали чувство одиночества почти у пятисот пар, состоящих в длительных отношениях, они не обнаружили связи между одиночеством и качеством физической близости в отношениях, но отметили существенную связь между одиночеством и недостатком самораскрытия[190]. Это означает, что партнеры, не раскрывающие свои истинные «я», могут обречь себя на длительные страдания.

КЛЮЧ К РАЗБИТОМУ СЕРДЦУ

Иногда, как бы мы ни старались удержать любовь, мы ее теряем. Разрыв может произойти из-за непримиримых разногласий, семейной ссоры, переезда, разных приоритетов, отсутствия физической близости — да из-за чего угодно. Когда мы расстаемся с человеком, которого когда-то любили, что происходит в мозге?

Ничего хорошего. После нежелательного разрыва отделы мозга, отвечающие за стремление к вознаграждению, становятся чрезмерно активными. Вы любите еще сильнее, чем когда были вместе, ищете человека, которого больше нет, стремитесь к тем положительным чувствам, которые когда-то были связаны с возлюбленным. Вот как выглядит разбитое сердце или безответная любовь.

Помимо системы вознаграждения также активируется та часть ПФК, которая участвует в руминации. Эта часть мозга контролирует нашу склонность снова и снова думать о партнере и отношениях, о том, что было хорошо, а что — плохо. И наконец, наблюдается активность в отделах, реагирующих на боль, таких как передняя поясная извилина. В ходе визуализационных исследований мозга женщин, которые недавно расстались с любимым человеком, ученые обнаружили, что когда участницы думали о бывшем партнере, то у них активировались те же области, которые возбуждаются, когда мы скорбим об умершем близком человеке[191]. То есть с точки зрения мозга разница между болезненным расставанием и смертью невелика.

Поскольку нейроученые все точнее определяют, как любовь и расставание воздействуют на мозг, может оказаться, что в недалеком будущем, чтобы пережить тяжелый разрыв, потребуется не только упаковка носовых платков, но и аппарат ЭЭГ.

Давайте взглянем на случай мегаталантливой писательницы и музыкантши по имени Десса. Будучи активно публикуемым автором и членом популярного хип-хоп-коллектива «Думтри», она достигла завидного творческого успеха, однако в личной жизни ей не везло. Как Десса ни старалась, она не могла забыть своего бывшего, который на протяжении десяти с лишним лет то появлялся, то исчезал из ее жизни. Она не могла жить ни с ним, ни без него, и он вызывал в ней каскад положительных, отрицательных и смешанных чувств: разочарование, сожаление, ревность, страсть. Разумом Десса понимала, что он ей не подходил, и все же не могла его отпустить: «Мне не только было больно в душе, но и стыдно оттого, что я не могла избавиться от чувств… Я не могла понять, как убить любовь»[192].

Тогда она решила изменить ситуацию. Десса ознакомилась с результатами последних научных исследований о любви и узнала, что нейроученые могут использовать методы визуализации для измерения и локализации чувства любви в мозге. Она задумалась о том, можно ли использовать науку, чтобы заставить мозг разлюбить бывшего.

Она нашла в «Твиттере» профессора нейронаук из Университета Миннесоты Шерил Олман, которая согласилась просканировать мозг Дессы в аппарате фМРТ, одновременно показывая ей фотографии ее бывшего и незнакомца, имеющего с ним некоторые схожие черты (в качестве контроля). Когда они сравнили снимки мозга, оказалось, что при просмотре фотографий бывшего активировались несколько ключевых областей, отвечающих за «вознаграждение» в любви (включая хвостатое ядро и вентральную тегментальную зону), а также передняя поясная кора, которая реагирует на ощущение боли. Доктор Олман отправила Дессе изображение ее мозга в поперечном разрезе, на котором было видно, где именно сосредоточены ее чувства к бывшему. Глядя на сканы, Десса решила переосмыслить свои старые чувства.

Для этого она воспользовалась методом нейрофидбэка, также известном как биологическая обратная связь по электроэнцефалограмме (БОС ЭЭГ). Это инструмент, с помощью которого человек может осознать, что делает его мозг в определенные моменты времени. Для этого испытуемому прикрепляют к голове датчики, затем измеряют его мозговые волны и в режиме реального времени показывают их пациенту. Суть в том, чтобы постепенно научиться тренировать свое внимание и контролировать эмоции в определенных ситуациях. Чтобы помочь пациенту перестроить или переучить свой мозг, в терапии используются различные выходные сигналы, например звуки или изображения. Пройдя девять сеансов БОС ЭЭГ, Десса почувствовала, что стала меньше зацикливаться на своем бывшем, как будто его образ постепенно бледнел. А при следующем фМРТ в лаборатории доктора Олман, когда Дессе показали фотографию бывшего, отделы мозга, которые ранее были гиперактивны, уже не отреагировали. То ли благодаря нейротерапии, то ли потому, что в ходе этого эксперимента она начала думать и говорить о своей любовной неудаче совершенно по-новому, Десса спустя годы наконец смогла оставить душевную боль в прошлом. И этот путь проходил прямо через мозг.

Глава 11. Кораблекрушение

Как я раньше мог жить один, мое маленькое всё?

Без тебя мне не хватает уверенности в себе,

страсти к работе и жизнь не в радость.

Одним словом, без тебя моя жизнь не жизнь.

Альберт Эйнштейн

Мы с Джоном были настолько близки, насколько вообще могут быть близки двое людей. Мы полюбили друг друга, несмотря на разделяющий нас океан, нам не помешали различия в культуре, языке и возрасте, мы столкнулись с раком IV стадии и вместе победили его. Мы не только чувствовали, что наша любовь делает нас сильнее и умнее, но и получили массу подтверждений этому. И все же в какой-то момент я, похоже, стала слепо следовать за ней и считать ее суперспособностью, думая, что если мы просто будем любить достаточно сильно, то сможем пережить все, что угодно. Как ученый я должна была быть умнее.

В течение двух лет после постановки диагноза Джон столько раз чуть не умер, что я сбилась со счета. Такая близость смерти в какой-то степени сделала нас бесстрашными. Она помогла многое понять и научиться жить по-другому. То, что было важно и до болезни Джона (работа, спорт, семья и друзья), стало для нас жизненно необходимым, а менее значимые вещи (седина в волосах, ненастная погода, бесконечные пробки, количество лайков в социальных сетях) почти перестали иметь значение. Жизнь поменяла краски и стала ярче, листва была зеленее, чем когда-либо, а время вместе казалось слаще, потому что мы знали, что оно может закончиться в любой момент. Мы любили узнавать новое и обладали удивительной способностью смотреть на мир широко открытыми глазами независимо от того, что в нем происходило — хорошее или плохое, поэтому новая жизнь казалась нам очень интересной и иногда даже неземной. Во многом благодаря тому, что мы приблизились к краю, мы наслаждались жизнью. Возможно, именно потому, что я не жила в страхе перед тем, что могло случиться, я оказалась так не готова, когда это произошло.

Мне сложно писать эту главу. Это тяжело, потому что думать об этом — значит в какой-то степени переживать все заново. Когда я пишу эти слова, я не хочу оставлять их на странице. Не уверена, что хочу возвращаться в это время. И все же я не могу закончить свою историю и постичь истинную глубину любви, не рассказав, каково это — потерять ее.

Я мало что помню о той ночи, только осколки образов, которые я собрала воедино. Случившееся стало для меня большим потрясением, потому что незадолго до этого Джону стало лучше. Хотя рак вернулся и распространился на легкие, Джон продолжал бороться. После первой трилогии он был настолько слаб, что не мог поднять вешалку в шкафу, но он заставлял себя каждый день ходить в спортзал и восстанавливал свое тело по частям. Он делал силовые упражнения: сначала с весом пять фунтов (около 2 кг), затем десять (около 4 кг) и дошел до сорока (около 18 кг). К осени 2017 года он был готов к победному кругу. У него появился аппетит, к нему вернулась жажда исследований, он выглядел как никогда хорошо. Многие из тех, кто познакомился с ним в это время, даже не подозревали о его болезни. Он получил одну из самых ценных наград Чикагского университета — премию Феникса, а также медаль от Центра по контролю за заболеваниями в Вашингтоне, округ Колумбия, за свою работу, предупредившую мир об опасности одиночества. Благодаря Джону одиночество теперь считалось полномасштабной эпидемией.

Мы встретили Новый год, полные радости и надежд. Однако в первые несколько недель 2018 года медицинские показатели Джона из хороших стали плохими и продолжали ухудшаться. Из-за осложнений в результате лечения нам пришлось провести в больнице несколько недель. Однажды ночью его показатели упали настолько, что медсестры и врачи решили, что конец близок. Они сказали мне попрощаться, но к утру его показатели чудесным образом нормализовались. В феврале Джона выписали. Мы вернулись домой. Его состояние улучшалось, за исключением мучительного кашля. Друзья и соседи по очереди приносили нам еду и выгуливали нашу собаку, чтобы мы могли проводить время вместе, сосредоточиться на выздоровлении Джона и адаптироваться к новой нормальной жизни.

5 марта Джон прошел повторное амбулаторное лечение. Врачи сказали, что он «перевернул очередную страницу». Мы наслаждались этим моментом; помню, как Джон разговаривал по телефону с нашими друзьями, как он улыбался, рассказывая о хороших новостях. В ту ночь мы легли спать с чувством облегчения.

Но через два часа Джон начал кашлять сильнее, чем когда-либо. Казалось, он задыхался. И затем, в одно ужасное мгновение, он почувствовал, как что-то внутри оборвалось. Его рот наполнился кровью, и он мгновенно понял, что это конец. Перед тем как потерять сознание, он взглянул на меня и сказал: «Я люблю тебя».

Я набрала 911 и стала делать ему искусственное дыхание. Когда приехали парамедики, они несколько минут пытались реанимировать его, но потом прекратили.

— Прошу, — сказала я женщине-парамедику, — пожалуйста, попробуйте еще раз.

Его было уже не вернуть, но она попыталась еще раз ради меня. Когда она сообщила мне, что он умер, я отказывалась в это верить. Стоя на коленях, я слезно умоляла ее позволить мне попробовать еще раз. Парамедики переглянулись, и в полной тишине одна из них кивнула. Я снова попыталась сделать искусственное дыхание, пока в какой-то момент не поняла, что произошло. И тогда я начала кричать.

НЕ ОТПУСКАЙ

У меня был шок. Я не понимала, что имеют в виду парамедики, говоря, что заберут Джона. Но как только я начала осознавать происходящее, я сказала, что пойду с ним. Я не могла с ним расстаться. Мы вошли в лифт. Мы спустились на тридцать этажей вниз, как делали тысячи раз до этого. Но теперь это было в последний раз.

Когда двери лифта открылись, я пошла за Джоном, лежащим на носилках. Я чувствовала на себе взгляды охранников и швейцаров. Парамедики подкатили каталку с Джоном к ожидающей машине скорой помощи. Именно тогда у меня в голове мелькнула первая вспышка понимания, что наша жизнь, моя жизнь внезапно изменилась. Это ощущение, должно быть, активировало что-то в моей угловой извилине, потому что я испытала временное внетелесное ощущение и увидела эту сцену как будто сверху. Это было похоже на защитную реакцию — попытку разума слегка дистанцироваться от тела, отойти на некоторое безопасное расстояние от болезненной реальности.

И эта реальность преломлялась через слезы в глазах наших соседей, друзей и персонала в здании, которые заботились о нас. Я чувствовала своими зеркальными нейронами их страдания, коллективный горький вздох, от которого хотелось сжаться в клубок.

Мне было мучительно больно не только за Джона, но и за них. Мы были той самой парой, всегда вместе, всегда улыбались, а теперь нас больше не было. Это были единственные близкие мне люди в Чикаго. Несколько соседок поехали со мной в больничный морг. Когда мы говорили о дальнейших процедурах, я словно была где-то в другом месте. В какой-то момент я встала и сказала руководительнице похоронного бюро, что мне нужно снова увидеть Джона.

«Мы не советуем это делать», — сказала она мне и стала объяснять, как начинает меняться тело, как Джон перестает быть похожим на себя. Мне было все равно. Мне нужно было быть рядом с ним. Мне нужно было быть рядом с мужем. Меня привели в помещение, где он лежал. Я плакала и разговаривала с ним. Когда вошла директор и вежливо намекнула, что мне пора уходить, я наклонилась к Джону, поцеловала его и еще раз сказала, что люблю его.

Я чувствовала, что все это неправильно, что мы не должны быть там и нам нужно идти домой.

Мы с Джоном говорили обо всем, поэтому, конечно, мы обсуждали, что мне делать, если он умрет: что сказать нашим друзьям, коллегам, прессе, что мне делать с моей работой и нашим домом. Но мы никогда не говорили о похоронах. Я зациклилась на этой идее возвращения домой. Мы провели бы похороны у нас дома, среди наших вещей.

Во франко-итальянских семьях вроде моей проводить похороны дома не такая странная идея, как это может показаться в Америке. В итальянской деревне, откуда была родом моя бабушка, когда кто-то умирал, его оставляли дома в открытом гробу, а друзья и соседи приходили отдать дань уважения умершему. Члены семьи часто украшали дверь, сообщая таким образом жителям деревни трагичную новость, чтобы люди могли поучаствовать в погребальном процессе и предложить поддержку в трудную минуту. В моей семье вдовы в течение года носили черное: у нас был протокол, которому мы должны были следовать, — способ выразить свое горе. Мне была близка эта традиция, и, думаю, Джон тоже хотел бы этого. Но основная причина моего желания вернуть его домой заключалась в том, что на каком-то уровне я не хотела верить в то, что произошло. Часть меня отрицала это. Часть меня думала, что все это временно. Мне казалось, что я вот-вот нащупаю выключатель, который вернет нас в прежнюю жизнь. Может, Джона просто забрали на несколько ночей в больницу, чтобы провести какую-то новую процедуру, и, если я буду стойкой, сосредоточенной и терпеливой, он вернется.

ХОДЯЧИЙ МЕРТВЕЦ

К счастью, каждый день меня навещала моя лучшая подруга и соседка Фернанда, которая к тому же была клиническим психологом. Она знала, что в этот момент сильного кризиса все, что она может сделать для меня, это молча быть рядом, пока меня накрывает волной чувств. И каждый раз, когда я благодарила ее за это необычное одолжение, она отвечала: «Это не одолжение, это любовь». Мне также посчастливилось подружиться с несколькими ортодоксальными еврейками, которые жили в нашем доме. Несмотря на множество забот о своих больших и все увеличивающихся семьях, эти женщины редко куда-то спешили. Они всегда выглядели спокойными и доброжелательными, всегда были готовы поболтать, пошутить о нашей собаке, о своих детях, внуках или о погоде. Они слышали мои крики в ночь смерти Джона. Они сразу же бросились мне на помощь, и они знали, что делать. Они держали меня, пока я держала Джона за руку, не в силах отпустить его.

В последующие дни эти женщины приняли меня как свою, хотя я не разделяла их веру и мы были всего лишь соседями. Я была благодарна за их заботу, доброту и суп с мацой. Они научили меня еврейской традиции шива, которая придала моему горю некую структуру и упорядоченность. В трауре я использовала традиции и моих предков-католиков, и соседей-евреев. Я одевалась в черное, завесила зеркала в доме, носила разрезанную черную ленту, которая символизировала мою утрату, и слушала успокаивающие молитвы из разных религий. Я чувствовала, что у меня есть пространство, где я могу поделиться своим горем.

Хотя люди иногда используют слова «горе» и «траур» как взаимозаменяемые, ученые и специалисты в области психического здоровья рассматривают их как отдельные, хотя и взаимосвязанные понятия. Горе подразумевает мысли и чувства после потери, а траур — это то, как эти внутренние состояния выражаются вовне. В некоторых традиционных культурах траур может подчиняться ритуалам и правилам. В Китае красный цвет символизирует счастье, радость и удачу и считается одним из традиционных цветов нарядов жениха и невесты, поэтому после смерти человека его близкие не носят красную одежду. На Филиппинах прощание с человеком в открытом гробу часто длится целую неделю, в течение которой нельзя подметать пол.

За исключением нескольких устойчивых традиций (например, похоронной церемонии), у современных жителей Запада траур выглядит очень по-разному. Нет свода правил, которым нужно следовать. Преимущество этого состоит в том, что люди могут оплакивать свою утрату, как считают нужным, не ощущая груз необходимости соблюдать траур «правильно». Недостаток же в том, что если они не знают, как оплакивать своих близких, то, помимо сильной боли, могут испытывать чувство социальной растерянности, беспомощности и дезориентации.

Мне нужен был протокол. Шива была ближе всего к траурным ритуалам моей бабушки. Мне нужны были границы в моем сознании, чтобы сдерживать и контролировать мучительную боль и хаос. Мои соседи позаботились о том, чтобы я не оставалась одна. Они поддерживали во мне жизнь, но я едва ли чувствовала себя живой. Я даже не могла выйти из дома, чтобы выгулять собаку, — соседи делали это за меня. Когда я впервые смогла спуститься в вестибюль, все сотрудники нашего здания сразу же подошли ко мне. Они обняли меня, как баскетбольная команда после игры, только мы все плакали, объединенные горем.

Несколько недель после этого я носила на своих узких плечах мешковатую толстовку Джона и надевала на голову бейсбольную кепку, которую однажды подарила ему. На кепке были буквы RF, что означало Roger Federer. Мы оба были большими поклонниками тенниса, но с годами решили изменить значение этих двух букв на Romantic Forever — романтика навсегда. Эта кепка и его толстовка стали моей униформой, моей второй кожей. Недели превращались в месяцы. Я получала от окружающих все меньше тепла и доброты. Соседи, с которыми я была не особенно близка, стали избегать меня. Они уже выразили свои соболезнования и теперь не знали, что еще сказать. Я стала замыкаться в себе. Я не хотела, чтобы меня видели, и уже начала уставать от жалостливых взглядов. Я пряталась под кепкой, солнцезащитными очками и большим свитером. Вскоре люди перестали узнавать меня или делали вид, что не узнают. Они относились ко мне как к призраку, которым я и стала.

Все мои знания об эмоциональном мозге и о психологии человека казались почти бессмысленными в тот период. Я не могла ничего сделать для себя. Я даже не могла найти мотивацию, чтобы сварить чашку кофе, и чувствовала себя беспомощной. И все же через несколько недель после смерти Джона мне пришлось организовать церемонию прощания с ним. Я ни за что не смогла бы подготовить такое эмоциональное мероприятие без доброты, поддержки и советов наших родственников, друзей, соседей и коллег, включая тогдашнего президента Чикагского университета Боба Циммера и его жену, профессора Шади Барч-Циммер. Церемония проходила в Мемориальной часовне Рокфеллера в Чикагском университете, где Джон выступал с речью на собрании[193].

Теперь часовня была украшена множеством белых цветов, присланных кронпринцессой Дании. Она хорошо знала Джона и восхищалась его деятельностью по борьбе с одиночеством, которой уделяла приоритетное внимание в рамках своего некоммерческого фонда. Сотрудники университета подняли американский флаг до середины флагштока, чего на моей памяти никогда не делали для других профессоров, ушедших из жизни. Университетский волынщик исполнил гимн «О, благодать». Я пришла вся в черном, с вуалью на голове. Помню, что я едва могла поддерживать разговор с кем-либо. Там был доктор Джек Роу, профессор Колумбийского университета, который семь лет назад в Париже вел меня к импровизированному алтарю на нашей свадьбе. Единственное слово, которое он смог подобрать, чтобы описать выражение моего лица, было scheitern. Он позаимствовал его из лекций по немецкой философии. В свободном переводе это означает «потерпевший кораблекрушение». Именно так я себя и чувствовала — как стремительно тонущий корабль.

Во время прощальной речи я собралась с силами. Я знала, что не смогу, не сломавшись, говорить о том, что Джон значил для меня, поэтому я сосредоточилась на всех, кто был там и кто писал нам со всех концов мира. Я знала, что могу говорить за Джона: выражала признательность, обращалась к нашей семье, друзьям, коллегам и студентам и благодарила их за поддержку и заботу. Свою короткую речь я закончила словами благодарности Джону. Разговор с ним в тот момент вызвал во мне (ложное, но успокаивающее) чувство, что он все еще с нами. Это чувство дало мне силы выстоять церемонию. Я сказала, что благодарна за то, что он влюбился в науку. Я говорила о его исследованиях и его гениальности, о том, как он положил начало новому пониманию социальных связей и предоставил нам эмпирические доказательства того, что в жизни, которая связана с другими людьми, больше смысла. И все же, глядя на множество плачущих лиц, я понимала, что наиболее значимая для меня связь разорвана, и не была уверена, что в моей жизни еще может быть смысл.

Глава 12. Любить призрака

Худшее, что вы можете сказать человеку, у которого горе, — это то, что время лечит.

Джон Качиоппо

Я горевала, мне было одиноко. К счастью, я была замужем за ученым, который исследовал одиночество, знал, как преодолеть горе, и на каждом углу оставил напоминания о том, что нужно делать. Одним из моментов, к которым я возвращалась снова и снова, было выступление Джона перед пожилыми людьми на съезде Американской ассоциации пенсионеров. Он рассказывал, как заботиться о тех, кто потерял любимого человека. Я нашла эту запись в день похорон Джона, когда искала цитату, которой можно было бы поделиться с нашими родными и друзьями, крупицу мудрости, которая могла бы утешить и унять боль. Я набрала его имя в Youtube, нашла видео, которое никогда раньше не видела, и нажала кнопку воспроизведения. Внезапно он заговорил прямо со мной, в его больших добрых глазах стояли слезы, и он казался еще более человечным и понимающим, чем обычно, как будто чувствовал боль людей, о которых была его речь в тот момент.

Джон рассказывал о длительном исследовании одиночества среди пожилых людей в Чикаго, которое он начал и которое мы все еще продолжали[194]. Тогда шел одиннадцатый год эксперимента, и многие из участников недавно пережили тяжелые утраты, такие как смерть лучшего друга или супруга, с которым прожили вместе полвека. Джон понимал, что эти люди воспринимают потерю близкого человека как конец света. Но он раз за разом наблюдал, как участники исследования «вставали на ноги после разрушительных эпизодов социальной изоляции». Он призывал проявить терпение: «Иногда, когда мир кажется беспросветным, нам нужно обратить эти невзгоды в преимущество, выяснить, какие открываются возможности, и не сдаваться». Как всегда, он критиковал общепринятую мудрость. «Худшее, что вы можете сказать человеку, у которого горе, — это то, что время лечит. Лечит не время, а действия, знания и то, как вы контактируете с другими людьми».

В последующие месяцы я много думала об этой идее: что горе лечит не время, а другие люди. Я размышляла над ней и иногда оспаривала ее. Потому что, по правде говоря, как бы я ни верила в ценность нашего исследования, после потери Джона я нисколько не интересовалась другими людьми. Мне нужен был только он.

Как, Джон, как я теперь могу впустить новых людей в свою жизнь? Как я могу сблизиться с кем-то, когда на меня обрушилось столько горя, когда мой мозг посылает сигналы бедствия, когда любовная сеть отключена, а угловая извилина — часть меня, которая росла и расширялась, чтобы включить тебя, — перестала активироваться, заставляя меня чувствовать, что я потеряла не только мужа, но и себя?

Но Джона невозможно было переспорить, даже когда он был на том свете. Я слышала его голос в своей голове, сотканный из теплого чувства и холодной рациональности. Он говорил мне, что, хотя его больше нет, наша любовь осталась биологическим кодом в моем сознании. Чего он мне не говорил (или я не хотела это слышать), так это того, что для восстановления любовной сети нужна готовность столкнуться с печалью и болью от потери партнера.

ПРАВИЛЬНОЕ ГОРЕ

Я была потрясена тем, как сильно смерть Джона ранила меня — не только психологически, но и физически. Мое сердце в прямом смысле этого слова болело неделями, я не могла есть и за месяц похудела на двадцать фунтов (около 9 кг). Смерть любимого человека — одно из самых сильных потрясений, которое может испытать человек, и тело остро реагирует на стресс. Это объясняет, почему в период тяжелой утраты у скорбящих супругов так часто возникают серьезные проблемы со здоровьем. Частота сердечных сокращений в состоянии покоя увеличивается, артериальное давление повышается. Организм наполнен гормоном стресса кортизолом, а иммунная система угнетена. В редких случаях сама шокирующая новость о смерти любимого человека может оказаться смертельной.

В течение 24 часов после утраты риск сердечного приступа в 21–28 раз выше, чем обычно, — в зависимости от того, насколько вы были близки[195]. И даже если сердечный приступ не случается, некоторые люди ощущают, что их сердце будто остановилось, хотя на самом деле их настигает «синдром разбитого сердца»[196] — редкое состояние, при котором острый стресс вызывает крайне болезненные изменения формы главной сердечной камеры. Так что да, в редких случаях можно буквально умереть от разбитого сердца.

Но даже если вы переживете первый шок от смерти близкого человека, в течение нескольких месяцев после этого вы будете оставаться в группе риска. В одном новаторском исследовании, проведенном в 1960-х годах в Великобритании, изучали 4486 овдовевших людей. В течение шести месяцев после потери супруга риск смерти у них был на 40% выше, чем у их ровесников, состоящих в браке[197]. По окончании этого периода уровень смертности среди них стал соответствовать среднему уровню смертности в их возрастной группе. Однако более поздние исследования показали, что люди, пережившие смерть близкого человека, особенно если они продолжают горевать, имеют повышенный риск развития сердечно-сосудистых заболеваний, сахарного диабета и рака еще долгое время после окончания наиболее болезненного периода[198].

Горе не только причиняет боль телу, но и мучает мозг[199]. Когда вы скорбите, вы не способны рационально мыслить. Центр тревоги в мозге — миндалевидное тело — гиперактивен[200], а центр «регулирования и планирования» — ПФК — функционирует хуже[201]. Вот почему людям может быть сложно выполнять простые задачи: горе поглощает их с головой. Они могут забыть сделать зарядку, поесть, насыпать кофе в кофемашину. Они пропускают свой съезд с шоссе.

Отчасти причина нашей рассеянности во время скорби заключается в том, что мы думаем о потере не только со своей точки зрения, но и с позиции умершего любимого человека. Вспомните о системе зеркальных нейронов. Эмпатическая реакция, работавшая при жизни партнера, сохраняется и после его смерти. Когда мы видим его фотографию или представляем этого человека в своем воображении, мы автоматически размышляем о том, что бы он думал по поводу своей кончины. Я сама думала так за Джона. Я знала, что была единственным человеком в наших отношениях, который все еще страдал, но я сосредоточилась на его страданиях, как будто он все еще чувствовал их. Я думала: «Это несправедливо» и «Он еще слишком молод». Я снова и снова желала быть на его месте.

Это часть того, что психологи называют руминацией горя. Когда вы мучаете себя гипотетическими рассуждениями («Что можно было сделать иначе?») или размышляете о несправедливости случившегося («Почему это случилось с ним? Почему это случилось с нами?»), вы в некотором смысле снова и снова визуально и телесно переживаете смерть близкого человека. И так же, как при нежелательном расставании, включаются отделы мозга, связанные с воспоминаниями и автобиографической памятью. Перед глазами мелькает трейлер фильма о вашей совместной жизни, и у него всегда печальный конец. Также активируются отделы, связанные с соматическими или телесными ощущениями, что заставляет вас чувствовать эмоциональную боль физически: испытывать стеснение в груди или конечностях, одышку, головные боли, необычное онемение.

Все эти психосоматические нарушения заставляют главный детектор угроз в мозге бить тревогу. Даже если вам кажется, что ваш худший страх уже реализовался, миндалевидное тело — место сосредоточения наших инстинктов выживания — работает на полную катушку: посылает сигналы гипоталамусу для выброса химических веществ и приводит организм в состояние «бей или беги». Это состояние может сохраняться несколько дней или даже недель, но если оно не проходит, то в организме возникают проблемы. Как вы уже знаете, мы не созданы для того, чтобы пребывать в этом состоянии каждый день. Когда утрата вызывает стрессовую реакцию, которая не проходит, мозговые волны могут перестроиться и «поджарить» разум.

ВСЕ СЛОЖНО

Острый период горя бывает разным: некоторые чувствуют гнев, подавленность, безнадежность, другие дистанцируются, действуют импульсивно, подавляют эмоции. Сегодня часто говорят о стадиях горя, что делает этот процесс подозрительно похожим на рецепт. Пять стадий горя — и готово! Правда заключается в том, что для большинства людей горе — это стихия, водоворот, в котором вы можете чувствовать много всего одновременно или одно и то же снова и снова. Люди предпочитают раскладывать это на этапы, надеясь, что эти шаги приведут в какое-то место… получше.

У большинства действительно все происходит именно так. Через 6–12 месяцев после потери любимого человека они освобождаются от власти горя. Они уже не будут прежними, но они начинают двигаться дальше, исследовать новые возможности, вставать на ноги, как выразился Джон, после разрушительных периодов изоляции. И все же около 10% тех, кто потерял любимого человека, не могут пережить свое горе в течение года. Они увязают в том, что психологи называют сложным горем[202]. Они становятся влюбленными зомби, сильно тоскующими по своей половине, даже если умом они понимают, что воссоединение невозможно. Всё вокруг напоминает им о том, чего они лишились. Такое состояние высасывает всю радость из жизни.

Обычное и сложное горе различаются примерно так же, как обычное и хроническое одиночество. И одиночество, и горе являются защитными, эволюционно адаптивными биологическими сигналами. Первое говорит нам о том, что нужно налаживать связь с другими людьми, чтобы выжить, а второе помогает справиться с травмой утраты. Нужно научиться доверять этому процессу, принимать происходящие изменения в мозге, обращать на них внимание, использовать экстренность и непривычность этого периода как приглашение к исцелению и проживать все приходящие эмоции. Но некоторые не способны на это. И тогда они погружаются в сложное горе, которое, как и хроническое одиночество, может быть опасно для разума, сердца и тела.

Психиатр из Калифорнийского университета Мэри Фрэнсис О’Коннор и ее коллеги сканировали головной мозг людей в состоянии сложного и обычного горя, одновременно показывая им фотографии их умерших близких. Ученые обнаружили, что у людей, переживающих сложное горе, в отличие от участников из второй группы, активируется определенная часть дофаминовой системы вознаграждения в мозге — прилежащее ядро[203]. Оно соседствует с миндалевидным телом в самой древней части мозга — лимбической системе — и обычно активируется, когда мы чего-то жаждем и ищем, рассчитывая, что в конце концов получим желаемое. Нейроученые обнаружили, что прилежащее ядро более чувствительно к предвкушению награды, чем к ее получению[204].

При обычном горе, когда вы видите фотографию умершего, вы понимаете, что это не «живое вознаграждение», а память об ушедшем человеке. По какой-то причине люди, переживающие тяжелое горе, не способны это осознать. Они не могут смириться со смертью того, кого любили. На глубоком уровне их мозг все еще ожидает увидеть этого человека снова. Хотя прилежащее ядро расположено в системе вознаграждения мозга, его гиперактивность не свидетельствует о том, что происходят хорошие вещи, скорее наоборот. Если не преодолеть сложное горе, оно может стать настолько губительным, что некоторые исследователи сравнивают его с травматическим повреждением мозга[205]. Также есть доказательства, что оно может ускорить наступление деменции и других видов снижения когнитивных способностей.

СРЫВ

Один из способов, которыми люди со сложным горем пытаются справиться со своей болью, — избегание мыслей о том, кого они потеряли. Это логично: избегание — естественный и даже адаптивный способ справиться со страданием. Но вот пример того, как доведенный до крайности адаптивный механизм может сыграть с нами злую шутку. Психологи знают, что если человек снова и снова избегает эмоций, вызванных горем, он никогда не справится с ними. Исследования методом отслеживания движений глаз показали, что люди, которые чаще размышляют о потере своих близких, также более склонны избегать напоминаний о них[206]. Такое избегание может отнимать больше психической энергии, чем обработка эмоций, вызванных горем, и делать человека более тревожным и менее сосредоточенным на других аспектах жизни.

В моем случае избегать не получалось. Я была слишком сосредоточена на своем горе, чтобы притворяться, что все хорошо. Я постоянно ощущала отсутствие Джона. И хотя я признавала это, боль не становилась меньше. Справиться с этой болью было самой трудной задачей во всей моей жизни.

И я чуть было не сдалась.

Через несколько недель после потери Джона я все еще плакала во сне, не в силах получать никакого удовольствия от жизни. Поминальная служба не принесла облегчения, а только усилила ощущение его отсутствия. Меня постоянно накрывали воспоминания, я видела себя в черной вуали, возглавляющую похоронную процессию в университетской часовне, дышащую через боль, идущую к… чему? Что теперь? Я пыталась вести социальную жизнь: перекидывалась ничего не значащими фразами с соседями, пила кофе с друзьями. Но я знала, что страдаю депрессией, которой у меня никогда раньше не было. Я все время смотрела под ноги. У меня не было ни энергии, ни аппетита. Я проходила мимо цветов, не замечая их запаха. Я видела птиц, но не слышала, как они поют. Я ела пищу, но не чувствовала вкуса. Я пыталась вырваться из своей скорлупы одиночества. Однажды вечером, через месяц после смерти Джона, несколько моих соседей собрались вместе посмотреть баскетбольный матч. Играли «Сакраменто Кингз» и «Голден Стэйт Уорриорз» — одна из любимых команд Джона. В помещении было много народу, но, когда я вошла, все замолкли. Они не ожидали увидеть меня, поскольку последние четыре недели я была практически затворницей.

Но все заулыбались, радуясь тому, что я сделала этот шаг к «нормальной жизни».

В каком-то смысле я любила этих людей: швейцаров, которые помогали нам, когда мы ездили на химиотерапию, женщин, которые соблюдали шиву вместе со мной, знакомую собачницу, которая увидела меня и Бачио на следующий день после смерти Джона и по моему лицу сразу поняла, что произошло. Она обняла меня, и мы вместе заплакали. Все эти люди сидели там, веселились и махали мне, приглашая присоединиться к их разговорам. Знаете, что я чувствовала, окруженная их заботливыми лицами?

Одиночество. Полное одиночество. Это лишь доказывало мне, что без Джона нет смысла жить. И это, казалось, полностью противоречило его простым и мудрым словам о том, что не время, а другие люди помогают преодолеть горе. Я поднялась на наш этаж, открыла дверь в нашу квартиру и рухнула на пол. С меня было довольно, и я была намерена положить конец своим страданиям. Мне казалось, что моя жизнь потеряла смысл. Система тревоги моего мозга, управляемая миндалевидным телом, была запрограммирована на самоуничтожение. Воющая сирена негатива заглушала рациональную ПФК, которая обычно посылает сигналы, подавляющие миндалевидное тело[207].

Я достигла дна. И все же каким-то магическим образом в тот момент ученый во мне начал действовать. В лабиринт отчаяния, в который превратился мой разум, проникла скептическая мысль: если положить всему конец кажется хорошей идеей сегодня, то и завтра эта идея останется хорошей.

(На всякий случай уточню: в этой идее нет ничего хорошего.)

Поэтому я решила переспать с этой мыслью. Но перед тем как лечь в кровать, я послала сигнал SOS старому другу, который жил на другом конце страны. Мне нужна была помощь, которая выходила за рамки заботливых объятий, обеспокоенных взглядов и тарелок с супом с мацой от моих добрых соседей. Благодаря этим вещам я смогла пережить первые несколько недель без Джона, но теперь мне нужно было, чтобы кто-то показал мне, как я могу помочь себе.

Проснувшись утром, я все еще видела перед собой пропасть, но уже чувствовала, что больше не склоняюсь над обрывом. Буря миновала. И тут в моей электронной почте появился луч света — письмо от друга, которое в некотором смысле спасло мне жизнь.

Этот человек раньше был профессиональным теннисистом, мы случайно познакомились с ним несколько лет назад. Я видела в нем немногословного гения-вдохновителя, который умел сохранять спокойствие в самых стрессовых ситуациях. Он знал первую часть моей истории: как я провела много лет в одиночестве и думала, что никогда не найду любовь, пока не встретила Джона. Однако мы не переписывались уже несколько лет. Он не знал, что Джон заболел и тем более что он скончался.

После нескольких писем со словами поддержки мы договорились созвониться. Я не знаю, что именно я ожидала от него услышать. Я общалась с друзьями и родственниками, которые были со мной очень открыты, отчаянно пытались помочь и дать нужный совет, который вывел бы меня из депрессивного состояния, но ничего не помогало.

Этот мой друг уже через несколько минут разговора понял, что я вишу на волоске. Наш диалог был коротким и лишенным сантиментов. Но я услышала правду. Друг сказал мне, что если я не могу доверять своему разуму, который уже не знал, кто я, то тогда я должна доверять своему телу. Он спросил, есть ли у меня рядом с домом парк или какое-то место, где я могла бы бегать. Я сказала ему, что неподалеку есть дорожка длиной две мили (около 3 км).

«Хорошо, — ответил он. — Надень кроссовки и сделай три круга. И позвони мне завтра в это же время».

Он не знал, в какой плохой форме я была. Я не пробегала шесть миль уже целую вечность. Но как хорошая ученица, которой я всегда была, я выполнила задание. Пробежав полкруга, я начала задыхаться и спотыкаться, я обливалась потом, но решила не останавливаться. Оставшиеся пять миль я прошла пешком. На следующий день у меня так болело тело, что хотелось весь день не вылезать из постели, но мой друг, которого я стала называть Тренером, сказал пробежать еще шесть миль. Я сделала, как он велел. Затем еще раз. И еще.

Каждый день в течение года я пробегала шесть миль. Тренер также говорил, что мне есть, в какой пропорции сочетать жидкости и твердые продукты и даже что мне читать каждый вечер перед сном. Он также прислал мне список вдохновляющих видео и документальных фильмов. Это были истории спортсменов, которые прошли через ад, потеряли свои семьи, лишились конечностей, преодолели страшную нищету и жестокое обращение, чтобы в конце концов стать чемпионами. Эти истории в какой-то мере поддерживали меня.

Я регулярно связывалась с Тренером. Он отвечал не на каждое сообщение, но каждую неделю я получала от него весточки. Такую технику выборочного ответа на сообщения (которую он применял интуитивно) психологи (на свой занудный манер) называют «оперантным обусловливанием с режимом подкрепления с вариативным соотношением»[208]. Смысл был в том, чтобы заставить меня раздумывать, создать непредсказуемое вознаграждение, которое будет приводить к изменению поведения, и в то же время поддерживать самостоятельность испытуемого.

Это может показаться нелогичным, но иногда в такие моменты людям больше всего нужна не жилетка, чтобы поплакаться, а плечо поддержки или, в некоторых случаях, хороший пинок под зад. Тренер придерживался подхода жестокой любви. Если я пыталась произвести на него впечатление, он отталкивал меня. Когда я сказала ему, что пробежала милю за восемь минут, он ответил: «Даже моя бабушка бегает быстрее тебя». Помню, как однажды зимой я бежала вдоль озера, а по лицу меня хлестал ледяной дождь вперемешку с градом. Было невыносимо холодно, но физическая боль, которую я испытывала в ту промозглую погоду в Чикаго, и близко не стояла с эмоциональной болью, которая ждала меня дома. В тот момент я предпочла бы остаться на улице и бегать на холоде несколько дней.

«Лучше бежать навстречу, — сказал мне Тренер, — чем убегать». Признаюсь, поначалу я просто убегала. Но по мере того как я преодолевала все больше миль, я чувствовала небезызвестную эйфорию бегуна — положительный эффект эндорфинов, дофамина, серотонина, проходящих через мое тело и разум. В итоге бег помог мне упростить мое сложное горе и выбраться из темноты. Я выжила, используя как естественные функции тела, так и врожденную устойчивость и социальную природу мозга. Как и предполагал Джон, я нашла силу в других людях (в Тренере, историях спортсменов, в той внутренней стойкости, которую они собой воплощали). Но также я нашла силу в себе. Я бежала к себе настоящей. Через несколько месяцев Тренер сказал, что пришло время вернуться к детской страсти, к моему старому другу — теннису. Хотя я всегда предпочитала одиночные матчи, я записалась в женскую парную лигу. Я снова была готова к партнеру, по крайней мере на теннисном корте.

ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ПОСЛЕ

Есть еще одна история любви, которой я хотела бы поделиться. Это история Ричарда Фейнмана и его первой жены Арлин Гринбаум. Фейнман — третий физик-теоретик, которого я упоминаю в этой книге.

Интересно, что такого есть в физике, что она порождает так много вдохновляющих романтиков? Помимо того что Фейнман обнаружил траекторию движения субатомных частиц и получил Нобелевскую премию в 1965 году, он был прекрасным писателем, популяризатором науки и автором множества книг, объясняющих физику доступным языком. Однако одна из величайших написанных им вещей так и не была опубликована при его жизни. Это было письмо, адресованное его умершей жене Арлин Гринбаум.

Она была его школьной любовью. Хотя Фейнман поступил в колледж и затем в аспирантуру, чтобы продолжить свою блестящую карьеру в области физики, он всегда был полон решимости жениться на своей первой любви. А когда у нее диагностировали последнюю стадию туберкулеза, это только прибавило ему решимости. В 1941 году они переправились на пароме с Манхэттена на Стейтен-Айленд и тайно поженились в здании городской администрации[209]. Свидетелями были два случайных прохожих. Фейнман мог поцеловать свою невесту только в щеку, чтобы не заразиться туберкулезом. Почти через два года после ее смерти он написал ей письмо. В нем рациональный ученый изливает душу, судорожно, отчаянно пытаясь постичь эту загадку, понять смысл любви после смерти. Фейнман рассказывает, как много Арлин для него значила. Он называет ее «главным генератором идей и вдохновителем всех их безумных приключений»[210] и признается, что без нее чувствует себя одиноким. Он делится своими внутренними страхами, надеждами и тем, как ему хотелось бы продолжать оберегать ее, заботиться о ней и «вместе заниматься разными делами»: «шить одежду» или «учить китайский».

Это письмо лучше всего показывает, что такое настоящая, вечная любовь. Возможно, даже лучше, чем все научные объяснения в этой книге. Свое повествование Фейнман завершил жуткой, прекрасной и поразительной строкой: «Я люблю свою жену. Моя жена умерла». В конце он написал свое имя и добавил постскриптум: «Прости меня, пожалуйста, за то, что не отправил тебе это письмо, — я не знаю твоего нового адреса».

МОЙ ПОСЛЕДНИЙ УРОК

Если жизнь — это американские горки, то больше всего будут страдать те, кто не может смириться с тем, что покинуть вагончик не удастся и что нельзя контролировать все взлеты и падения. Я обнаружила, что в момент страха гораздо лучше открыть глаза и кричать, вцепиться в руку друга или даже попросить незнакомца, сидящего рядом, взять вас за руку, чем пытаться контролировать неконтролируемое.

Я научилась этому не в лаборатории и не на беговой дорожке, а в прыжке с парашютом. Это было летом после смерти Джона. Я поехала в Швейцарию, чтобы провести время с семьей. На мой день рождения старые друзья решили сделать мне сюрприз. Они сказали, что заедут за мной утром, и попросили надеть удобную одежду и кроссовки. Я радостно предвкушала, что мы отправимся в поход в какое-нибудь живописное место в Альпах. Но когда мы приехали, я увидела посреди поля несколько крошечных самолетов и людей с забавными рюкзаками.

Потом до меня дошло, что в этих рюкзаках были парашюты. «Сюрприз!!!» — закричали мои друзья, широко улыбаясь.

По плану я должна была прыгнуть с парашютом в тандеме с инструктором, а мои друзья ждали бы меня на земле и фотографировали. Я была в замешательстве. Я думала, что дружба — это совместное приятное времяпрепровождение, а не наблюдение со стороны за тем, как друг испытывает панический ужас. Разве они не знают, что я до смерти боюсь летать? Несмотря на то что я старалась следовать мудрости открытий, которым посвятила свою жизнь, старалась быть готовой к неожиданностям и отдаваться на волю случая, мало что пугало меня больше, чем прыжки с парашютом.

Когда дверь самолета открылась, меня охватила паника. Инструктор пытался объяснить мне, что, когда открываются двери самолета и в лицо ударяет первый поток воздуха, крик помогает избежать гипоксии и справиться с естественными и рациональными паникой и страхом, которые возникают при прыжке. Крик помогает мозгу принять боль и дискомфорт и позволяет сосредоточиться на текущем моменте. Крик, как и спорт, как смех и плач, высвобождает эндорфины, которые воздействуют на лимбическую систему мозга, контролирующую боль и удовольствие. Исследования показали, что, когда мы озвучиваем свои страдания и громко кричим: «А-А-А!» — мы можем вытерпеть гораздо более сильную боль, чем когда мы стискиваем зубы и пытаемся подавить естественную реакцию[211]. Раньше ученые полагали, что такие эмоциональные всплески — это просто форма общения, сигнал о том, что вы в беде, но теперь это считается способом естественного обезболивания.

Самолет был очень маленьким, и в полете нас невероятно трясло. Когда дверь открылась, я была так напугана, что мое внимание стало очень избирательным. Я пыталась сосредоточиться на словах инструктора, но сквозь рев пропеллеров мне удалось расслышать только два слова: «паника» и «крик».

«Ясно!!!»

Я начала кричать в самолете, я продолжала кричать, когда мы ныряли в облака, я кричала все сорок секунд свободного падения. И я почти сразу поняла, что это были лучшие сорок секунд в моей жизни с тех пор, как я потеряла мужа. Тогда я осознала, что страх синтезируется в нашем мозге так же, как и счастье, и, хотя мы не можем контролировать то, что с нами происходит, мы можем контролировать свои мысли о происходящем, даже если иногда нам так не кажется.

Именно тогда мне стало ясно, что единственный способ сохранить Джона в своей жизни — это столкнуться с болью воспоминаний о нем, с болью попыток обнять призрака. Как только я это сделала и встретилась лицом к лицу со своим страхом, я ощутила присутствие Джона рядом со мной. Это был мой последний урок: любить человека, которого уже нет, означает хранить его образ в себе, в той части мозга, которая ощущается как сердце.

Эпилог. Холистическая теория любви

Как и миллионы других людей, я столкнулась с пандемией в одиночку, не зная, что ждет меня впереди. Останусь ли я до конца жизни одна? Будут ли наши социальные связи когда-нибудь прежними? Вернемся ли мы к нормальной жизни? Чувство отрезанности от мира было невыносимым. Для многих это чувство было в новинку, но я готовилась к нему всю свою жизнь. Мне было интересно наблюдать, как остальной мир реагирует на чувство социальной изоляции, которое было привычно мне до встречи с Джоном и обрушилось на меня, подобно лавине, после его смерти.

Когда началась пандемия, многие из моих коллег — исследователей в области социальных наук бросились проводить эксперименты, стремясь запечатлеть мышление людей во время этого уникального события. Но я не могла проводить эксперименты: университет и лаборатория были закрыты, аппараты фМРТ отключены. Мне пришлось просто сидеть и наблюдать, как предсказания, сделанные на основе нашего исследования об одиночестве, сбываются в реальной жизни. Я надеялась, что пандемия, несмотря на все трудности, в итоге положительно повлияет на социальную жизнь людей и приведет к тотальной перезагрузке общественного мышления, что люди в нашем все более индивидуализированном и одиноком мире научатся общаться друг с другом и быть более открытыми (даже на расстоянии), что они поймут, почему так важны отношения и почему мы не можем заботиться о других, если не заботимся о себе.

К концу марта в Чикаго наступили сильные морозы и все было закрыто. Я решила временно сменить обстановку. Я люблю Чикаго и в дождь, и в солнце, но я не могла проживать еще один кризис в квартире. Мне хотелось оказаться на природе, среди зелени, деревьев и надежды. В памяти всплыл Портленд, штат Орегон. Мы с Джоном были там в 2015 году. Мы мечтали, как однажды купим маленький домик на озере Осуиго в нескольких милях от города и поселимся там. Это заняло некоторое время, но в итоге я нашла дом из нашей мечты (или, по крайней мере, похожий на него) и арендовала его не сомневаясь.

В начале карантина авиасообщение было прекращено, а ездить на поездах и автобусах было небезопасно, но у меня была машина, зимовавшая в гараже нашего здания. Я сложила вещи в несколько дорожных сумок и отправилась в путь с нашим китайским шарпеем Бачио на пассажирском сиденье. Проводя за рулем по 12 часов в сутки, я преодолела путь от Чикаго до Портленда за три дня. Вместо прямой дороги я выбрала более длинный, загадочный и красивый северный маршрут: через Миннеаполис, Фарго, Биллингс, Боузман, Миссулу, долину Спокан, вдоль границы штата Вашингтон, затем вдоль реки Колумбия до самого Портленда. На дорогах было пусто. В отелях, где я останавливалась, не было ни души. В Северной Дакоте и Монтане, где столкнулась с гололедом и попала под снегопад, я не столько ехала, сколько плавно скользила по пустым шоссе. Когда я въехала в город, вся машина была в снегу и грязи.

В Портленде я первое время жила на готовой еде: протеиновых батончиках и супах быстрого приготовления. После снятия ограничений я начала покупать овощи на близлежащих фермах. Каждое утро я пробегала несколько миль. Затем работала, созванивалась с людьми по скайпу и зуму. Как и все остальные, я переосмысляла понятие нормальной жизни. Но в этой новой жизни было нечто странное: не проходило и недели, чтобы со мной не связывался какой-нибудь журналист. Сначала The New York Times, затем The Washington Post, CNN, Vogue, Women’s Health, National Geographic… Все они хотели получить советы по выживанию в социальной изоляции. Им нужен был не доктор Любовь, а доктор Одиночество. Но поскольку Джона уже не было, меня просили выступить от его имени, рассказать о наших исследованиях и о моем вкладе в разработку клинических методов, помогающих уменьшить последствия социальной изоляции и упростить формирование социальных связей. Иногда репортеры путали нас, и всякий раз, когда я получала письмо, адресованное Джону Качиоппо, я улыбалась. Мне казалось, что эти письма, начинающиеся со слов «Уважаемый Джон», продлевают его жизнь.

Но, конечно, в этом была и горькая нотка: мне приходилось снова и снова сталкиваться с реальностью, понимать, что я больше не могу переслать их Джону, и вспоминать о своей потере. Поэтому, чтобы преодолеть боль, которую я заново переживала с каждым письмом, мне приходилось заглядывать внутрь себя, вытаскивать на поверхность болезненные переживания и ассоциировать их с более позитивными воспоминаниями. Психологи называют эту технику когнитивно-поведенческой терапией (КПТ), в которой, по словам невролога Лизы Шульман, «люди уменьшают эмоциональный заряд, создавая новые мысленные ассоциации»[212]. В моем случае я вспоминала, что Джон был рад получать вопросы от СМИ, как и любые электронные письма с вопросами, касающимися науки. Они давали ему возможность делиться своими знаниями. Когда я держала это в голове, каждое адресованное ему письмо заставляло меня вспоминать его улыбку, и тогда я видела эти сообщения в более позитивном свете.

Консультируя других, рассказывая о нашей научной работе, посвященной одиночеству, я старалась оставаться позитивной и объективной. Одновременно я обнаружила, что, для того чтобы быть настоящей, искренней с собой и находить контакт с другими людьми, мне нужно самораскрываться. Я должна была причислить себя к числу одиночек хотя бы для того, чтобы рассказать людям, как вернулась практически с того света. До пандемии я знала, что делиться с другими позитивными новостями полезно для здоровья[213], но обмен негативным опытом был для меня в новинку. Пандемия помогла мне лучше понять преимущества коллективного обмена информацией и то, как вместе мы можем улучшить наш коллективный социальный капитал (внутреннюю силу, которую мы получаем благодаря социальным связям). Я осознала, что говорить о негативных вещах — это не то же самое, что излучать негативную энергию. Эмоции — это просто эмоции, они не положительные и не отрицательные. Только от нашей реакции зависит, положительно или отрицательно они повлияют на наше здоровье, счастье и долголетие.

Чтобы внести в жизнь определенный ритм, я просыпалась каждое утро в четыре тридцать, когда на улице было еще темно, безмятежно и спокойно. Я медитировала, благодарила за еще один день жизни и делала зарядку. Затем я брала ноутбук и устраивалась у большого окна. Глядя на звезды, я думала, что жизнь в условиях пандемии не так уж сильно отличается от жизни на космической станции, изолированной, но тесно связанной с Землей. В одно такое утро я открыла электронную почту и обнаружила сообщение от НАСА. Это было приглашение выступить онлайн с докладом об одиноком мозге перед космическим агентством совместно с Национальным институтом здоровья. Я задумалась, чем могут быть интересны мои исследования астронавтам. Они мастера в искусстве жизни в изоляции. Они могут провести год в одиночестве в космосе, справляясь с последствиями одиночества благодаря позитивному мышлению, структурированному распорядку дня, спорту и осознанию своей миссии. Нам следовало бы поучиться у них.

Это виртуальное мероприятие не было похоже ни на что, в чем я когда-либо участвовала. Из соображений конфиденциальности я не видела других его участников. Я разговаривала с черным экраном компьютера и отвечала на интереснейшие вопросы, заданные неизвестными голосами. Не думаю, что я чему-то научила людей из НАСА, но этот опыт помог мне понять, насколько жизнь в космосе отражает нашу сегодняшнюю реальность. Как и астронавтам, нам пришлось перестроить свой мозг во время пандемии, чтобы оставаться рядом со своими близкими, несмотря на любые расстояния. Нам пришлось перенести большую часть социального общения, от празднования дней рождения до медицины, в виртуальное пространство.

Во время пандемии я чаще, чем обычно, наблюдала за звездами. Однажды весной 2021 года я ночью отправилась в обсерваторию в Санривере, который находится в трех часах езды к югу от Портленда. Гид сказал, что я приехала в идеальное время. По его расчетам, через несколько минут (точнее, в 23:22) прямо у нас над головами будет проходить Международная космическая станция. Солнечные лучи отражались от ее поверхности, поэтому она была достаточно яркой, чтобы ее можно было увидеть невооруженным глазом. Она показалась мне настолько похожей на падающую звезду, что я рефлекторно загадала желание.

Чистое небо освещала полная луна, светового загрязнения почти не было. Я думала об астронавтах в космосе, окруженных 88 созвездиями — случайными точками, которые человеческий разум соединил вместе силой воображения. Это те самые созвездия, которые заставляли мой любопытный ум развиваться, когда я была ребенком, составляли мне компанию, когда я была подростком, и указывали мне путь, когда годы спустя я чувствовала себя потерянной. Эти звезды напомнили мне о близком друге, который всегда говорил мне: «В борьбе есть красота». Несмотря на все трудности и мрачные моменты в жизни, всегда можно найти новый взгляд на вещи, новый способ соединить точки. Иногда просто нужно не забывать смотреть вверх.

• • •

Оглядываясь назад, я понимаю, что моя история не уникальна. Я встречала людей разной комплекции и разного цвета кожи, которые делились со мной своими историями любви и любовных страданий. И в их радости и боли я всегда узнаю себя. Такие чувства, как любовь и одиночество, универсальны: их испытывают все без исключения. У одиночества есть одна удивительная особенность: в отличие от других хронических состояний, связанных с риском для здоровья, наш социальный и экономический статус от одиночества не защищает. Сердечная боль бывает у всех: у поваров, спортсменов, медсестер, швейцаров, физиков, поэтов, даже у поп-звезд.

Возьмем, к примеру, Селин Дион. Несмотря на все песни о любви, благодаря которым она прославилась, большинство людей не знают ее настоящей истории любви. Селин влюбилась в своего менеджера Рене Анжелила, когда только всходила на музыкальный небосклон. Она восхищалась им, а он поддерживал ее и с раннего возраста помогал ей строить карьеру. Рене был дважды разведен. Их с Селин разделяло более двух десятков лет. Мать Селин была категорически против этого брака. Некоторое время Селин скрывала свои истинные чувства, но они были слишком сильны и чисты, чтобы их подавить.

Они с Рене решили попытать счастья. Их свадьбу транслировали по канадскому телевидению, а вся история их любви разворачивалась на публике. Селин ничего не скрывала. Ей было нечего скрывать: она очень любила Рене. Он был единственным мужчиной, с которым она когда-либо была, единственным, кого она целовала. Они прожили вместе двадцать один счастливый год. В 2016 году, после долгой и тяжелой борьбы с раком пищевода, из-за которого последние годы своей жизни Рене был вынужден питаться через трубку, он умер на руках у Селин в возрасте 73 лет. Два дня спустя Селин потеряла своего любимого брата, который тоже умер от рака.

Эта женщина на клеточном уровне знает, что такое утрата и что значит быть во власти любви, и на ее долю, вероятно, выпало слишком много одиночества. Она никогда не отпускала Рене из своей жизни и даже сделала бронзовую копию его руки, которую она пожимает перед каждым выходом на сцену. Практически с самых похорон Рене журналисты спрашивали Селин, может ли она предположить, что влюбится во второй раз. Через шесть лет после смерти мужа она удивила их. «Я влюблена», — заявила она[214]. Но при этом она одинока. Одинока и влюблена. «Любовь не означает снова выйти замуж. Я влюблена, когда вижу радугу, закат или красивое танцевальное выступление. Я выхожу на сцену каждый вечер, потому что люблю то, что делаю».

Я хотела бы, чтобы вы вынесли из истории Селин, из моей истории, из историй многих других людей, потерявших любимого человека, и из всех знаний о нейробиологии человеческих связей самое главное: любовь — гораздо более широкое понятие, чем принято считать. Ее нужно рассматривать не как изолированную и невыразимую эмоцию, а как когнитивную и биологическую потребность, измеримую, но постоянно меняющуюся и способную сделать нас лучше не только в отношениях, но и в личностном плане. Я начала писать эту книгу в одиночестве и заканчиваю ее тоже в одиночестве. И все же, пройдя весь этот путь, я верю, что нашла ключ к крепкой любви — и как нейробиолог, изучающий ее в лаборатории, и как человек, испытывающий ее в своей жизни. Главное — иметь открытый разум. Это гораздо легче сказать, чем сделать, но процесс расширения сознания начинается с понимания того, как оно работает.

Именно в этом и была цель книги. Подумайте обо всем, что вы узнали. Что любовь — это биологическая потребность. Что именно социальные связи позволили человеческому мозгу стать самым мощным органом во Вселенной. Что в ходе эволюции также были выработаны аверсивные стимулы, такие как одиночество и горе, чтобы побудить нас заботиться о социальном «я». Что быть одному — не значит быть одиноким. Что любовь не только действует как природный кайф, но и удовлетворяет человеческую потребность в саморасширении. Что такое расширение требует погружения вглубь себя, честности, искренности с собой, раскрытия того, кто мы есть. Что с точки зрения мозга любовь к другому человеку и страсть к какой-либо деятельности (например, спорту, карьере или достижению какой-либо цели в жизни) очень похожи. Что мы не можем по-настоящему любить без участия разума, сердца и тела. Что любовь непросто удержать, трудно отпустить и разрушительно терять.

Джон говорил, что в английском языке нет антонима к слову «одиночество». Как и у других биологических потребностей (голода, жажды), у одиночества нет противоположного понятия. Но я начинаю думать, что любовь (в том широком смысле, в котором я сейчас понимаю это слово, основываясь на своих исследованиях и опыте) — это противоположность одиночества. Любовь — это то чувство социальной привязанности и наполненности, которое Джон искал все эти годы. И это то, что меня окружает сегодня. Как бы ни закончился ваш роман, надеюсь, теперь вы готовы наполнить свою жизнь любовью.

Со всей моей любовью.

Благодарности

Писать эти последние страницы очень волнительно. В глубине души я понимаю, что каждый человек, которого я встретила на своем жизненном пути, как-то вдохновил меня или преподал мне урок человечности. Я благодарна всем: и тем, кого я здесь упоминаю (в случайном порядке), и тем, кого я могла не упомянуть, но кто при этом мне не менее дорог.

В первую очередь я хотела бы выразить свою бесконечную благодарность любви всей моей жизни, которую я встретила холодным январским днем и которая навсегда согрела мое сердце. Ты вдохновил меня тогда и продолжаешь вдохновлять каждый день самыми загадочными и прекрасными способами. Твоя страсть, гениальность, энергия, профессиональная этика, утонченное творческое мышление, деликатность и бесконечная любовь к людям открыли для моего сердца и разума мир, который я и представить себе не могла. Этот мир обладает внутренней красотой и истиной, которые просты и в то же время глубоки. Это мир, где улыбка может исцелить душевные раны, где в изобилии радость, надежда и новизна и где осмысленная жизнь обязательно связана с другим человеком. Твое физическое отсутствие по-прежнему тяготит меня, но я всегда храню твой образ в той части сознания, которую ощущаю как свое сердце.

Я также хочу выразить бесконечную благодарность всем, кого мы потеряли. Они вдохновляли и продолжают вдохновлять нас каждый день делать все, что в наших силах, всегда быть любознательными, добрыми к людям и никогда не принимать ничего и никого как должное.

Я выражаю глубокую благодарность всей семье Джона и моей семье за их неизменную поддержку и любовь, а также всем, от кого мы получали поддержку, заботу и любовь. Наследие Джона будет жить вечно в его новаторских научных теориях и во всех нас — тех, кого затронули его идеи.

Особая благодарность Лауре Карстенсен, Джеку Роу и всем ученым, которые были с нами в Париже, за то, что превратили научную встречу во встречу двух сердец.

Бесконечная благодарность всем парам, которые вдохновляли (и продолжают вдохновлять) меня каждый день: моим любящим родителям, парам, которые я упоминала в этой книге, парам, о которых пишут в колонке «Современная любовь» в газете The New York Times, и моим друзьям, которые живут долго и счастливо.

Я глубоко благодарна Стивену Гейману за его прекрасную манеру письма, проницательный ум и терпеливое профессиональное редактирование многочисленных черновиков этой рукописи. Помогая мне излагать мои научные открытия и систематизировать поэтические идеи, он внес значительный вклад в эту книгу.

Также я очень благодарна Стивену Пинкеру, Элейн Хэтфилд, Ричарду Дэвидсону, Джакомо Риццолатти, Майклу Газзаниге, Скотту Графтону, Джонатану Певзнеру, Жану Рене Дюамелю, Ричарду Петти и Ральфу Адольфсу за чтение черновых вариантов глав и разделов этой книги.

Огромная благодарность моему агенту Катинке Мэтсон за ее блестящий ум и неизменную поддержку, моим редакторам в издательстве Flatiron Меган Линч и Меган Хаузер за их бесценные указания и поддержку в процессе превращения истории моей жизни и идей в книгу, а также всем сотрудникам Flatiron, которые сделали публикацию этой книги возможной: Малати Чавали, Нэнси Трипук, Марлене Биттнер, Эрин Кибби, Кристоферу Смиту, Кукуве Ашун, Эмили Уолтерс, Винсенту Стэнли, Молли Блум, Донне Ноетцель и Бобу Миллеру. Я также хочу поблагодарить всех журналистов, мыслящих людей и комментаторов, чьи вопросы на протяжении последних двадцати лет бросали мне вызов и подталкивали меня расширять границы моего разума до новых рубежей, о которых я раньше не подозревала.

Глубокая благодарность всем моим наставникам, коллегам и друзьям в научном сообществе, в том числе Элизабетте Ладавас, Альфонсо Карамацца, Джакомо Риццолатти, Майклу Газзанига, Скотту Графтону, Паоло Бартоломео, Стиву Коулу, Стефано Каппа, Майклу Познеру, Джорджу Вулфорду и Брюсу Макьюэну. На протяжении многих лет они заставляли меня мыслить по-новому, прививали мне строгость научных подходов, учили основам нейронауки, принципам социальной и когнитивной психологии, использованию сложных математических методов, сохраняя при этом радостное любопытство и удивление перед многообразием мира.

Я глубоко благодарна всем медсестрам, персоналу и врачам Медицинской школы Притцкера при Чикагском университете, президенту Медицинской системы здравоохранения университета Кеннету Полонскому, декану факультета фундаментальных наук Конраду Гиллиаму, заведующему кафедрой психиатрии и поведенческой нейронауки Даниэлю Йоханне, ректору и бывшему президенту Чикагского университета Бобу Циммеру, Шади Барч-Циммер и всем моим коллегам за бесценную интеллектуальную среду единомышленников.

Бесконечная благодарность всем участникам исследований за то, что они щедро делились своим временем и разумом. Я благодарна всем своим студентам, научным сотрудникам и ассистентам, которые были для меня еще одним источником вдохновения. Каждый из них поразил меня своей страстью, креативностью и преданностью делу.

Я также хотела бы поблагодарить всех сотрудников университетов, где я училась и работала. Они вдохновили меня на то, чтобы расширить свои границы и отправиться в увлекательное исследование разума. Я также хотела бы поблагодарить Ли Соммервиль, Эмили Кросс, Антонию Гамильтон и других коллег из Дартмутского колледжа, которые часами засиживались со мной в лаборатории, обрабатывая данные о мозге, прежде чем нацепить свои беговые лыжи и отправиться домой. Я глубоко благодарна всем пациентам Университетской клиники Женевы за их несгибаемую силу духа и вдохновляющее внутреннее спокойствие, а также всем медсестрам за их бесконечную доброту, достойное восхищения спокойствие и стремление помочь пациентам в любых ситуациях. Огромная благодарность всем моим наставникам и коллегам из отделения неврологии и кафедр психологии и клинической нейронауки, особенно Теодору Ландису, Олафу Бланке, Маргитте Зеек, Кристофу Мишелю, Мари Доминик Мартори, Франсуазе Бернаскони, Жану Мари Аннони, Фабьену Перрену, Стивену Перригу, Пьеру Межеванду, Патрику Вюйлюмье, Армину Шнидеру, Франческо Бьянки-Демичели, Паулю Бишофу, Доминику Дезиглеру, Горану Ланцу и Клоду-Алену Хауэру. Я хотела бы поблагодарить всех профессоров и коллег из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, которые вдохновляли меня, будучи первопроходцами в своих областях, и особенно Нэнси Коллинз, Шелли Гейбл, Леду Космидес и Бренду Мейджор. Я благодарю за поддержку всех своих коллег из Сиракузского университета, особенно Эми Крисс, Уильяма Хойера, Ларри Левандовски и Брайана Мартенса. Также я благодарю всех своих коллег из Института когнитивной неврологии в Аргентине, и особенно Факундо Манеса, Бласа Куто и Агустина Ибаньеса, за воодушевляющие разговоры, огромный вклад в наши научные работы и неиссякаемое стремление помогать пациентам.

Я безмерно благодарна всем моим преподавателям в колледже и моим учителям из начальной школы, особенно господину и госпоже Моро-Годри и господину Роше, которые учили меня с самого раннего возраста делиться бесценными знаниями. И конечно, я в большом долгу перед своими тренерами по теннису, которые всю мою жизнь давали мне чувство цели и привили вечную любовь к спорту.

Бесконечная благодарность всем моим друзьям на Западном побережье, особенно Кэндис и Роджеру, Мэрилин и Нилу, Джону и Шэрон, а также Ким, Бекки, Гуччи и Шарлотте за их бесконечную поддержку в любое время дня и ночи, а Шэрон и Майклу за их добрые сердца и умы. Я хотела бы выразить безграничную благодарность всем моим друзьям в Орегоне за то, что они постоянно вдохновляют меня.

Особая благодарность всем моим замечательным друзьям, швейцарам, охранникам, сотрудникам и соседям в Чикаго. Они знают, о ком я говорю. Я благодарна Фрэн и Марву, Джейми и Брюсу, Лорне, Гейл, Энн, Триш, Доун и Тиму, Шону и Джеффу, Патриции и Джону, Лоррейн и Джону, Линде и Джону, Лауре и Джону, Кэти и Крейгу, Дебби и Джиму, Морин и Шервуду, Махтаб и Шону, Анжеле, Элизабет, Иоланде, Эрику, Марвину, Камерону, Рою, Патрику, Эмануэлю, Артуро, Тому, Джерому, Жану Клоду, Джозефу и Джейкобу за их бесконечную любовь к Джону, за внутреннюю силу и воодушевляющий командный дух.

Я также глубоко признательна моим подругам, особенно Фернанде, Лейле, Нисе, Сандре, Николь, Жозе, Рози и Кристиане, за их заряжающий энтузиазм, постоянную поддержку и вдохновляющую любовь к своим партнерам и детям. Их искрометное чувство юмора и готовность смотреть футбол, посещать теннисные матчи США и Швейцарии на Кубке Билли Джин Кинг, подниматься в горы, заниматься йогой и просто делиться своей страстью к знаниям поддерживали меня последние нескольких лет.

Глубокая благодарность Ее Королевскому Высочеству кронпринцессе Дании за ее бесконечную поддержку, сердечные слова и утешающие улыбки в тот период моей жизни, когда я больше всего в них нуждалась, а также Джейн Перссон, Хелле Остергаард и всем членам команды некоммерческого фонда Мэри за их безусловную любовь и неизменное стремление объединять людей в мирной борьбе с одиночеством.

Бесконечная благодарность моей собаке Бачио за то, что она брала меня с собой на прогулки, за ее любовь и ласку. Мое почтение и благодарность Тренеру за то, что освещал мне путь к исцелению, обучал на собственном примере, напоминал всегда смотреть не только вверх, но и внутрь, наполнил меня бесконечной радостью стремления к внутренней мудрости через спорт и воодушевил меня вдохновлять других.

И последняя, но не менее глубокая благодарность вам, мои читатели, за то, что читаете эти строки, за то, что вдохновили меня написать эту книгу и поделиться своей историей, даже если это означало пережить все заново. Спасибо вам, что побудили меня погрузиться глубоко внутрь себя, найти положительные моменты в моей истории и увидеть красоту во всем… и в каждом.

Продолжение следует.

Об авторе

Стефани Качиоппо — нейробиолог, один из ведущих мировых специалистов в области нейронауки, исследующей человеческие отношения и эмоции. Ее работы по нейробиологии романтической любви и одиночества были опубликованы в ведущих научных журналах и освещены в таких периодических изданиях, как The New York Times, CNN, National Geographic.

МИФ Психология

Все книги по психологии на одной странице: mif.to/psychology

Узнавай первым о новых книгах, скидках и подарках из нашей рассылки mif.to/psysubscribe

#mifbooks

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Светлана Мотылькова

Ответственный редактор Юлия Константинова

Литературный редактор Дарья Балтрушайтис

Арт-директор Алексей Богомолов

Дизайн обложки Наталья Савиных

Корректоры Лилия Семухина, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2023

Примечания

1

Farmelo G. The Strangest Man: The Hidden Life of Paul Dirac, Mystic of the Atom. New York: Basic Books, 2011. P. 187. См. также: Gunderman R. The Life-Changing Love of One of the 20th Century’s Greatest Physicists // The Conversation. 2015. December 9. URL: https://theconversation.com/the-life-changing-love-of-one-of-the-20th-centurys-greatest-physicists-51229 (accessed: 01.07.2021).

2

Farmelo G. The Strangest Man… Р. 284, 295–320.

3

Daly N. Single? So Are the Majority of U. S. Adults // pbs.org. 2014. September 11. URL: https://www.pbs.org/newshour/nation/single-youre-not-alone (accessed: 01.07.2021).

4

Center for Translational Neuroscience. Home Alone: The Pandemic Is Overloading Single-Parent Families // Medium. 2020. November 11. URL: https://medium.com/rapid-ec-project/home-alone-the-pandemic-is-overloading-single-parent-families-c13d48d86f9e (accessed: 28.09.2021).

5

McKendrick J. H., Campbell L. A., Hesketh W. Social Isolation, Loneliness and Single Parents in Scotland // opfs.org. 2018. September. URL: https://opfs.org.uk/wp-content/uploads/2020/02/1.-Briefing-One-180904_FINAL.pdf (accessed: 28.09.2021).

6

Curry D. Dating App Revenue and Usage Statistics (2021) // BusinessOfApps.com. 2021. March 10. URL: https://www.businessofapps.com/data/dating-app-market (accessed: 01.07.2021).

7

Morris T. Dating in 2021: Swiping Left on COVID-19 // Gwi.com. 2021. March 2. URL: https://blog.gwi.com/chart-of-the-week/online-dating/ (accessed: 01.07.2021).

8

Marital Satisfaction and Break-ups Differ Across On-line and Off-line Meeting Venues / J. T. Cacioppo et al. // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2013. Vol. 110, № 25. Р. 10135–10140.

9

Choice Overload Reduces Neural Signatures of Choice Set Value in Dorsal Striatum and Anterior Cingulate Cortex / E. Reutskaja et al. // Nature Human Behaviour. 2018. № 2. Р. 925–935.

10

Lockdown Love: Pandemic Has Aged the Average Relationship Four Years // Business Wire. 2021. February 10. URL: https://www.businesswire.com/news/home/20210210005650/en/Lockdown-Love-Pandemic-Has-Aged-the-Average-Relationship-Four-Years (accessed: 01.07.2021).

11

Bonos L. Our Romantic Relationships Are Actually Doing Well During the Pandemic, Study Finds // Washington Post. 2020. May 22. URL: https://www.washingtonpost.com/lifestyle/2020/05/22/marriage-relationships-coronavirus-arguments-sex-couples (accessed: 01.07.2021).

12

Pew Research Center. Dating and Relationships in the Digital Age. URL: https://www.pewresearch.org/internet/2020/05/08/dating-and-relationships-in-the-digital-age (accessed: 01.07.2021).

13

Ellen S. Berscheid and Pamela // C. Regan. The Psychology of Interpersonal Relationships. New York: Routledge, 2016. Р. 429.

14

Nearly Half of U. S. Adults Say Dating Has Gotten Harder for Most People in the Last 10 Years // Pew Research Center. 2020. August. URL: https://www.pewresearch.org/social-trends/2020/08/20/nearly-half-of-u-s-adults-say-dating-has-gotten-harder-for-most-people-in-the-last-10-years (accessed: 01.07.2021).

15

Duncan C. Nearly Half of Japanese People Who Want to Get Married «Unable to Find Suitable Partner» // The Independent. 2019. June 19. URL: https://www.independent.co.uk/news/world/asia/japan-birth-rate-marriage-partner-cabinet-survey-a8966291.html (accessed: 01.07.2021).

16

Fry R. The Share of Americans Living Without a Partner Has Increased, Especially Among Young Adults // Pew Research Center. 2017. October 11. URL: https://www.pewresearch.org/fact-tank/2017/10/11/the-share-of-americans-living-without-a-partner-has-increased-especially-among-young-adults/ (accessed: 01.07.2021).

17

Julian K. The Sex Recession // Atlantic. 2018. December. URL: https://www.theatlantic.com/magazine/archive/2018/12/the-sex-recession/573949/ (accessed: 01.07.2021).

18

Элизабет Барретт Браунинг (1806–1861) — английская поэтесса Викторианской эпохи. Прим. ред.

19

Майя Энджелоу (1928–2014) — всемирно известная американская писательница и поэтесса, активный борец за гражданские права. Прим. ред.

20

Hugo V. Les Misérables. New York: Athenaeum Society, 1897. Р. 312–313.

21

Joyce J. Ulysses. Oxford: Oxford University Press, 1998. Р. 319.

22

Sheridan D. The Heart, a Constant and Universal Metaphor // European Heart Journal. 2018. Vol. 39, № 37. Р. 3407–3409.

23

Smith C. U. M. Cardiocentric Neurophysiology: The Persistence of a Delusion // Journal of the History of the Neurosciences. 2013. Vol. 22, № 1. Р. 6–13.

24

Gillispie C. C. Dictionary of Scientific Biography. New York: Charles Scribner’s Sons, 1970. Vol. 1.

25

Lacey B. C., Lacey J. I. Two-Way Communication Between the Heart and the Brain: Significance of Time Within the Cardiac Cycle // American Psychologist. 1978. Vol. 33, № 2. Р. 99. См. также: The Coherent Heart: Heart-Brain Interactions, Psychophysiological Coherence, and the Emergence of System-Wide Order / R. McCraty et al. // Integral Review. 2009. № 5. Р. 10–115; BOLD Signal in Insula Is Differentially Related to Cardiac Function During Compassion Meditation in Experts vs. Novices / A. Lutz et al. // Neuroimage. 2009. Vol. 47, № 3. Р. 1038–1046.

26

Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник. Прим. ред.

27

Shakespeare W. The Merchant of Venice // Shakespeare Navigators website. 3.2.63–3.2.64.

28

Pevsner J. Leonardo da Vinci’s Contributions to Neuroscience // Trends in Neurosciences. 2002. Vol. 25, № 4. Р. 217–220. См. также: Pevsner J. Leonardo da Vinci’s Studies of the Brain // The Lancet. 2019. № 393. Р. 1465–1472.

29

Fessl S. The Hidden Neuroscience of Leonardo da Vinci // Dana Foundation. 2019. September 23. URL: https://dana.org/article/the-hidden-neuroscience-of-leonardo-da-vinci (accessed: 01.07.2021).

30

Андреас Везалий (1514–1564) — ученый-анатом, врач, основоположник научной анатомии. Одним из первых на практике путем вскрытий изучал человеческий организм. Прим. ред.

31

Луиджи Гальвани (1737–1798) — итальянский врач, анатом, физиолог и физик, один из основателей электрофизиологии и учения об электричестве, основоположник экспериментальной электрофизиологии. Прим. ред.

32

Поль Пьер Брока (1824–1880) — французский хирург, этнограф, анатом. Фактически является основоположником современной антропологии. Прим. ред.

33

Сантьяго Рамон-и-Кахаль (1852–1934) — испанский врач и гистолог, один из основоположников современной нейробиологии. Лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине за 1906 год. Прим. ред.

34

Equal Numbers of Neuronal and Nonneuronal Cells Make the Human Brain an Isometrically Scaled-Up Primate Brain / F. A. C. Azevedo et al. // Journal of Comparative Neurologyю. 2009. Vol. 513, № 5. Р. 532–541.

35

Gazzaniga M. S. Who Is in Charge? // BioScience. 2011. Vol. 61, № 12. Р. 937–938.

36

Marked Loss of Myelinated Nerve Fibers in the Human Brain with Age / L. Marner et al. // Journal of Comparative Neurology. 2003. Vol. 462, № 2. Р. 144–152. URL: https://doi.org/10.1002/cne.10714.

37

Reber P. What Is the Memory Capacity of the Human Brain? // Scientific American Mind. 2010. May 1. URL: https://www.scientificamerican.com/article/what-is-the-memory-capacity/ (accessed: 01.07.2021). См. также: Nanoconnectomic Upper Bound on the Variability of Synaptic Plasticity / T. Jr. Bartol et al. // eLife. 2015. № 4. URL: https://elifesciences.org/articles/10778.

38

Human Brain Can Store 4,7 Billion Books — Ten Times More Than Originally Thought // Telegraph. 2016. January 21. URL: https://www.telegraph.co.uk/news/science/science-news/12114150/Human-brain-can-store-4.7-billion-books-ten-times-more-than-originally-thought.html (accessed: 01.07.2021).

39

Aamodt S., Wang S. Welcome to Your Brain: Why You Lose Your Car Keys but Never Forget How to Drive and Other Puzzles of Everyday Behavior. New York: Bloomsbury, 2009. Р. 102. См. также: Jabr F. Does Thinking Really Hard Burn More Calories? // Scientific American. 2012. July 18. URL: https://www.scientificamerican.com/article/thinking-hard-calories/ (accessed: 01.07.2021).

40

Fisher H. Anatomy of Love: A Natural History of Mating, Marriage, and Why We Stray. New York: W. W. Norton, 2017. Р. 281.

41

Dunbar R. The Social Brain Hypothesis // Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews. 1998. Vol. 6, № 5. Р. 178–190.

42

Обзор того, как эволюционировали люди (и их мозг), см.: Harari Y. N. Sapiens: A Brief History of Humankind. New York: Random House, 2014.

43

Von Der Heide R., Vyas G., Olson I. R. The Social Network-Network: Size Is Predicted by Brain Structure and Function in the Amygdala and Paralimbic Regions // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2014. Vol. 9, № 12 Р. 1962–1972.

44

Cacioppo S., Cacioppo J. T. Introduction to Social Neuroscience. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2020. Р. 77–83.

45

A Quantitative Meta-analysis of Functional Imaging Studies of Social Rejection / S. Cacioppo et al. // Scientific Reports. 2013. Vol. 3, № 1. Р. 1–3.

46

A Quantitative Meta-analysis of Functional Imaging Studies of Social Rejection / S. Cacioppo et al. // Scientific Reports. 2013. Vol. 3, № 1. Р. 206.

47

Cacioppo S., Cacioppo J. T. Introduction to Social Neuroscience. Р. 31–52.

48

Gazzaniga M. S. The Consciousness Instinct: Unraveling the Mystery of How the Brain Makes the Mind. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2018. Р. 26–27.

49

Cobb M. The Idea of the Brain. New York: Basic Books, 2020. Р. 1–2.

50

The Characteristics and Correlates of Fantasy in School-Age Children: Imaginary Companions, Impersonation, and Social Understanding / M. Taylor et al. // Developmental Psychology. 2004. Vol. 40, № 6. Р. 1173–1187.

51

Only-Child and Non-Only-Child Exhibit Differences in Creativity and Agreeableness: Evidence from Behavioral and Anatomical Structural Studies / J. Yang et al. // Brain Imagining Behavior. 2017. Vol. 11, № 2. Р. 493–502.

52

Behavioral and Neural Correlates of Delay of Gratification 40 Years Later / B. J. Casey et al. // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2011. Vol. 108, № 36. Р. 14998–15003.

53

Ньокки — блюдо альпийской кухни, преимущественно итальянское. Представляет собой небольшого размера клёцки из теста на пшеничной муке с яйцом. Прим. ред.

54

Cacioppo S. Neuroimaging of Love in the Twenty-First Century // The New Psychology of Love / eds. R. J. Sternberg, K. Sternberg. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2019. Р. 357–368.

55

Laeng B., Vermeer O., Sulutvedt U. Is Beauty in the Face of the Beholder? // PLoS One. 2013. Vol. 8, № 7. e68395.

56

MHC-Dependent Preferences in Humans / C. Wedekind et al. // Proceedings of the Royal Society of London B (Biological Sciences). 1995. Vol. 260, № 1359. Р. 245–249. URL: https://royalsocietypublishing.org/doi/10.1098/rspb.1995.0087.

57

Moskalik B., Uetz G. W. Female Hunger State Affects Mate Choice of a Sexually Selected Trait in a Wolf Spider // Animal Behaviour. 2011. Vol. 81, № 4. Р. 715–722.

58

Oxytocin Reduces Caloric Intake in Men / E. A. Lawson et al. // Obesity. 2015. Vol. 23, № 5. Р. 950–956.

59

От англ. ventral intraparietal area. Прим. ред.

60

Blanke O., Ortigue S. Lignes de fuite: Vers une neuropsychologie de la peinture. Lausanne: PPUR Presses Polytechniques, 2011. Р. 113–143.

61

Blanke O., Ortigue S., Landis T. Colour Neglect in an Artist // The Lancet. 2003. Vol. 361, № 9353. Р. 264.

62

О нейропластичности см.: Begley S. Change Your Mind, Change Your Brain: How a New Science Reveals Our Extraordinary Potential to Transform Ourselves. New York: Ballantine, 2007; Dodge N. The Brain That Changes Itself: Stories of Personal Triumph from the Frontiers of Brain Science. New York: Penguin, 2007. Два других учебника, которые подробно освещают эту тему: Kandel E. R., Schwartz J. H., Jessell T. M. Principles of Neural Science. New York: McGraw-Hill, 2012; Cacioppo J. T., Freberg L., Cacioppo S. Discovering Psychology: The Science of Mind. Boston: Cengage, 2021.

63

Среди пионеров, которые провели одни из первых нейровизуализационных исследований романтической любви, были Андреас Бартельс, Семир Зеки, Хелен Фишер, Артур Арон, Люси Браун, Дебра Машек, Грег Стронг и Ли Хайфан.

64

Chat (написание и звучание в английском и французском языках совпадают). Прим. ред.

65

Patent 8 535 060 U. S. System and Method for Detecting a Specific Cognitive-Emotional State in a Subject / Bianchi-Demicheli F., Ortigue S. Issued. 17.09.2013.

66

Джозеф Леду — американский нейробиолог, профессор Нью-Йоркского университета. Прим. ред.

67

LeDoux J. The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of Emotional Life. New York: Simon & Schuster, 1998. Р. 161–164.

68

Dolan R. J., Vuilleumier P. Amygdala Automaticity in Emotional Processing // Annals of the New York Academy of Sciences. 2003. Vol. 985, № 1. Р. 348–355. См. также: Electrical Neuroimaging Reveals Early Generator Modulation to Emotional Words / S. Ortigue et al. // Neuroimage. 2004. Vol. 21, № 4. Р. 1242–1251.

69

Ральф Адольфс — профессор психологии, нейробиологии и биологии Калифорнийского технологического института. Прим. ред.

70

Impaired Recognition of Emotion in Facial Expressions Following Bilateral Damage to the Human Amygdala / R. Adolphs et al. // Nature. 1994. № 372. Р. 669–672. См. также: Living Without an Amygdala / eds. D. Amaral, R. Adolphs. New York: Guilford Publications, 2016.

71

Bianchi-Demicheli F., Grafton S. T., Ortigue S. The Power of Love on the Human Brain // Social Neuroscience. 2006. Vol. 1, № 2. Р. 90–103.

72

The Neural Basis of Love as a Subliminal Prime: An Event-Related Functional Magnetic Resonance Imaging Study / S. Ortigue et al. // Journal of Cognitive Neuroscience. 2007. Vol. 19, № 7. Р. 1218–1230.

73

On the Brain of a Scientist: Albert Einstein / M. C. Diamond et al. // Experimental Neurology. 1985. Vol. 88, № 1. Р. 198–204.

74

Davidson R. J., Irwin W. The Functional Neuroanatomy of Emotion and Affective Style // Trends in Cognitive Sciences. 1999. Vol. 3, № 1. Р. 11–21; The Brain Basis of Emotion: A Meta-analytic Review / K. A. Lindquist et al. // Behavioral and Brain Sciences. 2012. Vol. 35, № 3. Р. 121.

75

Cacioppo S. Neuroimaging of Love in the Twenty-First Century // The New Psychology of Love / eds. R. J. Sternberg, K. Sternberg. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. Р. 332–344.

76

Периакведуктальное серое вещество в мозге — это серое вещество, расположенное вокруг церебрального водопровода в оболочке среднего мозга. Прим. науч. ред.

77

An fMRI Study of Caring vs Self-Focus During Induced Compassion and Pride / E. R. Simon-Thomas et al. // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2012. Vol. 7, № 6. Р. 635–648. См. также: Ricard M. Altruism: The Power of Compassion to Change Yourself and the World. New York: Little, Brown, 2015.

78

Hatfield E., Rapson R. L. Love and Sex: Cross-Cultural Perspectives. Boston: Allyn & Bacon, 1996. Р. 205.

79

Ховард Уайт — канадский писатель, редактор и издатель. Прим. ред.

80

Petty R. E., Cacioppo J. T. The Elaboration Likelihood Model of Persuasion // Communication and Persuasion. New York: Springer, 1986. Р. 1–24.

81

Mayer E. A. Gut Feelings: The Emerging Biology of Gut-Brain Communication // Nature Reviews Neuroscience. 2011. Vol. 12, № 8. Р. 453–466.

82

Канеман Д. Думай медленно… решай быстро. М.: АСТ, 2014. Прим. ред.

83

Kahneman D. Thinking, Fast and Slow. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011.

84

Cacioppo J. T., Freberg L., Cacioppo S. Discovering Psychology: The Science of Mind. Boston: Cengage, 2021. Р. 70.

85

Pérez A., Carreiras M., Duñabeitia J. A. Brain-to-Brain Entrainment: EEG Interbrain Synchronization While Speaking and Listening // Scientific Reports. 2017. Vol. 7. Article 4190. См. также: Neural Synchronization During Face-to-Face Communication / J. Jiang et al. // Journal of Neuroscience. 2012. Vol. 32, № 45. Р. 16064–16069.

86

Cacioppo J. T., Cacioppo S. Decoding the Invisible Forces of Social Connections // Frontiers in Integrative Neuroscience. 2012. № 6. Р. 51. См. также: Imitation of Action-Effects Increases Social Affiliation / D. Dignath et al. // Psychological Research. 2021. № 85. Р. 1922–1933. URL: https://link.springer.com/article/10.1007/s00426-020-01378-1; Mimicry and Prosocial Behavior / R. B. van Baaren et al. // Psychological Science. 2004. Vol. 15, № 1. Р. 71–74.

87

Rizzolatti G., Sinigaglia C. Mirrors in the Brain: How Our Minds Share Actions and Emotions. New York: Oxford University Press, 2008. Р. 115.

88

Understanding Actions of Others: The Electrodynamics of the Left and Right Hemispheres: A High-Density EEG Neuroimaging Study / S. Ortigue et al. // PLoS One. 2010. Vol. 5, № 8. e12160. См. также: Spatio-Temporal Dynamics of Human Intention Understanding in Temporo-Parietal Cortex: A Combined EEG/fMRI Repetition Suppression Paradigm / S. Ortigue et al. // PLoS One. 2009. Vol. 4, № 9. e6962.

89

Intention Understanding over T: A Neuroimaging Study on Shared Representations and Tennis Return Predictions / S. Cacioppo et al. // Frontiers in Human Neuroscience. 2014. № 8. Р. 781.

90

Bogaert A. F. Asexuality: Prevalence and Associated Factors in a National Probability Sample // Journal of Sex Research. 2004. Vol. 41, № 3. Р. 279–287. См. также: Asexual and Non-asexual Respondents from a U. S. Population-Based Study of Sexual Minorities / E. D. Rothblum et al. // Archives of Sexual Behavior. 2020. № 49. Р. 757–767.

91

Tennov D. Love and Limerence: The Experience of Being in Love. Lanham, MD: Scarborough House, 1998. Р. 74.

92

Anderson G. O. Love, Actually: A National Survey of Adults 18+ on Love, Relationships, and Romance // AARP. 2009. November. URL: https://www.aarp.org/relationships/love-sex/info-11-2009/love_09.html.

93

Bell Q. Virginia Woolf: A Biography. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974. Р. 185.

94

Bell Q. Virginia Woolf: A Biography. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974. Р. 185.

95

Bell Q. Virginia Woolf: A Biography. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1974. P. 226.

96

Campbell J., Moyers B. D. Joseph Campbell and the Power of Myth with Bill Moyers // Episode 2: The Message of Myth. New York: Mystic Fire Video, 2005.

97

Bolmont M., Cacioppo J. T., Cacioppo S. Love Is in the Gaze // Psychological Science. 2014. Vol. 25, № 9. Р. 1748–1756.

98

Joint Attention During Live Person-to-Person Contact Activates rTPJ, Including a Sub-Component Associated with Spontaneous Eye-to-Eye Contact / S. Dravida et al. // Frontiers in Human Neuroscience. 2020. № 14. Р. 201.

99

Berscheid E., Hatfield E. Interpersonal Attraction. Reading, MA: Addison-Wesley, 1969.

100

Berscheid E., Regan P. C. The Psychology of Interpersonal Relationships. New York: Routledge, 2016. См. также: Meyers S. A., Berscheid E. The Language of Love: The Difference a Preposition Makes // Personality and Social Psychology Bulletin. 1997. Vol. 23, № 4. Р. 347–362.

101

Hatfield E., Rapson R. L., Purvis J. What’s Next in Love and Sex: Psychological and Cultural Perspectives. New York: Oxford University Press, 2020; Hatfield E., Rapson R. L. Love and Sex: Cross-Cultural Perspectives. Boston: Allyn & Bacon, 1996; Hatfield E., Walster G. W. A New Look at Love. Lanham, MD: University Press of America, 1985.

102

Berscheid E., Regan P. C. The Psychology of Interpersonal Relationships. См. также: Feybesse C., Hatfield E. Passionate Love // The New Psychology of Love / eds. R. J. Sternberg, K. Sternberg. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. Р. 183–207; Hatfield E., Walster G. W. A New Look at Love; Diamond L. M. Emerging Perspectives on Distinctions Between Romantic Love and Sexual Desire // Current Directions in Psychological Science. 2004. Vol. 13, № 3. Р. 116–119.

103

Berscheid E., Regan P. C. The Psychology of Interpersonal Relationships. Р. 322–352, 373–374.

104

Fisher H. Anatomy of Love: A Natural History of Mating, Marriage, and Why We Stray. Rev. ed. New York: W. W. Norton, 2017. См. также: Fisher H. Lust, Attraction, and Attachment in Mammalian Reproduction // Human Nature. 1998. Vol. 9, № 1. Р. 23–52; Fisher H. Anatomy of Love // Talks at Google. 2016. December 7. URL: https://www.youtube.com/watch?v=Wthc5hdzU1s (accessed: 22.09.2016).

105

Craig A. D. How Do You Feel — Now? The Anterior Insula and Human Awareness // Nature Reviews Neu-roscience. 2009. Vol. 10, № 1. См. также: Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain: How Its Unique Patterns Affect the Way You Think, Feel, and Live — and How You Can Change Them. New York: Penguin, 2013. Р. 318–324.

106

Cacioppo S. Neuroimaging of Love in the Twenty-First Century // The New Psychology of Love / eds. R. J. Sternberg, K. Sternberg. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. Р. 345–356.

107

Balleine B. W., Delgado M. R., Hikosaka O. The Role of the Dorsal Striatum in Reward and Decision-Making // Journal of Neuroscience. 2007. Vol. 27, № 31. Р. 8161–8165.

108

Selective Decision-Making Deficit in Love Following Damage to the Anterior Insula / S. Cacioppo et al. // Current Trends in Neurology. 2013. № 7. Р. 15.

109

Stone E. A., Goetz A. T., Shackelford T. K. Sex Differences and Similarities in Preferred Mating Arrangements // Sexualities, Evolution & Gender. 2005. Vol. 7, № 3. Р. 269–276.

110

Rosen R. C. Prevalence and Risk Factors of Sexual Dysfunction in Men and Women // Current Psychiatry Reports. 2000. Vol. 2, № 3. Р. 189–195.

111

Elliott S., Umberson D. The Performance of Desire: Gender and Sexual Negotiation in Long-Term Marriage // Journal of Marriage and Family. 2008. Vol. 70, № 2. Р. 391–406.

112

Morrison I. Keep Calm and Cuddle On: Social Touch as a Stress Buffer // Adaptive Human Behavior and Physiology. № 2. 2016. Р. 344–362.

113

Jiang L. C., Han-cock J. T. Absence Makes the Communication Grow Fonder: Geographic Separation, Interpersonal Media, and Intimacy in Dating Relationships // Journal of Communication. 2013. Vol. 63, № 3. Р. 556–577.

114

Social Interactions in Zoo-Housed Elephants: Factors Affecting Social Relationships / E. Williams et al. // Animals. 2019. Vol. 9, № 10. Р. 747. См. также: Elephant Emotions // Nature. 2008. October 14. URL: https://www.pbs.org/wnet/nature/unforgettable-elephants-elephant-emotions/5886/# (accessed: 01.07.2021).

115

Речь идет об участии в движении Универсальная церковь жизни (англ. Universal Life Church) — религиозном движении, основанном в США в 1959 году, отличительной чертой которого является предоставление любому желающему священного сана. Рукоположение не требует предварительных согласований, кроме заявления, которое можно заполнить на сайте. Частой причиной для рукоположения становится желание провести свадебную церемонию у друзей или близких. Прим. ред.

116

A Computational and Neural Model of Happiness / R. B. Rutledge et al. // Proceedings of the National Academy of Sciences. Vol. 111, № 33. 2014. Р. 12252–12257. См. также: Blain B., Rutledge R. B. Momentary Subjective Well-Being Depends on Learning and Not Reward // eLife. № 9. e57977. URL: https://elifesciences.org/articles/57977.

117

Zoppolat G., Visserman M. L., Righetti F. A Nice Surprise: Sacrifice Expectations and Partner Appreciation in Romantic Relationships // Journal of Social and Personal Relationships. 2020. Vol. 37, № 2. Р. 450–466.

118

Szczepanski S. M., Knight R. T. Insights into Human Behavior from Lesions to the Prefrontal Cortex // Neuron. 2014. Vol. 83, № 5. Р. 1002–1018.

119

Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain: How Its Unique Patterns Affect the Way You Think, Feel, and Live — and How You Can Change Them. New York: Penguin, 2013. Р. 43. См. также: Ochsner K. N., Silvers J. A., Buhle J. T. Functional Imaging Studies of Emotion Regulation: A Synthetic Review and Evolving Model of the Cognitive Control of Emotion // Annals of the New York Academy of Sciences. 2012. № 1251. E1; Handbook of Emotion Regulation / ed. J. J. Gross. New York: Guilford, 2013.

120

Gazzaniga M. S., Ivry R. B., Mangun G. R. Cognitive Neuroscience: The Biology of the Mind. New York: W. W. Norton, 2014. Р. 515–565.

121

Ochsner K. N., Silvers J. A., Buhle J. T. Functional Imaging Studies of Emotion Regulation…

122

Maturation of the Adolescent Brain / M. Arain et al. // Neuropsychiatric Disease and Treatment. 2013. № 9. Р. 449.

123

Gazzaniga M. S., Ivry R. B., Mangun G. R. Cognitive Neuroscience… Р. 468–473. См. также: Davidson R. J., Putnam K. M., Larson C. L. Dysfunction in the Neural Circuitry of Emotion Regulation — a Possible Prelude to Violence // Science. 2000. Vol. 289, № 5479. Р. 591–594; Bechara A., Damasio H., Damasio A. R. Emotion, Decision Making and the Orbitofrontal Cortex // Cerebral Cortex. 2000. Vol. 10, № 3. Р. 295–307; Bechara A. The Role of Emotion in Decision-Making: Evidence from Neurological Patients with Orbitofrontal Damage // Brain and Cognition. 2004. Vol. 55, № 1. Р. 30–40.

124

Ong W.-Y., Stohler C. S., Herr D. R. Role of the Prefrontal Cortex in Pain Processing // Molecular Neurobiology. 2019. Vol. 56, № 2. Р. 1137–1166.

125

The Role of the Orbitofrontal Cortex in Regulation of Interpersonal Space: Evidence from Frontal Lesion and Frontotemporal Dementia Patients / A. Perry et al. // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2016. Vol. 11, № 12. Р. 1894–1901.

126

Mapping Connectivity Damage in the Case of Phineas Gage / J. D. Van Horn et al. // PLoS One. 2012. Vol. 7, № 5. e37454.

127

Harlow J. M. Passage of an Iron Rod Through the Head // Boston Medical and Surgical Journal. 1848. Vol. 39, № 20. Р. 277.

128

O’Driscoll K., Leach J. P. «No Longer Gage»: An Iron Bar Through the Head: Early Observations of Personality Change After Injury to the Prefrontal Cortex // BMJ. 1998. Vol. 317, № 7174. Р. 1673–1674.

129

Lhermitte F. Human Autonomy and the Frontal Lobes. Part II: Patient Behavior in Complex and Social Situations: The «Environmental Dependency Syndrome» // Annals of Neurology. 1986. Vol. 19, № 4. Р. 336.

130

Stone V. E., Baron-Cohen S., Knight R. T. Frontal Lobe Contributions to Theory of Mind // Journal of Cognitive Neuroscience. 1998. Vol. 10, № 5. Р. 640–656.

131

Enhanced Medial Prefrontal-Default Mode Network Functional Connectivity in Chronic Pain and Its Association with Pain Rumination / A. Kucyi et al. // Journal of Neuroscience. 2014. Vol. 34, № 11. Р. 3969–3975. См. также: Neural Substrates of Rumination Tendency in Non-Depressed Individuals / C. Piguet et al. // Biological Psychology. 2014. № 103. Р. 195–202.

132

Davidson R. J., Putnam K. M., Larson C. L. Dysfunction in the Neural Circuitry of Emotion Regulation… Р. 591–594.

133

Cognitive Enhancement via Neuromodulation and Video Games: Synergistic Effects? / M. Palaus et al. // Frontiers in Human Neuroscience. 2020. № 14. Р. 235. См. также: Gazzaniga M. S., Ivry R. B., Mangun G. R. Cognitive Neuroscience… Р. 536–537.

134

Dahl C. J., Wilson-Mendenhall C. J., Davidson R. J. The Plasticity of Well-Being: A Training-Based Framework for the Cultivation of Human Flourishing // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2020. Vol. 117, № 51. Р. 32197–32206. URL: https://doi.org/10.1073/pnas.2014859117. См. также: Eldeleklioğlu J. Predictive Effects of Subjective Happiness, Forgiveness, and Rumination on Life Satisfaction // Social Behavior and Personality. 2015. Vol. 43, № 9. Р. 1563–1574; Conner T. S., Silvia P. J. Creative Days: A Daily Diary Study of Emotion, Personality, and Everyday Creativity // Psychology of Aesthetics, Creativity, and the Arts. 2015. Vol. 9, № 4. Р. 463.

135

Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain…; Dahl C. J., Wilson-Mendenhall C. J., Davidson R. J. The Plasticity of Well-Being… Р. 32197–32206. См. также: BrainAGE and Regional Volumetric Analysis of a Buddhist Monk: A Longitudinal MRI Case Study / N. Adluru et al. // Neurocase. 2020. Vol. 26, № 2. Р. 79–90; Davidson R. J., Lutz A. Buddha’s Brain: Neuroplasticity and Meditation // IEEE Signal Processing Magazine. 2008. Vol. 25, № 1. Р. 176–174.

136

Impact of Short- and Long-Term Mindfulness Meditation Training on Amygdala Reactivity to Emotional Stimuli / T. Kral et al. // Neuroimage. 2018. № 181. Р. 301–313.

137

Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain… Р. 744–841. См. также: Davidson R. J., Lutz A. Buddha’s Brain… Р. 176–174; Long-Term Meditators Self-Induce High-Amplitude Gamma Synchrony During Mental Practice / A. Lutz et al. // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2004. Vol. 101, № 46. Р. 16369–16373.

138

The Heart-Brain Connection: The Neuroscience of Social, Emotional, and Academic Learning // YouTube. URL: https://www.youtube.com/watch?v=o9fVvsR-CqM.

139

Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain… Р. 754.

140

Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain… Р. 158–160.

141

Пример приложения для развития осознанности можно найти здесь: Dahl C. J., Wilson-Mendenhall C. J., Davidson R. J. The Plasticity of Well-Being… Р. 32197–32206. Приложение полностью бесплатное, и читатели могут узнать о нем, перейдя на сайт tryhealthyminds.org.

142

Nature Experience Reduces Rumination and Subgenual Prefrontal Cortex Activation / G. N. Bratman et al. // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2015. Vol. 112, № 28. Р. 8567–8572. Подробнее о пользе природы см.: Williams F. The Nature Fix: Why Nature Makes Us Happier, Healthier, and More Creative. New York: W. W. Norton, 2017.

143

Хелен Келлер (1880–1968) — американская писательница, лектор и политическая активистка. Прим. ред.

144

Singer S. Ruben Toledo Remembers His Beloved Late Wife, Designer Isabel Toledo // Vogue.com. 2019. December 17. URL: https://www.vogue.com/article/isabel-toledo-memorial (accessed: 01.07.2021).

145

Schore A., Marks-Tarlow T. How Love Opens Creativity, Play and the Arts Through Early Right Brain Development // Play and Creativity in Psychotherapy, Norton Series on Interpersonal Neurobiology / eds. T. Marks-Tarlow, M. Solomon, D. J. Siegel. New York: W. W. Norton, 2017. Р. 64–91.

146

Yang J.-S., Hung H. V. Emotions as Constraining and Facilitating Factors for Creativity: Companionate Love and Anger // Creativity and Innovation Management. 2015. Vol. 24, № 2. Р. 217–230; Mostert N. M. Diversity of the Mind as the Key to Successful Creativity at Unilever // Creativity and Innovation Management. 2007. Vol. 16, № 1. Р. 93–100.

147

De Dreu C. K. W., Baas M., Boot N. C. Oxytocin Enables Novelty Seeking and Creative Performance Through Upregulated Approach: Evidence and Avenues for Future Research // Wiley Interdisciplinary Reviews: Cognitive Science. 2015. Vol. 6, № 5. Р. 409–417.

148

Förster J., Epstude K., Özelsel A. Why Love Has Wings and Sex Has Not: How Reminders of Love and Sex Influence Creative and Analytic Thinking // Personality and Social Psychology Bulletin. 2009. Vol. 35, № 11. Р. 1479–1491.

149

Campbell K., Kaufman J. Do You Pursue Your Heart or Your Art? Creativity, Personality, and Love // Journal of Family Issues. Vol. 38, № 3. 2017. Р. 287–311.

150

Ortigue S., Bianchi-Demicheli F. Why Is Your Spouse So Predictable? Connecting Mirror Neuron System and Self-Expansion Model of Love // Medical Hypotheses. 2008. Vol. 71, № 6. Р. 941–944. См. также: Implicit Priming of Embodied Cognition on Human Motor Intention Understanding in Dyads in Love / S. Ortigue et al. // Journal of Social and Personal Relationships. 2010. Vol. 27, № 7. Р. 1001–1015; Cacioppo S., Bolmont M., Monteleone G. Spatio-Temporal Dynamics of the Mirror Neuron System During Social Intentions // Social Neuroscience. 2018. Vol. 13, № 6. Р. 718–738.

151

Wlodarski R., Dunbar R. I. M. The Effects of Romantic Love on Mentalizing Abilities // Review of General Psychology. 2014. Vol. 18, № 4. Р. 313–321.

152

Aron A., Aron E. N. Self-Expansion Motivation and Including Other in the Self // Handbook of Personal Relationships: Theory, Research and Interventions / ed. S. Duck. New York: John Wiley & Sons, 1997. Р. 251–270.

153

Fredrickson B. L. Love 2.0: Finding Happiness and Health in Moments of Connection. New York: Penguin, 2013. Р. 49.

154

Albert Einstein, Mileva Marić: The Love Letters / ed. J. Renn, R. J. Schulmann, S. Smith. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992. Р. 23.

155

Stimulating Illusory Own-Body Perceptions / O. Blanke et al. // Nature. 2002. Vol. 419, № 6904. Р. 269–270.

156

The Neural Basis of Love as a Subliminal Prime: An Event-Related Functional Magnetic Resonance Imaging Study / S. Ortigue et al. // Journal of Cognitive Neuroscience. 2007. Vol. 19, № 7. Р. 1218–1230.

157

Berscheid E. S., Regan P. C. The Psychology of Interpersonal Relationships. New York: Routledge, 2016. Р. 31–62. См. также: Cacioppo S., Cacioppo J. T. Introduction to Social Neuroscience. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2020. Р. 21–53.

158

Cacioppo S., Cacioppo J. T. Social Neuroscience. Р. 22–23.

159

King K. B., Reis H. T. Marriage and Long-Term Survival After Coronary Artery Bypass Grafting // Health Psychology. 2012. Vol. 31, № 1. Р. 55.

160

Social Support and Long-Term Recovery from Coronary Artery Surgery: Effects on Patients and Spouses / K. B. King et al. // Health Psychology. 1993. Vol. 12, № 1. Р. 56.

161

Gouin J.-P., Kiecolt-Glaser J. K. The Impact of Psychological Stress on Wound Healing: Methods and Mechanisms // Critical Care Nursing Clinics of North America. 2012. Vol. 24, № 2. Р. 201–213.

162

Marital Behavior, Oxytocin, Vasopressin, and Wound Healing / J.-P. Gouin et al. // Psychoneuroendocrinology. 2010. Vol. 35, № 7. Р. 1082–1090.

163

Coan J. A., Schaefer H. S., Davidson R. J. Lending a Hand: Social Regulation of the Neural Response to Threat // Psychological Science. 2006. Vol. 17, № 12 Р. 1032–1039.

164

DeVries A. C., Glasper E. R., Detillion C. E. Social Modulation of Stress Responses // Physiology & Behavior. 2003. Vol. 79, № 3. Р. 399–407.

165

Об одиночестве см.: Cacioppo J. T., Patrick W. Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection. New York: W. W. Norton, 2008.

166

Loneliness and Social Isolation as Risk Factors for Mortality: A Meta-Analytic Review / J. Holt-Lunstad et al. // Perspectives on Psychological Science. 2015. Vol. 10, № 2. Р. 227–237.

167

Cacioppo J. T., Patrick W. Loneliness… Р. 18.

168

Cacioppo J. T., Cacioppo S. The Growing Problem of Loneliness // The Lancet. 2018. Vol. 391, № 10119. Р. 426. См. также: Cacioppo J. T., Cacioppo S. Loneliness in the Modern Age: An Evolutionary Theory of Loneliness (ETL) // Advances in Experimental Social Psychology. 2018. № 58. Р. 127–197; Cacioppo S., Capitanio J. P., Cacioppo J. T. Toward a Neurology of Loneliness // Psychological Bulletin. 2014. Vol. 140, № 6. Р. 1464.

169

«Изгой» (англ. Cast Away) — американская приключенческая драма режиссера Роберта Земекиса с Томом Хэнксом в главной роли. Премьера фильма состоялась 7 декабря 2000 года. Прим. ред.

170

Epley N., Schroeder J. Mistakenly Seeking Solitude // Journal of Experimental Psychology: General. 2014. Vol. 143, № 5. Р. 1980.

171

Fredrickson B. L. Love 2.0: Finding Happiness and Health in Moments of Connection. New York: Penguin, 2013. Р. 75.

172

Gable S. L., Reis H. T. Good News! Capitalizing on Positive Events in an Interpersonal Context // Advances in Experimental Social Psychology. 2010. № 42. Р. 195–257. См. также: If You Shared My Happiness, You Are Part of Me: Capitalization and the Experience of Couple Identity / A. F. Pagani et al. // Personality and Social Psychology Bulletin. 2020. Vol. 46, № 2. Р. 258–269; Peters B. J., Reis H. T., Gable S. L. Making the Good Even Better: A Review and Theoretical Model of Interpersonal Capitalization // Social and Personality Psychology Compass. 2018. Vol. 12, № 7. e12407.

173

Gratitude Interventions / T. Lomas et al. // The Wiley Blackwell Handbook of Positive Psychological Interventions. New York: John Wiley & Sons, 2014. Р. 3–19.

174

Rodriguez M., Bellet B. W., McNally R. J. Reframing Time Spent Alone: Reappraisal Buffers the Emotional Effects of Isolation // Cognitive Therapy and Research. 2020. Vol. 44, № 6. Р. 1052–1067.

175

Ricard M. Altruism: The Power of Compassion to Change Yourself and the World. New York: Little, Brown, 2015.

176

Does Becoming a Volunteer Attenuate Loneliness Among Recently Widowed Older Adults? / D. C. Carr et al. // Journals of Gerontology: Series B. 2018. Vol. 73, № 3. Р. 501–510.

177

Carstensen L. L., Isaacowitz D. M., Charles S. T. Taking Time Seriously: A Theory of Socioemotional Selectivity // American Psychologist. 1999. Vol. 54, № 3. Р. 165. См. также: «We’re a Family and That Gives Me Joy»: Exploring Interpersonal Relationships in Older Women’s Softball Using Socio-emotional Selectivity Theory / W. Choi et al. // Leisure Sciences. 2018. Р. 1–18.

178

Kennedy Q., Mather M., Carstensen L. L. The Role of Motivation in the Age-Related Positivity Effect in Autobiographical Memory // Psychological Science. Vol. 15, № 3. 2004. Р. 208–214. См. также: Reed A. E., Carstensen L. L. The Theory Behind the Age-Related Positivity Effect // Frontiers in Psychology. 2012. № 3. Р. 339; Charles S. T., Mather M., Carstensen L. L. Aging and Emotional Memory: The Forgettable Nature of Negative Images for Older Adults // Journal of Experimental Psychology: General. 2003. Vol. 132, № 2. Р. 310.

179

Luscombe B. The Divorce Rate Is Dropping: That May Not Actually Be Good News // Time.com. 2018. November 26. URL: https://time.com/5434949/divorce-rate-children-marriage-benefits/ (accessed: 01.07.2021).

180

Ferdman R. A. How the Chance of Breaking Up Changes the Longer Your Relationship Lasts // Washington Post. 2016. March 18. URL: http://www.washingtonpost.com/news/wonk/wp/2016/03/18/how-the-likelihood-of-breaking-up-changes-as-time-goes-by/ (accessed: 01.07.2021); Rosenfeld M. J. Couple Longevity in the Era of Same-Sex Marriage in the United States // Journal of Marriage and Family. 2014. Vol. 76, № 5. Р. 905–918.

181

Lack of Intimacy Prospectively Predicts Breakup / Y. Park et al. // Social Psychological and Personality Science. 2021. Vol. 12, № 4. Р. 442–451.

182

Fisher H. Evolution of Human Serial Pair Bonding // American Journal of Physical Anthropology. 1989. Vol. 78, № 3. Р. 331–354.

183

Personality Change Among Newlyweds: Patterns, Predictors, and Associations with Marital Satisfaction over Time / J. A. Lavner et al. // Developmental Psychology. 2018. Vol. 54, № 6. Р. 1172.

184

Markus H., Nurius P. Possible Selves // American Psychologist. 1986. Vol. 41, № 9. Р. 954–969. См. также: James W. The Consciousness of Self. Chap. 10 // The Principles of Psychology. New York: Henry Holt, 1890. Vol. 1.

185

Gazzaniga M. S., Ivry R. B., Mangun G. R. Cognitive Neuroscience: The Biology of the Mind. New York: W. W. Norton, 2014. Р. 573–578.

186

Heyman S. Hard-Wired for Love // New York Times. 2017. November 17. URL: https://www.nytimes.com/2017/11/08/style/modern-love-neuroscience.html (accessed: 01.07.2021).

187

The Experimental Generation of Interpersonal Closeness: A Procedure and Some Preliminary Findings / A. Aron et al. // Personality and Social Psychology Bulletin. 1997. Vol. 23, № 4. Р. 363–377.

188

Catron M. L. To Fall in Love with Anyone, Do This // New York Times. 2015. January 11. URL: https://www.nytimes.com/2015/01/11/style/modern-love-to-fall-in-love-with-anyone-do-this.html (accessed: 01.07.2021).

189

Baumeister R. F. Passion, Intimacy, and Time: Passionate Love as a Function of Change in Intimacy // Personality and Social Psychology Review. 1999. Vol. 3, № 1. Р. 49–67; Social Neuroscience of Love / S. Cacioppo et al. // Clinical Neuropsychiatry. 2012. Vol. 9, № 1. Р. 9–13.

190

Loneliness Is Associated with the Subjective Evaluation of but Not Daily Dynamics in Partner Relationships / M. Mund et al. // International Journal of Behavioral Development. 2020. См. также: Mund M. The Stability and Change of Loneliness Across the Life Span: A Meta-Analysis of Longitudinal Studies // Personality and Social Psychology Review. 2020. Vol. 24, № 1. Р. 24–52.

191

Regional Brain Activity in Women Grieving a Romantic Relationship Breakup / A. Najib et al. // American Journal of Psychiatry. 2004. Vol. 161, № 12. Р. 2245–2326.

192

Dessa: Can We Choose to Fall Out of Love?: filmed in June 2018 in Hong Kong, TED video, 11:31. URL: https://www.ted.com/talks/dessa_can_we_choose_to_fall_out_of_love_feb_2019. Подробнее о приключениях Дессы в области неврологии читайте в ее мемуарах: My Own Devices: True Stories from the Road on Music, Science, and Senseless Love. New York: Dutton, 2019.

193

Professor John T. Cacioppo Memorial // YouTube video, 56:17, posted by UChicago Social Sciences. 2018. May 7. URL: https://www.youtube.com/watch?v=Fc2uEzTptxo.

194

Cacioppo J. T. Overcoming Isolation | AARP Foundation // YouTube video, 1:16, posted by AARP-Foundation. 2013. February 25. URL: https://www.youtube.com/watch?v=xBWGdQ_lx_A.

195

Risk of Acute Myocardial Infarction After the Death of a Significant Person in One’s Life: The Determinants of Myocardial Infarction Onset Study / E. Mostofsky et al. // Circulation. 2012. Vol. 125, № 3. Р. 491–496.

196

Praveen George P. M. N., Irimpen A. M. The Broken Heart Syndrome: Takotsubo Cardiomyopathy // Trends in Cardiovascular Medicine. 2015. Vol. 25, № 4. Р. 351–357.

197

Parkes C. M., Benjamin B., Fitzgerald R. G. Broken Heart: A Statistical Study of Increased Mortality Among Widowers // British Medical Journal. 1969. Vol. 1, № 5646. Р. 740–743.

198

Shear M. K. Complicated Grief // New England Journal of Medicine. 2015. Vol. 372, № 2. Р. 153–160.

199

Shulman L. M. Before and After Loss: A Neurologist’s Perspective on Loss, Grief, and Our Brain. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2018. Р. 53–64.

200

Amygdala Activations During the Emotional Experience of Death-Related Pictures in Complicated Grief: An fMRI Study / M. Fernández-Alcántara et al. Increased // Journal of Clinical Medicine. 2020. Vol. 9, № 3. Р. 851.

201

Arizmendi B., Kaszniak A. W., O’Connor M.-F. Disrupted Prefrontal Activity During Emotion Processing in Complicated Grief: An fMRI Investigation // NeuroImage. 2016. № 124. Р. 968–976.

202

Paturel A. The Traumatic Loss of a Loved One Is Like Experiencing a Brain Injury // Discover. 2020. August 7. URL: https://www.discovermagazine.com/mind/the-traumatic-loss-of-a-loved-one-is-like-experiencing-a-brain-injury (accessed: 20.07.2021). См. также: Shulman L. M. Before and After Loss…

203

Craving Love? Enduring Grief Activates Brain’s Reward Center / M.-F. O’Connor et al. // Neuroimage. 2008. Vol. 42, № 2. Р. 969–972.

204

Anticipation of Increasing Monetary Reward Selectively Recruits Nucleus Accumbens / B. Knutson et al. // Journal of Neuroscience. 2001. Vol. 21, № 16. RC159.

205

Shulman L. M. Before and After Loss… Р. 83–104.

206

Is Rumination After Bereavement Linked with Loss Avoidance? Evidence from Eye-Tracking / M. C. Eisma et al. // PLoS One. 2014. Vol. 9, № 8. e104980. O’Connor M.-F. Grief: A Brief History of Research on How Body, Mind, and Brain Adapt // Psychosomatic Medicine. 2019. Vol. 81, № 8. Р. 731.

207

Davidson R. J., Begley S. The Emotional Life of Your Brain: How Its Unique Patterns Affect the Way You Think, Feel, and Live — and How You Can Change Them. New York: Penguin, 2013. Р. 285–295.

208

Cacioppo J. T., Freberg L., Cacioppo S. Discovering Psychology: The Science of Mind. Boston: Cengage, 2021. Р. 310.

209

Gleick J. Genius: The Life and Science of Richard Feynman. New York: Pantheon, 1992. Р. 151.

210

Richard P. Feynman to Arline Greenbaum, October 17, 1946 // Perfectly Reasonable Deviations from the Beaten Track: The Letters of Richard P. Feynman / ed. M. Feynman. New York: Basic Books, 2005. Р. 68–69. URL: https://lettersofnote.com/2012/02/15/i-love-my-wife-my-wife-is-dead (accessed: 20.20.2021).

211

Swee G., Schirmer A. On the Importance of Being Vocal: Saying «Ow» Improves Pain Tolerance // Journal of Pain. 2015. Vol. 16, № 4. Р. 326–334.

212

Shulman L. M. Before and After Loss: A Neurologist’s Perspective on Loss, Grief, and Our Brain. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2018. Р. 36.

213

Are You Happy for Me? How Sharing Positive Events with Others Provides Personal and Interpersonal Benefits / H. T. Reis et al. // Journal of Personality and Social Psychology. 2010. Vol. 99, № 2. Р. 311.

214

Thorbecke C., Shiro F. 3 Years After Her Husband’s Death, Celine Dion Shares Advice to Overcome Loss: «You Cannot Stop Living» // GoodMorningAmerica.com. 2019. April 2. URL: https://www.goodmorningamerica.com/culture/story/years-husbands-death-celine-dion-shares-advice-overcome-62099061 (accessed: 20.07.2021).

Content

Стефани Качиоппо
Там, где рождается любовь. Нейронаука о том, как мы выбираем и не выбираем друг друга

Эту книгу хорошо дополняют:

Информация от издательства

Введение

Глава 1. Социальный мозг

Глава 2. Одиночка

Глава 3. Страсть к работе

Глава 4. «Машина любви»

Глава 5. Любовь в отражении

Глава 6. Когда мозг ставит лайк

Глава 7. У нас всегда будет наш Париж

Глава 8. Лучше вместе

Глава 9. В болезни и здравии

Глава 10. Испытание временем

Глава 11. Кораблекрушение

Глава 12. Любить призрака

Эпилог. Холистическая теория любви

Благодарности

Об авторе

МИФ Психология

Над книгой работали

Примечания