Элизабет фон Арним

Чарующий апрель

Elizabeth von Arnim

The Enchanted April

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Глава 1

Эта история началась ненастным февральским днем в одном из не самых лучших лондонских дамских клубов. Приехавшая за покупками из Хемпстеда миссис Уилкинс зашла в клуб на ленч, в курительной комнате взяла со стола свежий номер газеты «Таймс» и в колонке объявлений равнодушно прочитала короткую заметку следующего содержания:

«Тем, кто ценит цветущую глицинию и южное солнце: на апрель в Италии, на берегу Средиземного моря сдается в аренду небольшой средневековый замок, меблированный. Прислуга имеется. Обращаться: Z, ящик 1000, «Таймс».

Предложение оказалось судьбоносным, однако, как это нередко случается, важность момента раскрылась не сразу.

Поначалу миссис Уилкинс до такой степени не осознала, что грядущий апрель уже предрешен, что небрежным и в то же время раздраженным жестом отбросила газету, подошла к окну и уныло посмотрела в серую дождливую мглу.

Средневековые замки – даже подчеркнуто описанные как маленькие – предназначались не ей. Точно так же не ей предназначались Италия, берег Средиземного моря, цветущая глициния и щедрое солнце. Подобные радости доступны только богатым. И все же если объявление обращалось к тем, кто умеет ценить красоту южной природы, значит, и к ней тоже, поскольку она умела ценить красоту, как никто другой, – больше, чем сама себе могла признаться. К сожалению, миссис Уилкинс была бедна как церковная мышь: все ее личное состояние насчитывало девяносто фунтов, накопленных годами из выделявшихся на одежду денег. Эту сумму миссис Уилкинс собрала по совету мужа, чтобы иметь хотя бы небольшой запас на черный день. Средства на туалеты выделял отец – по сто фунтов в год. Прижимистый супруг называл ее наряды никаким словечком «милые». Знакомые, когда речь заходила о ней (что случалось весьма редко, ибо миссис Уилкинс не пользовалась особым вниманием), неизменно отмечали безупречность вкуса.

Мистер Уилкинс поощрял ее бережливость только до тех пор, пока она не распространялась на количество и качество его пищи. Если же такое случалось, он говорил не об экономии, а о неумелом ведении хозяйства. И все же ту скаредность, которая, словно моль, проникала в гардероб миссис Уилкинс, супруг горячо одобрял и, бывало, рассуждал: «Никогда не знаешь, что принесет завтрашний день. И тогда небольшие запасы очень выручат, причем нас обоих».

Глядя в окно на Шафтсбери-авеню – клуб относился к числу недорогих, но отличался удобством расположения между Хемпстедом, где миссис Уилкинс жила, и гастрономом Шулбреда, где совершала покупки, – она некоторое время стояла в глубокой печали. Воображение живо рисовало цветущую глицинию, берег Средиземного моря, прочие доступные богачам сокровища, в то время как перед глазами нескончаемо поливал спешившие по улице зонты и рассекавшие лужи омнибусы мерзкий, холодный, темный от копоти дождь. Внезапно в голову пришла мысль: уж не к этому ли дождливому дню без устали призывал готовиться Меллерш (то есть мистер Уилкинс)? Не для того ли Провидение позволило накопить девяносто фунтов, чтобы сбежать от безжалостного английского климата в теплую Италию, в сказочный средневековый замок? Разумеется, вовсе не обязательно тратить всю сумму, можно обойтись частью сбережений, причем совсем небольшой. Средневековое строение, скорее всего, пребывает не в лучшем виде, а развалины, как правило, сдают дешевле. Она ничуть не возражает против умеренной доли ветхости: главное – что за это не приходится платить. Напротив, владельцы сами снижают цены, причем значительно…

Миссис Уилкинс отвернулась от окна с не менее раздраженным видом, чем тот, с каким только что бросила газету, и направилась к двери с намерением взять плащ и зонт, втиснуться в один из переполненных омнибусов и, прежде чем отправиться домой, по дороге зайти в магазин Шулбреда и купить Меллершу на обед палтуса. Дело в том, что Меллерш весьма избирательно относился к рыбе и, помимо лосося, ел только палтуса. Планы ее нарушила сидевшая в центре комнаты, возле стола с газетами и журналами, миссис Арбутнот – скромная особа, с которой они были только знакомы, хотя она тоже жила в Хемпстеде и посещала тот же недорогой клуб. Миссис Арбутнот как раз внимательно изучала первую страницу газеты «Таймс».

Миссис Уилкинс еще ни разу не доводилось беседовать с этой дамой, поскольку она входила в одно из многочисленных церковных сообществ и занималась переписью, классификацией, регистрацией неимущих и анализом их жизни, в то время как они с Меллершем, когда выходили в свет, посещали музеи и картинные галереи, выставки художников-импрессионистов, благо те выбрали Хемпстед в качестве ареала обитания. Больше того, сестра Меллерша даже вышла замуж за одного из молодых гениев и поселилась в модном районе Хемпстед-Хит. В результате столь экстравагантного союза миссис Уилкинс очутилась в совершенно чуждом ее натуре круге общения и втайне возненавидела живопись. Приходилось что-то о ней говорить, а что сказать, она не знала, поэтому ограничивалась каким-нибудь избитым словом вроде «великолепно», «гениально», «талантливо», хотя чувствовала их пустоту. Впрочем, никто не возражал, потому что никто ее не слушал, никому не было дела до жены мистера Уилкинса. Такие, как она, в обществе остаются незаметными, и дело не только в устаревших от чрезмерной бережливости нарядах. Лицо ее также не привлекало и не задерживало взгляд, слова не вызывали интереса. К тому же миссис Уилкинс отличалась крайней застенчивостью, которая проистекала из вышеизложенных причин. Сознавая собственные недостатки, она думала, что же в таком случае остается человеку.

Она везде появлялась вместе с мистером Уилкинсом – весьма привлекательным, презентабельным джентльменом, одним своим присутствием придававшим значительность любому обществу. Мистер Уилкинс пользовался глубоким уважением. Знающие люди утверждали, что старшие партнеры его ценят, окружение сестры им восхищалось. Об искусстве и художниках он рассуждал умно и со знанием дела, говорил лаконично и сдержанно, никогда не произносил лишних слов, но в то же время всегда изъяснялся достаточно полно. Мистер Уилкинс производил впечатление человека, оставляющего себе копии всего сказанного, и казался настолько надежным, что нередко впервые встретившие его на вечеринке новые знакомые внезапно разочаровывались в своих поверенных и после краткого периода беспокойства переходили под его опеку.

Неудивительно, что в таких условиях миссис Уилкинс оставалась вне общества. «Она должна сидеть дома», – однажды с видом третейского судьи заявила золовка, однако сам мистер Уилкинс не мог с ней согласиться. Он работал семейным юристом, а все таковые обязаны были не только иметь жен, но и регулярно демонстрировать их клиентам, в том числе и потенциальным, поэтому в будние дни он водил супругу на вечеринки, а по воскресеньям – в церковь. Будучи еще довольно молодым человеком – ему не исполнилось и сорока, – мистер Уилкинс тем не менее стремился привлечь в клиентуру как можно больше пожилых леди, а потому не мог позволить себе пренебречь церковной службой. Именно в церкви миссис Уилкинс и познакомилась с миссис Арбутнот.

Нельзя было не заметить, как умело дама руководила детьми из бедных семейств: ровно за пять минут до начала службы приводила подопечных из воскресной школы и аккуратно рассаживала мальчиков и девочек по отведенным для них местам, затем призывала опуститься на колени для предварительной молитвы и снова подняться как раз в тот момент, когда под первые торжественные звуки органа двери ризницы распахивались и появлялись священнослужители в сопровождении хора, чтобы петь литанию и читать заповеди. Несмотря на грустное выражение лица, действовала миссис Арбутнот уверенно. Такие способности неизменно приводили миссис Уилкинс в недоумение, поскольку еще в те дни, когда они с мужем могли позволить себе только камбалу, Меллерш не уставал повторять, что, если человек работает хорошо, у него нет поводов для печали: хорошая работа автоматически придает характеру жизнерадостность и энергию.

В церкви миссис Арбутнот вовсе не выглядела ни жизнерадостной, ни энергичной, хотя с детьми из воскресной школы обращалась мастерски, с почти механической точностью. Но когда в курительной комнате клуба миссис Уилкинс отвернулась от окна и увидела миссис Арбутнот, та была далека от механически точных действий, скорее напротив: крепко схватив газету двумя руками, не мигая смотрела в какую-то точку на первой странице «Таймс». При этом лицо ее, как обычно, напоминало лик разочарованной, но терпеливой Мадонны.

Миссис Уилкинс с минуту наблюдала за миссис Арбутнот, пытаясь набраться храбрости, чтобы спросить, обратила ли она внимание на объявление об аренде замка. Она даже не сознавала, что хочет это узнать, но спросить хотела, да и глупо не заговорить с леди, которая выглядит такой доброй и такой несчастной. Почему бы двум несчастным женщинам не поддержать друг друга на трудном жизненном пути, перекинувшись несколькими фразами? Не поговорить о чувствах, о том, что нравится или не нравится, и о том, на что они все еще могут надеяться? К тому же, скорее всего, в эту минуту миссис Арбутнот читала то самое объявление о небольшом средневековом замке, поскольку взгляд ее застыл в нужной части страницы. Вдруг она тоже представляет волшебную картину: яркие краски, экзотические ароматы, солнечный свет, мягкое море – вместо Шафтсбери-авеню, сырых омнибусов, рыбного отдела гастронома Шулбреда, возвращения в Хемпстед и приготовления обеда. А завтра все то же самое, и послезавтра, и всегда… День за днем без изменений…

Неожиданно для самой себя миссис Уилкинс присела к столу и услышала собственный голос.

– Читаете о средневековом замке и глициниях?

Миссис Арбутнот, естественно, удивилась, однако значительно меньше, чем сама миссис Уилкинс своему вопросу.

Миссис Арбутнот еще не успела рассмотреть сидевшую напротив худую невзрачную даму с веснушчатым личиком и почти скрытыми обвисшей мокрой шляпой большими серыми глазами, а потому на пару мгновений воцарилась тишина. Да, она читала о средневековом замке и глицинии, то есть прочитала десять минут назад, а теперь мечтала о теплом солнышке, ярких красках, восхитительных ароматах, тихом плеске волн среди горячих скал…

– А почему вы спросили? – проговорила она, наконец, совершенно серьезно: работа с бедняками сделала ее вдумчивой и терпеливой.

Миссис Уилкинс, явно смутившись, покраснела, и пролепетала испуганно:

– О, всего лишь потому, что тоже прочитала объявление, вот и подумала, что, может быть… подумала…

Тем временем привыкшая с первого взгляда распределять людей по спискам и графам, миссис Арбутнот, присмотревшись к собеседнице повнимательнее, пыталась решить, к какому разряду ее было бы уместно отнести.

– Я вас частенько здесь вижу, – проговорила миссис Уилкинс. Подобно всем стеснительным людям, начав говорить, она уже не могла остановиться, все больше и больше пугаясь звука собственного голоса и произнесенных слов. – По воскресеньям… каждое воскресенье… в церкви.

– В церкви? – эхом повторила миссис Арбутнот.

– Так удивительно – объявление о глицинии и… – Похоже, миссис Уилкинс окончательно смутилась и, словно растерянная школьница, поерзав на стуле, продолжила: – Да, так удивительно, а погода такая плохая…

Она умолкла и посмотрела на собеседницу глазами побитой собаки.

Миссис Арбутнот, которая посвятила свою жизнь помощи нуждающимся и наставлению страждущих, сразу поняла, что этой бедняжке нужен совет, и приготовилась исполнить долг.

– Если регулярно видите меня в церкви, – проговорила она добрым участливым голосом, – то, должно быть, тоже живете в Хемпстеде?

– Да, – подтвердила миссис Уилкинс и, слегка склонив голову на длинной тонкой шее, как будто воспоминание о Хемпстеде послужило тяжким грузом, повторила: – Да, конечно.

– А где именно? – уточнила миссис Арбутнот: прежде чем давать советы, необходимо собрать кое-какие сведения.

Миссис Уилкинс ей не ответила, лишь тихо проговорила:

– Наверное, поэтому замок и кажется таким чудесным.

– Это предложение удивительно само по себе, – забыв о необходимости собрать сведения о собеседнице и едва слышно вздохнув, возразила миссис Арбутнот.

– Значит, прочитали?

– Да, – кивнула миссис Арбутнот с мечтательным выражением в глазах.

– Правда, было бы восхитительно? – с надеждой в голосе пробормотала миссис Уилкинс.

– Восхитительно, – согласилась миссис Арбутнот, и ее просветлевшее на миг лицо погасло и приобрело свое привычное выражение. – Просто чудесно, только все это несбыточные мечты, на которые не стоит тратить время.

– Напротив: очень даже стоит, – удивительно быстро возразила миссис Уилкинс, и такой энтузиазм совсем не гармонировал с ее внешностью: безликим жакетом, бесформенной юбкой, мокрой шляпой с обвисшими полями, неаккуратной тусклой прядью, выбившейся из прически. – Такие мысли хороши сами по себе: помогают забыть о Хемпстеде. Иногда думаю… точнее, почти уверена, что если очень чего-то захотеть, то это можно получить.

Миссис Арбутнот опять доброжелательно посмотрела на бедняжку и спросила себя, в какую все же категорию следует ее поместить, а потом предложила, слегка наклонившись к собеседнице:

– Может быть, назовете свое имя? Если мы теперь подруги, то хотелось бы побольше узнать друг о друге.

– Да, конечно, очень мило с вашей стороны. Меня зовут миссис Уилкинс. Не думаю, впрочем, что моя фамилия вам что-нибудь скажет. Порой… она мне самой ничего не говорит. И все же меня зовут именно так.

Фамилия ей действительно не нравилась: жалкая, коротенькая, со смешным, похожим на задранный хвост мопса, завитком в конце, но уж какая есть. Ничего не поделаешь: Уилкинс так Уилкинс. Ее муж, правда, хотел, чтобы она всегда и везде называла себя «миссис Меллерш Уилкинс», но она выполняла его пожелание лишь в тех случаях, когда он мог услышать, потому что считала, что так еще хуже. Это составляющая фамилии придавала ей какое-то особое значение – точно так же, как название «Чатсуорт-хаус»[1] на воротах поместья придает особое значение особняку.

Когда муж впервые предложил ей называть себя «Меллерш», она возразила и привела именно этот довод. После паузы – Меллерш был слишком хорошо воспитан, чтобы говорить, не выдержав паузу, во время которой, очевидно, мысленно репетировал грядущее высказывание, – он крайне недовольно заметил:

– Но ведь я не особняк.

И посмотрел на нее так, как смотрит мужчина, в сотый раз пытаясь убедить себя, что женился не на безнадежной дурочке.

Миссис Уилкинс заверила супруга, что он, конечно же, не особняк, она никогда так не считала, даже не задумалась о смысле… просто сравнила…

Чем дольше она оправдывалась, тем призрачнее становилась надежда Меллерша, что попытки его увенчаются успехом. Последовала продолжительная ссора, если можно так назвать гордое молчание с одной стороны и сбивчивые, но искренние извинения и объяснения с другой относительно того, предполагала ли миссис Уилкинс, что мистер Уилкинс представляет собой особняк.

Наверное, подумала она, когда примирение наконец состоялось, хотя и очень не скоро, все супруги ссорятся из-за ерунды, если два года подряд не расстаются даже на день. Им обоим была необходима передышка.

– Мой муж – юрист, – продолжила миссис Уилкинс, обращаясь к миссис Арбутнот и пытаясь доходчиво объяснить собственное положение, а потом на миг задумалась, подбирая самую яркую и точную характеристику. – Он очень красив.

– О, должно быть, это доставляет вам огромное удовольствие, – снисходительно заметила миссис Арбутнот.

– Почему? – спросила миссис Уилкинс.

Столь прямолинейный вопрос несколько ошеломил миссис Арбутнот.

– Потому что это особый дар, как и любой другой, и если его правильно использовать…

Она замолчала, так и не закончив фразу. Миссис Уилкинс так внимательно посмотрела на нее своими большими серыми глазами, что миссис Арбутнот внезапно подумала: так недолго и приобрести устойчивую привычку произносить наподобие сиделки монологи, когда ее подопечный только слушает и не может ни возразить, ни перебить, потому что, по сути, полностью от нее зависит.

Только вот миссис Уилкинс не слушала. В этот самый миг, как бы абсурдно это ни казалось, в сознании ее явственно возникла картина: под свисающими с веток неизвестного дерева длинными цветущими плетями глицинии сидят две дамы: сама миссис Уилкинс и миссис Арбутнот, она ясно это видела, – а чуть дальше в лучах яркого солнца возвышаются старинные серые стены средневекового замка. Да, они там. Стены она тоже видела…

Из-за этих видений миссис Уилкинс хоть и смотрела на миссис Арбутнот, но не слышала ни единого слова. А миссис Арбутнот в свою очередь смотрела на собеседницу с удивлением: ее лицо, сияющее и трепетное, как взволнованная легким ветерком и освещенная солнцем поверхность моря, словно озарила волшебная картина. Если бы в этот миг миссис Уилкинс оказалась на вечеринке, то взгляды присутствующих были бы наверняка прикованы к ней.

Вот так они и смотрели друг на друга: миссис Арбутнот заинтересованно и вопросительно, а миссис Уилкинс – с выражением постигшего ее озарения. Да, именно так и следует поступить. Сама она не смогла бы позволить себе подобную роскошь, а если бы даже смогла, то все равно не осмелилась бы отправиться в путешествие в одиночестве. А вот вместе с миссис Арбутнот…

Она в волнении перегнулась через стол и шепотом проговорила:

– Почему бы нам не попытаться? Вместе?

– Попытаться? – переспросила миссис Арбутнот, совершенно ошарашенная.

– Да, – едва слышно, словно боялась быть подслушанной, подтвердила миссис Уилкинс. – Что толку сидеть здесь, вздыхать, твердить «это было бы чудесно», а потом, даже пальцем не шевельнув, возвращаться домой в Хемпстед и, как обычно, заняться рыбой. Так мы живем постоянно, из года в год, и никаких просветов. – Словно испугавшись собственных слов, миссис Уилкинс покраснела до корней волос, но все же не смогла остановиться: – Надо что-то менять, и это необходимо не только нам самим. Уехать ненадолго и почувствовать себя счастливыми вовсе не эгоистично, ведь мы вернемся другими, намного лучше. Да, время от времени всем нужен отдых, перерыв!

– Но как же вы собираетесь осуществить это намерение? – уточнила миссис Арбутнот, совершенно неуверенная, что это возможно.

– Взять замок.

– Взять? Как это… взять?

– Арендовать. Снять. Получить. Назовите это как угодно.

– Но… вы имеете в виду только нас?

– Да, нас двоих. Все затраты – поровну, так будет куда дешевле. Просто мне показалось, что вы хотите этого не меньше, чем я, что тоже нуждаетесь в отдыхе, в переменах; хотите, чтобы с вами произошло что-то необычное и прекрасное.

– Но ведь мы совсем не знаем друг друга.

– Это ничего: только представьте, насколько хорошо узнаем, если проведем вместе целый месяц! Я скопила немного денег на черный день и готова вложить их в это предприятие.

Неуравновешенная особа, подумала миссис Арбутнот, но все же испытала странное волнение.

– Представьте: уедем на целый месяц от этой рутины… в рай!

«Нет, так говорить нельзя! – мысленно всполошилась миссис Арбутнот. – Викарий пришел бы в ужас». И все же слова новой знакомой ее глубоко тронули. Отдохнуть, сменить привычный образ жизни на что-то новое было бы действительно замечательно.

Благоразумие, однако, опять одержало верх, а годы общения с бедняками потребовали возражения с легким, сочувственным высокомерием наставницы:

– Но ведь рай не где-то там, в другом месте: он в душе, здесь и сейчас. Так, по крайней мере, говорят пасторы, – пояснила миссис Арбутнот негромким мягким голосом. – Вам наверняка известны связующие нити между родственными понятиями, не так ли? И…

– Да-да, конечно, – не дала ей продолжить миссис Уилкинс.

– Между родственными понятиями рая и дома, – все-таки договорила миссис Арбутнот, поскольку привыкла непременно завершать мысль и договаривать фразу до конца. – Рай пребывает в нашем доме.

– Его там нет, – возразила миссис Уилкинс, опять удивив собеседницу неожиданностью реакции.

Миссис Арбутнот на миг растерялась, а потом спокойно, но настойчиво возразила:

– Нет, он там: там, если мы того хотим, если сами его создаем.

– Я хочу и создаю, и все равно в моем доме рая нет, – упрямо стояла на своем миссис Уилкинс.

Миссис Арбутнот промолчала, потому что тоже порой сомневалась насчет рая и дома, лишь со все возрастающей тревогой глядя на миссис Уилкинс и все настойчивее ощущая потребность ее классифицировать. Если бы только удалось поместить собеседницу в правильную графу, то восстановилось бы ее собственное душевное равновесие, которое странным образом пошатнулось. Она уже много лет не отдыхала, и объявление вызвало к жизни опасные мечты, а возбуждение миссис Уилкинс оказалось столь заразительным, что, слушая ее пылкую, сбивчивую речь и глядя в сияющее лицо, миссис Арбутнот внезапно почувствовала себя так, будто только что очнулась от долгого тяжелого сна.

Несомненно, миссис Уилкинс производила весьма странное впечатление, но подобных ей и еще более неуравновешенных миссис Арбутнот встречала и раньше, а если точнее, то встречала постоянно, и они ничуть не влияли на ее собственную стабильность. Эта же особа заставила ее ощутить неуверенность, почувствовать себя вдали от основополагающих начал: Бога, мужа, дома и долга. Судя по всему, миссис Уилкинс не предполагала присутствия в замке супруга, так что однажды получить хотя бы немного счастья было бы не просто хорошо, а чудесно. Но нет, нельзя, ни в коем случае! Миссис Арбутнот тоже сумела скопить кое-какие деньги путем регулярных вложений небольших сумм в Почтовый сберегательный банк, но ей казалось абсурдом даже предположить, что можно их оттуда забрать и потратить таким вот образом. Разве может она совершить столь ужасный, греховный поступок? Разве способна полностью забыть о бедных, больных и несчастных? Сомнений нет: поездка в Италию принесла бы ни с чем не сравнимую радость, – но ведь в мире существует множество иных соблазнов, способных дать восхитительные впечатления, которые хотелось бы получить. Зачем же человеку дана сила воли, если не для того, чтобы устоять перед подобным искушением?

Четыре основы жизни оставались для миссис Арбутнот такими же незыблемыми, как стрелки компаса: Бог, муж, дом, долг. Много лет назад, после пережитого тяжкого горя, она нашла в них утешение и склонила голову, как перед сном склоняют голову на подушку. Пробудиться от простого, лишенного тревог состояния было страшно, поэтому она всерьез искала подходящую графу, куда можно было бы поместить миссис Уилкинс, тем самым успокоив и облегчив собственный ум. В результате последнего замечания, с тревогой глядя на собеседницу и чувствуя себя все более растерянной и сбитой с толку, миссис Арбутнот решила pro tempore[2], как говорил на собраниях викарий, поместить ее в графу «Нервы». Возможно, следовало бы сразу отправить ее в категорию «Склонность к истерике», которая нередко предваряла категорию «Психоз», однако миссис Арбутнот научилась не спешить с окончательными выводами, поскольку уже не раз с горечью признавала собственные ошибки, понимала, как трудно изменить классификацию, и мучилась в ужасном раскаянии.

Да. «Нервы». Возможно, бедняжка настолько зациклена на самой себе, подумала миссис Арбутнот, не имеет возможности отвлечься, что готова подчиниться порыву, безотчетному импульсу. Несомненно, категория «Нервы» страдалице в данном случае полностью подходит или, если никто не поможет, в скором времени подойдет. Несчастная девочка, пожалела миссис Арбутнот новую знакомую, ощущая, как вместе с сочувствием возвращается душевное равновесие. Взору миссис Уилкинс открывались лишь худенькие плечи, маленькое, страждущее, застенчивое личико и глаза, выражавшие детскую тоску по тому, что должно было принести счастье. Нет. Столь мимолетные радости не способны сделать человека счастливым. За долгие годы жизни с Фредериком – она вышла замуж в двадцать лет, а скоро ей исполнится тридцать три – миссис Арбутнот поняла, где можно обрести истинную радость. Теперь она точно знала, что радость заключается в ежедневной и ежечасной жизни ради других. Радость можно найти только у ног Господа. Разве она не приходила к нему со своими разочарованиями и бедами и не получала утешения? Фредерик оказался одним из тех мужей, чьи жены рано склоняются к ногам Господа. От исходной точки к цели вел короткий, хотя тернистый и болезненный, путь. Впрочем, это сейчас путь казался коротким, а на самом деле это была тяжелая борьба на протяжении всего первого года брака, причем каждый дюйм давался с огромным трудом, пропитывался кровью сердца. Но сейчас все страдания уже остались в прошлом. Из страстно любимого жениха, из обожаемого молодого мужа Фредерик превратился во второй после Бога пункт в перечне обязательств и кротости. Да, там он, добела обескровленный ее молитвами, занимал второе по важности место. Долгие годы миссис Арбутнот находила счастье, лишь забывая о счастье, и мечтала, чтобы так продолжалось впредь, поэтому старалась исключить из жизни все, что могло напомнить о прекрасном, пробудить тоску, вызвать человеческие желания…

– Очень хочу с вами подружиться, – призналась она искренне. – Может, как-нибудь навестите меня или позволите нанести визит вам? Буду всегда рада, если вам захочется поговорить по душам. Сейчас дам свой адрес.

Миссис Арбутнот достала из сумки визитную карточку и протянула собеседнице, но та даже внимания не обратила на клочок глянцевого картона, а проговорила, будто не слышала ни слова из сказанного:

– Ясно вижу нас обеих в средневековом замке в апреле.

Миссис Арбутнот остро ощутила неловкость, но, стараясь сохранить душевное равновесие под мечтательным взглядом сияющих серых глаз, спросила:

– Правда? И как это возможно?

– А разве вы никогда не представляете событие прежде, чем оно действительно произойдет? – спросила миссис Уилкинс.

– Никогда, – честно ответила миссис Арбутнот и попыталась улыбнуться сочувственно, но в то же время мудро и терпимо: так, как привыкла улыбаться, выслушивая неизменно ошибочные и субъективные замечания бедняков, – но улыбка получилась неуверенной, почти дрожащей, жалкой.

Помолчав, словно собираясь с мыслями, она шепотом, как будто боясь, что услышит викарий и Почтовый сберегательный банк, проговорила:

– Конечно, было бы замечательно, просто чудесно…

– И даже если жутко неправильно, то всего лишь на один месяц, – добавила миссис Уилкинс.

– Это… – начала было миссис Арбутнот, не сомневаясь в предосудительности такой точки зрения, однако миссис Уилкинс не позволила ей закончить мысль:

– В любом случае, уверена, нельзя быть всегда только хорошей: когда-нибудь непременно почувствуешь себя несчастной. Почти не сомневаюсь, что вы уже много лет живете правильно, а потому вызываете глубокое сочувствие…

Миссис Арбутнот уже открыла рот, пытаясь возразить, но не успела вставить ни слова.

– Я же – всю жизнь, с самого детства – только и делаю, что исполняю долг по отношению к кому-то, но никто из них меня не любит… нисколько… Вот я и мечтаю… о, да, мечтаю… о чем-то другом. Да, о чем-то другом… совершенно!

У нее что, слезы? Миссис Арбутнот опять ощутила неловкость, но теперь к ней примешивалось сочувствие. Только бы она не заплакала, только не здесь, не в этой неуютной комнате, куда постоянно кто-нибудь заходит.

Словно услышав ее молитвы, миссис Уилкинс суетливо вытащила из кармана не желавший подчиняться носовой платок, без стеснения высморкалась, проморгалась, избавляясь от слез, и то ли смущенно, то ли испуганно с грустной улыбкой взглянула на собеседницу.

– Вы не поверите, но ни разу в жизни ни с кем я не разговаривала так откровенно. Понять не могу, что на меня нашло.

– Это все из-за объявления, – заключила миссис Арбутнот и серьезно кивнула.

– Да, – согласилась миссис Уилкинс, украдкой промокнув глаза. – А еще из-за того, что мы обе такие… несчастные.

Глава 2

Вообще-то миссис Арбутнот не считала себя несчастной. Разве такое возможно, когда за тобой присматривает Бог? Однако возражать не стала, так как рядом сидело существо, остро нуждавшееся в помощи, причем на этот раз дело не ограничивалось обувью, одеялами и улучшением санитарных условий: требовалось куда более деликатное участие, понимание, точные, правильные слова.

После попытки что-то сказать о самопожертвовании, молитвах и полном посвящении себя Богу миссис Уилкинс мгновенно находила непоследовательное, но ввиду ограниченности времени не допускавшее возражения замечание. В результате миссис Арбутнот обнаружила, что единственно точные, правильные слова заключаются в предположении, что не будет вреда, если ответить на объявление: никаких обязательств, просто несколько уточняющих вопросов, но больше всего беспокоило то обстоятельство, что предложила она это не только ради миссис Уилкинс, а под влиянием собственной странной тоски по средневековому замку.

Очень неприятно, очень тревожно. Как могло ее, привыкшую направлять, вести, советовать, поддерживать – всех, кроме мужа: его она давно научилась оставлять Богу, – сбить с толку простое объявление и не вполне адекватная незнакомка. Да, чрезвычайно неприятно и очень тревожно. Трудно понять внезапную тоску по эфемерным радостям, ведь сердце уже давно забыло посторонние, ненужные чувства.

– Думаю, если просто кое-что уточнить, то ничего плохого не случится, – проговорила миссис Арбутнот совсем тихо, словно боялась, что услышат и осудят бедняки, которым она помогала, вкупе с викарием и Почтовым сберегательным банком.

– Тем более что это ни к чему нас не обяжет, – подтвердила миссис Уилкинс так же тихо, но голос ее дрожал.

Дамы одновременно встали – причем миссис Арбутнот удивилась неожиданно высокому росту миссис Уилкинс, – подошли к письменному столу, и миссис Арбутнот написала ответ по адресу: «Z, ящик 1000, «Таймс» – с просьбой в деталях изложить условия сделки. Обратилась за всеми подробностями, хотя на самом деле интересовалась единственным вопросом: арендной платой. Как-то сразу стало ясно, что сочинить ответ на объявление и заняться деловой стороной вопроса должна именно миссис Арбутнот, поскольку не только имела опыт в организации разного рода мероприятий и решении практических задач, но также была старше и определенно уравновешеннее, к тому же (в чем сама не сомневалась) и значительно мудрее. Миссис Уилкинс тоже ничуть в этом не сомневалась: ведь даже то, что миссис Арбутнот носила прическу с пробором, свидетельствовало о порожденном мудростью спокойствии.

Новая подруга представлялась миссис Арбутнот источником полезного движения: пусть сбивчиво и невнятно, она все-таки побуждала к действию. Помимо потребности в помощи, миссис Уилкинс обладала деятельным, вселявшим тревогу, создававшим неустойчивую атмосферу характером, вела за собой. А то, как часто и внезапно парадоксальный ум склонялся к внезапным выводам – естественно, ошибочным (например, что миссис Арбутнот несчастна), – и вообще вызывало изумление.

Как бы то ни было, невзирая на неуравновешенность новой знакомой, неожиданно для себя миссис Арбутнот разделила и волнение, и мечту. Однако, опустив письмо в почтовый ящик и осознав, что исправить уже ничего нельзя, обе дамы ощутили острое чувство вины.

– Теперь понятно, – прошептала миссис Уилкинс, как только они отвернулись от почтового ящика, – насколько безупречную, добродетельную жизнь мы вели. Впервые сделав что-то тайком от мужей, тут же почувствовали вину за этот поступок.

– Боюсь, вряд ли могу назвать свою жизнь безупречной и добродетельной, – слабо возразила миссис Арбутнот, слегка обескураженная новым неожиданным выводом: ведь она ни словом не обмолвилась о чувстве вины.

– О, не сомневаюсь, что так и есть! Вижу, какая вы хорошая и оттого несчастная.

«Она не должна так говорить! – опять подумала миссис Арбутнот. – Надо постараться помочь ей больше так не делать».

Вслух же она рассудительно произнесла:

– Не понимаю, почему вы упорно утверждаете, что я несчастна. Думаю, узнав поближе, вы измените свое мнение. Скорее всего, вы просто верите в то, что достижение добродетели приносит несчастье.

– Верю, – ответила миссис Уилкинс. – Наша добродетель действительно приносит несчастье. Мы ее достигли и стали несчастными. Существует два вида добродетели – печальная и радостная. Например, в средневековом замке мы познаем радостную добродетель.

– В том случае, если там окажемся, – строго добавила миссис Арбутнот, понимая, что безотчетные порывы миссис Уилкинс нужно решительно сдерживать. – В конце концов, мы отправили письмо лишь для того, чтобы уточнить кое-какие детали. Это еще ничего не значит. Вполне вероятно, что условия нам не подойдут, ну а если даже окажутся подходящими, мы возьмем и передумаем ехать.

– Но я вижу нас там, – безапелляционно заявила миссис Уилкинс.

Все это будоражило, тревожило и волновало. Шлепая по лужам на собрание, где предстояло выступить, миссис Арбутнот никак не могла привести мысли в порядок. Оставалось надеяться, что в присутствии миссис Уилкинс удалось скрыть беспокойство и предстать перед новой знакомой практичной, рассудительной и здравомыслящей особой. Но на самом деле она испытывала необычайное волнение, счастье, вину, страх и, сама того не сознавая, все прочие чувства, свойственные женщине, которая возвращается с тайного любовного свидания.

Именно так она выглядела, с опозданием поднявшись на кафедру. Всегда прямая и открытая, сейчас она едва ли не с сомнением смотрела на деревянные лица слушателей, ожидающих очередной попытки уговорить их пожертвовать деньги на облегчение участи бедняков Хемпстеда. Каждый из присутствующих искренне считал, что сам нуждается в помощи. Казалось, миссис Арбутнот скрывала от них что-то постыдное, но восхитительное. Обычное чистое выражение непорочности исчезло, уступив место затаенной и испуганной радости, которая немедленно навела бы более светскую аудиторию на мысль о недавней и, возможно, страстной любовной встрече.

«Красота, красота, красота…» Только это слово и звенело в ушах, в то время как она стояла на кафедре и рассказывала немногочисленной аудитории о печальных обстоятельствах подопечных. Она ни разу не была в Италии. Неужели действительно можно потратить сбережения на поездку? Хоть она и не одобряла веры миссис Уилкинс в предопределенность ближайшего будущего, как будто выбора не существовало, как будто сопротивляться и даже размышлять не имело смысла, идея оказала несомненное влияние на сознание. Кажется, миссис Уилкинс обладала даром предвидения: миссис Арбутнот давно выяснила, что некоторые действительно наделены этой редкой способностью, – поэтому если она и правда видела их обеих в средневековом замке, то, возможно, борьба с мечтой не больше, чем пустая трата времени. И все же допустимо ли использовать сбережения для удовлетворения собственных желаний? Происхождение денег было безнравственным, но она хотя бы надеялась, что цель окажется благородной. Можно ли изменить оправдывающую средства цель и потратить деньги на удовольствие?

Миссис Арбутнот говорила и говорила, до такой степени привыкнув к выступлениям подобного рода, что могла бы произнести речь во сне. Когда же собрание подошло к концу, затуманенный тайными видениями взор не позволил заметить, что никто из слушателей не поверил ни единому слову, а тем более не задумался об облегчении горькой участи бедняков.

Однако викарий все заметил и испытал глубокое разочарование. Как правило, его добрая подруга и помощница миссис Арбутнот выступала более убедительно. Но самое необычное, подумал викарий, заключалось в том, что сама она ничуть не расстроилась из-за неудачи.

– Представить не могу, куда идут эти люди, – сказал он на прощание раздраженным тоном, рассердившись и на слушателей, и на добровольную проповедницу. – Ничто на свете их не трогает.

– Может быть, им просто нужен отдых, – предположила миссис Арбутнот.

Плохой, неубедительный ответ, подумал викарий, и саркастически уточнил ей вслед:

– В феврале?

– О нет! Не раньше апреля, – отозвалась миссис Арбутнот через плечо.

Очень странно, подумал викарий. В самом деле очень странно. Вернувшись домой сердитым, он обошелся с женой не совсем по-христиански.

В вечерней молитве миссис Арбутнот обратилась к Господу за помощью и руководством. Она почувствовала, что должна прямо и открыто попросить, чтобы средневековый замок оказался занят кем-нибудь другим и вопрос решился бы сам собой, однако не нашла в душе достаточного мужества. Вдруг просьба исполнится? Нет, нельзя необдуманно рисковать. В конце концов, почти предупредила она Бога, если истратить сбережения на поездку, то потом можно будет накопить еще, причем довольно быстро: Фредерик никогда не скупился. Правда, возникала проблема: если придется начать откладывать деньги заново, то на некоторое время вклад в церковную благотворительность сократится. И тогда получится, что порочное происхождение денег не очистится добродетельным использованием.

Не располагая собственными средствами, миссис Арбутнот была вынуждена существовать на доходы от литературной деятельности мужа, а ее сбережения представляли собой посмертно созревший плод первородного греха. Способ, которым Фредерик Арбутнот зарабатывал на жизнь, составлял одно из главных несчастий жены. Он регулярно, из года в год, писал пользовавшиеся огромной популярностью биографии королевских любовниц. История насчитывала множество королей, имевших любовниц, и еще больше любовниц, имевших королей. Число их было настолько велико, что позволяло Фредерику каждый год брака публиковать новую книгу, и при этом очередь ожидавших внимания куртизанок не иссякала. Миссис Арбутнот ничего не могла изменить. Нравилось ей это или нет, приходилось жить на гонорары мужа. Однажды, после грандиозного успеха биографии мадам Дюбарри, Фредерик подарил ей чудовищный диван с огромными пухлыми подушками и мягким уютным сиденьем, и теперь она глубоко страдала оттого, что здесь, в ее доме, живет реинкарнация покойной французской грешницы.

Чистая душой, убежденная, что счастье должно основываться на морали и добродетели, миссис Арбутнот так и не смогла примириться с тем, что они с Фредериком строили благосостояние на блуде, пусть даже отфильтрованном прошедшими веками. Вот в чем заключалась одна из тайных причин ее постоянной печали. Чем больше героиня забывала о собственной душе, тем активнее публика читала книгу, и, следовательно, тем больше денег Фредерик выделял жене. Все, что он давал, за вычетом небольшой суммы сбережений – она надеялась, что рано или поздно порочные произведения мужа перестанут пользоваться популярностью, и тогда его придется поддерживать материально, – отправлялось на помощь бедным. Церковный приход процветал благодаря дурному поведению (если наугад назвать несколько имен) мадам Дюбарри, Монтеспан, Помпадур, Нинон де Ланкло и даже ученой маркизы де Ментенон. Бедняки представляли собой тот фильтр, проходя сквозь который, как надеялась миссис Арбутнот, деньги очищались от скверны. Большего она сделать не могла. Когда-то в прошлом пыталась обдумать ситуацию и найти выход, верный путь, но этот путь, как и сам Фредерик, оказался слишком трудным, так что пришлось, как и Фредерика, оставить его на волю Господа. Ни на дом, ни на свою одежду она эти деньги не тратила: и то и другое, за исключением роскошного дивана, оставалось весьма скромным, если не сказать – убогим. Выгоду получали только бедные обитатели Хемпстеда. Даже их обувь держалась на грехах. Но до чего же все это было сложно! В поисках наставления и избавления миссис Арбутнот молилась до изнеможения. Следует ли полностью отказаться от денег, сторониться их так же, как она сторонилась греховного источника? Но тогда что же делать с обувью для прихода? Она спросила совета у викария, и тот крайне осторожно, уклончиво, деликатно дал понять, что стоит на стороне обуви.

Хорошо, что, когда Фредерик только начал свою ужасную карьеру – а несчастье случилось уже после свадьбы, так как она вышла замуж за безупречного сотрудника библиотеки Британского музея, – ей удалось убедить его писать под псевдонимом, чтобы избежать скандальной известности. Жители Хемпстеда с увлечением читали книги, не подозревая, что автор живет по соседству. Фредерика никто не знал даже наглядно. Он никогда не ходил на местные праздники и всякого рода собрания. Свободное время проводил исключительно в Лондоне, но никогда не рассказывал, с кем встречался и что делал, так что для жены его друзья не существовали. Один лишь викарий знал об источнике средств на благо прихода, но, как сам он сказал миссис Арбутнот, считал молчание делом чести.

К счастью, маленький дом оставался свободным от призраков безнравственных женщин, поскольку Фредерик работал в другом месте. Да, возле Британского музея в его распоряжении было две комнаты арендованной квартиры, представлявшие собой место эксгумации: он уезжал туда рано утром, а возвращался, когда жена уже давно спала, а случалось, и вовсе не возвращался. Порой она не видела мужа по несколько дней подряд, а потом вдруг Фредерик неожиданно выходил к завтраку, накануне открыв дверь собственным ключом – очень веселый, добродушный, щедрый, – и радовался, если она соглашалась принять подарок. Сытый, довольный миром, жизнерадостный, полнокровный мужчина. А она держалась с неизменной мягкой кротостью и заботилась, чтобы кофе получался таким, как он любит.

Фредерик выглядел очень счастливым. Жизнь, часто думала миссис Арбутнот, не поддавалась классификации и оставалась вечной тайной. Не всех можно распределить по установленным разрядам, и Фредерик был как раз одним из таких. Он нисколько не походил на того Фредерика, за которого она выходила замуж, не нуждался ни в одной из тех ценностей, о которых когда-то говорил как о важнейших и прекрасных: любви, доме, взаимопомощи и взаимопонимании. В начале совместной жизни миссис Арбутнот пыталась удержать мужа на тех позициях, откуда они так замечательно, рука об руку, начинали свой путь. Увы, в результате этих попыток сама она претерпела тяжкие страдания, а тот, за кого вышла замуж, изменился до неузнаваемости, но, к сожалению, не в лучшую сторону. Поняв, что потерпела полный крах, миссис Арбутнот повесила мысль о муже возле кровати в качестве главного предмета молитв и оставила на волю Господа. Когда-то она слишком глубоко его любила, чтобы сейчас решиться на что-то иное помимо молитвы. Он даже не подозревал, что ни разу не вышел из дома без ее благословения, без витавшего вокруг когда-то дорогой сердцу головы легкого ореола погибшей любви. Она не осмеливалась думать о прежнем Фредерике: таком, каким он казался в первые, счастливые дни брака. Их ребенок умер в младенчестве, и в мире не осталось никого, кому она могла бы себя посвятить, поэтому бедняки превратились в детей, а Бог стал объектом любви. Порой миссис Арбутнот спрашивала себя, что может быть счастливее такой жизни, но лицо, а особенно глаза, оставались печальными.

«Может быть, когда состаримся… потом, когда оба станем совсем старыми…»

Глава 3

Средневековым замком владел англичанин, некий мистер Бриггс. В настоящее время он жил в Лондоне, а в ответ на обращение написал, что готов предложить восемь кроватей отдельно от слуг, три гостиных, крепостные стены с бойницами, угловые башни-донжоны и электрическое освещение. Цена аренды составляла шестьдесят фунтов, а помимо этого оплата жалованья слуг. Хозяин также просил представить рекомендации, поскольку нуждался в гарантии оплаты второй половины суммы (первая выплачивалась авансом). Годилась рекомендация юриста, доктора или священника. В письме владелец замка вежливо пояснял, что подобный порядок вполне обычен и должен рассматриваться как простая формальность.

Миссис Уилкинс и миссис Арбутнот понятия не имели о рекомендациях и не подозревали, что арендная плата окажется столь высокой. В их умах мелькали мысли о трех гинеях в неделю или даже меньше, учитывая, что замок представлял собой едва ли не развалины.

Шестьдесят фунтов за один месяц! Сумма ошеломила.

Миссис Арбутнот первым делом подумала о ботинках: о бесконечной веренице крепких ботинок, которые можно купить на шестьдесят фунтов, – а ведь кроме этого придется оплачивать жалованье слугам, еду и железнодорожные билеты туда и обратно. Рекомендации также представляли серьезное препятствие, поскольку влекли за собой более широкую огласку, чем хотелось бы.

Обе они, даже миссис Арбутнот, сознавали, что, впервые в жизни осмелившись отступить от абсолютной честности, можно избавиться от множества хлопот и неприятностей, неизбежных при неловкой попытке сказать правду, поэтому было решено, что каждая в своем кругу – благо круги эти не пересекались – скажет, что отправляется в гости к подруге, у которой есть дом в Италии. Миссис Уилкинс уверяла, что это будет чистой правдой, однако миссис Арбутнот сомневалась в абсолютной чистоте. Кроме того, по словам миссис Уилкинс, только так можно удержать Меллерша в рамках хотя бы относительного спокойствия. Трата даже небольшой части личных денег на дорогу в Италию приведет его в негодование, а о том, как отреагирует муж на известие об аренде средневекового замка, лучше вообще не думать. Возмущенный монолог растянется на несколько дней, хотя ни единое потраченное пенни не принадлежит ему и никогда не принадлежало.

– Полагаю, – заключила миссис Уилкинс, – ваш муж такой же. Думаю, что в конечном счете все мужья одинаковы.

Миссис Арбутнот промолчала, поскольку не хотела открывать Фредерику правду совсем по другой, противоположной причине: знала, что муж не только не станет возражать против ее отъезда, а чрезвычайно обрадуется и воспримет внезапное проявление самостоятельности и светскости с унизительным одобрением; больше того, посоветует хорошо провести время и не рваться домой с сокрушительной отрешенностью. Уж лучше выслушать нотацию Меллерша: не так обидно и унизительно, – чем поощрение Фредерика. Чувствовать себя необходимой, неважно по какой причине, все-таки приятнее, чем сознавать, что никому ты не нужна, никто не станет по тебе скучать и ждать твоего возвращения.

Ничего не сказав в ответ на это замечание, она позволила миссис Уилкинс беспрепятственно прийти к очередному скоропалительному выводу. Весь день обе леди думали только о необходимости отказаться от мысли о средневековом замке, пока не поняли, что это невозможно: мечта глубоко вонзилась в мозг и не желала его покидать.

Вскоре миссис Арбутнот, чей ум уже научился искать и находить выход из любых ситуаций, придумала, как получить рекомендации; а миссис Уилкинс в то же время посетило озарение относительно снижения арендной платы.

Простой план миссис Арбутнот увенчался успехом, и она лично отнесла владельцу замка всю сумму арендной платы, предварительно сняв деньги со счета в Почтовом сберегательном банке, где держалась с таким виноватым видом, как будто служащий мог знать, что деньги пойдут на удовлетворение собственной предосудительной прихоти. Положив шесть десятифунтовых банкнот в сумочку, она явилась на Бромптон-Оратори, где жил мистер Бриггс, и отдала ему всю сумму, сделав вид, что забыла о просьбе предварительно заплатить только половину. Скромно одетая особа со строгим пробором и мягкими темными глазами внушала уважение, и владелец замка тут же попросил не беспокоиться насчет рекомендаций и дал расписку в получении шестидесяти фунтов.

– Все в порядке, – заверил он любезно. – Не желаете ли присесть? Отвратительная погода, не правда ли? Возможно, в моем замке чего-то недостает для полного комфорта, но чего там точно в избытке, так это солнца. Едете с супругом?

Привыкнув всегда и везде говорить правду и только правду, миссис Арбутнот несколько смешалась и что-то невнятно пробормотала, а мистер Бриггс тут же решил, что она вдова: скорее всего, потеряла мужа во время войны. Как же он мог сразу не понять?

– О, прошу прощения, – покраснев до корней светлых волос, извинился владелец замка. – Вовсе не хотел… хм, да…

Он еще раз пробежал глазами расписку и, отдавая документ даме, заверил:

– Да, думаю, все правильно. Ну вот: теперь один из нас стал богаче, а другая соответственно счастливее. Я получил деньги, а вы обеспечили себе чудесный отдых в замке Сан-Сальваторе. Интересно, какое из приобретений лучше?

– Думаю, вам это известно, – ответила миссис Арбутнот со своей скромной милой улыбкой.

Мистер Бриггс, явно довольный, рассмеялся и распахнул для нее дверь. Жаль, что беседа так быстро закончилась: ему очень хотелось пригласить понравившуюся ему леди на ленч. Посетительница была похожа одновременно на мать и няню: такая же добрая и ласковая, – но с одним преимуществом: не была ни той ни другой.

– Надеюсь, Сан-Сальваторе вам понравится, – заметил мистер Бриггс у порога, чуть дольше допустимого задержав ее руку в своей. Даже сквозь перчатку ладонь согревала и утешала: должно быть, поэтому в темноте дети любят держаться за руку матери или няни. – В апреле вокруг множество цветов. И, конечно, море. Вы непременно должны взять с собой белое платье: будет необыкновенно красиво. Кстати, в замке есть несколько ваших портретов.

– Моих портретов?

– Да. Это Мадонны. Одна, что на лестнице, в точности похожа на вас.

Миссис Арбутнот с улыбкой поблагодарила его и попрощалась. Без малейшего затруднения удалось поместить джентльмена в нужную категорию: это был художник, натура сентиментальная и восторженная.

Пожав любезному хозяину руку, она ушла, а он с сожалением посмотрел ей вслед. Оставшись в одиночестве, Бриггс подумал, что все-таки стоило потребовать рекомендации: хотя бы для того, чтобы она не сочла его легкомысленным, – но с тем же успехом, как у этой серьезной очаровательной леди, можно было потребовать рекомендации у святой с нимбом вокруг чела.

Роуз Арбутнот.

На столе лежало ее письмо с просьбой о встрече.

Какое милое имя!

Итак, одно затруднение удалось преодолеть, но оставалось второе: поистине уничтожающее воздействие расходов на сбережения, – особенно это касалось миссис Уилкинс, поскольку ее накопления соотносились с накоплениями миссис Арбутнот примерно так же, как яйцо зуйка с яйцом утки. Но здесь помогло осенившее миссис Уилкинс предвидение необходимых для устранения препятствия шагов. Получив в полное распоряжение замок Сан-Сальваторе – прекрасное религиозное название завораживало, – они, в свою очередь, также дадут объявление в газету «Таймс» и пригласят еще двух леди с близкими интересами разделить как отдых, так и расходы.

Таким образом, финансовая нагрузка сразу уменьшится с половины стоимости аренды и прочего до четверти. Миссис Уилкинс была готова потратить на путешествие все имеющиеся деньги, но сознавала, что если хотя бы на шесть пенсов превысит сумму девяносто фунтов, то окажется в ужасном положении. Представить только: вот она приходит к Меллершу и говорит: «У меня долг». Страшно даже подумать о том, что непредвиденные обстоятельства заставят признаться в отсутствии сбережений, но в таком случае хотя бы можно утешиться тем, что деньги принадлежали лично ей, поэтому, принимая возможность вложить в предприятие всю сумму до последнего пенни, она ни в коем случае не могла хотя бы на фартинг превзойти очевидный лимит собственных средств. А потому, сократись арендная плата до пятнадцати фунтов, возникла бы надежная прибавка на прочие нужды. Конечно, придется основательно экономить на еде: например, собирать оливки с деревьев, что растут около замка, и питаться ими, а также, возможно, ловить рыбу.

Леди сошлись во мнении, что, увеличив число постояльцев, арендную плату можно свети до минимума. При желании ничто не мешало пригласить не двух, а шесть спутниц, поскольку замок располагал восемью спальными местами, но если восемь кроватей стоят по две в четырех комнатах, то будет не очень приятно ночевать рядом с незнакомкой. К тому же такая большая компания может оказаться слишком шумной. В конце концов, они едут в Сан-Сальваторе отдыхать и наслаждаться тишиной, следовательно, шесть посторонних дам, особенно проникнув в их спальню, нарушат планы.

Как бы то ни было, а в нужный момент во всей Англии нашлось всего две леди, пожелавших отправиться в Италию в апреле: на объявление пришло только два ответа.

– Что ж, мы и хотели привлечь двух спутниц, – быстро перестроилась миссис Уилкинс, хотя ожидала бурного потока писем.

– Думаю, было бы неплохо иметь возможность выбора, – осторожно заметила миссис Арбутнот.

– Имеете в виду, что тогда нам не пришлось бы терпеть присутствие леди Кэролайн Дестер?

– Я этого не говорила, – возразила миссис Арбутнот.

– Вовсе нет необходимости брать ее с собой, – пояснила миссис Уилкинс. – Даже одна компаньонка поможет значительно сократить расходы. Совершенно необязательно приглашать двух.

– Но с какой стати мы должны ей отказывать? Она вполне нам подходит.

– Судя по письму, так и есть, – не очень уверенно согласилась с ней миссис Уилкинс, которая почему-то чувствовала, что присутствие леди Кэролайн Дестер внесет дискомфорт в их существование.

Как бы странно ни казалось, но миссис Уилкинс никогда еще не приходилось общаться с аристократами.

Они побеседовали и с леди Кэролайн, и со второй претенденткой, некой миссис Фишер.

Леди Кэролайн сама явилась в клуб на Шафтсбери-авеню и весьма эмоционально выразила собственное непреодолимое желание уехать как можно дальше от всех, кого когда-нибудь знала. Осмотревшись в клубе, познакомившись с будущими соседками, она сразу поняла: это именно то, что необходимо в данный момент. Она окажется в Италии, которую обожает, но, слава богу, не в каком-нибудь фешенебельном отеле, которые ненавидит. Ей не придется жить и общаться с опостылевшими друзьями из сливок общества: их заменят дамы, которые и словом не обмолвятся ни об одном из ее знакомых по той простой причине, что никогда никого из них не встречали, не могли встретить и не встретят. Она задала несколько вопросов о четвертой особе и получила вполне удовлетворившие ее ответы. Миссис Фишер с Принсес-Уэйлс-террас, вдова, тоже не могла знать никого из ее друзей. Леди Кэролайн понятия не имела, что это за «терраса» такая и где именно находится.

– Где-то в Лондоне, – пояснила миссис Арбутнот.

– Правда? Впервые слышу, – удивилась леди Кэролайн, но совершенно спокойно.

Миссис Фишер приехать не смогла, ибо, как объяснила в письме, у нее проблемы с ногами, поэтому дамы отправились к ней сами.

– Но если она не может даже до клуба добраться, то как же поедет в Италию? – в недоумении проговорила миссис Уилкинс.

– Вот от нее самой и узнаем, – заметила миссис Арбутнот.

На деликатные расспросы миссис Фишер ответила, что сидеть в поезде вовсе не то же самое, что ходить по улицам, так что сомнения благополучно развеялись. Если не брать во внимание трость, то миссис Фишер оказалась весьма приятной четвертой компаньонкой: спокойной и образованной, хотя и пожилой. Самой молодой из них была леди Кэролайн, которая сообщила, что ей двадцать восемь. Миссис Фишер выглядела в высшей степени респектабельной и до сих пор носила полный траур, хотя, по ее словам, потеряла мужа одиннадцать лет назад. Дом ее изобиловал снабженными дарственными надписями фотографиями знаменитых (ныне покойных) представителей Викторианской эпохи, с которыми она познакомилась еще в детстве. Отец ее был известным критиком, так что в доме побывали практически все, кто что-то значил в литературе и искусстве. Карлайл выглядел сердитым; Мэтью Арнольд держал ее на коленях, а Теннисон любил дразнить из-за коротких косичек. Миссис Фишер с воодушевлением демонстрировала развешанные по стенам фотографии, указывала тростью на подписи, но ни словом не обмолвилась о своем муже и, что особенно порадовало, не спросила новых знакомых об их мужьях. Судя по всему, дама приняла их за вдов: услышав, что их четвертой попутчицей станет некая леди Кэролайн Дестер, она уточнила:

– Тоже вдова? – А услышав в ответ, что леди Кэролайн незамужняя молодая женщина, миролюбиво заметила: – Всему свое время.

Сама отрешенность миссис Фишер: дама, казалось, всецело погружена в мир прошлого, тех интересных людей, с которыми когда-то общалась, и их фотографий, – служила убедительной рекомендацией. Она попросила лишь об одном: чтобы ей позволили спокойно сидеть на солнышке и мысленно предаваться воспоминаниям, – а именно этого и ждали от спутниц миссис Арбутнот и миссис Уилкинс. Обе они считали, что о лучшей соседке и мечтать не приходится: пусть себе сидит сколько хочет и мечтает, а вечером в субботу оплачивает свою часть расходов. Еще миссис Фишер поведала, что очень любит цветы: вот однажды, когда вместе с отцом они гостили на Бокс-Хилл…

– Кто жил на Бокс-Хилл? – перебила миссис Уилкинс.

Познакомившись с дамой, которая знала действительно великих людей, она очень боялась, что миссис Арбутнот сейчас уведет ее и не даст услышать даже половины того, что хотелось бы услышать, а потому уже несколько раз задавала уточняющие вопросы. Ее поведение показалось миссис Фишер крайне невежественным и неучтивым, поэтому дама лаконично буркнула:

– Мередит, разумеется. – Потом продолжила: – Так вот, помню один наш визит. Отец часто брал меня с собой, но эту поездку вспоминаю особенно часто…

– А Китса вы знали? – взволнованно поинтересовалась миссис Уилкинс.

После паузы миссис Фишер со сдержанной язвительностью ответила, что не имела чести быть знакомой ни с Китсом, ни с Шекспиром.

– Ах, конечно! До чего же глупо с моей стороны! – густо покраснев, воскликнула миссис Уилкинс. – А все потому, что великие люди кажутся живыми и близкими, как будто с минуты на минуту войдут в комнату. Совсем забываешь, что они давно умерли. Точнее говоря, всем известно, что они вовсе не мертвы, а живы – точно так же, как вы и я.

Миссис Фишер внимательно наблюдала за странной дамой поверх очков, а та, встревоженная пристальным взглядом, бессвязно продолжала бормотать:

– Недавно я действительно увидела Китса, у нас в Хемпстеде. Он переходил улицу как раз перед тем домом… ну, вы знаете… перед тем домом, где жил…

Миссис Арбутнот прервала ее словесный поток, заметив, что им пора.

Миссис Фишер дам не задерживала.

– Но я действительно его видела, – никак не успокаивалась миссис Уилкинс, покраснев еще больше и обращаясь то к одной даме, то к другой. – Уверена, что видела. Он был одет в…

Теперь даже миссис Арбутнот посмотрела на нее с недоумением и нежнейшим голосом напомнила, что, кажется, они уже опаздывают на ленч, а миссис Фишер вдруг попросила представить рекомендации. Ей вовсе не хотелось провести целый месяц в обществе особы, страдающей галлюцинациями. Конечно, замок Сан-Сальваторе располагает тремя гостиными, крепостными стенами и большим садом, так что найдется, где укрыться от миссис Уилкинс, но все равно будет неприятно, если та вдруг заявит, что, например, видела мистера Фишера. Мистер Фишер умер, пусть мертвым и остается. Миссис Фишер не хотела бы услышать, что ее супруг разгуливает по саду. Единственная рекомендация, в которой она нуждалась, поскольку достигла преклонных лет и занимала свое место в обществе, чтобы волноваться насчет сомнительных знакомств, – это оценка здоровья миссис Уилкинс, причем именно психического. Действительно ли она самая обычная женщина, не страдающая какими-либо расстройствами? Миссис Фишер полагала, что если посетительницы назовут хотя бы одну достойную доверия фамилию, то ничто не помешает обратиться к этому лицу за подтверждением, поэтому и попросила представить рекомендации. Обе собеседницы до такой степени изумились, что миссис Уилкинс даже на пару мгновений умолкла, а миссис Фишер резонно добавила:

– Но это вполне обычная практика.

Впрочем, миссис Уилкинс опомнилась первой.

– Но в таком случае это мы должны потребовать рекомендацию.

Миссис Арбутнот была полностью с ней согласна, ведь именно они решали, принять ли миссис Фишер в свою компанию, а не она.

Вместо ответа хозяйка встала, опираясь на трость, подошла к столу, твердой рукой написала три имени и протянула листок миссис Уилкинс. От увиденного у той глаза полезли на лоб: президент Королевской академии наук, архиепископ Кентерберийский и управляющий Банком Англии… Разве кто-нибудь осмелится обратиться к этим почтенным личностям за подтверждением, действительно ли их подруга такова, какой желает казаться?

– Джентльмены знают меня с детства, – скромно пояснила миссис Фишер.

Судя по всему, все знали ее с детства: качали на коленях и водили на прогулки.

– Вряд ли рекомендации уместны между… между уважающими друг друга приличными женщинами, – поняв, что загнала сама себя в тупик, заметила миссис Уилкинс, поскольку отлично понимала, что может представить одну-единственную рекомендацию – от управляющего гастрономом Шулбреда. Только вот кто ей поверит, если в основе деловых отношений лежала исключительно рыба для Меллерша. – Мы не занимаемся бизнесом и не считаем необходимым беспокоить друг друга…

На помощь компаньонке пришла миссис Арбутнот и со свойственным ей очаровательным достоинством заявила:

– Боюсь, что требования рекомендаций придадут нашему путешествию нежелательную напряженность, поэтому не думаю, что мы примем ваши рекомендации или представим вам свои. Полагаю, вы передумали к нам присоединяться.

Она протянула руку, чтобы распрощаться и уйти, но в этот миг пожилая дама сосредоточила взгляд именно на ней, вызывавшей симпатию и доверие даже у служащих подземки, а присмотревшись, решила, что глупо отказываться от возможности отдыха в Италии на предложенных условиях. Что касается второй дамы, то с помощью этой спокойной и разумной миссис Арбутнот можно будет справиться с ее странными приступами болтливости.

– Очень хорошо, – пожав поданную руку, ответила миссис Фишер. – Отзываю рекомендации.

По дороге к расположенной на Кенсингтон-хай-стрит станции подземки спутницы пришли к единому мнению, что поведение миссис Фишер высокомерно. Даже щедрая на оправдания чьих-либо оплошностей миссис Арбутнот подумала, что их будущая компаньонка могла бы найти слова покорректнее, а миссис Уилкинс приняла кардинальное решение: разогрев кровь долгой ходьбой и борьбой с чужими зонтами, предложила отказаться от общества миссис Фишер и просто отозвать приглашение.

Миссис Арбутнот, однако, как всегда, заняла выжидательную позицию. Вскоре, слегка остыв и успокоившись, уже в поезде, миссис Уилкинс изменила свое мнение и с уверенностью заявила, что в Сан-Сальваторе миссис Фишер найдет свое место, с горящими глазами заключив:

– Прямо вот как сейчас вижу: она занимает правильную позицию.

Тем временем миссис Арбутнот неподвижно сидела со спокойно сложенными на коленях руками и размышляла, как наилучшим образом помочь миссис Уилкинс перестать столь часто видеть грядущие события, а уж если что и видеть, то молча.

Глава 4

Было решено, что миссис Арбутнот и миссис Уилкинс приедут в замок Сан-Сальваторе вечером 31 марта, поскольку, объяснив, как туда добраться, владелец поддержал их в нежелании начать отдых именно 1 апреля. Незнакомым друг с другом, а потому не обязанным общаться в дороге леди Кэролайн Дестер и миссис Фишер предстояло только к концу пути выяснить, кто есть кто, и приехать на место утром 2 апреля. Таким образом, появлялась возможность подготовиться к их прибытию: несмотря на равенство в оплате, они все-таки должны были немного ощущать себя гостьями.

В конце марта произошли неприятные события. Испуганная, подавленная чувством вины и ужасом, но полная решимости миссис Уилкинс заявила мужу, что ее пригласили в Италию, но тот отказался верить: просто взял и отказался! Прежде никто, никуда и никогда не приглашал его жену, не говоря уж о том, чтобы в Италию. Меллерш потребовал доказательств. Единственным доказательством могла служить миссис Арбутнот, и миссис Уилкинс ее предъявила, но сколько страстных уговоров, сколько пламенных просьб для этого потребовалось! Миссис Арбутнот понятия не имела, как сможет посмотреть в глаза мистеру Уилкинсу и сказать не соответствующие истине слова, тем самым подтвердив собственное подозрение в медленном, но неуклонном отступлении от Бога.

Больше того, весь март изобиловал опасными, тревожными происшествиями. Месяц выдался тяжелым. Изнеженная, избалованная многолетними потаканиями совесть миссис Арбутнот отказывалась примириться с неполным соответствием высоким требованиям добродетели. Совесть лишала покоя и заставляла неустанно молиться, то и дело нарушала просьбы о божественном руководстве неудобными вопросами вроде: «Уж не лицемеришь ли ты? Действительно так считаешь? Не испытаешь ли разочарования, если молитва вдруг исполнится?»

Сырая холодная погода действовала заодно с совестью, вызвав среди бедняков намного больше болезней, чем обычно. Подопечных мучил бронхит, терзала лихорадка. Напасти следовали бесконечной чередой. И в это время она собиралась уехать, потратить такие нужные деньги на путешествие, на собственное удовольствие. Она одна будет счастлива месяц, в то время как другим несчастным этих денег хватило бы надолго.

У нее не было сил прямо взглянуть в доброе лицо викария. Святой отец не знал, и никто не знал, о ее планах, поэтому с самого начала миссис Арбутнот не могла никому смотреть в глаза, как не могла и произносить речи с просьбами о пожертвованиях. Разве имела она право убеждать незнакомых слушателей, помогать неимущим, если сама собиралась потратить крупную сумму столь эгоистическим образом? Не успокоило и не поддержало даже то, что, дабы восполнить предназначавшиеся беднякам средства, миссис Арбутнот попросила у Фредерика немного денег, и муж тут же, не задавая вопросов, выписал чек на сто фунтов. Она густо покраснела, а Фредерик, взглянув на жену, отвел глаза, чтобы не выказать своей радости оттого, что она приняла решение уехать. Миссис Арбутнот немедленно передала деньги в организацию, с которой сотрудничала, но облегчения не почувствовала.

Миссис Уилкинс, напротив, не испытывала ни малейших колебаний и угрызений совести, поскольку с самого начала не сомневалась, что имеет полное право на отдых и может потратить с трудом скопленные деньги по своему усмотрению.

– Только подумайте, какими мы оттуда вернемся, – стараясь подбодрить, обратилась она к бледной спутнице.

Нет, миссис Уилкинс ничуть не сомневалась в верности принятого решения, хотя и боялась. Март тоже стал для нее тяжелым месяцем, ибо ничего не подозревавший мистер Уилкинс по-прежнему изо дня в день приходил домой обедать и ел свою рыбу.

Обстоятельства складывались крайне неловко, настолько неловко, что даже удивительно. Чтобы угодить мужу, она подавала самые любимые блюда, покупала лучшие продукты и особенно трепетно относилась к приготовлению, – и в итоге до такой степени преуспела, что, доставляя мужу гастрономическое удовольствие, привела его к мысли, что все-таки он женился правильно, хотя прежде не раз подозревал, что совершил непоправимую ошибку. В результате в третье воскресенье месяца – а миссис Уилкинс с трепетом решила, что в четвертое воскресенье (всего в этом марте их было пять, и в пятое ей предстояло уехать) наберется смелости и расскажет Меллершу о приглашении, – после того как йоркширский пудинг растаял во рту, а абрикосовый пирог незаметно исчез целиком, Меллерш закурил сигару перед весело горевшим камином и под стук ветра в окно заявил:

– Собираюсь на Пасху отвезти тебя в Италию.

Супруг умолк в ожидании возгласов изумления и благодарности, но его ожидание не оправдалось. Если не считать завывания ветра и веселого потрескивания камина, в комнате царила глубокая тишина. Миссис Уилкинс не могла вымолвить ни слова, словно лишилась дара речи. В следующее воскресенье предстояло сообщить мужу важную новость, а она до сих пор не придумала, как это сделает.

Мистер Уилкинс, который ездил за границу еще до войны, сейчас с возрастающим негодованием переживал ветер, дождь и прочие погодные мерзости, постепенно укрепляясь в желании покинуть Англию хотя бы на время и провести Пасху в благословенном краю. Дела его шли успешно, так что он вполне мог позволить себе путешествие. Швейцария в апреле ничем не могла порадовать, а вот Италия очень даже, так что надо ехать именно туда. А поскольку отпуск без жены вызовет нежелательные пересуды, придется взять ее с собой. К тому же она может оказаться полезной: покараулить багаж или что-нибудь подержать, поднести.

Мистер Уилкинс ожидал бурных восторгов, поэтому гробовое молчание выбило его из колеи. Он решил, что жена, должно быть, не расслышала: возможно, погрузилась в какую-нибудь очередную бредовую мечту. Порой у него вызывало досаду, что до сих пор она оставалась наивной, как ребенок…

Он повернулся – кресла стояли рядом, напротив камина – и взглянул на супругу. Миссис Уилкинс сосредоточенно смотрела на пламя камина, отчего лицо ее казалось странно красным.

Повысив благозвучный, отточенный в многочисленных судебных заседаниях голос и не скрывая язвительности, так как невнимание в столь ответственный момент ранило самолюбие, Меллерш повторил:

– Должно быть, ты не расслышала? Собираюсь на Пасху отвезти тебя в Италию.

Конечно, все она расслышала: просто задумалась о необыкновенном совпадении. Действительно необыкновенном. Как раз собиралась сказать, что приглашена… подруга пригласила… тоже на Пасху. Пасха ведь в апреле, правда? У подруги там, в Италии, дом…

Объятая ужасом, чувством вины и изумлением, в эту минуту миссис Уилкинс изъяснялась еще более непоследовательно и сбивчиво – если такое возможно, – чем обычно.

Вечер прошел ужасно. До глубины души разгневанный – как же так: благое намерение осталось неоцененным! – Меллерш подверг жену крайне суровому допросу, потребовал немедленно написать подруге и отвергнуть приглашение, поскольку она опрометчиво согласилась без позволения мужа. Но его буквально шокировало неожиданное, необъяснимое упрямство, с которым он столкнулся. Не в силах поверить, что она действительно приглашена в Италию, не захотел он признать и существование некой миссис Арбутнот, о которой прежде ничего не слышал. Пришлось предъявить это нежное, тихое, стеснительное существо во плоти пред его очи, и лишь тогда мистер Уилкинс позволил себе поверить, ибо не поверить миссис Арбутнот было невозможно. Она оказала на него точно такое же влияние, какое оказывала на всех окружающих: могла ничего не говорить, а просто посмотреть кроткими темными глазами. Только вот беда: ее собственная совесть не позволяла забыть о том, что мистер Уилкинс получил неполное впечатление. «Похоже, ты считаешь, что не сказать всей правды и солгать – не одно и то же, – строго попеняла неутомимая совесть. – Господь не видит никакой разницы».

Остаток марта прошел как сумбурный дурной сон. И миссис Арбутнот, и миссис Уилкинс чувствовали себя измученными и, как ни старались избавиться от давящего сознания собственной вины, глубоко страдали, так что, когда утром 30 марта наконец-то сели в поезд, не ощутили даже тени радости от предстоящего путешествия.

– Мы слишком добродетельны, слишком правильны, – бормотала миссис Уилкинс, пока, приехав за час до отправления, они прогуливались по перрону вокзала Виктория. – И поэтому нам кажется, что поступаем дурно. Мы настолько запуганы, что почти перестали быть настоящими людьми. Настоящие люди никогда не бывают такими хорошими, как мы. О! – Она нервно сжала тонкие руки. – Подумать только, ведь сейчас мы должны испытывать счастье: здесь, на перроне, перед самым отъездом! – а мы его не испытываем. Для нас все испорчено просто потому, что сами все испортили! Что плохого в том, хочу я знать, – негодующе обратилась она к спутнице, – что единственный раз в жизни мы решили уехать и отдохнуть от них?

Терпеливо шагая рядом, миссис Арбутнот не спросила, кого именно миссис Уилкинс имеет в виду, говоря «от них», потому что знала ответ: конечно же, мужей, поскольку предполагала, что Фредерик встретил известие с таким же бурным гневом, как Меллерш.

Миссис Арбутнот никогда и нигде не упоминала о супруге, промолчала и сейчас. Фредерик слишком глубоко проник в сердце, чтобы о нем говорить. Заканчивая очередную кошмарную книгу, он особенно много работал и в течение нескольких последних недель почти не бывал дома; отсутствовал и в день ее отъезда. В полной уверенности, что возражений не последует, миссис Арбутнот просто написала короткую записку и положила на стол в холле: прочитает, когда вернется. Объяснять, куда отправляется и зачем, не имело смысла: его это мало интересовало, – она просто заверила мужа, что опытная горничная Глэдис о нем позаботится.

День выдался ненастным: ветреным и дождливым. В проливе Дувр бушевали волны, и от качки обеим стало дурно, но даже самые тяжелые испытания рано или поздно заканчиваются. После долгой изнурительной морской болезни оказаться в Кале и ступить наконец на твердую землю уже показалось счастьем, и понемногу окоченевшие души начали согреваться истинным великолепием происходящего. Первой оттаяла миссис Уилкинс, а от нее уже тепло передалось бледной спутнице. В ресторане они заказали камбалу, потому что миссис Уилкинс захотела наконец отведать той рыбы, которую готовила для мужа. Здесь, в Кале, образ Меллерша сразу как-то сжался и утратил значение. Французские носильщики его не знали, и ни один чиновник не имел о нем ни малейшего понятия. В Париже подумать о муже не хватило времени, потому что поезд из Кале опоздал и на Лионском вокзале они с трудом успели сесть в поезд до Турина, а на следующий день, уже в Италии, Англия, Фредерик, Меллерш, викарий, бедняки, Хемпстед, клуб, гастроном Шулбреда – все это тусклое, темное, утомительное убожество окончательно утонуло в дымке забвения.

Глава 5

Италия встретила путешественниц низкими плотными облаками, чем несказанно удивила, поскольку они ожидали увидеть яркое солнце. И все же здесь даже облака показались белыми и пушистыми. Ни одна ни другая прежде не бывали в Италии, и сейчас обе завороженно смотрели в окно. Время летело незаметно, тем более что каждый час приближал их к вожделенному сказочному замку. В Генуе начался дождь. Генуя! Подумать только! Название было написано на здании вокзала, как любое другое. В Нерви дождь перешел в ливень, а когда, ближе к полуночи, наконец-то добрались до городка Меццаго, потому что поезд опять опоздал, ливень превратился в сплошную водяную стену. Но это же Италия, и по определению ничто здесь не могло оказаться плохим. Даже дождь отличался от английского: прямой и ровный, он падал строго вертикально, причем точно на зонт, а не хлестал беспорядочно во все стороны. К тому же всем известно, что в Италии дожди быстро заканчиваются, и тогда выясняется, что земля покрыта розами.

Владелец замка мистер Бриггс предупредил, что надо выйти в Меццаго и проехать несколько миль в экипаже, но забыл сказать про поезда, которые иногда опаздывают, вообразив, видно, что арендаторы прибудут на станцию в восемь часов вечера, обнаружат целую вереницу ожидающих пассажиров пролеток и выберут подходящую.

Поезд опоздал на четыре часа, и когда дамы с трудом спустились из вагона по крутым ступенькам, ступили в черную от паровозной сажи лужу и пошли по перрону, загребая подолами грязную воду, потому что руки были заняты чемоданами, ни одной пролетки на площади не оказалось: устав ждать, все извозчики давно разъехались по домам. Если бы не предусмотрительность добросовестного садовника Доменико, доехать до замка было бы не на чем. Заботливый Доменико по опыту знал, как обстоят дела на железной дороге, а потому выслал на станцию пролетку тетушки под управлением ее сына – своего кузена. Тетушка, кузен и сам садовник жили в приютившейся у подножия замка деревушке Кастаньедо, поэтому, как бы поздно ни прибыл поезд, возвращение домой без всего, что следовало доставить со станции, было невозможно.

Кузена Доменико звали Беппо, и вскоре парень возник из темноты, посреди которой путешественницы замерли в растерянности, не зная, что делать дальше. Поезд ушел, ни одного носильщика заметно не было, да и вообще казалось, что стоят они не на платформе, а прямо на железнодорожных путях.

Из-за долгого ожидания иностранок Беппо появился из мрака сердитым и сразу принялся громко, быстро и эмоционально что-то говорить по-итальянски. Беппо, весьма респектабельный молодой человек, сейчас, в темноте и под дождем, вовсе не выглядел таковым, в насквозь промокшей шляпе, которая сползла на один глаз. Дамам не понравилось, как он схватил их чемоданы: обе подумали, что носильщиком он ну никак быть не может, – однако вскоре в потоке непонятной речи прозвучало знакомое, вселяющее надежду «Сан-Сальваторе», после чего, стараясь не отстать и не потерять из виду чемоданы, спотыкаясь о рельсы и шпалы, утопая в лужах, путешественницы побежали следом, не переставая громко повторять название замка, и, в конце концов, выбрались на дорогу, где стояла маленькая высокая пролетка.

Верх был поднят, а лошадь пребывала то ли в дреме, то ли в задумчивости. Едва путешественницы забрались внутрь – причем миссис Уилкинс не полностью поместилась под навесом, – лошадь внезапно очнулась и быстро зашагала: очевидно, в сторону дома – без возницы и без чемоданов.

С оглушительными криками Беппо бросился следом и едва успел схватить свисавшие поводья. Гордо и, как ему казалось, с абсолютной ясностью он объяснил иностранкам, что лошадь всегда так себя ведет, потому что это прекрасное, сытое и здоровое животное, за которым он ухаживает как за собственным ребенком. Леди, должно быть, испугались: крепко схватились друг за друга и, как бы громко, внятно и красноречиво он ни изъяснялся, уставились на него широко раскрытыми глазами, ничего не понимая.

И все же Беппо все говорил и говорил, даже втискивая в пролетку чемоданы. Рано или поздно они должны были понять, потому что слова он сопровождал самыми очевидными, доходчивыми жестами. Однако ничего не менялось: пассажирки продолжали смотреть на него испуганно и вопросительно. Обе дамы были симпатичные и молодые, подумал Беппо, а их внимательно следившие за ним поверх чемоданов глаза – сундуков, к счастью, не было, только чемоданы – напоминали очи Мадонны. Даже после того, как пролетка тронулась, обе леди без устали вопросительно повторяли название замка, словно опасались, что он увезет их в какое-то другое место.

– Сан-Сальваторе?

И всякий раз Беппо громко, убедительно отвечал:

– Si, si, San-Salvatore[3].

– Неизвестно, туда ли он нас везет, – потеряв терпение, тихо проговорила миссис Арбутнот.

Дорога казалась бесконечной. Мощеная улица окутанного сном городка закончилась, и теперь они ехали по извилистой дороге вдоль низкой стены, за которой простиралась черная пустота. Издалека доносился звук морского прибоя. С другой стороны, очень близко, тянулось что-то высокое, отвесное и темное.

– Скалы, – прошептали друг другу спутницы. – Огромные скалы.

Обе чувствовали себя ужасно: ночь, темно, дорога такая долгая и пустынная. Вдруг отвалится колесо? Вдруг встретятся фашисты или те, кто им противостоит? Надо было остаться на ночь в Генуе, а утром, при дневном свете, продолжить путь.

– Но ведь тогда уже наступило бы первое апреля, – шепотом заметила миссис Арбутнот.

– Первое апреля уже и так наступило, – пробормотала миссис Уилкинс.

Они замолчали, Беппо опять обернулся на козлах: пассажирки уже отметили эту его опасную привычку, ведь нельзя оставлять лошадь без присмотра – и в очередной раз обратился к ним, как ему казалось, с полной ясностью: без местного наречия и со множеством вспомогательных жестов.

Ах, ну почему в детстве их не заставили учить итальянский! Тогда можно было бы уверенно сказать: «Будьте добры, сядьте прямо и смотрите за лошадью», – а они даже не знали, как по-итальянски «лошадь». Стыдно быть настолько невежественными!

В волнении, поскольку дорога огибала громадные нависающие скалы, а слева от морского обрыва защищала только невысокая стена, обе леди тоже принялись преувеличенно жестикулировать: размахивать руками и кричать, призывая возницу смотреть вперед. Однако тот, похоже, решил, что его просят прибавить скорость, и следующие десять минут, когда он постарался угодить приятным дамам, превратились в кошмар. Он гордился своей лошадью, а та действительно умела бегать очень быстро. После того как Беппо, привстав на козлах, щелкнул кнутом, лошадь так резко рванула вперед, что маленькая пролетка накренилась, чемоданы опрокинулись, а миссис Арбутнот и миссис Уилкинс судорожно ухватились друг за друга. Так, раскачиваясь и цепляясь за все, что попадало под руку, они в ужасе мчались до тех пор, пока возле Кастаньедо дорога не устремилась вверх. У подножия холма, где знала каждый дюйм, лошадь внезапно остановилась, отчего все, что находилось в пролетке, сбилось в кучу, немного постояла, словно решила передохнуть, а затем медленно-медленно пошла дальше, словно вдруг превратилась в старую клячу.

Беппо, явно гордый, что у него такая умная лошадь, обернулся, ожидая похвалы и восторгов, но леди почему-то сидели с каменными, смертельно бледными лицами.

И вот наконец на вершине холма показались дома: да, скалы закончились, и начались дома, низкая стена тоже закончилась. Море отступило, звук прибоя стих, ночное путешествие наконец-то подошло к концу. Света, конечно, нигде не было: никто не видел, как они едут, – однако, едва заметив дома, Беппо громко объявил через плечо:

– Кастаньедо! – Затем снова привстал, щелкнул хлыстом и пустил лошадь галопом.

– Через минуту будем на месте, – шепотом пробормотала миссис Арбутнот, изо всех сил вцепившись в борт.

– Скоро остановимся, – заверила себя миссис Уилкинс, тоже крепко вцепившись в борт.

Друг друга они не услышали, потому что громко щелкал кнут, стучали колеса и звучали бодрые обращения Беппо к лошади.

Обе леди с тревогой всматривались в пространство в надежде увидеть средневековый замок. Они ждали и верили, что, миновав деревенскую улицу, окажутся перед высоким величественным арочным порталом, а затем по обрамленной деревьями подъездной дороге подъедут к приветливо распахнутой двери и войдут в ярко освещенный холл, где, согласно объявлению, их встретят прекрасно обученные гостеприимные слуги. Но вместо этого пролетка внезапно остановилась. Выглянув, путешественницы увидели все ту же деревенскую улицу с неказистыми темными домами по обе стороны. Беппо бросил поводья на спину лошади с таким видом, будто не собирался ехать дальше, и спрыгнул с козел. В тот же миг неизвестно откуда возле пролетки появились люди: мужчина и несколько подростков принялись живо стаскивать чемоданы.

– Нет-нет! Сан-Сальваторе, Сан-Сальваторе! – возмущенно воскликнула миссис Уилкинс, отчаянно пытаясь удержать оставшийся багаж.

– Si, si! San-Salvatore! – дружно ответили незнакомцы, продолжая похищать чемоданы.

– Но это не может быть Сан-Сальваторе! – обратилась миссис Уилкинс к миссис Арбутнот, которая сидела неподвижно, наблюдая за изъятием чемоданов с тем же терпением, с каким относилась к неприятностям меньшего масштаба. Она точно знала, что, если эти мужчины окажутся злодеями и захотят завладеть багажом, все равно не сумеет помешать преступным намерениям.

– Да, пока что-то непохоже на старинный замок, – согласилась миссис Арбутнот и не удержалась от мгновенного недоумения относительно неисповедимости путей Господних. Неужели она действительно явилась сюда вместе с бедной миссис Уилкинс после долгих хлопот, множества тревог и трудностей, по окольным путям отклонения от правды и прямого обмана только для того, чтобы быть…

Миссис Арбутнот пресекла опасные мысли и, в то время как оборванцы-подростки скрылись в темноте вместе с чемоданами, а человек с фонарем помог Беппо снять укрывавший пассажирок фартук, обратилась к спутнице и тихо напомнила, что обе они находятся в руках Господа. Впервые в жизни, услышав эти слова, миссис Уилкинс испугалась.

Не оставалось ничего другого, кроме как спуститься на землю. Бесполезно продолжать сидеть в пролетке и упрямо повторять «Сан-Сальваторе». Всякий раз, когда они произносили это название, причем все менее уверенными голосами, Беппо и другие отвечали громкими дружными криками. Ах, если бы только в детстве они выучили итальянский язык! Если бы могли сказать: «Хотим, чтобы нас подвезли к двери». Но они даже не знали, как по-итальянски будет «дверь». Теперь уже выяснилось, что подобное невежество не просто постыдно, а еще и опасно. Но какой смысл сожалеть об упущенных возможностях? Какой смысл оттягивать то, что должно случиться, и продолжать упрямо сидеть в пролетке? Пришлось выйти.

Два человека передали им в руки их открытые зонты. Галантный поступок немного успокоил: вряд ли разбойники побеспокоились бы о комфорте жертв. Человек с фонарем жестом предложил следовать за ним, что-то очень громко и быстро проговорив, а Беппо остался на месте. Надо ли ему платить? Если их собирались ограбить и убить, то не надо: в таких случаях обычно не платят. К тому же он ведь привез их не в Сан-Сальваторе, это явно какое-то другое место. К счастью, возница не проявил ни малейшего стремления получить оплату, а без единого возражения отпустил пассажирок в темноту. Путешественницы решили, что это плохой знак: Беппо не попросил ничего, поскольку надеялся вскоре получить все.

Из темноты показались какие-то ступени. Дорога неожиданно закончилась возле церкви, а рядом вела вниз старинная лестница. Провожатый опустил фонарь, чтобы осветить стертые множеством ног камни.

– Сан-Сальваторе? – в очередной раз робко спросила миссис Уилкинс, прежде чем сделать первый шаг. Она понимала, что уже бесполезно уточнять направление, однако от страха не могла спуститься молча, поскольку была уверена, что ни один средневековый замок никогда не строился у подножия лестницы.

Однако в ответ снова раздался громкий ободряющий крик:

– Si, si! San-Salvatore!

Путешественницы шагали осторожно, приподняв юбки, как будто надеялись когда-нибудь снова их надеть, а не думали о близком конце.

Ступени привели к ведущей еще ниже дорожке, выложенной плоскими каменными плитами. Утомленные, дамы то и дело поскальзывались на мокрых плитах, но человек с фонарем, не переставая громко и быстро говорить, всякий раз их поддерживал, причем делал это очень ловко и деликатно.

– Может, ничего страшного не произойдет и все закончится благополучно, – с надеждой в голосе проговорила миссис Уилкинс.

– Мы в руках Господа, – повторила миссис Арбутнот, и спутница опять испугалась.

Они спустились по склону, и фонарь осветил открытое пространство, с трех сторон ограниченное домами. Четвертой стороной оказалось лениво перекатывавшееся по гальке море.

– Сан-Сальваторе, – произнес провожатый, указывая фонарем на огибавшую воду бесформенную темную глыбу.

Путешественницы всмотрелись и, увидев массивное сооружение, на вершине которого горел свет, не веря собственным глазам, переспросили:

– Сан-Сальваторе?

В таком случае, где же чемоданы и почему их заставили выйти из пролетки?

– Si, si, San-Salvatore.

Вслед за человеком с фонарем они покорно зашагали по отдаленному подобию набережной, справа от воды. Здесь не было даже низкой стены, ничего, что могло бы помешать кому-то при желании столкнуть их в море.

– Может, все еще обойдется, – опять прошептала миссис Уилкинс.

Миссис Арбутнот теперь уже и сама начала так думать, а потому не упомянула о руках Господа.

Свет фонаря танцевал, отражаясь в мокрых камнях набережной. Слева в темноте, явно в конце мола, маячил красный огонек. Они подошли к арке с тяжелыми железными воротами. Человек с фонарем распахнул створки. В этот раз лестница повела не вниз, а вверх, и закончилась вьющейся среди цветов тропинкой. В темноте не удалось рассмотреть, какие именно цветы здесь росли, но одно было ясно: их очень много.

В этот момент миссис Уилкинс предположила, что пролетка не довезла их до ворот по той простой причине, что сюда вела не дорога, а тропинка. Тем же обстоятельством объяснялось и исчезновение чемоданов. Родилось утешительное предчувствие: когда они поднимутся на вершину, чемоданы уже будут их ждать. Судя по всему, как и положено уважающему себя средневековому замку, Сан-Сальваторе все-таки располагался на холме. Когда тропинка повернула, они увидели над головой, теперь уже намного ближе и ярче, тот самый свет, который заметили с набережной. Миссис Уилкинс поделилась с миссис Арбутнот посетившей ее мыслью, и та согласилась, что, скорее всего, предположение справедливо.

Указывая на черный силуэт на фоне чуть менее черного неба, миссис Уилкинс снова произнесла, в этот раз почти утвердительно:

– Сан-Сальваторе?

И снова, еще более уверенно, не оставляя сомнений, прозвучал хорошо знакомый ответ:

– Si, si, San-Salvatore.

Не отставая от невозмутимого предводителя, компаньонки прошли по маленькому мосту через обязательный для каждого средневекового замка ров и ступили на плоскую поляну с высокой травой, отчего чулки сразу намокли. Судя по наполнявшему воздух аромату, невидимые цветы присутствовали повсюду. Извилистая дорожка повела между деревьями. Теплый дождь раскрывал бесконечное разнообразие и сладость садовых запахов. Чем выше в душистую тьму взбиралась тропинка, тем дальше и ниже оставался красный огонек мола.

Вскоре путники перешли на противоположную сторону небольшого полуострова, и красный свет окончательно пропал, но взамен слева, в отдалении, показалось множество ярких огней.

– Меццаго, – пояснил провожатый, качнув в ту сторону фонарем.

– Si, si, – дружно ответили путешественницы, к этому моменту хорошо выучив легкое и полезное слово.

В ответ галантный кавалер рассыпался в любезных комплиментах по поводу великолепного владения итальянским языком, но, к сожалению, ни одного слова хвалебного монолога понять не удалось. Это и был Доменико: предусмотрительный и обходительный садовник Сан-Сальваторе, надежда и опора владельца замка, – изобретательный, одаренный, красноречивый, вежливый, интеллигентный Доменико. Но только леди пока об этом не догадывались, потому что в темноте, а порой даже на свету, с резкими чертами смуглого лица и быстрыми, легкими движениями пантеры незнакомец подозрительно напоминал разбойника.

Путь продолжился по следующему плоскому участку, где справа нависала темная стена, и привел к шпалерам, густо заросшим пахучими лианами, ронявшими сладкую капель. Луч фонаря высветил лилии и остановился на старинных, истертых веками каменных ступенях. Раскрылись еще одни железные ворота, и вот наконец путешественницы оказались внутри замка, хотя по-прежнему взбирались по винтовой каменной лестнице с похожими на донжоны древними стенами по обе стороны и сводчатой крышей.

На верхней площадке лестницы перед усталыми взорами предстала кованая дверь, из-под которой щедро лился электрический свет.

– Ecco![4] – провозгласил Доменико, бодро взбежав по последним ступенькам и гостеприимно распахнув дверь.

Да, они прибыли на место, в самый настоящий средневековый замок Сан-Сальваторе! По пути их не убили, и вот их чемоданы в холле.

Леди переглянулись, и каждая увидела бледное лицо и прищуренные от яркого света глаза.

Настал великий, знаменательный момент. Наконец-то мечта сбылась: они оказались в вожделенном средневековом замке, на самых настоящих средневековых каменных плитах.

Миссис Уилкинс обняла миссис Арбутнот и, поцеловав в щеку, тихо, но торжественно объявила:

– Первое, что должно случиться в этом доме, это поцелуй.

– Милая Лотти, – проворковала миссис Арбутнот.

– Милая Роуз, – отозвалась миссис Уилкинс с сияющими радостью глазами.

Доменико пришел в восторг. Ему понравилось, как целуются эти английские леди. Он приветствовал обеих пламенной, вдохновенной речью, а они стояли рука об руку, поддерживая друг друга, потому что очень устали и боялись упасть, улыбались, моргали, хотя и не понимали ни слова.

Глава 6

Проснувшись наутро, прежде чем встать и распахнуть ставни, миссис Уилкинс несколько минут лежала с закрытыми глазами. Интересно, что ждет там, за окном: сияющий солнечный мир или пелена дождя? Так или иначе, день будет прекрасным при любой погоде.

Спальня представляла собой маленькую комнату с пустыми белыми стенами, каменным полом и самой необходимой старинной мебелью. Покрытые черным лаком кровати – здесь их оказалось две – украшали нарисованные яркими красками букеты. Лотти лежала, предвкушая грандиозный миг открытия ставен. Точно так же порой, наслаждаясь ожиданием радости, мы не спешим распечатать долгожданное, дорогое сердцу письмо. Она понятия не имела о времени, потому что в последний раз завела часы много веков назад, ложась спать еще в Хемпстеде. В доме не раздавалось ни звука, так что, скорее всего, было еще очень рано. И все-таки она так замечательно отдохнула и набралась сил, как будто проспала долго. Лежа с закинутыми за голову руками, она улыбалась и думала о том, что счастлива. Одна в постели: восхитительное ощущение. В течение долгих пяти лет она ни разу не спала без Меллерша. Ощущение прохладного простора и свободы движений, чувство безмятежной отваги, возможность натянуть одеяло так, как хочется, или по-своему положить подушку – все это напоминало открытие новой радости.

Миссис Уилкинс понимала, что надо встать и распахнуть ставни, но ленилась: так тоже было очень-очень хорошо, – поэтому умиротворенно вздохнула и посмотрела по сторонам, наслаждаясь видом своей чудесной маленькой комнаты, где можно на целый благословенный месяц все устроить так, как хочется. Она арендовала эту комнату на собственные сбережения, во многом себе отказывая, и теперь при желании могла запереть дверь и никого сюда не впускать. Такая странная комната, ни на что не похожая, и все же такая милая, почти монашеская келья. Если не считать двух кроватей, здесь царил безмятежный аскетизм. «Название комнаты было Мир»[5], – вспомнила она и улыбнулась.

Да, лежать вот так и размышлять о счастье было бы восхитительно, но там, за ставнями, скрывался еще более чудесный мир. Она вскочила, сунула ноги в тапочки, потому что каменный пол прикрывал единственный маленький коврик, подбежала к окну и распахнула ставни.

– О! – воскликнула миссис Уилкинс.

Потрясенному взору открылось бесконечное великолепие итальянского апреля. Сияло солнце. Мягко вздыхая, в ласковых лучах нежилось море. На другой стороне бухты дремали изысканно окрашенные в нежные цвета прелестные горы, а под окном, у подножия поросшего травой и цветами склона, подобно огромному черному мечу пронзая голубые, сиреневые, розовые оттенки моря и гор, красовался высокий кипарис.

Лотти смотрела, затаив дыхание. Что за волшебная красота! И вот она здесь, чтобы все увидеть собственными глазами. Волшебная красота, и она способна ее чувствовать. Лицо купалось в свете солнца. Цветы дарили прелестные запахи. Легкий ветерок ласково играл волосами. Далеко в бухте, словно стайка белых птиц на морской глади, замерли рыбацкие лодки. Ах как чудесно! Как чудесно! Нужно продолжать жить, чтобы получить возможность видеть это снова и снова, вдыхать напоенный свежестью воздух, ощущать необыкновенный, божественный мир… Она смотрела, изумленно приоткрыв рот. Счастье? Бедное, скудное, затертое слово. Но что еще можно сказать, как еще описать невероятное впечатление? Душа рвалась на свободу, не в силах удержаться в теле. Тело оказалось слишком тесным, чтобы вместить такое количество радости и насквозь пропитаться светом. До чего же удивительно познать чистое блаженство: вот она здесь, не совершает и не собирается совершать ни единого бескорыстного, лишенного эгоизма поступка; не делает ничего из того, что не хочет делать. Если верить всем, кого Лотти встретила в жизни, в эту минуту необходимо испытывать угрызения совести. А ее совесть даже не напоминала о себе. Очевидно, что-то где-то не так. Удивительно, что дома она неизменно оставалась хорошей, слишком хорошей, однако при этом постоянно терпела самые разные, но всегда жестокие угрызения совести, выслушивала упреки и осуждения, хотя вела себя абсолютно правильно и вовсе не эгоистично. А вот сейчас отбросила всю добродетель, как снимают и бросают промокшую под дождем одежду, и испытала чистое блаженство: осталась нагой и обрадовалась наготе, освободилась и возликовала. И пусть где-то далеко, в сумрачной сырости Хемпстеда, злился Меллерш.

Она попыталась представить супруга, увидеть, как он завтракает и одновременно очень плохо думает о ней, но вдруг даже муж начал как-то странно мерцать, стал бледно-розовым, потом нежно-сиреневым, очаровательно-голубым, бесформенным, радужным, а потом, продержавшись не дольше минуты, растворился в свете.

Странно, подумала миссис Уилкинс, глядя вслед мужу. Очень непривычно не иметь возможности представить Меллерша, ведь она знает наизусть каждую его черту, каждое выражение лица, и все же не видит его таким, какой он есть, а представляет растворившимся в красоте и гармонии окружающего мира. В голову легко и естественно пришли слова благодарственной молитвы, и незаметно для себя самой она принялась вслух горячо благодарить Господа за создание мира, сохранение дарованной жизни и все доступные радости, но в первую очередь за его бесконечную любовь. А в это самое время Меллерш сердито натягивал ботинки, собираясь выйти на мокрую улицу, и действительно с горечью вспоминал о жене.

Миссис Уилкинс начала одеваться. Распаковав чемоданы и аккуратно разложив вещи по местам, она привела в порядок маленькую комнатку и в честь ясного летнего дня надела чисто-белое платье. Она двигалась быстро, легко, целеустремленно. Высокая тонкая фигура держалась прямо, обычно напряженное, хмурое маленькое личико разгладилось и расцвело. Все, что она делала прежде, до наступления этого утра, все, о чем думала и беспокоилась, исчезло. Тревоги повели себя точно так же, как недавно поступил образ Меллерша: бесследно растворились в свете и цвете. И вдруг она заметила то, чего не замечала годами: причесываясь перед зеркалом, обратила внимание на свои волосы и подумала, до чего же красивы густые волнистые локоны. Она давным-давно забыла, что у нее вообще есть волосы. Торопливо, механически заплетала их в косу по вечерам и расплетала по утрам с таким же безразличием, с каким завязывала и развязывала шнурки. А сейчас внезапно увидела собственное отражение в зеркале, намотала на палец длинную прядь и обрадовалась красоте. Меллерш, должно быть, тоже не замечал ее волос, потому что ни разу не сказал о них ни слова. Лотти решила, что, вернувшись домой, непременно привлечет его внимание. «Меллерш, – скажет она, – посмотри на мои волосы. Разве тебе не приятно, что у твоей жены волосы похожи на кудрявый мед?»

Миссис Уилкинс рассмеялась. Она еще ни разу не говорила Меллершу подобных слов, и мысль показалась забавной. Но почему же не говорила? Ах да, потому что боялась, хоть это и смешно. Как можно бояться собственного мужа, которого видишь в самые уязвимые моменты: например, во сне, когда он храпит?

Закончив приятные утренние процедуры, Лотти открыла дверь, чтобы узнать, встала ли Роуз, которую ночью сонная горничная поместила в комнату напротив. Сейчас можно просто сказать ей «доброе утро», чтобы не задерживаться, и сразу побежать вниз и до завтрака постоять возле кипариса. Потом надо будет снова немного посмотреть в окно и помочь Роуз подготовиться к приезду леди Кэролайн Дестер и миссис Фишер. Предстояло многое сделать: по-настоящему устроиться, привести в порядок комнаты. Нельзя сваливать все на Роуз. Вдвоем они смогут так чудесно украсить маленькие кельи цветами, что гостьи придут в восторг! Миссис Уилкинс вспомнила, что не хотела принимать в компанию леди Кэролайн. Подумать только: из страха и смущения изгнать кого-то из рая! Как будто страх и смущение что-то значат, как будто она действительно будет бояться и смущаться! Что за нелепая причина! Да, трудно обвинить себя в добродетели. Она вспомнила, что не хотела принимать и миссис Фишер, потому что та показалась высокомерной. До чего смешно тревожиться из-за пустяков, придавая им излишнюю важность.

Спальни и одна из гостиных Сан-Сальваторе располагались на верхнем этаже и выходили в просторный холл с большим окном в северном конце. Замок был окружен множеством крошечных палисадников, заботливо устроенных с разных сторон и на разных уровнях. Тот, на который выходило это окно, приютился на самой высокой части стены, куда можно было попасть из такого же просторного холла нижнего этажа. Когда миссис Уилкинс вышла из своей комнаты, окно оказалось открытым, а за ним нежилась на солнце цветущая розовая акация. Вокруг никого не было, стояла полная тишина. В просторных кадках красовались высокие белые лилии, а в вазе на столе пламенел огромный букет алых настурций. Простор, цветы, тишина, широкое окно с освещенной солнцем великолепной розовой акацией за ним – все это показалось нереальным, слишком прекрасным, чтобы существовать в действительности. Неужели они и правда проведут в этом раю целый месяц? До сих пор приходилось довольствоваться малым и радоваться доступным, случайно попавшимся на глаза крохам красоты: пучку маргариток на лугу в Хемпстеде в ясный день, проблеску золотого заката между двумя черными колпаками дымовых труб. Еще ни разу не доводилось бывать в безусловно, абсолютно прекрасных местах, даже в почтенных домах бывать не приходилось, поэтому обилие цветов вокруг казалось непостижимой роскошью. Весной, не в силах устоять, она иногда покупала в магазине Шулбреда полдюжины тюльпанов, хотя понимала, что если бы Меллерш знал, сколько они стоят, то счел бы трату непростительной. Но тюльпаны скоро увядали, а новые уже не появлялись. Что же касается розовой акации, то миссис Уилкинс даже не представляла, что это за чудо, и смотрела на цветущее на фоне голубого неба дерево, как на райское видение.

Миссис Арбутнот вышла из своей комнаты и, застав компаньонку застывшей посреди холла, подумала: интересно, что ее так заинтересовало?

А миссис Уилкинс обернулась и с непоколебимой убежденностью произнесла:

– Мы в руках Господа.

– О! Что случилось? – встревожилась миссис Арбутнот, и улыбка мгновенно покинула ее лицо.

Дело в том, что она проснулась с восхитительным ощущением облегчения, свободы и безопасности, и вовсе не желала обнаружить, что не сумела избавиться от необходимости спасения. Она даже не увидела во сне Фредерика. Впервые за много лет ей не казалось, что муж с ней, что сердца их рядом и бьются в унисон. Впервые пробуждение не принесло разочарования. Она спала словно младенец, и проснулась с уверенностью, что в утренней молитве не хочет сказать Господу ничего, кроме «спасибо», а потому напоминание о том, что они с Лотти все-таки пребывают в руках Бога, вызвало замешательство.

– Надеюсь, ничего страшного не произошло?

Миссис Уилкинс посмотрела на подругу с удивлением и рассмеялась.

– Это же смешно!

– Что именно? – уточнила миссис Арбутнот, подставив щеку для поцелуя.

– Мы смешные. Все вокруг смешное. Здесь просто чудесно! Так смешно и замечательно, что мы здесь оказались. Думаю, что если мы когда-нибудь попадем в рай, о котором все так много рассуждают, то не удивимся его красоте.

Миссис Арбутнот окончательно успокоилась, заулыбалась и воскликнула:

– Разве здесь не божественно?

– Ты когда-нибудь была так счастлива? – спросила миссис Уилкинс, взяв подругу за руку.

– Нет, – призналась миссис Арбутнот.

Она действительно ни разу не переживала столь безоблачного счастья, никогда, даже в первые, лучшие дни с Фредериком, потому что в том, другом счастье рядом всегда стояла боль, готовая растерзать сомнениями, замучить чрезмерностью любви к мужу. А здесь жило простое счастье полной гармонии с окружающим миром; счастье, которое ничего не просит, а все принимает, просто дышит, просто существует.

– Пойдем посмотрим на это дерево вблизи, – предложила миссис Уилкинс. – Не верю, что это всего-навсего дерево.

Взявшись за руки, они пошли по холлу. Мужья не узнали бы своих жен: до такой степени лица их помолодели от радости. Они остановились у распахнутого окна, а когда, налюбовавшись необыкновенным розовым цветением, перевели взгляд чуть дальше, чтобы насладиться красотой сада, то в восточном его конце увидели леди Кэролайн Дестер, сидевшую на низкой стене, в окружении лилий, и смотревшую на гавань.

Пораженные до глубины души, подруги стояли молча, по-прежнему держась за руки, и недоверчиво разглядывали неведомо откуда взявшуюся особу.

Леди Кэролайн Дестер тоже вышла в сад в белом платье и с непокрытой головой. В ненастный лондонский день, когда поля шляпы закрывали глаза и спускались почти до носа, а меховой воротник поднимался до ушей, Лотти и Роуз даже представить не смогли, насколько будущая компаньонка хороша собой: просто сочли ее непохожей на других посетительниц клуба. Да и сами посетительницы подумали о том же, как и проходившие мимо того угла, где обитала леди Кэролайн, искоса поглядывавшие официантки. Тогда никто не предполагал, что она настолько красива. В ярком солнечном свете каждая черта точеного лица предстала безупречной, каждая линия достигла высшей степени совершенства. Светлые волосы оказались едва ли не серебристыми; серые глаза – глубокими, с оттенками мха; темные ресницы – очень пушистыми и почти черными, гладкая светлая кожа как будто светилась и напоминала жемчуг, сочные яркие губы походили на сердечко. Девушка была экстравагантно тонкой, как тростинка, однако не без изящных плавных изгибов в тех местах, где им и положено быть. Глядя на залив, леди Кэролайн отчетливо выделялась на фоне голубого пространства. Насквозь пронизанная солнцем, она сидела на стене и беспечно болтала ногами, задевая лилии, но ничуть не жалея, что цветы, страдают и погибают.

– Опасно долго сидеть на ярком солнце, да еще без шляпы, – наконец прошептала миссис Арбутнот. – Голова заболит.

– Надо было надеть шляпу, – тоже шепотом согласилась с ней миссис Уилкинс.

– Ломает лилии.

– Но они принадлежат ей точно так же, как и нам.

– Только четверть.

Леди Кэролайн обернулась и, увидев дам, удивилась: обе выглядели значительно моложе и привлекательнее, чем в феврале, во время встречи в Лондоне. Можно даже сказать, что этим утром они даже казались вполне симпатичными – конечно, если можно быть таковыми в безвкусных нарядах. Прежде чем улыбнуться, помахать и крикнуть «доброе утро», она за полсекунды успела осмотреть соседок и оценить каждый дюйм их внешности, сразу заметив, что в отношении одежды надеяться на что-то интересное не приходится. Она не подумала об этом сознательно, поскольку терпеть не могла красивые наряды: считала, что они порабощают личность, и точно знала, что едва появившись в гардеробе, претендующая на значительность вещь захватывает хозяйку в плен и не отпускает до тех пор, пока не выйдет в свет и не предстанет перед всеми, перед кем следует предстать. Не вы идете на вечеринку в нарядном платье: платье само ведет вас в очередную гостиную. Было бы ошибкой думать, что дама – по-настоящему хорошо одетая дама – изнашивает одежду. На самом деле это одежда истощает свою владелицу, таская ее повсюду в любое время дня и ночи. Стоит ли удивляться, что мужчины дольше остаются молодыми? Новые брюки не приводят их в трепет. Леди Кэролайн ни разу не замечала, чтобы даже самые новые брюки вели себя так, словно закусили удила. Ее образы порой выглядели чересчур вольными, но, по крайней мере, она выбирала их по собственному усмотрению. Встав со стены и подойдя к окну, она с удовольствием отметила, что предстоит провести целый месяц в компании дам, платья которых, по смутным воспоминаниям, соответствовали моде еще пять лет назад.

– Приехала вчера утром, – глядя снизу вверх, пояснила леди Кэролайн с очаровательной, поистине колдовской улыбкой. В этой улыбке сосредоточилась вся прелесть мира, включая ямочки на щеках.

– Очень жаль, – ответила миссис Арбутнот, – потому что мы собирались найти для вас самую красивую комнату.

– Но я сама о себе позаботилась. По крайней мере, выбрала ту, которая показалась мне лучше других. Окна выходят на две стороны. Обожаю такие комнаты! А вы? Сквозь западное окно видно море, а из северного можно любоваться вот этой сказочной розовой акацией.

– Но мы хотели украсить вашу комнату цветами, – добавила миссис Уилкинс, явно расстроенная.

– О, Доменико, садовник, причем прекрасный, с этим замечательно справился. Как только приехала, я сразу сказала, как украсить комнату.

– Хорошо чувствовать себя независимой и точно знать, чего хочешь, – с легкой неприязнью заметила миссис Арбутнот.

– Да. Таким образом можно избежать множества неприятностей, – легко согласилась леди Кэролайн.

– Но вряд ли стоит держаться настолько независимо, чтобы лишить других права проявить свое расположение, – возразила миссис Уилкинс.

До этого леди Кэролайн смотрела только на миссис Арбутнот, но сейчас перевела взгляд на вторую компаньонку, так же дурно одетую. В тот ненастный день в странном дамском клубе на Шафтсбери-авеню миссис Уилкинс произвела на нее впечатление не вполне адекватной особы, потому что все время говорила, несвязно и невпопад. Бедняжка даже не смогла нормально попрощаться: словно в агонии, покраснела и едва не лишилась чувств, – поэтому сейчас леди Кэролайн крайне удивилась, особенно после того, как, глядя на нее с нескрываемым глубоким восхищением, миссис Уилкинс с убежденностью проговорила:

– Не думала, что вы так красивы.

Леди Кэролайн с интересом взглянула на нее. Обычно подобные слова не говорили едва знакомым людям в первую минуту беседы, да еще так безыскусно и прямо. Давно привыкнув к комплиментам – если слышишь их постоянно, трудно не привыкнуть за двадцать восемь лет, – она удивилась как не замутненной завистью откровенности высказывания, так и искреннему восхищению со стороны женщины, и вежливо поблагодарила:

– Вы очень любезны.

– Да, вы великолепны, – горячо повторила миссис Уилкинс. – Совершенно, абсолютно прелестны.

– Надеюсь, – обходительно добавила миссис Арбутнот, – вы в полной мере пользуетесь собственным преимуществом.

Леди Кэролайн снова перевела взгляд на темноволосую темноглазую доброжелательницу и серьезно ответила:

– О да, извлекаю всю возможную пользу, причем делаю это постоянно, сколько себя помню.

– Потому что, – продолжила миссис Арбутнот с улыбкой и, словно предупреждая, подняла палец, – красота быстро проходит.

Леди Кэролайн испугалась, что судьба свела ее с весьма оригинальными особами, а если так, то месяц отдыха превратится в мучение. Ничто не утомляло ее столь же безысходно, как уверенные в своей непогрешимой правоте: независимо от того, хотят ли их слушать, они начинали произносить свои бредовые речи. Мало приятного, если эта дамочка станет преследовать ее, чтобы лишний раз выразить восхищение красотой. От этого месяца леди Кэролайн ждала полного освобождения от всего, что окружало прежде, хотела полного контраста. Восхищение и преследование не входили в ее планы. А что касается компаньонок, то оказаться запертой вместе с парочкой весьма странных особ на вершине крутого холма, в средневековом замке, специально построенном таким образом, чтобы лишний раз не войти и не выйти, вряд ли будет очень приятно. Может, не стоит держаться с ними столь дружелюбно? Зимой, в клубе, эти существа вели себя так робко, даже испуганно – имен их она не запомнила, – что легкая, теплая манера общения показалась вполне допустимой и безопасной, а здесь они словно выползли из своих раковин, причем сразу: ни у одной, ни у другой не осталось даже тени робости. Если перемена произошла настолько быстро, при первой же встрече, то надо немедленно возвести надежную преграду, иначе скоро обе начнут нарушать границы личного пространства, и тогда придется проститься с мечтой о тридцати безмятежных тихих днях, о долгом спокойном лежании на солнышке, о возможности пригладить перышки без докучливых разговоров, ухаживаний, претензий и выяснения отношений, придется забыть о намерении наконец-то расстаться с усталостью – глубокой меланхолической усталостью от чрезмерности жизни.

А ведь существовала еще и миссис Фишер. Ее тоже следовало держать в узде. Леди Кэролайн Дестер прибыла в Сан-Сальваторе на пару дней раньше назначенного срока по двум причинам: во-первых, чтобы занять лучшую комнату или, если получится, даже не одну, – а во-вторых, чтобы не ехать вместе с некой миссис Фишер, совершенно незнакомой особой. Леди Кэролайн искренне не понимала, с какой стати должна общаться с четвертой компаньонкой: хватит и этих двух.

Сама же миссис Фишер, к сожалению, руководствовалась теми же соображениями, поэтому случилось так, что они с леди Кэролайн выехали одновременно. Неприятное подозрение посетило стремившихся к уединению дам уже в Кале, в Париже обе всерьез испугались; в Модене поняли, что случилось непоправимое, в Меццаго сделали вид, что не имеют друг к другу ни малейшего отношения и отправились в Кастаньедо в разных экипажах, хотя всю дорогу нос второй лошади едва ли не касался крупа первой, но когда дорога привела к церкви, ступеням и всему прочему, дальнейшее притворство оказалось невозможным. Перед лицом неожиданного и непростого окончания путешествия не осталось ничего иного, кроме как познакомиться и объединиться.

Из-за того что миссис Фишер ходила с тростью, леди Кэролайн приходилось постоянно о ней заботиться. Когда ситуация не оставила разночтений, почтенная вдова разъяснила из своей пролетки, что полна активных намерений, однако трость не позволяет их осуществить. Возница сказал леди Кэролайн, что доставить багаж в замок должны подростки-носильщики, и ей пришлось отправиться на их поиски, в то время как спутница осталась сидеть в экипаже. Миссис Фишер говорила по-итальянски, но исключительно на языке Данте, чьи великие произведения ей в детстве читал Мэтью Арнольд. Она считала, что деревенские мальчики ее не поймут, поэтому улаживать все вопросы пришлось леди Кэролайн, которая прекрасно владела обычным разговорным итальянским.

– Я полностью в вашей власти, – заявила миссис Фишер, основательно и прочно обосновавшись в пролетке. – Прошу относиться ко мне просто как к старухе с тростью.

Вниз по лестнице, по булыжникам старинной площади, по набережной и далее вверх по извилистой тропинке леди Кэролайн пришлось тащиться со скоростью черепахи, поддерживая миссис Фишер под руку, как будто это была ее родная бабушка.

– Ах, если бы не трость… – время от времени сокрушалась миссис Фишер.

А когда дамы присаживались отдохнуть на тех поворотах извилистой дорожки, где стояли скамейки, и леди Кэролайн, вместо того чтобы легко преодолеть крутой подъем, была вынуждена садиться вместе с миссис Фишер, та подробно рассказывала, как когда-то поднималась вот на такой же холм вместе с Теннисоном.

– Не правда ли, он чудесно играет в крикет? – рассеянно заметила молодая спутница.

Пожилая особа повернулась, внимательно посмотрела на спутницу поверх очков и уточнила:

– С Теннисоном, милочка, тем самым.

– Да что вы говорите? – всплеснула руками леди Кэролайн.

– А тропинка удивительно напоминала вот эту, – сурово заметила миссис Фишер. – Конечно, эвкалиптов вокруг не наблюдалось, но во всем остальном пейзаж был до странности похожим. И вот на одном из поворотов он посмотрел на меня и сказал… прямо вот как сейчас слышу…

Да, миссис Фишер придется держать в узде. И ту парочку возле окна – тоже. Лучше начать немедленно. Напрасно она встала со стены. Достаточно было просто помахать рукой и подождать, пока они спустятся в сад и подойдут.

Проигнорировав замечание о быстротечности красоты и предупреждающе поднятый палец миссис Арбутнот, леди Кэролайн Дестер с подчеркнутой холодностью – во всяком случае, ей так казалось – предположила, что соседки направляются завтракать, тогда как сама она уже поела, но, видно, такова уж была ее несчастная судьба, что, как бы ни старалась она говорить сдержанно и неприветливо, слова все равно звучали тепло и дружелюбно. Причина жестокого несоответствия крылась в мягком, бархатном тембре голоса, не имевшем ничего общего с чувствами, поэтому никто из нежелательных собеседников никогда не понимал, что от него хотят избавиться. Тяжкое обстоятельство не просто раздражало, но и утомляло. А если леди Кэролайн пыталась изобразить ледяной взор, то и этого не получалось из-за прелестных, окруженных длинными пушистыми ресницами глаз. Такие глаза не имели ничего общего с ледяным взором: он просто терялся в шелковистом обрамлении, – а те, на кого смотрела их обладательница, считали, что удостоились лестного, утонченного внимания. Если же вдруг леди Кэролайн пребывала не в духе или всерьез сердилась – с кем не случается в этом мире? – то выглядела настолько жалкой, что все вокруг бросались ее утешать, причем предпочтительно посредством объятий и поцелуев. И это уже не просто раздражало и утомляло, а сводило с ума. Природа решила, что все в ней должно быть ангельским: и внешность, и голос. Бедняжке никогда не удавалось держаться резко или грубо без того, чтобы ее неправильно поняли.

– Увидимся позже, – пресекла леди Кэролайн дальнейшие попытки продолжить разговор и, коротко кивнув, вернулась на прежнее место, села на низкую каменную стену и опустила ноги в прохладные мягкие лилии.

Глава 7

Подруги проводили красавицу восхищенными взглядами, ни на миг не заподозрив, что только что их намеренно оскорбили. Жалко, конечно, что леди Кэролайн приехала раньше и лишила их возможности подготовить теплую встречу, увидеть сияющие удивлением и восхищением глаза. Однако по-прежнему оставалась миссис Фишер. Да, они были готовы обратить все свое внимание на пожилую даму, чтобы увидеть благодарное, довольное морщинистое лицо, хотя, как и все остальные в этом мире, предпочли бы любоваться прекрасными чертами леди Кэролайн.

Наверное, поскольку компаньонка упомянула о завтраке, действительно следовало пойти позавтракать, а не стоять здесь, любуясь пейзажем. Впереди ожидало множество важных дел: побеседовать со слугами, обойти и осмотреть замок и, наконец, подготовить и украсить комнату к приезду миссис Фишер.

Миссис Арбутнот и миссис Уилкинс весело помахали леди Кэролайн, хотя та погрузилась в созерцание пейзажа и не ответила. В это время к ним неслышно подошла в своих войлочных туфлях на мягкой подошве Франческа – экономка, которая, по словам владельца, давным-давно служила в замке и содержала его в идеальном порядке. Пожелав дамам доброго утра и выразив надежду, что все хорошо спали, Франческа объяснила, что завтрак ждет в столовой, и если они готовы последовать за ней, то она покажет дорогу.

Дамы не поняли ни единого слова из ее монолога, однако покорно пошли за ней, так как поняли, что их куда-то позвали. Спустившись по лестнице, они пересекли такой же просторный холл, как этажом выше, – с той разницей, что окно здесь заменяла дверь в сад, – и вошли в столовую, где увидели восседавшую во главе стола, за завтраком, миссис Фишер.

Обе не удержались от восклицаний, даже сдержанная миссис Арбутнот, хотя та ограничилась коротким «о!..» в отличие от более пространного замечания миссис Уилкинс:

– Ах, но ведь это все равно что вытащить изо рта кусок хлеба!

– Доброе утро, – сдержанно поздоровалась миссис Фишер и, протянув руку через стол, добавила: – Из-за трости не могу встать.

Компаньонки подошли и по очереди почтительно обменялись с ней рукопожатиями.

– Какая неожиданность: вы уже здесь, – заметила миссис Арбутнот.

– Да, – кивнула миссис Фишер, возвращаясь к еде. – Да, я уже здесь. – И с каким-то даже остервенением срезала с яйца верхушку.

– Какое разочарование! – продолжила миссис Уилкинс. – А мы хотели устроить вам теплую встречу.

Бегло взглянув на экстравагантную особу, миссис Фишер сразу вспомнила, как, явившись с другой дамой к ней на Принсес-Уэйлс-террас, та спросила, не знакома ли она с Китсом. Надо разговаривать с ней осторожно и не подпускать близко.

Оставив реплику миссис Уилкинс без внимания и с непроницаемым спокойствием глядя на яйцо, миссис Фишер продолжила:

– Да, приехали вчера вместе с леди Кэролайн Дестер.

– Это ужасно! – заявила миссис Уилкинс, словно не заметила, что ее слова остались без ответа. – Теперь нам некого встретить, некому оказать гостеприимство. Какое глубокое разочарование! И вправду чувствую себя так, как будто изо рта вырвали кусок хлеба, который я собиралась проглотить.

– Где вы сядете? – обратилась миссис Фишер к миссис Арбутнот, подчеркнуто исключив из круга общения бестактную компаньонку. Сравнение с куском хлеба показалось ей крайне неприятным.

– О, если вы не против, то здесь, – проговорила миссис Арбутнот и довольно поспешно заняла соседнее место.

Выбирать, собственно, бы не из чего: оба стула стояли слева и справа от миссис Фишер, торжественно восседавшей во главе стола. Вокруг нее сосредоточились кофейник и чайник. Конечно, Сан-Сальваторе в равной степени принадлежал всем четырем обитательницам, снисходительно подумала миссис Арбутнот, и все же они с Лотти нашли замок, потрудились его арендовать и приняли в свою компанию двух дам. Без них миссис Фишер не смогла бы здесь оказаться. Совершенно определенно. Иными словами, с точки зрения морали она гостья. Конечно, единовластной хозяйки здесь не существовало, но если бы пришлось возложить на кого-то почетную обязанность, то уж точно не на миссис Фишер и не на леди Кэролайн, а или на нее саму, или на Лотти. Миссис Арбутнот не могла этого не почувствовать, сидя за столом, когда миссис Фишер простерла руку над чайником и кофейником в той же изысканной манере, как до нее этот жест изобразил Джон Рёскин[6], и сурово осведомилась:

– Чай или кофе?

Неприятное чувство стало еще более явственным после того, как миссис Фишер тронула стоявший возле нее небольшой гонг, как будто давным-давно к нему привыкла, а когда появилась Франческа, на языке Данте распорядилась принести еще молока. В этот момент миссис Арбутнот подумала, что миссис Фишер ведет себя так, как будто она хозяйка этого замка, а все они – ее гости, и испытала от этого острое недовольство.

Миссис Уилкинс, конечно, тоже заметила малоприятную особенность поведения миссис Фишер, но в ее хаотичном мозгу родилось сравнение с кукушкой. Если бы она пребывала в том же психологическом состоянии, как во время их первой встречи с пожилой дамой, то, несомненно, пустилась бы в бессвязные и непоследовательные рассуждения о кукушках, однако ощущение счастья уничтожило и нервозность, и зажатость. Она испытывала безмятежное спокойствие, могла контролировать собственную речь и не произносить ужасных слов, которые лились из нее как из рога изобилия, держалась вполне свободно и абсолютно естественно. Вызванное невозможностью оказать гостеприимство разочарование мгновенно испарилось, потому что трудно оставаться разочарованной в раю. Ее даже не раздражали властные, хозяйские манеры миссис Фишер. Какая разница? В раю все замечательно, так зачем же возражать? Подруги просто заняли места по обе стороны от самозванки, хотя в другое время и в другом месте эта ситуация не осталась бы без внимания. Солнце уже высоко поднялось над заливом и теперь с любопытством заглядывало в два обращенных на восток окна. Комнату наполнял яркий свет, а в распахнутую дверь вплывал чудный аромат множества цветов. Особенно восхищали пышные фрезии.

Нежный аромат этих растений беспрепятственно проник в столовую и встревожил истосковавшееся обоняние миссис Уилкинс. В Лондоне фрезии оставались недоступными. Изредка она заходила в магазин и спрашивала, сколько они стоят – просто для того, чтобы взять букет в руку и вдохнуть аромат, – прекрасно зная, что цена неприемлема: целый шиллинг за три стебелька. А здесь фрезии росли повсюду, выглядывали из каждого уголка и щедрым ковром покрывали клумбы. Подумать только: при желании ничто не мешало собрать огромный букет и поставить в комнату, которую заливало солнце. И можно было сидеть в легком белом платье, и волшебный апрель проживал свой первый день!

– Полагаю, вы сознаете, что мы находимся в раю, не так ли? – обратилась Лотти к миссис Фишер с той фамильярностью, с какой, наверное, на небесах один ангел разговаривает с другим.

Они намного моложе, чем ей показалось в Лондоне, подумала миссис Фишер, и не так уж малопривлекательны. Пропустив мимо ушей очередное неуместное высказывание миссис Уилкинс, она вспомнила, как во время встречи на «террасе» подруги решительно отказались представить или принять рекомендации.

Разумеется, ничто не могло ее огорчить, никакие человеческие поступки: она давно и основательно укоренилась в респектабельности, за ее спиной нерушимой стеной стояли три великих имени, которые она представила, и они отнюдь не были единственными, к кому можно было бы обратиться за поддержкой и свидетельством. Даже если бы эти молодые дамы – не существовало серьезных оснований верить, что третья (та, что гуляла в саду) действительно была леди Кэролайн Дестер, ей просто сказали, что это так, – на поверку оказались теми, кого Браунинг имел обыкновение называть (как ясно она помнила его забавную и оригинальную манеру выражаться!) ночными бабочками, то разве это могло каким-то образом помешать? Пусть порхают по ночам, если им нравится. Шестьдесят пять лет жизни просто так не проходят. В любом случае через месяц отдых закончится, и больше она никого из них не увидит. А пока здесь, в замке, есть множество мест, где можно посидеть спокойно вдали от них и предаться воспоминаниям. К тому же миссис Фишер обладала собственной гостиной: чудесной комнатой с мебелью медового цвета, с окнами на море, в сторону Генуи, и с дверью на крепостную стену. Замок располагал двумя гостиными, так что пришлось объяснить леди Кэролайн – действительно очаровательному созданию, кем бы она ни была на самом деле; Теннисон с удовольствием пригласил бы ее на прогулку по холмам, – которая явно намеревалась завладеть медовой гостиной, что из-за своей трости она нуждается в небольшом личном пространстве.

– Вряд ли кому-то захочется видеть слоняющуюся повсюду старуху, – сказала миссис Фишер. – А так я с удовольствием буду проводить время в одиночестве или в комнате, или на этой удобной крепостной стене.

В гостиной стоял диван, письменный стол и очень удобное кресло Спальня ей тоже досталась замечательная: с окнами на две стороны. В одно окно по утрам заглядывало поднимающееся из моря солнце: она так любила утреннее солнце! – а второе окно выходило в сад. Они с леди Кэролайн выяснили, что в замке всего две спальни с двумя окнами – конечно, самые просторные. В каждой стояло по две кровати, но они сразу же распорядились перенести вторые кровати в две оставшиеся спальни. Таким образом, простора и удобства стало еще больше. Леди Кэролайн тут же превратила свою комнату в спальню-гостиную, забрав из общей гостиной диван, а миссис Фишер, к счастью, не пришлось хлопотать, так как в ее личной гостиной и так было все необходимое. Сначала леди Кэролайн подумывала забрать большую гостиную себе, поскольку между приемами пищи столовая на первом этаже вполне могла служить двум другим гостьям местом отдыха – очень приятная комната с красивыми стульями, но потом ей не понравилась форма большой гостиной: это круглое помещение с узкими окнами-бойницами в толстых стенах и расчерченным стропилами потолком в форме купола или зонта располагалось в башне и казалось слишком темным. Неудивительно, что леди Кэролайн с завистью смотрела на медовую гостиную, и если бы она, миссис Фишер, не проявила твердость, непременно присвоила бы уютный уголок, что было бы абсурдно.

– Надеюсь, – с улыбкой проговорила миссис Арбутнот, пытаясь донести до сознания миссис Фишер то обстоятельство, что, не будучи в полной мере гостьей, та ни в малейшей степени не являлась здесь хозяйкой. – Надеюсь, ваша комната достаточно удобна.

– Вполне, – ответила миссис Фишер. – Не желаете ли еще кофе?

– Нет, спасибо. Может быть, вы желаете?

– Нет, благодарю. В моей спальне стояло две кровати. Вторая напрасно занимала место, и я приказала ее убрать. Сразу стало намного просторнее и удобнее.

– Ах, так вот почему в моей комнате оказалось две кровати! – воскликнула осененная внезапным прозрением миссис Уилкинс, которой присутствие в крохотной келье второй кровати с первого же взгляда показалось странным и неестественным.

– Такого указания я не давала, – возразила миссис Фишер, снова обращаясь к миссис Арбутнот. – Просто попросила Франческу убрать лишнюю мебель.

– Но в моей комнате тоже две кровати, – заметила миссис Арбутнот.

– Вторая, должно быть, явилась из спальни леди Кэролайн. Она также приказала одну убрать, – пояснила миссис Фишер. – Глупо держать в комнате больше кроватей, чем требуется.

– Но мы тоже приехали без мужей, – парировала миссис Уилкинс. – Непонятно, зачем нам по две кровати, если там никто не будет спать? Нельзя ли и у нас тоже убрать лишнюю мебель?

– Кровати, – холодно парировала миссис Фишер, – не могут быть убраны из всех комнат: должны же они где-то стоять.

Все замечания миссис Уилкинс казались миссис Фишер крайне неуместными. Всякий раз, открывая рот, дерзкая особа произносила какую-нибудь глупость. Упоминание о мужьях никогда не поощрялось в том обществе, к которому привыкла миссис Фишер. В 80-е годы, на которые пришлась ее молодость, к мужьям относились серьезно: считали их единственным настоящим препятствием на пути к греху. Если же приходилось упоминать о кроватях, то не следовало при этом говорить о мужьях, это считалось неприличным.

С подчеркнутой чопорностью она повернулась к миссис Арбутнот и настойчиво предложила:

– Позвольте все-таки налить вам еще кофе.

– Нет, спасибо. Может быть, выпьете сами?

– Право, не хочу. Никогда не пью за завтраком больше двух чашек. Не желаете ли апельсин?

– Нет, благодарю. А вы?

– Нет. Никогда не ем фрукты за завтраком. Это американский обычай, а я слишком стара, чтобы менять привычки. Вы сыты?

– Вполне. А вы?

Прежде чем ответить, миссис Фишер помолчала. Что это за манера: вместо ответа непременно повторять только что заданный вопрос? Порочная привычка? Если так, то необходимо немедленно ее искоренить. О каком отдыхе с комфортом может идти речь, если соседка не обладает приличными манерами.

Она посмотрела на миссис Арбутнот. Пробор в волосах и гладкий высокий лоб успокоили. Нет, эхо рождено не привычкой, а случайностью. С такой же вероятностью дурными привычками может обладать голубь. Глядя на кроткую женщину, миссис Фишер подумала, какой чудесной женой она могла бы стать для бедного Карлайла: куда лучше, чем ужасная умная Джейн, – приласкала бы его и успокоила.

– Может быть, тогда пойдем? – предложила дамам миссис Фишер.

– Позвольте помочь вам подняться, – заботливо проговорила миссис Арбутнот.

– О, спасибо: прекрасно справлюсь сама – да и трость, опять же…

Миссис Фишер на удивление легко встала, так что миссис Арбутнот напрасно беспокоилась.

– А я возьму один из этих грандиозных апельсинов, – заявила миссис Уилкинс, оставаясь на месте и через стол протягивая руку к полной оранжевых фруктов черной вазе. – Роуз, ну как ты можешь отказаться от такой красоты! Посмотри! Возьми вот этот! Он просто великолепен! – Она взяла самый большой апельсин и предложила компаньонке.

– Нет, настала пора приступить к делам, – отказалась миссис Арбутнот, направляясь к двери, и вежливо обратилась к миссис Фишер: – Думаю, вы простите, если оставлю вас.

Дама тоже поспешила к двери, и двигалась при этом без видимого труда и довольно быстро, чтобы не оставаться наедине с миссис Уилкинс.

– В какое время вы бы хотели получить ленч? – спросила миссис Арбутнот, пытаясь удержаться на поверхности если не в качестве полноправной хозяйки, то хотя бы не в качестве гостьи.

– В половине первого, – лаконично и уверенно ответила миссис Фишер.

– Сейчас же передам поварихе. Конечно, придется преодолеть языковой барьер, – улыбнулась миссис Арбутнот, – но я привезла небольшой разговорник…

– Повариха уже знает, – отрезала миссис Фишер.

– О? – удивилась миссис Арбутнот.

– Леди Кэролайн уже передала ей наши пожелания, – пояснила миссис Фишер.

– О… – повторила миссис Арбутнот.

– Да. Леди Кэролайн прекрасно говорит на итальянском, и прислуга ее понимает. Я же из-за трости не могу спуститься в кухню, но если бы даже смогла, то вряд ли меня бы там поняли.

– Но… – начала было миссис Арбутнот.

– Но это же просто замечательно! – из-за стола продолжила за нее миссис Уилкинс, радуясь неожиданному облегчению их с Роуз жизни. – Оказывается, нам совсем нечего здесь делать, а значит, будем наслаждаться счастьем. Не поверите, – с очищенным апельсином в руке добавила она, обращаясь непосредственно к миссис Фишер, – какими хорошими мы обе были на протяжении многих лет. В результате теперь нуждаемся в полном отдыхе.

Молча покинув столовую, миссис Фишер подумала: «Ее определенно следует поставить на место, и я это сделаю!»

Глава 8

Вскоре, когда не обремененные обязанностями миссис Уилкинс и миссис Арбутнот вышли из замка, спустились по истертым каменным ступеням, прошли под перголой и оказались в нижнем саду, миссис Уилкинс обратилась к задумчивой подруге:

– Разве не здорово, что еду будет заказывать кто-то другой? Мы же станем свободнее?

Миссис Арбутнот не поддержала ее, заметив, что не хотела бы, чтобы ею кто-то здесь распоряжался.

– А мне нравится, когда за меня все делает кто-то, – призналась миссис Уилкинс.

– Но ведь это мы нашли Сан-Сальваторе, а теперь миссис Фишер ведет себя так, будто замок принадлежит ей. Это неправильно.

– А мне кажется, глупо на это обижаться, – безмятежно возразила миссис Уилкинс. – Да и что хорошего в том, чтобы во все совать нос, руководить? Ведь это занимает кучу времени.

Миссис Арбутнот промолчала. Во-первых, ее поразили изменения, произошедшие с Лотти: она стала спокойнее и рассудительнее, исчезла прежняя возбудимость, суетливость и непоследовательность, – а во-вторых, в этот момент она увидела необыкновенную красоту. С обеих сторон каменной лестницы буйно цвели барвинки. А еще теперь стало ясно, что это за растение, душистые ветви которого ночью касались лица: глициния. Вспомнилось объявление в газете: глициния и солнце… И того и другого здесь действительно было в изобилии. В избытке жизненных сил глициния изнемогала под тяжестью полновесных кистей. А там, где заканчивалась поддерживающая ее пергола, солнце сияло на кустах алых гераней, на огненных всполохах настурций, на пламенеющих группах бархатцев, на красных и розовых башмачках львиного зева. Каждое растение стремилось затмить соперников своей безумно щедрой фантазией. Чуть дальше, сразу за цветником, земля террасами спускалась к морю. Каждая из террас представляла собой маленький фруктовый сад, где среди олив на решетках держались виноградные лозы, а финиковые пальмы соседствовали с персиковыми и вишневыми деревьями, которые буйно цвели и оттеняли трепетно-изящные оливы белыми и розовыми облаками. На финиковых пальмах уже распустились крупные листья с фруктовым ароматом, а виноград еще только-только выпустил почки. Нижний ярус занимали синие и фиолетовые ирисы, кустики лаванды, колючие серые кактусы, а среди травы пестрели одуванчики и маргаритки. И под всей этой красотой простиралось море. Поражало обилие красок – бесчисленных, пребывающих в гармонии и соперничестве, текущих ручьями и реками. Барвинки окаймляли обе стороны лестницы, а те цветы, которые в Англии существуют только на клумбах, в горделивом аристократическом уединении – например, высокие синие ирисы и элегантная сиреневая лаванда, – здесь мирно соседствовали со скромными полевыми растениями вроде одуванчиков, маргариток, белых колокольчиков дикого лука, и оттого выглядели еще роскошнее.

Подруги молча любовались прелестной суматохой природы, восхитительным беспорядком естественной, дарованной Богом красоты. И неважно, кем там себя вообразила миссис Фишер, во всяком случае, неважно здесь, в этом великолепии. Беспокойство миссис Арбутнот бесследно улетучилось. Разве можно беспокоиться под таким солнцем, рядом с таким морем? Если бы только рядом стоял Фредерик и тоже любовался чудесными садами, смотрел на окружающий мир так, как умел смотреть в первые, счастливые дни их любви, когда видел то, что видела она, и любил то, что любила она!..

Миссис Арбутнот грустно вздохнула, но миссис Уилкинс тут же укоризненно заметила:

– Нельзя вздыхать в раю, запрещено.

– Да вот подумала, как жаль, что нельзя разделить восторг с тем, кого любишь, – призналась миссис Арбутнот.

– В раю нельзя ни о чем жалеть, – возразила миссис Уилкинс. – Надо испытывать полноту счастья. Ведь это настоящий рай. Разве ты не согласна, Роуз? Только посмотри, как чудесно все сочетается: одуванчики и ирисы, простое и высокомерное, я и миссис Фишер. Всему находится место, все как-то уживается, все получает свою долю солнца, счастья и наслаждения.

– Миссис Фишер трудно назвать счастливой. По крайней мере, она такой не выглядит, – с намеком на улыбку возразила Роуз.

– Скоро и она изменится, вот увидишь: научится ценить радости жизни.

Миссис Арбутнот выразила сомнение, что в таком возрасте возможно измениться и чему-то научиться, а миссис Уилкинс возразила, что никто, каким бы старым и сухим ни казался, не способен противостоять влиянию совершенной красоты. Пройдет несколько дней, а может, даже часов, и миссис Фишер удивит нас новым отношением ко всем и всему вокруг.

– Уверена, – продолжила миссис Уилкинс, – как только миссис Фишер осознает, что находится в раю, непременно сразу изменится: смягчится и подобреет. Совсем не удивлюсь, если мы с ней… если мы ее даже полюбим.

Мысль, что застегнутая на все пуговицы, жесткая, высокомерная миссис Фишер сможет измениться, рассмешила кроткую миссис Арбутнот. Она даже смирилась с предложенной Лотти вольной трактовкой рая, потому что этим сияющим утром в этом неземном месте сам воздух источал благодушие. К тому же существовало убедительное оправдание: пейзаж и в самом деле наводил на мысли об Эдеме.

Все так же сидя на стене, на том же самом месте, леди Кэролайн взглянула туда, откуда донесся смех, увидела стоявших внизу, на тропинке, соседок и подумала, как хорошо, что они смеются вдалеке, а не здесь, рядом с ней. Она вообще не любила, когда шутят, а по утрам так просто ненавидела, особенно поблизости, считала это пошлостью. Хорошо, если эти чудачки только направляются на прогулку, а не возвращаются. Что смешного они там нашли?

Она очень серьезно посмотрела вниз, на макушки стоявших внизу компаньонок: перспектива провести целый месяц в компании хохотушек пугала, – а те, словно почувствовав взгляд сверху, неожиданно подняли головы.

Общительность этих женщин была ей отвратительна.

Леди Кэролайн сделала вид, что не замечает улыбок и приветливых жестов, но не смогла спрятаться: для этого пришлось бы упасть в лилии. Она не улыбнулась в ответ, не помахала, а устремила взгляд на далекие горы, и до тех пор пристально рассматривала вершины, пока, так и не добившись ее внимания, парочка не отправилась дальше, свернув за угол и вскоре скрывшись из виду.

В этот раз добродушный настрой не помешал спутницам заметить, что их демонстративно проигнорировали.

– Если бы это был не рай, – безмятежно проговорила миссис Уилкинс, – то я сказала бы, что с нами только что обошлись крайне пренебрежительно. Но поскольку в раю никто никем не пренебрегает, то ничего подобного, разумеется, не произошло.

– Возможно, она несчастна, – сочувственно предположила миссис Арбутнот.

– Что бы там ни было, здесь все наладится, – убежденно заявила миссис Уилкинс.

– Мы должны попытаться ей помочь, – заключила миссис Арбутнот.

– Что ты! В раю никто никому не помогает. Никто не пытается, не пробует и не старается. В раю просто присутствуют.

Миссис Арбутнот не захотела принимать утверждение близко к сердцу. Не здесь и не сегодня. Викарий обязательно назвал бы слова Лотти легкомысленными, если не богомерзкими. Каким старым он казался отсюда! Древний жалкий викарий.

Подруги свернули с тропинки и стали спускаться с одной оливковой террасы на другую, туда, где среди скал лениво вздыхало теплое сонное море. У кромки воды росла сосна. Они присели под ней отдохнуть и увидели, что совсем близко, на расстоянии всего нескольких ярдов, зеленым днищем вверх лежит перевернутая лодка. У ног с тихим плеском набегали на берег волны. Чтобы посмотреть на яркий свет – туда, где заканчивалась тень сосны, – пришлось прищуриться и прикрыть глаза ладонью. В лицо бил крепкий аромат хвои, смешанный с терпким запахом пробивавшегося между камнями чабреца, а порой долетал медовый дух согретой солнцем куртины ирисов. Вскоре, сняв туфли и чулки, миссис Уилкинс опустила ноги в воду, а спустя минуту последовала ее примеру и миссис Арбутнот. Теперь счастье стало абсолютным. Мужья не узнали бы своих жен. Обе замолчали, перестали упоминать о рае, предались созерцанию и бездумно погрузились в восприятие.

Тем временем леди Кэролайн размышляла о собственном положении. Сад на крепостной стене был, конечно, прекрасным, однако всеобщая доступность делала место открытым и подверженным нашествию посторонних, излишне разговорчивых персонажей. Из-за того, что двери холла и столовой выходили на стену, в любую минуту кто угодно мог явиться сюда и самовольно устроиться среди пышных растений. Леди Кэролайн старалась придумать, как бы сделать сад своим собственным. Миссис Фишер не только захватила единственную по-настоящему красивую комнату, но и сумела присвоить смотровую башню и украшенную цветами часть стены. Пара экстравагантных чудачек вполне способна найти другое место для прогулок. Леди Кэролайн собственными глазами видела как минимум еще два небольших садика, да и сам холм, где стоял замок, представлял собой обширный сад с дорожками и скамейками. Так почему бы не сделать вот этот уединенный уголок своим? Здесь чудесно, лучшего приюта для плодотворных раздумий невозможно пожелать. Рядом растут удивительные деревья: розовая акация, зонтичная сосна. Вокруг цветут фрезии и лилии. Начинает розоветь тамариск. На низкой стене так удобно сидеть, а с трех сторон открываются потрясающие виды: на востоке за заливом поднимаются горы; на севере над прозрачной зеленой водой маленькой бухты дремлет деревня с аккуратными белыми домиками и рощицами апельсиновых деревьев; на западе тянется связывающая замок с материком узкая полоска суши. Там простирается бескрайнее море с уходящим к Генуе и дальше, к затерянной в голубой дымке Франции, берегом. Да, было бы просто замечательно одной отдыхать в этом замечательном саду. Здесь столько чудесных мест! Вполне реально каждой из них иметь собственное, чтобы посидеть в одиночестве. Для душевного спокойствия необходимо уединение, чтобы никто не подходил и не заводил пустых разговоров, от которых она так устала в Англии. Родственники и друзья – о, до чего же их много! – не давали ни минуты покоя, поэтому, сбежав в этот райский уголок на месяц, она совсем не хотела подпускать к себе посторонних, которым ничем не обязана.

Леди Кэролайн закурила сигарету и почувствовала себя наконец в полной безопасности: странная парочка отправилась на прогулку, а миссис Фишер удалилась в свои покои. До чего же здорово!

В тот самый момент, когда леди Кэролайн полной грудью вдохнула воздух свободы, стеклянная дверь открылась. Неужели миссис Фишер захотела составить ей компанию? Но ведь у нее есть собственная часть стены. Она захватила себе боевое укрепление, так пусть там и сидит. Будет ужасно, если, помимо башни и гостиной, старуха предъявит права на этот сад.

Нет, слава богу, не миссис Фишер, а повариха. Леди Кэролайн нахмурилась. Неужели придется заказывать еду? Разумеется, это обязаны делать весело махавшие ей болтушки-хохотушки – или вместе, или по очереди.

Беспокойно поглядывая на часы, повариха со все возрастающим волнением ждала в кухне распоряжений, что готовить к ленчу, не дождалась и отправилась к миссис Фишер, но та не пожелала разговаривать. Тогда добросовестная итальянка отправилась искать более общительную гостью и попытаться выяснить подробности меню, но никого не нашла, и, в конце концов, Франческа, всегда знавшая, кто где находится, направила ее к леди Кэролайн.

Констанцу – так звали повариху – нанял Доменико, и была она сестрой одного из его родственников, который держал ресторан на центральной площади городка. Поскольку другой работы не было, Констанца помогала брату на кухне, попутно изучая тайны сытных итальянских блюд, любимых как заполнявшими ресторан в будни работниками из Кастаньедо, так и приходившими по воскресеньям жителями Меццаго. Эта почти бестелесная старая дева пятидесяти лет – седая, подвижная, разговорчивая – считала леди Кэролайн самой красивой из всех дам, которых ей доводилось когда-нибудь видеть живьем. Точно так же думали Доменико и Джузеппе, его племянник и помощник. Того же мнения придерживались Франческа и Анжела, горничная и племянница Доменико. Садовник и экономка – единственные, кто успел повидать двух приехавших последними дам, – сочли их весьма привлекательными, но по сравнению с той молодой леди, которая явилась первой, они выглядели свечками на фоне хрустальной люстры или оловянными тазами в спальнях рядом с установленными хозяином в последний приезд чудесными ваннами.

Леди Кэролайн недовольно посмотрела на повариху, однако, как обычно, хмурый взгляд сам собой трансформировался и приобрел прекрасную сосредоточенную серьезность. Констанца воздела руки и громко призвала всех святых, чтобы те засвидетельствовали, что ей воочию явился оживший образ Богоматери.

Леди Кэролайн строго спросила, чего хочет нарушительница спокойствия, и голова Констанцы тут же склонилась от чистой музыки восхитительного голоса. Подождав мгновение на тот случай, если музыка вдруг продолжится, чтобы не пропустить ни звука, повариха ответила, что хочет получить заказ к ленчу. Она только что спрашивала матушку синьорины, но та не ответила.

– Она мне не матушка, – сердито отреклась от миссис Фишер леди Кэролайн, но гнев прозвучал мелодичной жалобой трогательной сироты.

Констанца рассыпалась в сочувственных восклицаниях и сообщила, что тоже потеряла маму, на что леди Кэролайн резко возразила, что ее мать благополучно здравствует в Лондоне.

Констанца возблагодарила Бога и святых за то, что молодая леди еще не познала, каково остаться на белом свете без родственного попечения. Сироту мгновенно осаждают несчастья. Несомненно, у красавицы уже есть добрый, любящий, заботливый муж.

– Нет, – ледяным тоном отрезала леди Кэролайн.

Мысль о мужьях претила ей еще больше, чем шутки по утрам, но все вокруг упорно о них твердили: родственники, подруги, вечерние газеты. В конце концов, она могла бы выйти за одного, но, судя по рассуждениям окружающих, а особенно тех из них, кто претендовал на роль мужа, можно было подумать, что она способна стать супругой по меньшей мере дюжины джентльменов сразу.

Тихое трогательное «нет» наполнило стоявшую рядом Констанцу глубочайшим сочувствием, и она едва не похлопала леди ободряюще по плечу:

– Бедняжка! Не теряйте надежды. Время еще есть.

– На ленч… на ленч следует подать… – произнесла леди Кэролайн голосом, от которого можно было окоченеть на месте.

Бесцеремонная попытка похлопать по плечу ошеломила: она не без труда нашла далекое укромное место, где не должно быть ничего подобного.

Констанца немедленно собралась и деловым тоном предложила множество названий блюд, причем наверняка превосходных, хотя и весьма дорогих.

Леди Кэролайн не особенно разбиралась в ценах, поэтому сразу согласилась на меню, которое показалось ей самым привлекательным. В состав входили разнообразные свежие овощи и фрукты, много масла, сливок и невероятное количество яиц. В заключение, в качестве благодарности за столь щедрый заказ, Констанца заявила, что из множества посетителей замка она всегда предпочитала английских леди и джентльменов, даже прикипела к ним душой: все они точно знали, что именно готовы заказать, никогда не экономили на еде и не притворялись бедняками.

Из этого замечания леди Кэролайн заключила, что проявила экстравагантность, и немедленно исключила из меню сливки.

Констанца заметно погрустнела, поскольку сливки в замок поставлял ее родственник, который держал корову.

– И, наверное, лучше обойтись без куриного мяса, – поразмыслив, решила леди Кэролайн.

Констанца погрустнела еще заметнее, потому что на заднем дворе ресторана брат держал кур и уже пора было нескольких забить.

– А также не подавайте клубнику до тех пор, пока я не посоветуюсь с другими дамами, – добавила леди Кэролайн, вспомнив, что сегодня только первое апреля, а странные особы из Хемпстеда могут оказаться бедными, то есть скорее даже наверняка, иначе не жили бы в Хемпстеде. – Я здесь не главная.

– Кто же тогда? Старуха? – окончательно расстроившись, уточнила Констанца.

– Нет.

– Какая-то из двух других леди?

– Да нет здесь главных! – раздраженно отрезала леди Кэролайн.

Констанца, решив, что красавица просто шутит, опять заулыбалась, и тут же с искренним восторгом сообщила о своем предположении в дружелюбной итальянской манере.

– Я никогда не шучу, – лаконично возразила леди Кэролайн. – Вам пора идти, иначе к половине первого ленч точно не будет готов.

Краткое заключительное напоминание прозвучало так мило, что долетело до ушей Констанцы в виде самого доброго комплимента. Повариха мгновенно забыла о разочаровании относительно сливок и кур и, сияя благодарной улыбкой, удалилась.

«Нет, – подумала леди Кэролайн. – Я приехала сюда не для того, чтобы заниматься хозяйством. Пусть эту миссию возьмет на себя кто-нибудь другой».

Она окликнула повариху, и та тут же прибежала обратно. Произнесенный волшебным голосом звук собственного имени прозвучал обещанием блаженства.

– Сегодня я заказала ленч, – сообщила леди Кэролайн с лицом серьезного ангела, которого неизменно напоминала в минуты крайнего раздражения. – А также заказала обед, но впредь обращайтесь к другим дамам. Я больше не намерена планировать меню.

Мысль, что придется весь месяц распоряжаться едой, не показалась ей привлекательной. Дома она никогда ничего не заказывала: никому даже в голову не приходило попросить ее об этом – так неужели здесь просто потому, что она говорит по-итальянски, на ее хрупкие плечи ляжет столь утомительная обязанность. Если миссис Фишер не желает думать о меню, пусть этим займутся другие компаньонки, хотя лучшей кандидатуры, чем дама с тростью, для подобных целей природа не создала. Пожилая леди даже выглядела опытной домоправительницей, да и одевалась и причесывалась соответствующим образом.

Изложив ультиматум с ласково прозвучавшей язвительностью и дополнив монолог мгновенно обретшим грацию благословения пренебрежительным жестом, леди Кэролайн с крайним недовольством отметила, что Констанца продолжает стоять, склонив голову в восхищенном созерцании, и сердито воскликнула по-английски:

– О, да уйдите же наконец!

Рано утром в ее спальню залетела муха и привязалась точно так же, как вот эта несносная Констанца. Одна-единственная муха на рассвете заменила собой целое полчище надоедливых насекомых. Она твердо вознамерилась сесть на лицо, а леди Кэролайн так же твердо решила ей этого не позволить. Муха проявила сверхъестественную настойчивость: разбудила и больше не позволила уснуть. Леди Кэролайн попыталась прихлопнуть захватчицу, но та увернулась без малейшего усилия и с почти зримой беспечностью, так что шлепок пришелся по собственному лицу, тут же вернулась и с громким жужжанием приземлилась на щеку. Леди Кэролайн опять нанесла удар, но наглая тварь и на сей раз грациозно ускользнула. Леди Кэролайн не на шутку разгневалась, села в постели и принялась молотить по всему, что попадалось под руку, с яростным остервенением и почти безумной силой, словно сражалась с настоящим, вознамерившимся целенаправленно свести ее с ума врагом. Увы, зловредное существо прекрасно избегало ударов и тут же возвращалось, невозмутимо садилось на лицо, причем ничуть не возражая против постоянных нападений. Именно поэтому пришлось встать, одеться, выйти на улицу, а при первой же возможности приказать Франческе прикрепить над кроватью сетку, чтобы впредь издевательство не повторилось. И вот пожалуйста: люди ведут себя точно так же, как мухи. Жаль, что нельзя натянуть сетку, чтобы отгородиться и от них тоже. Несмотря на словесные удары, они, подобно мухам, увиливают и остаются невредимыми. И точно так же не догадываются, что она пытается их уничтожить. Муха хотя бы на миг отлетает, а от людей можно спастись, только если уйдешь сама. Именно это, окончательно измучившись, леди Кэролайн Дестер и сделала, приехав в Сан-Сальваторе, чтобы спрятаться от всех и вся, но оказалось, что даже здесь невозможно остаться одной.

Унылой темной зимой в холодном промозглом Лондоне жизнь в солнечной Италии казалась лишенной докучливых мелочей. Замок представлялся абсолютно чистым и восхитительно пустым. И вот, спустя всего лишь сутки, выяснилось, что он вовсе не пуст и что даже здесь приходится от чего-то (и кого-то) отбиваться так же активно, как всегда и везде. Каждый встречный не упускает возможности прилипнуть. Почти весь вчерашний день пришлось посвятить миссис Фишер, а сегодня утром не удалось провести в покое даже десяти минут.

Констанце, конечно, все-таки пришлось удалиться, чтобы заняться приготовлением ленча, но не успела она уйти, как появился Доменико. Галантный синьор пришел, чтобы полить и подвязать цветы. Конечно, занятие вполне естественное и понятное, поскольку Доменико работал садовником, жаль только, что почему-то поливал и подвязывал он лишь то, что окружало леди Кэролайн, причем подступал все ближе и ближе; поливал бесконечно долго и тщательно, а подвязывал крепкие, прямые как стрела растения. Но по крайней мере это был мужчина, а потому раздражал в меньшей степени. Улыбчивое пожелание доброго утра встретило ответную улыбку, и Доменико тут же забыл про свою семью: жену, мать и взрослых детей, – забыл про обязанности садовника и возжелал лишь одного: опуститься на колени и поцеловать ноги прекрасной молодой леди.

К сожалению, этого он сделать не мог, зато мог говорить во время работы, поэтому принялся без остановки рассуждать обо всем на свете, сопровождая свою речь живыми, наглядными жестами, ради чего был вынужден даже поставить лейку и на неопределенный срок отложить окончание процесса полива.

Некоторое время леди Кэролайн покорно мирилась с чрезмерным красноречием, однако вскоре терпение иссякло. Поскольку уходить Доменико не собирался, а прогнать его она не могла, ведь садовник исполнял свои непосредственные обязанности, опять пришлось уйти самой.

Она поднялась и отправилась в противоположную часть сада, где в деревянной беседке стояли удобные плетеные кресла. Единственное, чего ей хотелось, это повернуть одно кресло так, чтобы сесть спиной к Доменико, а лицом к морю и к далекой Генуе. Такая малость, что ей и в голову не пришло, что ей не позволят беспрепятственно осуществить свое намерение. Однако пристально наблюдавший за каждым ее движением садовник бросился наперерез, схватил одно из кресел и спросил, куда его следует перенести.

Неужели ей так и не удастся избавиться от навязчивого ухаживания, надоедливой заботы, ненужных вопросов, от необходимости на каждом шагу благодарить за мелкие докучливые услуги? Леди Кэролайн ответила очень кратко, отчего Доменико решил, что солнце напекло ей голову, побежал за зонтом, а заодно принес подушку и скамеечку для ног, причем сделал все это весьма элегантно, как и положено прирожденному итальянскому кавалеру.

Смирившись с безысходностью ситуации, красавица прикрыла глаза: просто встать и уйти в дом, как поступила бы с кем-то другим, она не могла. Доменико не просто лакей, а вполне интеллигентный и компетентный синьор. Не составляло труда понять, что именно он управляет замком и заботится об удобстве гостей, к тому же обладает безупречными манерами и, несомненно, прекрасно держится. Проблема вообще-то заключалась вовсе не в нем, а в ней самой: очень хотелось свободы. Ах, если бы ее оставили в покое хотя бы на один-единственный месяц, может, она сумела бы что-то в себе изменить.

Леди Кэролайн так и сидела с закрытыми глазами в надежде, что садовник решит, что она спит, и уйдет, но романтичная итальянская душа растаяла от несравненного зрелища: смежив веки, земная красавица превращалась в богиню. Доменико окаменел от восторга, а леди Кэролайн подумала, что он неслышно удалился, и открыла глаза.

Нет. Он по-прежнему стоял рядом и смотрел на нее. О господи! Даже здесь от назойливых взглядов некуда деться.

– Голова болит, – пробормотала леди Кэролайн и опять закрыла глаза.

– Солнце напекло, потому что сидели на стене без шляпы, – объяснил Доменико.

– Хочу спать.

– Si, signorina, – посочувствовал садовник и наконец тихо ушел.

С облегчением вздохнув, леди Кэролайн открыла глаза. Тихий щелчок стеклянной двери сообщил, что садовник не только удалился окончательно, но и перекрыл выход в сад, чтобы никто не мешал. Может, хоть теперь удастся до ленча посидеть спокойно.

Удивительно – причем никто в мире не смог бы удивиться больше ее самой, – но вдруг захотелось подумать. Прежде ни разу в жизни не возникало желания предаться этому скучному занятию. Все, что можно реализовать без особого неудобства, она или хотела сделать, или даже в определенный период делала, но еще никогда не испытывала стремления подумать. В Сан-Сальваторе она приехала с единственным намерением: четыре недели полежать на солнце в коматозном состоянии, вдали от родителей и друзей, забыв обо всем на свете, и вставать только для того, чтобы поесть. И вот пожалуйста: не прошло и нескольких часов, как внезапно ее охватило странное желание погрузиться в размышления.

Вчера вечером на небе появились великолепные звезды. После обеда леди Кэролайн оставила миссис Фишер в компании орехов и вина, а сама вышла в сад, села на стену там, где лилии подняли свои призрачные головки, посмотрела в бездонную темноту ночи и внезапно осознала, что вся жизнь не больше, чем пустой, бессмысленный шум, и это чрезвычайно ее удивило. Да, у других звезды и темнота вызывали необычные чувства: она это знала, потому что видела собственными глазами, – но сама никогда ничего подобного не испытывала. Бессмысленный шум. Странно. Может быть, заболела? Леди Кэролайн давно знала, что жизнь – это шум, но полагала, что шум полон смысла, и даже больше того: смысла настолько значительного, что хотелось, пусть и на короткое время, погрузиться в тишину, чтобы не оглохнуть полностью и, возможно, навсегда. И вот вдруг оказалось, что шум пуст.

Прежде подобные вопросы никогда не возникали, а сейчас вот возникли и привели с собой ощущение одиночества. Хотелось побыть одной, но при этом не ощущать себя одинокой. Одиночество – это совсем другое; из-за него становится очень больно и очень плохо. Это самое страшное, что может случиться с человеком. Чтобы спрятаться от одиночества, приходится постоянно ходить на вечеринки. Но в последнее время даже вечеринки перестали служить надежной защитой. Может быть, одиночество зависит не от обстоятельств, а от того, как эти обстоятельства воспринимаешь? Леди Кэролайн решила, что надо вернуться в комнату и лечь в постель. Должно быть, нездоровится.

Она легла и быстро уснула. А утром, когда убежала от мухи, позавтракала и опять вышла в сад, странное чувство явилось снова, причем при дневном свете. Опять родилось отвратительное подозрение, что вся прошлая жизнь оказалась не только громкой, но и пустой. Но если так, если первые и лучшие двадцать восемь лет пролетели в бессмысленном шуме, то лучше на миг остановиться и посмотреть вокруг (взять паузу, как говорят в нудных романах, и задуматься). Впереди осталось не так уж много периодов продолжительностью двадцать восемь лет: еще один сделает ее очень похожей на миссис Фишер, а следующий…

Если бы ее мать узнала о подобных размышлениях, то наверняка бы встревожилась: она души не чаяла в дочери, – да и отец тоже наверняка бы встревожился, потому что тоже души не чаял в дочери. Все не чаяли в ней души. А когда с нежным, грациозным упрямством леди Кэролайн Дестер отправилась в Италию, чтобы целый месяц провести в глуши, в компании странных, найденных по объявлению соседок, причем уехала даже без горничной, друзья нашли одно-единственное объяснение: бедняжка Лапочка (так они ее звали) переутомилась и чересчур разнервничалась.

Узнав о внезапном намерении дочери, ее мать очень расстроилась. Такой странный поступок – верный признак глубокого разочарования, точнее – нервного срыва. А если бы она увидела свою обожаемую дочь – самую красивую из всех дочерей мира, объект высшей родительской гордости, источник неисчислимых надежд – сидящей среди бела дня с устремленным в пространство Средиземного моря взглядом и размышляющей о трех периодах жизни, каждый продолжительностью двадцать восемь лет, то пришла бы в отчаяние. Уехать одной? Очень плохо. Но думать? Еще хуже. Красивой молодой женщине думать вредно. Опасно. Ничего хорошего не получится, одни осложнения. Мысли непременно приведут красавицу к сомнению, отрицанию, а потом и к несчастью. И вот ее любимая Лапочка сидит и упорно думает, да еще о таких сложных, серьезных вещах, о которых обычно начинают думать лет в сорок, не раньше.

Глава 9

Та из двух гостиных, которую миссис Фишер забрала себе, отличалась уютом и оригинальностью. Войдя туда после завтрака, она с удовлетворением осмотрела комнату и порадовалась удачному приобретению. Выложенный плиткой пол, медового цвета стены, инкрустированная мебель янтарного оттенка, старинные книги, большое окно выходит на залив в сторону Генуи, а стеклянная дверь открывает доступ на крепостную стену, по которой можно пройти мимо симпатичной сторожевой башни, где разместился кабинет с креслами и письменным столом, и отдохнуть на мраморной скамье с видом на западную бухту и мыс, за которым начинался залив Специя. На юге, между двумя водными пространствами, располагался еще один холм – выше того, на котором стоял Сан-Сальваторе. Там виднелись башни еще одного замка, полуразрушенного и явно необитаемого. Когда вся округа погружалась в темноту, последние лучи солнца медлили на дальнем холме, словно не желая покидать живописный уголок. Да, удалось прекрасно устроиться. К тому же в расположенных вдоль стены необычных каменных емкостях – миссис Фишер еще не успела изучить их происхождение: на вид это были то ли маленькие лохани, то ли саркофаги – буйно росли цветы.

Рассматривая крепостную стену, миссис Фишер размышляла о том, что если бы здесь не было стеклянной двери, нарушавшей уединение и мешавшей считать территорию своей, то можно было бы медленно прогуливаться без трости или, предварительно подложив подушку, сидеть на мраморной скамье. Вторая дверь вела в круглую гостиную, которую они с леди Кэролайн отвергли как слишком темную. Возможно, ее займут эти дамы из Хемпстеда, вот только вряд ли они ограничатся замкнутым пространством: наверняка захотят выйти через стеклянную дверь и оккупировать стену, разрушив очарование. А оно исчезнет не только от вторжения, но даже от того, что сидящие в темной гостиной дамочки будут бросать сквозь стекло завистливые взгляды. Нельзя чувствовать себя безмятежно-спокойной, зная, что являешься объектом неприязненного наблюдения. Миссис Фишер хотела уединения и считала, что имеет полное право на личную территорию. Сама она вовсе не стремилась вторгнуться в чужую жизнь, так почему же это дозволено другим? При желании уединение можно в любую минуту прервать, но лишь в том случае, если при более близком знакомстве с соседками те покажутся достойными общения. Впрочем, сомнительно, чтобы хотя бы одна из трех обитательниц заслужила право на особое внимание.

По мнению миссис Фишер, ничто, кроме прошлого, не заслуживало внимания. Преимущество прошлого перед настоящим не просто удивляло, а порой поражало. Лондонские знакомые, солидные люди ее возраста, разделяли общую молодость, обладали способностью обсуждать былые события, могли сравнить славное прошлое с убогим настоящим и в воспоминаниях о великих людях стремились хотя бы на миг забыть тех пустых, банальных представителей нового поколения, которые, несмотря на недавнюю войну, по-прежнему в огромном количестве засоряли землю. Она покинула своих зрелых разумных друзей вовсе не для того, чтобы проводить время в Италии в беседах с тремя самозванками из другой эпохи – обладательницами ложного опыта. Она уехала из Лондона только для того, чтобы скрыться от превратностей английского климата. Когда две молодые, дурно воспитанные дамы явились к ней на «террасу», она сказала чистую правду о том, что ждала от Сан-Сальваторе лишь одного: возможности беспрепятственно сидеть на солнце и предаваться бесконечным воспоминаниям. Они это знали, так как слышали собственными ушами – отчетливо и ясно, поэтому миссис Фишер считала, что имеет полное право на отдельную территорию. Пусть соседки ограничатся круглой гостиной, чтобы не выбегать то и дело на ее крепостную стену.

Но вот что считают эти женщины? Сомнения омрачили утро. Только ближе к ленчу пришло решение, как обезопасить пространство от вторжения посторонних лиц. Миссис Фишер звонком вызвала Франческу и на медленном, плавном, величественном итальянском языке эпохи Возрождения приказала закрыть ставни стеклянной двери, а затем вместе с разговорчивой управляющей вошла в ставшую еще темнее гостиную и заявила, что сумрак несет приятную прохладу. К тому же в стенах имелись пусть узкие, но все же пропускающие свет бойницы, а если кому-то света мало, то ее это не касается. В заключение она распорядилась загородить дверь изнутри тяжелым шкафом. Таким способом удалось предотвратить опасность нежелательного вторжения на запретную территорию.

Затем миссис Фишер вызвала Доменико и распорядилась снаружи загородить дверь саркофагом с цветами, преградив таким способом путь с крепостной стены в гостиную.

– Но ведь больше никто не сможет пользоваться этой дверью, – с сомнением заметил добродушный, далекий от интриг садовник.

– А никто и не захочет, – твердо заявила миссис Фишер.

Завершив хлопоты, она удалилась в милую сердцу гостиную, устроилась в кресле так, чтобы видеть стену, и предалась спокойному, умиротворенному созерцанию.

Миссис Фишер удовлетворенно подумала, что жизнь в замке обойдется значительно дешевле, чем в отеле, а если удастся отгородиться от остальных обитательниц, то окажется и намного приятнее. За свои комнаты – теперь, когда все устроилось согласно ее желанию, чрезвычайно приятные, – а также за часть крепостной стены, сторожевую башню и прочее пространство она платила по три фунта в неделю, то есть по восемь шиллингов в день. В какой еще стране можно было бы за такие скромные деньги устроиться так хорошо и принимать ванну столько, сколько захочется? Конечно, пока неизвестно, во что обойдется питание, однако она намерена настаивать на экономии. Впрочем, экономия должна сочетаться с высоким качеством каждого блюда и разнообразием меню. Если повариха постарается, то сможет обеспечить оба условия. Благодаря выгодному обменному курсу жалованье слуг должно составить минимальную сумму, так что из-за данной статьи расходов тревожиться не стоит. Заметив в меню признаки экстравагантности, она предложит каждую неделю отдавать леди Кэролайн некие разумные деньги, чтобы та оплачивала счета. Неиспользованные средства должны возвращаться, а перерасход списываться в убыток за счет поварихи.

Миссис Фишер жила вполне обеспеченно, а потому стремилась к достойным ее возраста и положения удобствам, однако очень не любила лишних трат. Она обладала настолько значительным состоянием, что при желании вполне могла бы позволить себе обитать в богатом районе Лондона и разъезжать в «роллс-ройсе», но вот только желания такого у нее не было. Обладание домом в богатом районе и дорогим автомобилем требовало затрат энергии, что не сочеталось с истинным комфортом. Подобные излишества влекли за собой множество хлопот и ненужных материальных издержек. Спокойный сумрак «террасы» позволял наслаждаться недорогим, но достойным комфортом, а стоянка такси находилась совсем недалеко, в конце улицы. Во всяком случае, здесь жизнь протекала в стороне от хищных слуг и бессовестных сборщиков благотворительности. Годовой бюджет составлял довольно скромную сумму, а дом достался в наследство. В столовой хозяйка ступала по старинному турецкому ковру, а время узнавала по стоявшим на камине великолепным часам из черного мрамора, которые помнила с детства. Стены скрывались за многочисленными фотографиями, подаренными знаменитыми, (ныне покойными) друзьями или отцу, или ей самой, причем нижние части фигур скрывались за начертанными их собственными руками дарственными надписями. Задрапированные древними малиновыми шторами окна по-прежнему украшали те самые аквариумы, которым миссис Фишер была обязана первым знакомством с водной фауной, и в них все так же медленно, сонно плавали золотые рыбки.

Действительно ли это были те же самые золотые рыбки? Миссис Фишер не знала. Возможно, подобно карпам, они жили дольше людей. Но с другой стороны, не исключено, что, скрываясь за буйной растительностью, экземпляры время от времени менялись. Созерцая рыб в промежутках между блюдами одиноких трапез, она иногда задавала себе вопрос, на который не знала ответа: те ли это золотые рыбки, что жили в аквариуме в тот день, когда Карлайл – как отчетливо она помнила ту сцену! – в разгар жаркого спора с отцом сердито подбежал к аквариуму и с такой силой стукнул по стеклу кулаком, что обитатели разлетелись по всей комнате, прокричав: «Ах, глухие дьяволы! Счастливые глухие дьяволы! Не слышите ни слова из той нелепой, проклятой, чудовищной, нестерпимой галиматьи, которую несет ваш хозяин!»

Или что-то в том же роде.

Милый, порывистый, но великодушный Карлайл! Какое естественное возмущение, какая истинная свежесть чувств, какая духовная сила! Если хотите, порой грубоватая. Да, несомненно, временами излишняя, а в гостиной даже пугающая, но все же великолепная. Кто из нынешних авторов достоин с ним сравниться? Кто способен встать рядом? Обладавший непревзойденной интуицией отец однажды заметил: «Томас бессмертен».

И вот пришло нынешнее поколение – поколение ничтожеств, которые не только не читали произведений Карлайла, но даже не слышали о нем. Правда, миссис Фишер тогда и сама их не читала, но это совсем другое дело, потому что читала раньше. Да, определенно читала раньше. Например, помнила персонажа по имени Тойфельсдрок. Да-да, там был портной по имени Тойфельсдрок. Вполне в духе Карлайла. Конечно читала, хотя какие-то мелкие детали уже стерлись из памяти.

Гонг пригласил на ленч. Погрузившись в воспоминания, миссис Фишер совсем забыла о времени и сейчас поспешила в спальню, чтобы вымыть руки и причесаться. Она не хотела опоздать, чтобы подать дурной пример и, возможно, обнаружить, что место во главе стола уже занято. Нельзя доверять манерам представительниц молодого поколения, и тем более непредсказуемой миссис Уилкинс.

И все же в столовую она пришла первой. Франческа в белом переднике уже стояла наготове с гигантским блюдом спагетти в руках, однако за столом никого не было. Небрежность и распущенность во всем. Миссис Фишер с суровым видом уселась на почетное место и непререкаемым тоном приказала Франческе, которая, судя по всему, намеревалась ждать остальных.

– Обслужите меня.

Франческа наполнила тарелку. Из нынешних обитательниц замка миссис Фишер нравилась ей меньше всех. Точнее, совсем не нравилась. Из четырех английских леди только она до сих пор ни разу не улыбнулась. Конечно, стара. Конечно, некрасива. Конечно, веских причин для улыбок у нее нет, однако добрые гости улыбаются даже без причины, не потому, что счастливы сами, а потому, что хотят осчастливить других. Франческа сделала вывод, что пожилая леди не может быть доброй, поэтому наполнила ее тарелку угрюмо, не сумев спрятать личного отношения к той, кого приходилось обслуживать.

Блюдо было приготовлено прекрасно, однако миссис Фишер никогда не любила пасту, особенно ее длинную, напоминавшую червей разновидность. Она считала, что спагетти создают проблемы во время еды. И правда: скользкие, неудобные, сейчас они коварно извивались, то и дело соскакивая с вилки. А главное, нарушали достоинство: в тот самый момент, когда она решила, что справилась, концы макаронин неряшливо свисали изо рта. К тому же в процессе поедания пасты миссис Фишер всякий раз вспоминала мистера Фишера. Во время совместной жизни он постоянно вел себя точно так же, как спагетти: скользил, извивался, нарушал собственное достоинство и достоинство жены. Когда же она, наконец, решила, что справилась и прибрала мужа к рукам, выяснилось, что концы все равно предательски свисают.

Со своего места возле буфета Франческа мрачно наблюдала, как высокомерная иностранка борется со спагетти, а когда та не выдержала и, вооружившись ножом, разрезала макаронины на мелкие части, мрачность заметно усугубилась.

Миссис Фишер знала, что в данном случае нож неуместен, однако терпение лопнуло, а иного способа одолеть зловредное блюдо искренне не представляла. В Лондоне спагетти никогда не допускались на ее стол. Помимо неудобства употребления она просто их не любила, а потому решила сказать леди Кэролайн, чтобы та больше никогда не заказывала провокационный продукт. Чтобы научиться ловко управляться с хитрым итальянским блюдом, требуются годы постоянной тренировки, и даже больше того: необходимо жить в Италии. Вот Браунинг отлично умел укрощать спагетти. Миссис Фишер помнила, как однажды наблюдала за поэтом, когда тот пришел на ленч к отцу. В качестве комплимента по поводу его связи с Италией было заказано большое блюдо спагетти. Да, он потрясающе справился. Никакой погони и ловли разбегающихся по тарелке макаронин, никакого соскальзывания с вилки, никаких свисающих изо рта концов. Один ловкий захват, один взмах, одно точное попадание в цель, один глоток – и вот пожалуйста: поэт сыт и доволен.

– Может, мне пойти поискать молодую леди? – спросила Франческа, не в силах выносить издевательство над благородной пищей.

Миссис Фишер с трудом вернулась из прошлого в настоящее и сухо ответила:

– Она знает, что ленч в половине первого. Все знают.

– Может, она задремала, – не унималась Франческа. – Другие леди еще не вернулись с прогулки, но эта-то здесь.

– Значит, ударьте в гонг еще раз, – распорядилась миссис Фишер и подумала: «Ну что за манеры! Это же не отель, и следует соблюдать установленные правила». Особенно удивила миссис Арбутнот: уж она-то не производила впечатления небрежной и непунктуальной. Да и леди Кэролайн тоже: кем бы она ни оказалась на самом деле, но держалась почтительно и обходительно – чего не скажешь о третьей особе.

Франческа взяла гонг, вышла в сад и, извлекая из нехитрого устройства громкие звуки, подошла почти вплотную к леди Кэролайн. Не покидая плетеного кресла, та дождалась, когда над ухом умолкнет призывный гул, открыла глаза и, повернув голову, излила на Франческу поток сладчайшей музыки, которая на самом деле представляла собой пламенную обличительную речь, но та не услышала в череде мелодичных звуков даже намека на брань. Да и как можно было узнать гнев в столь изящном исполнении?

Широко улыбаясь, ибо смотреть на эту молодую леди без счастливой улыбки было невозможно, она радостно сообщила, что спагетти готовы и остывают.

– Если я не иду к столу, значит, не голодна, – ответила раздраженная Лапочка. – Впредь прошу не беспокоить.

– Леди плохо себя чувствует? – не переставая улыбаться, участливо осведомилась Франческа. Никогда, никогда не приходилось ей видеть таких прекрасных волос: настоящий лен, как у младенцев с севера. На этой чудесной головке уместно только благословение, на этой чудесной головке прекрасно смотрелся бы нимб святости.

Лапочка снова закрыла глаза и не снизошла до ответа. Тактика оказалась ошибочной: Франческа не на шутку встревожилась и поспешила сообщить миссис Фишер, что гостье нездоровится. Не в состоянии отправиться к леди Кэролайн из-за трости, та послала к ней двух других дам, которые как раз в этот момент, запыхавшись, вошли в столовую, а сама вознамерилась приступить к следующему блюду – великолепно приготовленному омлету с аппетитно выглядывавшим из глубины нежной массы молодым зеленым горошком.

– Обслужите меня, – опять распорядилась дама, поскольку Франческа, похоже, вознамерилась дождаться остальных.

«Ах, ну почему они не могут просто оставить меня в покое?» – в отчаянии спросила себя леди Кэролайн, услышав шорох шагов по гравию.

На этот раз она не пожелала открыть глаза: с какой стати идти на ленч, когда есть не хочется? Это не частный дом, и она не обязана подчиняться строгим правилам надоедливой хозяйки. Сан-Сальваторе скорее отель, и ей самой решать, выходить ли к столу, в зависимости от настроения.

Однако леди Кэролайн понимала, что ей не дадут просто посидеть с закрытыми глазами: кто-нибудь непременно захочет пожалеть, погладить и приласкать. Даже повариха едва не похлопала по плечу. И вот сейчас на лоб легла чья-то нежная ладонь. Ах, до чего же надоели эти мерзкие нежные ладони!

– Боюсь, вы неважно себя чувствуете, – прозвучал не принадлежавший миссис Фишер голос.

Значит, это одна из чудачек, подумала леди Кэролайн и решила сослаться на головную боль: наверное, это кратчайший путь к спасению.

– Глубоко сожалею, – тихо заметила миссис Арбутнот, так как нежная ладонь принадлежала именно ей.

«И я тоже», – подумала леди Кэролайн, понимая, что все надежды хотя бы на месяц избавиться от материнской заботы рухнули!

– Может быть, крепкий чай? – заботливо предложила миссис Арбутнот.

Чай? Сама мысль показалась отвратительной. Еще чего! Пить чай в такую жару, да еще в середине дня!

– Нет.

– Наверное, лучше всего просто оставить леди Кэролайн в покое, – прозвучал другой голос.

До чего разумно! Она чуть-чуть приоткрыла один глаз: ровно настолько, чтобы увидеть, кто произнес эти замечательные слова. Выяснилось, что веснушчатая чудачка. Значит, рука принадлежала другой, темноволосой. Веснушчатая сразу вызвала уважение.

– Поверьте, это невыносимо: знать, что у вас болит голова, и не пытаться помочь, – не желала успокаиваться миссис Арбутнот. – Может быть, желаете чашку свежего кофе?

Леди Кэролайн не ответила: все так же молча, без движения ждала, когда же наконец с ее лба уберут ладонь. В конце концов, не сможет же эта дама стоять здесь целый день!

– Кажется, леди Кэролайн хочет только одного: покоя, – повторила веснушчатая особа.

Наверное, она потянула ту, другую, за рукав, потому что ладонь наконец убрали, а после минутного молчания: в это время обе наверняка ее разглядывали, как обычно, – снова зашуршал гравий, и шаги постепенно стихли.

– У леди Кэролайн болит голова, – сообщила миссис Арбутнот, вернувшись в столовую и заняв место возле миссис Фишер. – Мне не удалось уговорить ее выпить хотя бы немного чаю или кофе. Вы не знаете, как по-итальянски «аспирин»?

– Лучшее лекарство от головной боли – касторовое масло, – твердо заявила миссис Фишер.

– Но у нее не болит голова… – вмешалась миссис Уилкинс.

– В свое время Карлайл часто страдал от головных болей, – покончив с омлетом, поведала миссис Фишер. – И всегда лечился касторовым маслом. Должна заметить, принимал он его едва ли не в избытке, а называл, как сейчас помню, очень забавно: «масло печали». Отец говорил, что касторовое масло наложило отпечаток на отношение Карлайла к жизни, на всю его философию, но явно из-за передозировки. А леди Кэролайн нуждается в одной-единственной дозе. Принимать касторовое масло постоянно было бы ошибкой.

– А вы знаете итальянское название этого средства? – спросила миссис Арбутнот.

– О, боюсь, что нет, а вот сама она должна знать. Можете спросить.

– Но у леди Кэролайн не болит голова, – сражаясь со спагетти, повторила миссис Уилкинс. – Ей просто хочется побыть одной.

Обе собеседницы взглянули на нее недовольно. Действия миссис Уилкинс заставили миссис Фишер вспомнить слово «загребать».

– Тогда зачем же она это сказала? – удивилась миссис Арбутнот.

– Потому что все еще старается вести себя вежливо. А скоро, когда проникнется местной атмосферой, перестанет: вежливость проникнет в ее душу и превратится в черту характера.

– Понимаете, – с улыбкой заговорила миссис Арбутнот, обращаясь к миссис Фишер, которая с каменным лицом сидела в ожидании следующего блюда, а миссис Уилкинс все еще возилась со спагетти, хотя, как полагала почтенная особа, остывая, они теряли остатки привлекательности. – Понимаете, Лотти придумала собственную теорию насчет влияния этого места на…

Однако миссис Фишер, не пожелав слушать очередное сумасбродство, перебила ее, сурово глядя на миссис Уилкинс:

– Право, не понимаю, с какой стати вы считаете, что леди Кэролайн солгала?

– Не считаю, а знаю, – возразила та.

– Позвольте спросить откуда, – уточнила миссис Фишер ледяным тоном, потому что Франческа назойливо предложила миссис Уилкинс еще немного спагетти, и та с готовностью согласилась.

– Когда я на нее смотрела там, в саду, то видела насквозь.

Отвечать на это заявление миссис Фишер не собиралась: зачем затруднять себя логичным возражением на откровенно абсурдное высказывание, – а вместо этого, хотя Франческа по-прежнему оставалась возле буфета, громко ударила в стоявший на столе маленький гонг и потребовала подать следующее блюдо.

И Франческа – наверняка со злым умыслом – опять предложила спагетти.

Глава 10

Выйти в верхний сад и вернуться в замок можно было только через две стеклянные двери: из холла и из столовой, – но, к сожалению, они обе расположены рядом. Таким образом, войти из сада незаметно было невозможно, потому что непременно встретишь как раз того, от кого хотел бы скрыться. Сам же небольшой верхний сад имел форму вытянутого прямоугольника, так что спрятаться там было негде, поскольку деревья – розовая акация, тамариск и зонтичная сосна – росли вплотную к низкому парапету. Кусты роз тоже не могли прикрыть человеческую фигуру: достаточно было сделать шаг влево или вправо, как вы оказывались на виду, – и только северо-западный угол немного выдавался за основную стену и представлял собой нечто вроде выступа, в прежние опасные дни, несомненно, служившего для наблюдения за подступающим врагом, а сейчас там можно было спрятаться за пышным кустом волчьих ягод и остаться вне зоны видимости.

Оглядевшись и убедившись, что поблизости никого нет, леди Кэролайн встала и, ступая на цыпочках, словно замыслила недоброе, перенесла кресло в этот укромный уголок. Точно такой же выступ имелся и в северо-восточном конце стены, но хоть и открывал великолепный вид на залив и горы за Меццаго, оставался на всеобщем обозрении. Там не было кустов, вообще не было тени, поэтому леди Кэролайн выбрала для себя северо-западный угол. Положив голову на подушку, подняв на парапет казавшиеся с деревенской площади парой белых голубей ноги, она устроилась поудобнее и решила, что наконец-то обрела долгожданный покой.

Миссис Фишер обнаружила ее по запаху сигаретного дыма. Об этой улике неосторожная леди Кэролайн не подумала. Миссис Фишер не курила, отчего особенно остро ощущала характерный запах, а он встретил ее сразу же после ленча, как только она вышла из столовой, чтобы выпить кофе на свежем воздухе. Франческе было приказано поставить кофейный стол в тени дома, возле стеклянной двери. Увидев этот маневр, миссис Уилкинс напомнила – по мнению миссис Фишер, крайне нетактично и самоуверенно, – что леди Кэролайн хочет посидеть в одиночестве, но тут же получила резонный ответ, что сад не чья-то личная собственность.

Таким образом, миссис Фишер вышла и сразу ощутила, что леди Кэролайн не просто сидит, а еще и курит. Ох уж эти современные молодые женщины! Теперь, после ленча, трость уже не служила столь серьезным препятствием, и она отправилась на поиски преступницы.

Сейчас уже ничто не могло заинтересовать ее так же глубоко, как в молодости, подумала миссис Фишер, направляясь прямиком к кусту волчьих ягод. Мир стал совсем скучным и полностью утратил чувство юмора. Наверное, современные люди тоже как-то шутят. Ну конечно, ведь журнал «Панч» по-прежнему выходит. Только что это за журнал и что за шутки! Теккерей в своей неподражаемой манере сделал бы из нынешнего поколения пирог с мясной начинкой. Современные читатели даже не понимают, насколько нуждаются в укрепляющем воздействии его сурового пера и не умеют – во всяком случае, так ей говорили – ценить талант автора. Конечно, она не может дать современной молодежи глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и сердце, чтобы понимать, но может назначить леди Кэролайн правильную дозу действенного лекарства от головной боли.

– Говорят, вам нездоровится, – заявила миссис Фишер, остановившись возле узкого входа на выступ и с непроницаемым выражением благодетельницы уставившись на неподвижную и, судя по всему, заснувшую дамочку.

Миссис Фишер обладала низким, почти мужским голосом, поскольку находилась под воздействием той странной мужеподобности, которая порой охватывает женщин ближе к старости.

Дамочка пыталась притвориться спящей, но в таком случае сигарета не оставалась бы в руке, а лежала на земле. Леди Кэролайн об этом забыла, а миссис Фишер – нет. Выйдя на площадку, она устроилась на узкой каменной скамье возле стены, собираясь посидеть совсем недолго: только до тех пор, пока не начнет ощущаться холод, – и посмотрела на расположившуюся напротив фигуру. Ничего не скажешь, милая кошечка: наверняка ее ждал бы успех в Фаррингфорде – резиденции лорда Теннисона на острове Уайт. Странно, с какой легкостью даже великие мужчины поддаются магии очаровательной внешности. Когда-то давно миссис Фишер собственными глазами наблюдала, как Теннисон покинул гостей – в буквальном смысле повернулся спиной к толпе знаменитых людей, собравшихся, чтобы оказать ему честь, – и удалился к окну с никому не известной особой, единственной заслугой которой (если в случайном подарке природы вообще можно видеть личную заслугу) была красота. Красота! Минутное преимущество, которое исчезает прежде, чем успеваешь извлечь из него пользу. И все же красота, пока присутствует, способна вить из мужчин веревки. Даже мужья не в силах противостоять этой могучей силе. В жизни мистера Фишера случались моменты…

– Полагаю, это путешествие вас так утомило, – проговорила миссис Фишер своим низким голосом. – Вам необходима добротная доза очень простого, но действенного лекарства. Спрошу Доменико, есть ли в деревне касторовое масло.

Леди Кэролайн открыла глаза и недовольно взглянула на обладательницу мужского голоса.

– Так и знала, что вы не спите, иначе выронили бы сигарету. Какая расточительность! Терпеть не могу, когда женщины курят, но еще больше ненавижу расточительность.

«Ну вот что делать с такими? Везде суют свой нос, дают советы», – с негодованием подумала леди Кэролайн, уничтожая нарушительницу спокойствия негодующим, как ей показалось, взглядом, который та восприняла как очаровательное внимание.

– Прислушайтесь к моему совету, – продолжила глубоко тронутая миссис Фишер, – и не пренебрегайте недомоганием, способным обернуться серьезной болезнью. Мы с вами находимся в Италии, а здесь следует проявлять особую осторожность. Прежде всего необходимо лечь в постель…

– Никогда не лежу в постели, – перебила леди Кэролайн, и реплика эта прозвучала так же трогательно и безнадежно, как когда-то, много лет назад, эти слова произнесла актриса, исполнявшая роль Бедняжки Джо в сценической версии «Холодного дома» Диккенса. («Постоянно хожу», – сказала Бедняжка Джо в ответ на рекомендацию полицейского, и миссис Фишер, тогда еще девочка, положила голову на красный бархатный парапет первого ряда бельэтажа и громко зарыдала).

Голос леди Кэролайн звучал восхитительно и вот уже десять лет, с тех самых пор как она впервые вышла в свет, постоянно одерживал победы, которые другим достаются за счет образованности и остроумия. Все, что она произносила своим необыкновенным голосом, привлекало внимание окружающих и казалось исключительно важным. С таким строением речевого аппарата ей следовало бы стать певицей, однако ни один из музыкальных жанров, кроме музыки устной речи, ей не подчинился. Но какое очарование, какое волшебство несли произнесенные ею слова! Прелесть лица и нежность румянца мгновенно зажигали во взгляде наблюдателя пламя острого интереса, но при звуке чарующего голоса это пламя разгоралось с новой, неистовой силой. Это происходило буквально с каждым мужчиной: образованным и невеждой, старым и молодым, желанным и неприятным, джентльменом и автобусным кондуктором, генералом и рядовым (во время войны случалось всякое), епископом и церковным служкой (во время конфирмации наблюдались пугающие явления), здоровым и больным, богатым и бедным, умным и глупым. Не имело значения, что за мужчина оказывался рядом, как давно и счастливо был женат: при первом же взгляде на леди Кэролайн в каждом взоре вспыхивало пламя, а при звуке неотразимого голоса пламя разгоралось еще ярче, превращаясь в пожар.

Леди Кэролайн больше не могла выносить сосредоточенного на ее персоне всеобщего внимания: ничего, кроме осложнений, оно не приносило. Поначалу всеобщее восхищение приводило в восторг. Она переживала нечто вроде триумфа. Не бояться сказать что-нибудь невпопад или совершить неловкий поступок; повсюду встречать благосклонный интерес и обожание, слушать комплименты, похвалы, а вернувшись домой, привычно принимать полную гордости, безусловную и бесконечную любовь близких – до чего же приятно! И как легко! Незачем учиться, трудиться, прилагать усилия. Не нужно ни о чем заботиться, достаточно только появиться и что-нибудь произнести.

Но постепенно стал накапливаться опыт. В конце концов, все-таки пришлось беспокоиться и даже принимать какие-то меры. Мало-помалу выяснилось, что необходимо защищаться, и неожиданное открытие вызвало не только изумление, но и гнев. Как правило, огненный взгляд означал, что на нее собираются напасть. Какие-то из поклонников оказывались скромнее других, особенно если были молоды, но рано или поздно в меру собственных сил нападали абсолютно все. Она, вступившая в свет легко и беспечно, с высоко поднятой головой и полным доверием ко всякому убеленному сединами, начала испытывать сомнения в искренности окружающих, а потом ощутила неприязнь, которая вскоре перешла в отвращение и негодование. Порой казалось, что она уже не принадлежит себе и не располагает собой, а считается общественным достоянием, чем-то вроде красивой игрушки для взрослых. Она оказалась втянутой в странные смутные ссоры и вскоре ощутила, что стала объектом острой ненависти, вместе со всеми окунулась в войну с головой, и та ее уничтожила.

Война убила единственного человека, с которым она чувствовала себя в безопасности, за которого собиралась выйти замуж, и наполнила душу отвращением к любви. С тех пор она озлобилась и принялась так же сердито барахтаться в сладком сиропе жизни, как попавшая в мед оса, с таким же отчаянием пыталась она вытащить прилипшие лапки и взмахнуть отяжелевшими крылышками. Победы над другими женщинами не радовали, а их надоедливые спутники не только не привлекали, но и вызывали досаду. Что делать с завоеванными мужчинами? Ни один из них не способен говорить ни о чем ином, кроме любви, и очень скоро эти бесполезные разговоры становятся невыносимыми. Точно так же можно кормить здорового человека с нормальным аппетитом одним лишь сахаром. Любовь, любовь… от одного слова тошнило и хотелось дать тому, кто его произносит, пощечину.

«С какой стати я должна вас любить? Почему?» – порой изумленно спрашивала леди Кэролайн, когда кто-нибудь пытался – а кто-нибудь неизменно пытался – сделать предложение, но внятного ответа никогда не получала, только сбивчивое глупое бормотание.

Постепенно несчастная Кэролайн насквозь пропиталась цинизмом. Душа ее поседела от разочарований, в то время как прелестная внешность продолжала украшать мир. Что несет будущее? После такой обработки она не сможет его принять. Она ни к чему не пригодна, потому что потратила драгоценное время на тщеславие, но скоро красота увянет, и что тогда? Она не знала, что делать, и даже боялась об этом думать. Пусть она страшно устала от всеобщего внимания, но зато привыкла постоянно находиться на виду и другого способа существования не знала. А вот стать незаметной, полинять, утратить свежесть и притягательность, должно быть, невероятно обидно. Как только старость начнет подступать – сначала издалека, а потом все ближе и ближе, – то больше уже ни за что не выпустит из цепких когтей. Будет держать долгие годы! Разве можно представить, что огромную часть жизни придется провести в увядании? Старость ведь в два, а то и в три раза продолжительнее молодости. Глупо, глупо. Все глупо. Делать ничего не хочется. На свете столько всего, что делать не хочется.

Праздность, молчание, одиночество, а если можно, то и беспамятство, – вот о чем мечтала сейчас леди Кэролайн, но даже здесь, на краю света, ее ни на миг не оставляли в покое. Эта нелепая женщина явилась, притворившись, будто заботится о ее здоровье, а на самом деле чтобы подчинить своей власти, заставить лечь в постель и – о ужас! – напоить касторкой!

– Не сомневаюсь в вашем здравомыслии, – заключила миссис Фишер, ощутив, как холод пробирается под юбку, и понимая, что дольше сидеть нельзя. – Ваша матушка… У вас есть мать?

Леди Кэролайн взглянула на даму с легким удивлением. Есть ли у нее мать? Если у кого-то и есть мать, то именно у нее. До этой минуты ей не приходило в голову, что на свете остались люди, которые не слышали бы о ее матери. Леди Дестер была одной из старших маркиз – а Кэролайн лучше, чем кто-либо, знала, что бывают маркизы-мужчины и маркизы-женщины – и занимала высокое положение при дворе. Отец тоже в свое время пользовался широкой известностью, но, к сожалению, этот период закончился, потому что во время войны бедняга совершил несколько серьезных ошибок, а теперь еще и состарился, хотя и остался не последним человеком в обществе. Ах как отдыхает душа, когда вдруг удается встретить кого-то из тех, кто никогда не слышал о ее родителях или по крайней мере не связывал ее с ними!

Отношение к миссис Фишер сразу изменилось: дама вызвала едва ли не симпатию. Возможно, чудачки тоже пока ничего не знают. Когда в ответ на объявление леди Кэролайн написала письмо и в конце поставила великое имя Дестер, пронзившее английскую историю подобно кровавому копью, ибо его носители постоянно кого-то убивали, то ни на миг не усомнилась, что компаньонки сразу же поймут, кто она такая, и во время беседы в клубе на Шафтсбери-авеню тоже решила, что личность ее не вызвала вопросов, потому что у нее не попросили представить рекомендаций, как должны были бы.

Кэролайн слегка приободрилась. Если здесь, в Сан-Сальваторе, никто о ней не слышал, если можно на целый месяц спрятаться, стряхнуть прошлое, забыть приставания, грязь, бессмысленный шум, то, вполне вероятно, удастся как-то с собой справиться: подумать, прояснить сознание, прийти к каким-нибудь полезным выводам…

– Единственное, чего я жду от пребывания здесь, – проговорила она с воодушевлением, подавшись вперед, обхватив руками колени и глядя на миссис Фишер снизу вверх, потому что каменная скамья оказалась выше плетеного кресла, – это получить возможность подумать и прийти к какому-то выводу. И все. Желание совсем не чрезмерное, не правда ли? Только это, ничего больше.

Она смотрела на миссис Фишер и думала, что главное сейчас – за что-то ухватиться, найти точку опоры, перестать дрейфовать.

Миссис Фишер, продолжая сверлить собеседницу своими маленькими глазками, ответила тоном мудрой совы:

– Полагаю, что такая молодая особа, как вы, мечтает о муже и детях.

– Что же, это одна из проблем, которые я собираюсь обдумать, – миролюбиво ответила Кэролайн. – Только вряд ли она приведет к конкретному выводу.

– А пока, – заключила миссис Фишер и встала, ощутив холод камина сквозь юбку, – на вашем месте я не стала бы загружать мозг рассуждениями и выводами: поверьте, женские головы не созданы для мыслей, – а просто легла бы в постель и выздоровела.

– Я здорова, – возразила Кэролайн.

– Тогда зачем же всем сказали, что больны?

– Никому ничего подобного я не говорила.

– Значит, я напрасно взяла на себя труд сюда выйти.

– Но разве не приятнее выйти и обнаружить меня здоровой, чем больной? – осведомилась леди Кэролайн и лукаво улыбнулась.

Колдовская улыбка подействовала даже на миссис Фишер.

– А вы и впрямь милое создание, – отозвалась она почти благожелательно. – Жалко, что не родились полвека назад. Мои друзья любовались бы вами.

– Очень рада, что родилась значительно позже, – парировала леди Кэролайн. – Терпеть не могу, когда на меня смотрят.

– Абсурд! – Миссис Фишер вернулась в обычное суровое состояние. – Молодые женщины вроде вас только для этого и созданы. Для чего же еще, скажите на милость? К тому же мои друзья – это великие люди.

– Не люблю великих людей, – нахмурилась леди Кэролайн. – Совсем недавно произошел неприятный случай: власть имущие…

– А я не люблю современных молодых притворщиц, – перебила миссис Фишер таким же холодным тоном, как тот камень, с которого только что встала. – Такое поведение кажется мне жалким, да, поистине жалким и беспросветно-глупым.

Возмущенно шурша тростью по гравию, она удалилась.

– Наконец-то, – пробормотала Кэролайн и вернулась в удобное положение с головой на подушке и ногами на парапете. Когда кто-то от нее уходил, причина ни в малейшей степени ее не беспокоила.

«Тебе не кажется, что наша дорогая Лапочка становится капельку, самую капельку, необычной?» – спросила ее мать у отца незадолго до этого сумасбродного поступка, внезапного бегства в замок Сан-Сальваторе. В последнее время маркизу расстраивали странные высказывания дочери, постоянное стремление к уединению и попытки избежать общения со всеми, кроме – верный признак старения – совсем молодых мужчин, почти мальчиков.

«А? Что? Необычной? Ну и пусть будет необычной, если ей нравится. Женщине с ее внешностью позволены любые прихоти», – ответил тогда переполненный обожанием отец.

«Я тоже не возражаю, – кротко согласилась матушка. – А если бы даже возражала, разве это смогло бы что-нибудь изменить?»

Миссис Фишер пожалела, что понапрасну встревожилась относительно здоровья леди Кэролайн, и направилась через холл в свою гостиную. Трость стучала по каменным плитам с порожденной негодованием энергией. Нелепое притворство! Нестерпимое! Ничего не зная, ничего не умея, нынешние молодые женщины стараются выглядеть умными, отрицая все, что было в прошлом по-настоящему великого и ценного, в то же время превознося новое – каким бы дурным оно ни оказалось в действительности. Восстание обезьян. Да, обезьяны. Обезьяны.

А едва войдя в гостиную, достойная леди обнаружила нашествие других обезьян. В нынешнем расположении духа ничто не могло бы возмутить ее больше, чем представившаяся взору картина. Сидя в удобном кресле, миссис Арбутнот невозмутимо пила кофе, а за письменным столом, который миссис Фишер уже считала едва ли не священным, миссис Уилкинс что-то писала привезенной с Принц-Уэлз-террас драгоценной ручкой. За ее столом. В ее гостиной. Ее ручкой.

– Не правда ли, чудесный уголок? – сердечно проворковала миссис Арбутнот. – Мы только что его обнаружили.

– Пишу Меллершу, – так же сердечно пояснила миссис Уилкинс, подняв голову.

Как будто, подумала миссис Фишер, ей не все равно, кому пишет эта обезьяна. Как будто ей известно, кто такой Меллерш.

– Ему будет приятно узнать, что я добралась благополучно, – добавила миссис Уилкинс с соответствующим пейзажу и интерьеру оптимизмом.

Глава 11

Одних лишь царивших в Сан-Сальваторе восхитительных ароматов было бы достаточно для всеобщего умиротворения и согласия. Ароматы залетали в гостиную с крепостной стены, встречались с ароматами украшавших комнату цветов и, как казалось миссис Уилкинс, приветствовали друг друга безгрешным поцелуем. Разве можно обижаться и сердиться среди бесконечного благолепия? Разве можно в присутствии вечной красоты оставаться такой же жадной и эгоистичной, как в мрачном, темном Лондоне?

И все же, судя по всему, миссис Фишер сумела сохранить отвратительный лондонский характер.

Красота присутствовала здесь в немыслимом изобилии и порой казалась чрезмерной для одного человека. Зачем же напрасно тратить силы, пытаясь присвоить хотя бы малую часть общего великолепия? И все же миссис Фишер старалась присвоить целую восхитительную комнату и запретить остальным сюда входить.

Миссис Уилкинс не сомневалась, что скоро почтенная особа изменится, преодолеет застарелые слабости. Через день-другой необыкновенная атмосфера мира и покоя подействует в высшей степени благотворно, но пока ароматы, пейзажи, солнечные флюиды и прочие прелести старинного итальянского замка пугливо обходили суровую леди стороной. Она стояла и смотрела на них с Роуз с выражением гнева на лице. Гнев, подумать только! Глупое, старое, нервное лондонское чувство. Сама миссис Уилкинс видела комнату, наполненную поцелуями. Поцелуи щедро ласкали всех, причем миссис Фишер ничуть не меньше, чем ее и Роуз.

– Вам не нравится наше присутствие, – произнесла миссис Уилкинс, вставая и в свойственной ей манере сразу выдавая правду-матку. – Почему?

– Потому что позволила себе вообразить, – процедила миссис Фишер, опираясь на трость, – будто бы вы понимаете, что это моя комната.

– Должно быть, из-за фотографий? – уточнила миссис Уилкинс.

Заметно удивленная миссис Арбутнот покраснела и тоже встала.

– И из-за почтовой бумаги, – добавила миссис Фишер. – На ней напечатан мой лондонский адрес. Затем ручка…

Она показала на ручку, которую все еще держала миссис Уилкинс.

– Тоже ваша. Простите, пожалуйста. – Она положила ручку на стол и с улыбкой пояснила, что написала прекрасным пером очень приятные слова.

– Но почему же нам нельзя здесь посидеть? – наконец заговорила миссис Арбутнот, не в силах смириться с узурпацией хотя бы без слабой попытки сопротивления. – Ведь это гостиная.

– В замке есть еще одна гостиная, – строго ответила миссис Фишер. – Вы с подругой все равно не сможете сидеть в двух местах одновременно. А поскольку я не собираюсь тревожить вас в вашей комнате, то вправе ожидать, что вы не станете тревожить меня в моей.

– Но почему… – снова начала было миссис Арбутнот, но миссис Уилкинс, заметив, что Роуз намерена стоять до конца, ее перебила:

– Это вполне естественно.

Повернувшись к негодующей соседке, она заметила, что хотя делиться с друзьями очень приятно, та, видимо, все еще находится во власти бытующих на Принсес-Уэйлс-террас ложных понятий и потому не готова к мирному существованию в едином пространстве, но скоро она сумеет изменить отношение к жизни и сразу почувствует себя совсем другим, обновленным человеком.

– Пройдет несколько дней, и вы сама пригласите нас в гостиную, – убежденно заявила миссис Уилкинс. – Вполне возможно, что даже предложите мне свою ручку. Конечно, если у меня не окажется собственной.

Высказывание потрясло миссис Фишер. Ничтожная девчонка из Хемпстеда едва ли не похлопала ее по плечу и уверенно, хотя и небрежно, пообещала, что в ближайшее время почтенная леди изменится. Пожалуй, с тех пор как выяснилось, что мистер Фишер на самом деле был совсем не тем, кем казался, ничто на свете не потрясало ее столь же глубоко и безжалостно. Несомненно, необходимо поставить миссис Уилкинс на место. Но как? В этой веснушчатой выскочке ощущалась странная стойкость и непроницаемость. Например, в этот самый момент она улыбалась так приятно, а смотрела так безмятежно, как будто не произносила ничего возмутительного. Так поймет ли она, что ее ставят на место? Что, если не поймет, а окажется слишком упрямой, чтобы почувствовать смысл происходящего? Тогда остается единственный выход: держаться в стороне и как можно больше времени проводить в своей личной гостиной.

– Я немолода, – сдержанно констатировала миссис Фишер, – и нуждаюсь в отдельной комнате. Из-за трости не имею возможности разгуливать по замку, а тем более по окрестностям. По этой причине вынуждена подолгу сидеть. Так почему же я не могу сидеть уединенно и без помех, о чем говорила еще в Лондоне? Если весь день здесь будут расхаживать посторонние личности, болтать и оставлять двери открытыми, то тем самым утратит силу договор о моем спокойствии.

– Но у нас нет ни малейшего желания… – попыталась возразить миссис Арбутнот, однако миссис Уилкинс опять ее перебила:

– Мы будем только рады предоставить вам комнату, если это вас осчастливит. Просто не знали о вашем намерении, вот и все. А если бы знали, то ни за что бы сюда не вошли – конечно, только до тех пор, пока вы нас не пригласите. Предполагаю, – заключила миссис Уилкинс, жизнерадостно глядя на миссис Фишер, – что ждать осталось недолго.

Она забрала со стола письмо, схватила за руку подругу и повела к двери, но миссис Арбутнот не хотела уходить. Эта тишайшая из женщин почему-то преисполнилась необъяснимого и, несомненно, далекого от христианского смирения желания остаться и вступить в бой. Разумеется, не в прямом смысле и даже не посредством агрессивных слов. Нет, она собиралась объяснить миссис Фишер ошибочность ее позиции, причем объяснить мягко и терпеливо, поскольку испытывала необходимость что-то сказать, после того как ее отчитали и выгнали, словно провинившуюся школьницу.

Однако миссис Уилкинс не пожелала остаться и решительно вывела подругу из комнаты, и опять Роуз удивилась самообладанию, выдержке и невозмутимости Лотти – качествам тем более удивительным, что в Лондоне она вела себя совсем иначе: эмоционально, нервно, импульсивно. Здесь, в Италии, Лотти казалась старшей. Несомненно, она чувствовала себя счастливой, блаженствовала. Неужели счастье так надежно защищает, делает человека мудрым и недостижимым для мелочной суеты? Конечно, Роуз тоже была счастлива, но не до такой степени: ведь она не только хотела противостоять самодурству миссис Фишер, но мечтала о чем-то помимо этого чудесного места: о том, что способно возвести счастье в высшую степень, – например, о приезде Фредерика. Впервые в жизни ее окружала божественная красота, которую хотелось показать мужу, разделить с ним. Да, она мечтала о Фредерике, нуждалась в нем, тосковала по нему… Ах, если бы только Фредерик…

– Бедная старушка, – с сочувствием проговорила миссис Уилкинс. – Никак не может обрести душевное равновесие.

– Очень грубая, жадная и эгоистичная старушка, – возразила миссис Арбутнот.

– Ничего, скоро изменится. Жаль, что мы устроились именно в ее комнате.

– Но ведь это самая уютная комната в замке. И к тому же вовсе не ее собственность, – упрямо повторила миссис Арбутнот.

– В замке множество других красивых мест, а она глубоко несчастна. Пусть порадуется хотя бы такой мелочи, как гостиная. Разве нам жалко?

Миссис Уилкинс выразила намерение спуститься в деревню, на почту, чтобы отправить письмо мужу, и, конечно, пригласила миссис Арбутнот прогуляться.

– Постоянно думаю о Меллерше, – призналась она по пути, когда подруги пробирались по той же узкой извилистой тропинке, по которой ночью, под дождем, с огромным трудом поднялись.

Миссис Уилкинс шагала первой, а миссис Арбутнот двигалась следом и смотрела ей в спину. Здесь такой порядок казался вполне естественным, в то время как в Англии все происходило наоборот: робкая и за исключением неловких эмоциональных вспышек постоянно сомневающаяся Лотти везде и всюду старалась спрятаться за спокойной, рассудительной Роуз.

– Думаю о Меллерше, – повторила миссис Уилкинс, решив, что подруга не услышала, и обернувшись на ходу.

– Правда? – отозвалась Роуз, не сумев скрыть приступа отвращения, так как краткое общение с Меллершем не оставило приятных воспоминаний.

Она обманула мистера Уилкинса, и поэтому он ей не понравился. Но миссис Арбутнот не сознавала истинной причины дурного отношения и полагала, что в муже Лотти не чувствуется присутствия Божьей благодати. Она тут же упрекнула себя в высокомерии: без сомнения, джентльмен находился ближе к Богу, чем когда-нибудь удастся подойти ей самой. И все же симпатии он не вызвал.

– Я поступила с Меллершем подло, – вдруг призналась миссис Уилкинс.

– В каком смысле? – не поверив собственным ушам, уточнила миссис Арбутнот.

– Уехала и оставила его одного в ужасном холодном Лондоне, а сама наслаждаюсь здесь, в раю. И ведь он хотел отвезти меня в Италию на Пасху. Я разве не говорила тебе?

– Нет, – коротко ответила миссис Арбутнот, никогда не поддерживавшая рассуждений о мужьях.

Если же Лотти заводила речь о своем Меллерше, Роуз старалась поскорее направить разговор в другое, более безопасное русло. Она чувствовала, что в беседе, как и в жизни, один муж непременно тянет за собой другого, а рассуждать о Фредерике не хотела и не могла, соответственно, никогда о нем не упоминала, ограничившись простым фактом существования. О Меллерше если и приходилось упоминать, то Роуз старательно следила, чтобы этот персонаж оставался в границах дозволенного.

– Да, правда, – с раскаянием подтвердила миссис Уилкинс. – Прежде он ни разу не совершал подобных поступков, и я страшно испугалась. Только представь: единственный раз, когда я собралась поехать без него, пригласил меня сам.

Она остановилась, обернулась и посмотрела на подругу снизу вверх.

– Да, – произнесла Роуз, лихорадочно придумывая, как бы поскорее заговорить о чем-нибудь другом, но не вызвать подозрений.

– Теперь понимаешь, почему я говорю, что поступила подло. Он собрался провести Пасху в Италии вместе со мной, а я решила приехать сюда без него. Думаю, Меллерш имеет полное право рассердиться и обидеться.

Миссис Арбутнот изумилась. Невероятная быстрота, с которой на ее глазах, час за часом, Лотти становилась все более бескорыстной, поистине лишала душевного равновесия. Она стремительно приближалась к святости. Теперь вдруг прониклась сочувствием к Меллершу – тому самому, которого только сегодня утром, когда они сидели, опустив ноги в воду, назвала игрой света, призрачным видением. Да, не далее как утром. А уже после ленча преобразилась до такой степени, что сочла мужа настолько реальным, чтобы ему написать, причем без труда сумела сочинить пространное послание. И вот сейчас, спустя всего несколько минут, вполне серьезно заявила, что он имеет полное право сердиться и обижаться, а свой поступок назвала – конечно, об оценке можно спорить, но она выражает искреннее раскаяние, – не иначе как подлым.

Роуз смотрела на Лотти с глубоким изумлением. Если так пойдет и дальше, то скоро вокруг головы подруги появится нимб. Собственно, он уже появился, если не знать, что солнце пробилось между деревьями и осветило песочного цвета волосы.

Лотти все больше проникалась стремлением к высшей добродетели: желанием любить и дружить. Любить всех и дружить со всеми. А собственный опыт Роуз доказывал, что добродетель как способность к хорошему отношению достигается тяжелым трудом, сердечной болью и требует продолжительных усилий. В большинстве случаев человек так и не приходит к цели, а если все-таки поднимается над собственной сущностью, то только на краткий миг. Путь к добродетели требует отчаянного упорства и готовности постоянно преодолевать препятствия сомнений. И вот Лотти буквально летит на крыльях просветления. Конечно, она не избавилась от свойственной ее натуре пылкой эмоциональности. Пылкость просто направилась в иное русло. Теперь она пылко, порывисто становилась святой. Но можно ли достичь добродетели так стремительно и неистово? Не последует ли столь же бурная реакция?

– Я не стала бы делать поспешных выводов… – осторожно ответила Роуз, сверху вниз глядя в блестящие глаза Лотти: тропинка спускалась круто, так что подруга стояла намного ниже.

– Но я уверена, а потому написала ему об этом.

Роуз удивилась еще больше.

– Но ведь только сегодня утром…

– Все находится здесь, – перебила Лотти, с довольным видом постучав пальцем по конверту.

– Все-все?

– Если ты про объявление и сбережения, что я потратила, то нет, об этом пока рано говорить. Расскажу потом, когда приедет.

– Когда приедет? – ошеломленно повторила Роуз.

– Да, я пригласила его приехать и побыть с нами до конца месяца.

Роуз утратила дар речи.

– Это самое меньшее, что я смогла сделать. Посмотри вокруг! – Лотти взмахнула рукой. – Отвратительно не поделиться этой красотой. Уехав и оставив Меллерша в Лондоне, я поступила подло, но было бы еще хуже, если бы не попыталась убедить его приехать и увидеть все великолепие собственными глазами. Будет только справедливо, если потраченные сбережения подарят мужу немного радости. В конце концов, он уже много лет дает мне кров и пищу, так что жадничать стыдно.

– Но… полагаешь, он приедет?

– О, надеюсь, – крайне серьезно ответила Лотти и добавила: – Бедный ягненок.

Роуз внезапно ощутила потребность сесть и перевести дух. Это Меллерш-то – бедный ягненок? Тот самый Меллерш, который еще несколько часов назад пребывал в статусе призрачного видения? На повороте тропинки стояла скамья. Роуз с трудом до нее добралась и присела. Нужно было отдохнуть, подумать, наверстать время. Если выиграть время, то, возможно, удастся поймать стремительно летящую Лотти и не позволить ей совершить ошибку, о которой вскоре она сама горько пожалеет. Меллерш в Сан-Сальваторе? Меллерш, от которого Лотти с таким трудом избавилась?

– Вижу его здесь, – заявила Лотти, словно услышав мысли подруги.

Роуз взглянула на нее с тревогой. Да, все, о чем Лотти так уверенно говорила «вижу», сбывалось, поэтому следовало ожидать, что вскоре в Сан-Сальваторе появится мистер Уилкинс собственной персоной.

– Хотелось бы тебя понять, – призналась она взволнованно.

– Даже не пытайся, – с улыбкой ответила Лотти.

– Но я должна, потому что люблю тебя.

– Милая Роуз! – Лотти неожиданно наклонилась и поцеловала ее.

– Ты такая быстрая, – призналась миссис Арбутнот. – Не успеваю за тобой, не могу догнать. То же самое произошло с Фреде…

Не договорив, она, испугавшись, умолкла, но после короткой паузы продолжила, поскольку Лотти, кажется, не заметила оплошности:

– Идея нашей поездки, заключалась в бегстве. Да, мы обе сбежали из дому. И вот теперь, в первый же день счастья, ты готова написать тем самым людям…

Она опять осеклась.

– Тем самым людям, от которых мы уехали, – закончила мысль Лотти. – Совершенно верно. Выглядит просто по-идиотски нелогично, но я так счастлива, так спокойна, так устрашающе благополучна. Это место… дарит ощущение бесконечной любви.

Она посмотрела на подругу с лучезарным удивлением.

Повисла пауза, а потом Роуз спросила:

– Думаешь, на мистера Уилкинса это место подействует так же, как на тебя?

Лотти рассмеялась.

– Не знаю. Но даже если не подействует, любви здесь хватит, чтобы наполнить сердца полусотни мистеров Уилкинсов, как ты его называешь. Главное – чтобы вокруг витала любовь. Не очень верю – по крайней мере, не очень верю здесь, хотя верила дома, что имеет значение, кто именно любит. Главное, чтобы кто-то любил. Дома я вела себя отвратительно: постоянно все измеряла и считала, с какой-то стати добивалась справедливости, как будто справедливость имеет значение, как будто справедливость существенно отличается от мести. По-настоящему важна только любовь. Дома я отказывалась любить Меллерша, если он не отвечал взаимностью, причем в равной мере, ни капли не меньше. А раз не любил он, то не любила и я. Дома становилось просто невыносимо, тоскливо…

Роуз молчала. Лотти окончательно сбила ее с толку. Одно из странных влияний Сан-Сальваторе на стремительно менявшуюся миссис Уилкинс заключалось в свободном использовании сильных выражений, которые никогда не звучали в Хемпстеде. Многие из произнесенных слов вряд ли оказались бы там уместны, так что в отношении речи Лотти тоже словно сорвалась с цепи.

Но как же Роуз хотела – о, как хотела! – по примеру отчаянной подруги написать мужу и пригласить: «Приезжай». Отношения в семье Уилкинс, каким бы напыщенным ни казался Меллерш – а он действительно казался напыщенным, – все равно оставались более здоровыми, чем у нее с Фредериком. Лотти могла написать мужу и получить ответ, а она не могла написать своему, поскольку точно знала, что он не ответит. Нет, ответить, конечно, Фредерик мог: нацарапать короткую, поспешную, небрежную записку с формальной благодарностью за полученное письмо, – но это было бы еще хуже, чем отсутствие ответа. Даже почерк, его рукой начертанный на конверте адрес, пронзил бы сердце словно стрелой. Сразу вспомнились полные любви и тоски письма первых совместных дней. А сейчас Роуз знала, что развернет листок и прочтет:

«Дорогая Роуз, спасибо за письмо. Рад, что хорошо проводишь время. Не спеши возвращаться. Сообщи, если потребуются деньги. Здесь все в порядке.

Искренне твой Фредерик».

Нет, это невыносимо!

– Пожалуй, я не пойду в деревню, – сказала миссис Арбутнот, взглянув на подругу внезапно повлажневшими глазами. – Хочу немного посидеть и подумать.

– Хорошо, – спокойно согласилась миссис Уилкинс и, прежде чем продолжить путь, добавила через плечо: – Только не думай слишком долго, просто напиши и пригласи приехать.

– Кого пригласить? – ошеломленно уточнила Роуз.

– Своего мужа.

Глава 12

Вечером, за обедом, четыре обитательницы замка Сан-Сальваторе впервые собрались в столовой вместе. Даже леди Кэролайн почтила остальных своим присутствием, проявив пунктуальность, не опоздав ни на минуту, и пришла в одном из тех чайных платьев, которые называют потрясающими. Ее платье действительно потрясало. Во всяком случае, настолько потрясло миссис Уилкинс, что та ни на миг не отводила взгляд от обворожительной фигуры напротив. Наряд цвета нежно-розовой раковины обнимал стройный стан так, как будто изнемогал от страсти.

– Платье восхитительное! – восторженно воскликнула миссис Уилкинс.

– Что? Вот эта тряпка? – небрежно отозвалась Кэролайн, взглянув на себя так, как будто вдруг захотела понять, что именно надела. – Ему уже сто лет.

Куда больше ее интересовал суп.

– Должно быть, вам холодно, – поджав губы, заметила миссис Фишер.

Платье демонстрировало значительную часть фигуры леди Кэролайн: например, оставляло обнаженными руки, – ну а даже если слегка прикрывало некоторые пикантные подробности, то все равно позволяло их увидеть, поскольку было очень тонким.

– Кому холодно? Мне? – удивилась леди Кэролайн. – О нет.

И снова занялась супом.

– Можно простудиться, – заботливо предупредила миссис Арбутнот, уверенная, что такую красоту следует сохранить без повреждений. – После захода солнца здесь становится прохладно.

– Ну что вы, очень тепло, – возразила Кэролайн, сосредоточенно работая ложкой.

– Кажется, под платьем на вас совсем ничего нет, – высказала наблюдение миссис Фишер.

– Верно. Точнее, кое-что есть, но очень мало, – беспечно согласилась красавица, доедая суп.

– Крайне опрометчиво, – не унималась миссис Фишер, – и крайне неприлично.

Леди Кэролайн пристально на нее посмотрела, но промолчала.

К обеду миссис Фишер вышла, испытывая к леди Кэролайн дружеское расположение. Во всяком случае, та не врывалась в ее гостиную, не сидела за ее письменным столом и не писала ее ручкой, поэтому пожилая дама полагала, что так называемая «аристократка» умеет себя вести. И вот теперь выяснилось, что абсолютно не умеет: явилась к столу вызывающе одетой – точнее, возмутительно раздетой. Поступок не только неприличный, но и в высшей степени неучтивый, потому что бестактное и легкомысленное существо наверняка простудится, а потом заразит всех вокруг. Миссис Фишер решительно возражала против простудных заболеваний, считая, что они возникают в результате преступной беспечности, а потом передаются не заслуживавшим страданий невинным жертвам.

Птичьи мозги, подумала миссис Фишер, сурово глядя на леди Кэролайн. В голове ни единой мысли. Одно тщеславие.

– Но ведь здесь нет мужчин, – возразила миссис Уилкинс. – Как же кто-то из нас может вести себя неприлично? Разве вы никогда не замечали, – спросила она миссис Фишер, пытавшуюся сделать вид, что не слышит, – как трудно вести себя неприлично в отсутствие мужчин?

Миссис Фишер не удостоила ее ответом и даже не взглянула, а вот Кэролайн посмотрела вполне осознанно и изобразила то, что на любом другом лице показалось бы довольной ухмылкой, но со стороны, да еще поверх вазы с настурциями, движение губ выглядело очаровательной, украшенной милыми ямочками, мимолетной улыбкой.

Наблюдая за миссис Уилкинс с новым, только что зародившимся интересом, леди Кэролайн заметила, что у нее очень подвижное, живое лицо, похожее на поле пшеницы, где свет чередуется с тенью. Подруги вышли к обеду в шелковых блузонах, и она подумала, что могли бы одеться нормально, поскольку обе выглядели безобразно. А вот миссис Фишер могла бы надеть что угодно, даже перья и горностаевую мантию: ей все равно ничто не поможет. Но эти-то две еще молоды и привлекательны, с настоящими выразительными лицами. Насколько иначе сложилась бы их жизнь, если бы они всегда старались выглядеть как можно лучше, а не наоборот. И все же… Кэролайн внезапно заскучала, прервала мысль и рассеянно надкусила тост. Какая разница? Если слишком хорошо выглядеть, то вокруг непременно соберется толпа.

– Сегодня я провела чудесный день, – с сияющими глазами сообщила миссис Уилкинс.

Леди Кэролайн испустила глубокий вздох, решив, что сейчас она начнет без умолку болтать.

Миссис Фишер взглянула на свою пустую тарелку и подумала, что никого не интересует, как провела эта дамочка день.

Всякий раз, как только миссис Уилкинс начинала говорить, миссис Фишер опускала взгляд. Таким способом она выражала неодобрение. К тому же только так можно было почувствовать себя в относительной безопасности, потому что никто не смог бы предположить, что скажет это неуравновешенное существо в следующий момент. Например, адресованное ей замечание относительно мужчин… что оно значило? Лучше не пытаться понять, решила миссис Фишер, даже с опущенными глазами заметив, как леди Кэролайн опять протянула руку к бутылке кьянти и наполнила свой бокал… в который раз, хотя рыбное блюдо только что принесли. Миссис Фишер отметила, что единственная, кроме нее самой, респектабельная особа – миссис Арбутнот – тоже обратила внимание на это возмутительное обстоятельство. Миссис Арбутнот казалась не только респектабельной, но и благожелательной. Правда, она тоже вторглась в гостиную, но наверняка под влиянием бесцеремонной подруги. Миссис Фишер вполне лояльно относилась к миссис Арбутнот, особенно после того, как заметила, что та пила только воду, что было правильно. Да и веснушчатая болтушка – надо отдать ей должное – тоже не прикасалась к вину. В их возрасте поведение абсолютно верное. Сама миссис Фишер пила вино, но крайне умеренно: не больше бокала за каждой трапезой, – а ведь в свои шестьдесят пять лет вполне могла бы позволить себе и два, и больше.

– Вот это, – обратилась она к леди Кэролайн, вклинившись в рассказ миссис Уилкинс о чудесном дне и указывая на бокал, – очень вредно для вас.

Леди Кэролайн, должно быть, не поняла замечания, потому что, поставив локоть на стол, продолжала цедить вино и слушать пустые рассуждения миссис Уилкинс.

О чем это она? Пригласила кого-то приехать? Мужчину?

Миссис Фишер не верила собственным ушам. И все-таки речь действительно шла о мужчине, так как то и дело звучало слово «он». Неожиданно и впервые, ибо возник чрезвычайно важный повод, она обратилась непосредственно к миссис Уилкинс. В свои шестьдесят пять лет она очень мало заботилась о том, с какими женщинами предстоит провести месяц, но если, помимо женщин, здесь окажутся мужчины, обстановка кардинально изменится. Она не позволит превратить себя в ширму. Не для того сюда приехала, чтобы собственным присутствием прикрывать то, что в эпоху ее молодости называлось фривольным поведением. Во время переговоров в Лондоне о мужчинах не прозвучало ни слова, но если бы такое случилось, то она отказалась бы от поездки.

– Как его фамилия? – перебила миссис Фишер.

Миссис Уилкинс взглянула на нее с легким удивлением и лаконично ответила:

– Уилкинс.

– Уилкинс?

– Да.

– Это же ваша фамилия.

– И его тоже.

– Родственник?

– Не кровный.

– Кто же тогда?

– Муж.

Миссис Фишер снова уставилась в тарелку, не в силах разговаривать с миссис Уилкинс. Все, что та произносила, звучало отвратительно. «Муж». Как будто один из многих. Всегда и во всем присутствует неприличный оттенок. Разве нельзя сказать как положено: «мой муж»? К тому же неизвестно по какой причине миссис Фишер приняла обеих молодых женщин из Хемпстеда за вдов, потерявших мужей на войне. Во время предварительной беседы ни одна из них ни разу не упомянула о муже, что, если таковые существовали, было не вполне естественно. А если муж не родственник, то кто же? «Не кровный». Что за манера выражаться! Муж – первый из всех возможных родственников. Как хорошо сказал Рёскин… нет, не Рёскин, а Библия, человек должен оставить отца и мать, чтобы прилепиться к жене. То есть узы брака крепче кровных связей. А если отец и мать мужа становятся для него чужими по сравнению с женой, то для жены отец и мать после замужества значат еще меньше: практически совсем ничего не значат. Сама миссис Фишер не смогла оставить отца и мать, чтобы «прилепиться» к мистеру Фишеру, потому что, когда выходила замуж, их уже не было в живых, а если бы были, то непременно оставила бы обоих. «Не кровный», подумать только! Что за глупость.

Обед оказался превосходным. Одно аппетитное блюдо сменяло другое. Констанца решила в первую неделю самостоятельно определить количество сливок и яиц, чтобы, когда придет время оплачивать счета, посмотреть, что получится. Английские синьоры стеснялись разговоров и всему верили. К тому же которая из них здесь хозяйка? Непонятно. В отсутствие конкретной хозяйки Констанца решила, что может распоряжаться по собственному усмотрению, поэтому все приготовила так, как считала нужным, и подала поистине великолепный обед. Однако четыре гостьи до такой степени увлеклись беседой, что ели, не замечая, насколько все вкусно. Даже сведущая в кулинарии, привередливая миссис Фишер не обратила внимания на качество блюд. Поварское искусство не получило заслуженной оценки, и это означало, что почтенная леди крайне взволнована.

Да, она действительно разволновалась. Ох уж эта миссис Уилкинс! Сумеет вывести из равновесия кого угодно. Ее, несомненно, поддерживала леди Кэролайн, которую, в свою очередь, воодушевляло кьянти.

Миссис Фишер радовалась отсутствию мужчин. Они непременно сошли бы с ума от леди Кэролайн. Эта особа принадлежала именно к тому типу молодых женщин, которые лишают мужчин разума. Особенно, как признала миссис Фишер, именно сейчас. Возможно, кьянти оживило и усилило природное обаяние, но в эти минуты леди Кэролайн выглядела особенно привлекательной. Мало что в этой жизни миссис Фишер ненавидела больше, чем необходимость наблюдать, как умные интеллигентные мужчины, только что серьезно и интересно рассуждавшие на важные темы, моментально глупели и принимались жеманничать – да, она собственными глазами видела, как они жеманничают, – стоило в комнату войти вот такой красавице с птичьими мозгами. Даже мистер Гладстон[7], этот великий и мудрый государственный деятель, чья ладонь однажды на незабываемый миг торжественно легла на ее голову, наверняка при первом же взгляде на леди Кэролайн перестал бы изрекать непреложные истины и перешел на банальные шутки.

– Видите ли, – произнесла миссис Уилкинс в своей нелепой манере начинать так почти каждую фразу (всякий раз миссис Фишер хотела возразить, что не видит, а слышит, но к чему беспокоиться?), наклонившись через стол к леди Кэролайн, – в Лондоне мы договорились, что если кто-нибудь из нас захочет, то сможет пригласить одного гостя, вот я и пригласила мужа.

– Не помню такого договора, – глядя в тарелку, возразила миссис Фишер.

– Да-да, именно так. Правда, Роуз?

– Совершенно верно. Я отлично помню, – подтвердила леди Кэролайн. – Но тогда казалось странным, что у кого-то может возникнуть такое желание, ведь все мечтали уехать подальше от друзей и знакомых.

– И от мужей.

«Опять говорит обо всех. До чего же непристойно! – подумала миссис Фишер. – Что за сомнительный подтекст!» Миссис Арбутнот, несомненно, тоже об этом подумала, судя по тому, что заметно покраснела.

– И от домашней опеки, – добавила леди Кэролайн.

Или это сказало кьянти? Да, несомненно, кьянти.

– И от отсутствия таковой, – продолжила миссис Уилкинс.

Так вот в каком свете она представляла свою семейную жизнь и собственный характер!

– Да, было бы неплохо избавиться вообще от всего, – улыбнулась леди Кэролайн. – Я бы не отказалась. Сразу стало бы свободнее.

– О нет, что вы! От всего – это ужасно! – воскликнула миссис Уилкинс. – Все равно что ходить без одежды.

– А мне нравится, – возразила леди Кэролайн.

– Право… – попыталась подать голос миссис Фишер.

– Когда избавляешься от всего, возникает божественное ощущение свободы, – призналась леди Кэролайн, обращаясь исключительно к миссис Уилкинс и не замечая двух других собеседниц.

– О, но ведь жить с человеком, который тебя не любит, – то же самое, что стоять на холодном ветру без одежды, зная, что негде и нечем согреться, что дальше будет только хуже и хуже, пока не умрешь.

Такая откровенность, подумала миссис Фишер, тем более непростительна, что миссис Уилкинс не пила ничего, кроме воды. Судя по лицу миссис Арбутнот, та полностью разделяет ее мнение и нервничает.

– Но разве он вас не любил? – переспросила леди Кэролайн, разделяя несдержанность собеседницы.

– Меллерш никогда никак не проявлял своих чувств.

– Восхитительно! – пробормотала леди Кэролайн.

– Право же… – повторила растерянно миссис Фишер.

– А вот мне это вовсе не казалось восхитительным: я чувствовала себя несчастной. И вот сейчас, приехав сюда, просто смотрю со стороны на собственное несчастье, на то, как страдала из-за Меллерша.

– Хотите сказать, что он того не стоил?

– Право… – опять произнесла миссис Фишер.

– Нет, дело не в этом: просто я внезапно излечилась.

Медленно вращая в пальцах ножку бокала, леди Кэролайн внимательно посмотрела в сияющее лицо напротив.

– И теперь, когда мне стало хорошо, выяснилось, что невозможно просто сидеть здесь и наслаждаться в одиночестве. Не могу оставаться счастливой без него, хочу поделиться счастьем. Теперь отлично понимаю чувства Блаженной девы.

– Кто такая Блаженная дева? – уточнила леди Кэролайн.

– Право! – воскликнула миссис Фишер с возмущением настолько явным, что леди Кэролайн бросила испуганный взгляд в ее сторону и спросила:

– Я должна это знать? Увы, в моем образовании, видимо, имеются пробелы.

– Это стихотворение, вернее – сонет, – ледяным тоном объяснила миссис Фишер.

– О!

– Дам почитать, – с трудом скрыв улыбку, пообещала миссис Уилкинс.

– Нет уж, увольте! – отрезала леди Кэролайн.

– А его автор[8], – так же высокомерно продолжила миссис Фишер, – хотя порой и вел себя неподобающим образом, часто сидел за столом моего отца.

– До чего же, должно быть, вам все это надоело, – сочувственно вздохнула леди Кэролайн. – Матушка постоянно приглашает в гости модных авторов. Я ничего не имела бы против, если бы они не писали книг. – Она повернулась к миссис Уилкинс. – Но, пожалуйста, продолжайте: ваш рассказ о Меллерше весьма занимателен.

– Право… – изрекла миссис Фишер уже возмущенно.

– Все эти пустые кровати… – заметила миссис Уилкинс.

– Вы это о чем? – уточнила леди Кэролайн.

– Те, что стоят у нас в комнатах и вообще в замке. Конечно, каждая должна получить своего счастливого обитателя. Восемь кроватей, и всего четыре человека. Это же неправильно! Стыдно быть такими жадными и наслаждаться счастьем в одиночку. Убеждаю вот и Роуз тоже пригласить сюда мужа. У вас с миссис Фишер мужей нет, но почему бы не пригласить кого-нибудь из близких друзей полюбоваться роскошью итальянской природы?

Роуз до боли прикусила губу, покраснела, потом побледнела. О, если бы только Лотти умела молчать! Замечательно, что она вдруг стала святой и всех вокруг полюбила, но обязательно ли при этом быть до такой степени бестактной? Миссис Арбутнот прямо чувствовала, как подруга с торжеством отплясывает сразу на всех больных мозолях. Хоть бы она наконец успокоилась…

С еще большим высокомерием, чем при реакции на невежество леди Кэролайн относительно Россетти и «Блаженной девы», миссис Фишер процедила сквозь зубы:

– В доме имеется всего одна свободная спальня.

– Только одна? – с недоумением переспросила миссис Уилкинс. – Но кто же занимает все остальные?

– Мы, – отрезала миссис Фишер.

– Но ведь мы заняли не все комнаты: их должно быть по меньшей мере шесть. Значит, остается еще две свободные, а хозяин сказал, что всего здесь восемь спальных мест. Правда, Роуз?

– Шесть спален, – повторила миссис Фишер, так как, приехав первыми, они с леди Кэролайн тщательно осмотрели замок, чтобы устроиться с максимальным удобством, а потому отлично знали, что в замке всего шесть спален и две из них очень малы. В одной из этих тесных каморок в компании кресла и комода спала Франческа, а вторая, обставленная точно так же, пустовала.

Миссис Уилкинс и миссис Арбутнот, в свою очередь, весь день провели на улице: любовались великолепием садов и красотами окружающих пейзажей, – а до приезда в Сан-Сальваторе, во время переговоров с владельцем замка, так волновались, что поспешно решили, будто наличие восьми спальных мест соответствует восьми спальням. Реальность оказалась иной. Кроватей действительно было восемь, но четыре из них стояли в комнатах миссис Уилкинс и миссис Арбутнот.

– Да, в замке всего шесть спален, – уверенно повторила миссис Фишер. – Четыре из них занимаем мы, пятую – Франческа, а шестая свободна.

– А это означает, что при всем желании проявить великодушие у нас ничего не получится, – заключила леди Кэролайн. – Замечательно, не правда ли?

– Значит, может приехать всего один гость? – глядя по очереди на каждую из трех собеседниц, растерянно уточнила миссис Уилкинс.

– Да. И вы его уже пригласили, – торжествующе провозгласила леди Кэролайн.

Миссис Уилкинс почувствовала себя обескураженной. Проблема кроватей возникла неожиданно. Приглашая Меллерша, она собиралась поселить его в одну из воображаемых четырех свободных спален. При наличии множества комнат и достаточного количества горничных вовсе незачем было, как в Лондоне, в маленьком доме с двумя слугами, ютиться вместе. Любовь, даже настолько всеобъемлющую, какая охватила ее, не стоило испытывать теснотой. Крепкий сон рядом с супругом требовал немалого терпения и самоотречения, спокойствия, нерушимого доверия. Она не сомневалась, что испытывала бы к Меллершу куда более теплые чувства, а сама не вызывала бы у него такого острого раздражения, если бы по ночам не приходилось делить постель. Если бы можно было по утрам встречаться с жизнерадостной дружеской симпатией, без разногласий относительно открытого окна и гигиенических процедур, без абсурдного, с трудом подавленного недовольства какой-нибудь мелочью. Она чувствовала, что счастье и способность дружить со всеми вокруг берут начало в неожиданной свободе и наконец-то обретенном покое. Сохранятся ли свобода и покой после ночи в одной комнате с Меллершем? Останется ли в душе та полнота добра и любви, которая движет ею сейчас? В конце концов, в раю она обитает недолго. Что, если просто еще не успела привыкнуть, не погрязла в обыденности? Ведь не далее как сегодня утром, проснувшись в одиночестве, она пережила бурную радость от сознания независимости, от простой возможности застелить постель так, как хочется!

Франческе пришлось тронуть ее за плечо: Лотти настолько углубилась в размышления, что не заметила появления пудинга.

Если придется снова разделить комнату с Меллершем, подумала она, рассеянно наполняя тарелку, то возникнет опасность потерять чувство, которое испытывает к нему сейчас. Но если поселить его в свободную спальню, то миссис Фишер и леди Кэролайн не смогут никого пригласить. Правда, сейчас ни та ни другая не имеют такого намерения, но в любой момент все может измениться: вдруг кого-то охватит стремление кого-нибудь осчастливить. Тогда Меллерш окажется помехой.

– Есть серьезная проблема, – напряженно сдвинув брови, произнесла миссис Уилкинс.

– Какая именно? – поинтересовалась леди Кэролайн.

– Куда поселить Меллерша.

– Разве одной комнаты ему недостаточно? – удивилась леди Кэролайн.

– О, вполне достаточно. Но тогда не останется ни одной свободной комнаты для того человека, которого вы, возможно, захотите пригласить.

– Я не захочу, – заверила леди Кэролайн.

– Или вы, – обратилась миссис Уилкинс к миссис Фишер. – Роуз, разумеется, не в счет. Она наверняка захочет разделить комнату с мужем: все в ней об этом говорит.

– Право, это уж… – каркнула миссис Фишер.

– «Право» что? – с надеждой в голосе спросила миссис Уилкинс, решив, что в этот раз слово является вступлением к полезному предложению.

Она ошиблась: ничего полезного не последовало, а восклицание всего лишь выразило осуждение, – но, почувствовав вызов, миссис Фишер осведомилась:

– Право, должна ли я понять, что единственную свободную комнату вы намерены использовать исключительно для собственной семьи?

– Он не моя собственная семья, – возразила миссис Уилкинс. – Он мой муж. Видите ли…

– Я ничего не вижу, – не удержалась от раздраженного комментария миссис Фишер. – Главным образом – слышу, причем неохотно.

Однако, как и следовало ожидать, миссис Уилкинс не поняла и не приняла упрека, а тут же повторила надоедливую поговорку и пустилась в долгое и крайне неделикатное рассуждение о том, где именно должен спать тот неведомый субъект, которого она упорно называла Меллершем.

Вспоминая Томасов, Джонов, Альфредов и Робертов своей молодости, чьи традиционные имена приобрели заслуженную славу, миссис Фишер подумала, что носить имя Меллерш стыдно. Очевидно, этот самый Меллерш – муж миссис Уилкинс, а потому его законное место не вызывает сомнений. К чему пустые разговоры? Она лично, словно предвидела такое развитие событий, приказала поставить в комнату его жены вторую кровать. В жизни существует кое-что такое, о чем не говорят, просто делают. Это, в частности, почти все, что касается мужей. Вовлечь всех сидящих за столом в обсуждение места для ночлега мужа одной из дам – грубое нарушение правил приличия. Как и где спят мужья, должно быть известно только их женам. Случалось, правда, что этого не знали и они, и тогда брак переживал не лучшие времена, но и такая ситуация тоже не подлежала обсуждению. Приличия всегда оставались превыше всего. Во всяком случае, так было в дни ее молодости. Выслушивать, должен или не должен мистер Уилкинс спать вместе с миссис Уилкинс, и вникать в объяснения почему, неделикатно.

Если бы не вмешательство леди Кэролайн, миссис Фишер сумела бы восстановить пристойность и сменить тему, но та поддержала откровения миссис Уилкинс и вступила в разговор с равной несдержанностью. Несомненно, в данном случае кьянти оказало решающее воздействие, но разве это оправдание? Причем леди Кэролайн решительно высказалась за предоставление миссис Уилкинс единственной свободной комнаты. Иных вариантов она даже не рассматривала, считала любое другое размещение невозможным. Больше того, сама использовала слово «варварским». Неужели не читала Библию, где говорится, что муж и жена – единая плоть, из чего следует, что супругам достаточно одной комнаты? Но миссис Фишер не задала вопроса насчет Библии, поскольку сочла дурным тоном ее упоминание в разговоре с незамужней дамой.

Следовательно, остался единственный способ поместить мистера Уилкинса на надлежащее место и исправить ситуацию: сказать, что она сама собирается пригласить подругу, потому что имеет точно такие же права, как и все остальные. Помимо непристойности рассуждений чудовищно, что миссис Уилкинс намерена узурпировать единственную свободную спальню, в то время как в ее собственной комнате есть все необходимое для приезда мужа. Может быть, подумала миссис Фишер, действительно имеет смысл кого-нибудь пригласить? Точнее, не пригласить, а просто предложить приехать: например, Кейт Ламли. Кейт вполне может позволить себе путешествие и оплату соответствующей доли расходов. Они ровесницы, а потому она прежде знала, да и сейчас помнит, всех, кого следует. Конечно, Кейт всегда была несколько отстраненной: ее приглашали только на большие вечеринки, а не на те, где собирался узкий круг друзей. И сейчас она по-прежнему держится обособленно. Многие никогда не покидают периферии, и Кейт – одна из таких. Часто, однако, именно скромные персонажи доставляют приятные минуты, потому что способны испытывать благодарность за снисходительное внимание.

Да, надо всерьез подумать о Кейт. Бедняжка никогда не была замужем, но ведь не всем удается устроиться в жизни. Она вполне обеспечена – ну, конечно, не слишком, однако достаточно для того, чтобы оплатить свою часть затрат и при этом не разориться. Итак, Кейт Ламли вполне подходит. Если она приедет, сразу можно достигнуть двух целей: во-первых, мистер Уилкинс займет положенное место рядом с супругой, а во-вторых, миссис Уилкинс не сможет получить больше, чем ей абсолютно необходимо. Сама же миссис Фишер избавится от душевного одиночества. К одиночеству физическому она стремится между трапезами, однако тяготится отсутствием понимания, а в окружении трех молодых женщин изоляция неминуема. Благодаря дружбе с миссис Уилкинс даже миссис Арбутнот стала мыслить и высказываться неподобающим образом. В сложившейся ситуации Кейт сможет поддержать. Достаточно понятливая и сговорчивая, чтобы не вторгаться в ее личную гостиную, она составит приличную компанию за столом.

Пока еще миссис Фишер не объявила о своем намерении, но после обеда, в общей гостиной, когда все собрались вокруг камина – а она обнаружила, что в ее гостиной камина нет, поэтому прохладными вечерами придется сидеть вместе со всеми, – когда Франческа подала кофе, а леди Кэролайн принялась отравлять воздух очередной сигаретой, миссис Уилкинс удовлетворенно и даже с облегчением заявила:

– Что же, если свободная комната никому не нужна, буду очень рада поселить туда Меллерша.

– Разумеется, занять ее должен мистер Уилкинс, – убежденно подтвердила леди Кэролайн.

И тогда миссис Фишер, решив раскрыть планы, произнесла низким, почти мужским голосом:

– У меня есть подруга, ее зовут Кейт Ламли.

Никто не произнес ни звука, и миссис Фишер обратилась к леди Кэролайн:

– Возможно, вы ее знаете.

Нет, леди Дестер не знала Кейт Ламли. Не спросив остальных, ибо не сомневалась, что те и подавно никого и ничего не знают, миссис Фишер объявила:

– Хочу пригласить ее присоединиться ко мне.

Всеобщее молчание стало еще более напряженным.

А потом, после продолжительной паузы, леди Кэролайн повернулась к миссис Уилкинс и с оттенком сожаления в голосе заключила:

– Значит, с Меллершем все решено.

– Решен вопрос размещения мистера Уилкинса, – исправила формулировку миссис Фишер, – хотя лично мне непонятно, как вообще возник этот вопрос при единственно верном варианте.

– Боюсь, вы попали в западню, – сочувственно произнесла леди Кэролайн. – Конечно, если мистер Уилкинс не откажется приехать.

Однако, нахмурившись, ибо, судя по всему, еще не достигла истинно райского просветления, миссис Уилкинс с тревогой ответила:

– Вижу его здесь.

Глава 13

Полные солнечного света дни сменяли один другой без видимых событий. Глядя на четырех обитательниц замка, слуги пришли к выводу, что в них очень мало жизни.

Сан-Сальваторе казался слугам сонным царством. Никто из посторонних не приходил к чаю, да и сами леди никуда не отлучались. Как правило, весенние арендаторы вели себя намного активнее. Постоянно придумывали разнообразные развлечения: катались на лодке, совершали дальние прогулки, заказывали пролетку Беппо и ездили по округе. Часто на холм взбирались гости из Меццаго и целые дни проводили в замке. Пространство наполнялось веселыми голосами. Иногда даже поступали заказы на шампанское. Жизнь проходила разнообразно и интересно. А сейчас? Скука смертная! Слуги даже не получали претензий и не выслушивали нотаций и, предоставленные сами себе, то и дело зевали.

Озадачивало и полное отсутствие джентльменов. Если исключить старуху, то три молодые леди вполне могли заинтересовать джентльменов, но, похоже, вовсе этого не желали.

Слугам казалось странным, что каждая дама стремилась проводить как можно больше времени в одиночестве. В результате, за исключением непродолжительных трапез, в доме царила заупокойная тишина. Казалось, что сейчас здесь пусто, как зимой, – ни малейших признаков жизни. Пожилая леди в одиночестве сидела в своей комнате. Темноглазая бродила в одиночестве, почему-то выбирая для прогулок каменистые участки: об этом рассказал встретивший ее во время работы Доменико. Самая красивая светловолосая леди постоянно лежала в плетеном кресле в верхнем саду, одна, и курила. Менее красивая, но все равно очень привлекательная рыжеволосая леди поднималась на вершину соседнего холма и часами там находилась. Одна. Изо дня в день солнце обходило вокруг замка, чтобы вечером погрузиться в море, но ничего не происходило.

Слуги скучали и зевали.

И все же, несмотря на то что тела сидели (в случае миссис Фишер), лежали (как леди Кэролайн), бродили (как миссис Арбутнот) или поднимались на вершину холма (как миссис Уилкинс), обладательницы тел вовсе не бездействовали. Умы неустанно трудились. Мыслительный процесс не прекращался даже ночью, поэтому к спящим являлись чистые, прозрачные и быстрые сны, совсем не похожие на одолевавшие их дома смутные, тяжелые видения. В воздухе замка Сан-Сальваторе витали флюиды, под действием которых все, кроме местных жителей, начинали соображать активнее и свободнее. И лишь родившиеся и выросшие здесь итальянцы, несмотря на окружающую красоту и щедрость природы, держались в рамках привычных понятий и интересов. Всю жизнь, из года в год, они превращались в невольных зрителей роскошного спектакля, который апрель разыгрывал в декорациях сада, а потому, даже если когда-то умели ценить достоинства режиссера и актеров, давным-давно разучились, став такими же равнодушными и бесчувственными существами, как спящий на солнышке пегий пес садовника Доменико.

После обычного для Лондона холодного мартовского сумрака солнце и тепло творили чудеса. Завораживала внезапно сбывшаяся мечта попасть туда, где воздух словно затаил дыхание, где золотой свет преобразил даже самые обыденные виды, а возможность перенестись в нежное тепло, в ласковые ароматы и получить в качестве декорации настоящий средневековый замок на фоне достойных кисти Перуджино пейзажей казалась непостижимым и незаслуженным подарком судьбы. И гости, конечно, не могли не сдаться под напором несравненной силы волшебного итальянского апреля. Даже привыкшая к красоте, везде побывавшая и все повидавшая леди Кэролайн не смогла противостоять потрясающей яркости впечатлений. Весна в Сан-Сальваторе выдалась на редкость благоприятной, а при хорошей погоде апрель здесь считался лучшим месяцем года. Май приносил жару и засуху; март отличался неустойчивостью и, несмотря на яркое солнце, часто оставался холодным, а вот апрель подступал мягко, словно благословение, и если выдавался погожим, то дарил такую красоту, что душа раскрывалась навстречу радости.

Как мы видели, миссис Уилкинс в первое же утро поддалась воздействию апрельских чар. Можно сказать, что легким движением скинула надоевшую одежду и с блаженным восторгом, без тени сомнения погрузилась в неведомое прежде счастье.

Миссис Арбутнот тоже была взволнована и тронута, но иначе. Ее охватили странные чувства, которые будут описаны в должное время.

Знакомая и с прекрасными пейзажами, и с мягким климатом леди Кэролайн изумления не испытала, однако ее реакция оказалась столь же стремительной и бурной, как у миссис Уилкинс. Замок Сан-Сальваторе повлиял на ее нежную душу парадоксальным образом, и одну составляющую влияния Кэролайн отчетливо осознала: в первый же вечер проснулась совесть, и захотелось думать.

Совесть с досадным и даже пугающим упорством кричала, что она вела себя безвкусно. Леди Кэролайн не хотела принимать произнесенное совестью обидное слово, однако оно настойчиво повторялось, а значит, его следовало обдумать.

Наутро после первого совместного обеда она проснулась с чувством сожаления о том, что вечером, за столом, чересчур разговорилась с миссис Уилкинс. Интересно, с какой стати? Теперь, конечно, миссис Уилкинс заявит на нее права, захочет использовать, присвоить, превратить в неразлучную подругу. Мысль о неразлучной дружбе продолжительностью четыре недели вызвала головокружение и тошноту. Несомненно, воодушевленная вчерашним общением миссис Уилкинс будет поджидать в верхнем саду, чтобы при первой же возможности перехватить, по-утреннему бодро поприветствовать и с обычной непосредственностью завести душевный разговор. До чего же надоели по-утреннему бодрые приветствия! Любые приветствия! Ни в коем случае не следовало вчера допускать, а тем более поощрять, откровения. Поощрение фатально. Даже держаться нейтрально, не поддерживая разговор, было бы вредно, потому что просто сидеть и молчать уже означало бы участвовать в ситуации, но поощрять – самое настоящее самоубийство. Что же заставило так себя вести? Теперь придется потратить драгоценное, предназначенное для размышлений время на то, чтобы избавиться от миссис Уилкинс и остаться наедине с собой.

Одевшись, с неимоверной осторожностью ступая на цыпочках, чтобы не скрипнул ни единый камешек, леди Кэролайн прокралась в свой любимый уголок, но сад оказался пустым и избавляться ни от кого не потребовалось. Не было видно ни миссис Уилкинс, ни кого бы то ни было еще. Весь сад находился в ее полном распоряжении. Если не считать Доменико, который вскоре явился, чтобы полить растения – причем, разумеется, ближайшие к ней, – вообще никто не пришел. А когда после настойчивой погони за убегающими мыслями с несколькими короткими перерывами на сон леди Кэролайн ощутила голод и посмотрела на часы, оказалась, что уже три. Никто даже не позаботился позвать на ленч! Получилось, что если от кого-то избавились, то именно от нее.

Новое, не испытанное прежде ощущение доставило радость. Вот теперь-то действительно удастся спокойно подумать. До чего же приятно, когда о тебе забывают!

И все же чувство голода не отпускало. После вчерашнего чрезмерного дружелюбия миссис Уилкинс могла хотя бы сообщить, что ленч готов. А леди Кэролайн и в самом деле держалась с чрезмерным дружелюбием: активно поддерживала размещение Меллерша в свободной комнате. Обычно ее подобные вопросы не интересовали, а точнее – никогда не интересовали. Можно смело сказать, что вчера, приняв столь активное участие в делах миссис Уилкинс, она едва ли не изменила себе. И что в ответ? Та даже минуты не нашла, чтобы позвать ее на ленч.

Хорошо, что, несмотря на голод, пропущенная трапеза ничуть не расстроила. Жизнь и так сплошная трапеза. Миссис Фишер, например, растягивала процесс потребления пищи до бесконечности. Уже дважды Кэролайн доводилось с ней обедать, и всякий раз дама с тростью никак не могла встать из-за стола: медленно грызла бесконечные орехи, цедила вино, которое, казалось, никогда не закончится. Может, имеет смысл всегда пропускать ленч? А поскольку завтракает она в своей комнате, а чай можно заказать в сад, орехи и вино придется терпеть всего один раз в день.

Кэролайн поправила под головой подушку, скрестила ноги на низком парапете и приготовилась вернуться к размышлениям. А для этого, как уже не раз делала утром, в очередной раз напомнила себе, что собирается начать думать, однако, не обладая привычкой к процессу, так и не смогла сосредоточиться. Внимание постоянно рассеивалось, а сознание то и дело ускользало. Решив исследовать прошлое, чтобы переключиться с него на будущее и для начала найти оправдание огорчительному слову «безвкусно», вскоре леди Кэролайн заметила, что думает вовсе не об актуальной проблеме, а о мистере Уилкинсе.

Что же, думать об этом джентльмене было очень легко, хотя и не очень приятно. Его появление внушало дурные предчувствия. Во-первых, присутствие мужчины в женском обществе всегда рождало множество досадных ограничений – тем более такого мужчины, каким, несомненно, был мистер Уилкинс. А во-вторых, основываясь на утомительном личном опыте, леди Кэролайн боялась, что он начнет проявлять назойливый интерес.

Судя по всему, досадная вероятность еще не пришла в голову миссис Уилкинс, а самой привлечь ее внимание к нависшей опасности было бы слишком глупо. Оставалось лишь надеяться, что мистер Уилкинс окажется уникальным исключением из отвратительного правила. Если нечто подобное случится, то она проникнется к нему такой глубокой благодарностью, что даже заставит себя испытать симпатию.

И все же дурные предчувствия не рассеивались. Что, если он поведет себя настолько надоедливо, что ей придется покинуть свой любимый верхний сад? Что, если забавное мерцающее лицо миссис Уилкинс вдруг погаснет? Кэролайн очень не хотелось, чтобы это произошло, и все-таки она еще ни разу в жизни не встречала жены, способной понять, что ее муж может оказаться не востребованным другой женщиной. Нередко встречались жены, которым их мужья тоже не были нужны, однако от этого они негодовали ничуть не меньше и, видя, как благоверный увивается вокруг какой-нибудь Лапочки, самым серьезным образом подозревали ее в намерении украсть чужое сокровище. Украсть чужого мужа! Одна лишь мысль о подобных ситуациях, одно лишь мимолетное воспоминание вызвало такую невыносимую скуку, что мгновенно повергло в сон.

Проснувшись, леди Кэролайн вернулась к размышлениям о мистере Уилкинсе. Если он не окажется исключением, а поведет себя так же, как все остальные мужчины, сумеет ли миссис Уилкинс правильно понять ситуацию, или обстоятельство испортит ей отдых? Она вроде бы весьма сообразительная особа, но проявится ли сообразительность в данном случае? Не исчезнет ли ее способность понимать и даже видеть людей насквозь, когда дело коснется мужа?

Опытная в сердечных делах леди Кэролайн Дестер, окончательно запутавшись, изменила положение ног на парапете, поправила под головой подушку. Может, в оставшееся до приезда время попытаться объяснить миссис Уилкинс – конечно, в общих чертах, уклончиво и абстрактно – свое отношение к подобным ситуациям? Не помешает также подчеркнуть особое отвращение к чужим мужьям и глубокое желание провести в гордом одиночестве хотя бы месяц. Однако и эта тактика вызвала сомнения. Разговор такого рода означал определенную фамильярность, претензию на дружбу с миссис Уилкинс. А если окажется, что после причиненных дружбой неудобств мистер Уилкинс все-таки проявит изобретательность – а мужчины, когда чего-то очень хотят, проявляют чудеса изобретательности – и сумеет пробраться в верхний сад, миссис Уилкинс, скорее всего, решит, что ее обманули и предали. Она, Кэролайн, обманула и предала! Из-за мистера Уилкинса! Подумать только! Жены поистине жалки, а нередко и презренны.

В половине пятого из-за кустов волчьих ягод донесся звон посуды. Ей несут чай?

Нет, звуки затихли возле дома. Значит, пьют чай в саду, причем в ее саду. Кэролайн подумала, что, по крайней мере, могли бы спросить, не возражает ли она против присутствия посторонних. Всем ведь известно, что она здесь сидит.

Может, принесут чаю и в ее уголок?

Нет, не принесли.

Леди Кэролайн до такой степени проголодалась, что решила присоединиться к остальным, но на будущее дать Франческе строгие указания.

Она встала и с той ленивой грацией, которая числилась среди ее бесконечных достоинств, направилась туда, откуда доносился звон посуды. Помимо голода действиями ее управляло желание побеседовать с миссис Уилкинс на волнующую тему. Несмотря на вчерашнее дружелюбие, та не проявила назойливости и не попыталась посягнуть на свободу. Конечно, порой она вела себя странно, а к обеду выходила в шелковом блузоне, но не навязывалась, и это внушало надежду на светлое будущее. К чайному столу Кэролайн подошла, ожидая увидеть миссис Уилкинс, однако увидела только двух других компаньонок. Миссис Фишер разливала чай, а миссис Арбутнот предлагала ей миндальное печенье. Всякий раз, когда миссис Фишер что-то подавала, будь то чашка, сахар или молоко, миссис Арбутнот в ответ протягивала корзинку с печеньем, предлагая угощение с болезненной, переходящей в назойливость настойчивостью. Кэролайн села за стол, тоже взяла печенье и подумала, что это, скорее всего, своеобразная игра, а потом поинтересовалась:

– А где миссис Уилкинс?

Никто не знал, то есть не знала миссис Арбутнот, в то время как миссис Фишер ограничилась выражением полного безразличия на надменном лице.

Выяснилось, что сразу после завтрака миссис Уилкинс исчезла. Миссис Арбутнот даже предположить не могла, куда она отправилась. Кэролайн сегодня ее страшно не хватало. В полном молчании она жевала миндальные печенья – самые большие и самые вкусные на свете. Чай без миссис Уилкинс казался унылым. К тому же миссис Арбутнот обладала убийственным стремлением заботиться, опекать, жалеть, уговаривать что-нибудь съесть, хотя она и так с откровенной жадностью поглощала одно печенье за другим. Казалось, не знавшая меры, излишне благожелательная соседка больше никогда не отвяжется. Почему бы ей просто не оставить ее в покое? Она вполне способна есть без постороннего вмешательства. Попытка охладить пыл миссис Арбутнот с помощью подчеркнуто кратких ответов успехом не увенчалась. Краткость оказалась неочевидной, так как, подобно всем неприязненным чувствам Кэролайн, скрылась за непроницаемым занавесом очарования.

Миссис Фишер сидела словно статуя, демонстративно не замечая компаньонок. День прошел необычно, и она слегка тревожилась. Ни одна из трех молодых женщин к ленчу не пришла, и она оказалась за столом в полном одиночестве. Больше того, ни одна даже не потрудилась предупредить о предстоящем отсутствии. А за чаем, до того, как появилась леди Кэролайн и привлекла к себе внимание, миссис Арбутнот вела себя очень странно.

Миссис Фишер из всей компании выделяла только миссис Арбутнот, потому что пробор и мягкое выражение лица придавали облику женственность, однако некоторые из ее привычек симпатии не вызывали. Например, трудно было ожидать постоянного повторения любого произнесенного слова: какое бы блюдо или напиток вы ни предложили, она тут же возвращала его вам. «Не желаете ли еще чаю или кофе?» Такой вопрос не требовал иного ответа, кроме «да» или «нет», но миссис Арбутнот упорно повторяла придуманный вчера, во время первого совместного завтрака, фокус: к «да» или «нет» непременно добавляла: «А вы?» Сегодня так было за завтраком и вот сейчас, за чаем, то есть во время каждой из трапез, где миссис Фишер сидела во главе стола и распоряжалась напитками. Ничего, кроме недоумения, ее манера не вызывала.

Но не это ее тревожило. Странность поведения миссис Арбутнот казалась мелочью по сравнению с тем пугающим обстоятельством, что сегодня сама она никак не могла найти себе применения и не делала ровным счетом ничего, только без конца бродила из гостиной на крепостную стену и обратно. День прошел впустую, а, как известно, миссис Фишер не любила пустых трат – даже пустой траты времени. Попыталась почитать, начала письмо Кейт Ламли, но все напрасно: несколько страниц из книги, несколько строчек на бумаге, – и опять вставала, выходила на крепостную стену и долго смотрела на море.

Неважно, что письмо так и осталось незаконченным: времени еще предостаточно, – но пусть остальные считают, что Кейт Ламли обязательно приедет. Так даже лучше. Во всяком случае, мистер Уилкинс не займет свободную комнату, а поселится на законном месте. Кейт подождет, превратится в своеобразный резерв. Кстати, Кейт в резерве ничуть не хуже, чем Кейт во плоти, даже, пожалуй, лучше: у настоящей Кейт отсутствуют некоторые положительные качества Кейт резервной. Например, если тревожное состояние миссис Фишер не исчезнет, то подруге лучше его не видеть. Обладательница трости не терпела суеты, но что еще важнее, сегодня не смогла прочитать ни одной страницы из произведений своих великих усопших друзей: даже Браунинга, который провел в Италии так много времени; даже Рёскина, чьи «Камни Венеции» привезла с собой, чтобы прочитать почти на том самом месте, где был создан великий трехтомный трактат. Не смогла она сосредоточиться даже на чрезвычайно интересной книге о личной жизни германского императора Вильгельма II, которую нашла в своей гостиной. Бедняга! В девяностые годы, когда биография была написана, он еще грешил сам, а не превратился в жертву греха, как это, несомненно, происходило сейчас. Книга содержала множество интересных сведений о рождении августейшей особы, левой руке и тщетных стараниях лейб-медиков. И все же миссис Фишер отложила даже этот увлекательный труд, встала, вышла на крепостную стену и устремила взгляд в морскую даль. Читать надо постоянно: только так можно сохранить память и ясность ума, – да и как иначе? Всем известно, что упражнение и развитие ума – первостепенный долг всякой образованной личности. Но как же можно читать, если только и делаешь, что встаешь, выходишь на крепостную стену и смотришь на море? Странное беспокойство. Может быть, подкрадывается какая-то коварная болезнь? Но нет, на самочувствие она не жаловалась, скорее наоборот: ходила быстро, почти бегала, причем без трости. Странно, что невозможно усидеть на месте. Нахмурившись, она посмотрела поверх букета фиолетовых гиацинтов на мерцавший за мысом залив Специя. Странно и то, что, привыкнув ходить очень медленно, опираясь на трость, она вдруг приобрела давно забытую подвижность.

Миссис Фишер подумала, что было бы интересно с кем-нибудь обсудить столь странные перемены. Нет, не с Кейт Ламли, а с кем-то посторонним: Кейт ограничится долгим глубокомысленным взглядом и предложением чашки чая, как всегда. Кроме того, у Кейт маловыразительное лицо, а вот миссис Уилкинс, несмотря на излишнюю разговорчивость, бестактность и даже дерзость, пожалуй, смогла бы понять суть проблемы и даже определить причину. Но делиться личными переживаниями с миссис Уилкинс не позволяет чувство собственного достоинства. Довериться неадекватной даме? Нет, ни за что.

Заботливо опекая своевольную леди Кэролайн за чайным столом, миссис Арбутнот тоже чувствовала, что день выдался странным. Так же как день миссис Фишер, он прошел активно, но в отличие от миссис Фишер вся активность Роуз сосредоточилась в сознании. В то время как тело находилось в покое, ум ни на миг не прекращал лихорадочно работать. Уже много лет она старалась не оставлять времени на раздумья. Плотно расписанный график приходской жизни не допускал ни воспоминаний, ни сожалений, ни желаний. А сегодня, словно освободившись из заточения, воспоминания, сожаления и желания набросились агрессивной толпой. К чаю миссис Арбутнот вышла опечаленной, а от того, что ей грустно в таком месте, где все вокруг призывает к радости, опечалилась еще больше. Но разве можно радоваться в одиночестве? Неужели кто-то способен радоваться, наслаждаться и ценить красоту – по-настоящему ценить – в одиночестве? Если только Лотти. Да, Лотти, кажется, обладает этой уникальной способностью. Сразу после завтрака она направилась вниз по тропинке – одна, но в прекрасном настроении, даже что-то напевала на ходу, – а вот подругу с собой не позвала.

Роуз провела весь день в укромном уголке сада: обхватив руками колени, сидела и смотрела на серые клинки агав и бледные цветки ирисов на высоких стеблях. А дальше, за ирисами, между серыми листьями и причудливыми голубыми кружевами синело море. Она нашла уединенное место, где между нагретыми солнцем камнями благоухал чабрец и вряд ли кто-то мог появиться, невидимое из окон небольшое пространство в стороне от нахоженных троп, почти в самом конце мыса, села и замерла в такой естественной неподвижности, что вскоре по ногам стали бегать ящерицы, а какие-то похожие на зябликов крохотные птички сначала испугались и улетели, а потом вернулись и принялись порхать среди кустов, как будто ее и не было рядом. Необыкновенная красота! Но зачем нужна красота, если рядом нет того, с кем хочется ее разделить, кому хочется сказать: «Посмотри»? А еще можно сказать: «Посмотри, дорогой». Да, лучше добавить «дорогой». Обращенное к любимому ласковое слово подарило бы ему счастье.

Роуз сидела, обхватив руками колени, и смотрела в пространство. Странно, что в Сан-Сальваторе совсем не возникало желания молиться. Дома она молилась постоянно, а здесь почему-то не могла себя заставить. В первое утро, едва проснувшись, она коротко поблагодарила Небеса и сразу подошла к окну, чтобы посмотреть на чудесный земной мир, потом небрежно, словно мячик, бросила в пространство короткое «спасибо» и сразу забыла. А сегодня вспомнила, устыдилась и решительно опустилась на колени. Но, наверное, решительность мешает молитве, потому что в голову не пришло ни единого слова. И перед сном она тоже совсем не помолилась. Просто забыла. А когда легла в постель, то, не успев задуматься, сразу закружилась среди ярких, легких сновидений.

Что произошло? Куда делся якорь молитвы? И бедные вспоминались с трудом – поблек даже сам факт существования на свете бедняков. Каникулы, конечно, полезны: все так считают, – но должны ли они начисто стирать из памяти настоящую жизнь, превращать реальность в хаос? Возможно, на время забыть о бедняках полезно: с тем большим рвением она к ним вернется, – но забыть о молитвах вряд ли, и уж совсем вредно не переживать из-за того, что забыла.

А Роуз не переживала: знала, что не переживает, – и больше того: знала, что не переживает из-за того, что не переживает. Здесь, в Италии, сразу утратило значение все, что годами наполняло жизнь и даже придавало существованию видимость счастья. О, если бы удалось научиться радоваться восхитительным новым пейзажам, если бы удалось уравновесить новым счастьем то, что утратило смысл. Но она не могла ни радоваться, ни чувствовать себя счастливой. Не работала, не молилась. Душа окончательно опустела.

Лотти испортила для нее этот день точно так же, как испортила предыдущий, тем, что пригласила мужа и предложила, чтобы Роуз последовала ее примеру и пригласила своего. Коварно напомнив накануне о Фредерике, сегодня Лотти безжалостно ее бросила, на целый день оставила наедине с мыслями. А мысли сосредоточились на нем, на Фредерике. Если в Хемпстеде он являлся только во сне, то здесь покинул сны, чтобы провести вместе с Роуз все остальное время. Утром, когда она боролась с навязчивыми сомнениями, прежде чем уйти по тропинке, Лотти напомнила о Фредерике, спросив, пригласила ли она его. И теперь Роуз никак не удавалось подумать о чем-нибудь другом.

Как его пригласить? Отчужденность продолжалась уже много лет: она даже не знает, с какими словами к нему обратиться, – да он и не приедет. Зачем? С какой стати? Фредерику с ней совсем не интересно, не о чем говорить. Между ними выросло две стены: ее религия и его работа. Веруя в непорочность, в обязанность трудиться на благо других, Роуз не могла принять работу мужа, не могла позволить себе жить за счет его неправедных гонораров. А Фредерик поначалу презирал религию, а потом и вообще отстранился, перестал думать о жене, оставил религию на ее усмотрение, как свершившийся факт. Теперь и религия, и она сама – в ярком свете Сан-Сальваторе Роуз внезапно увидела истину – навевали на него невыносимую скуку.

Естественно, что, впервые промелькнув в сознании, горькая правда обожгла душу, опечалила до такой степени, что на некоторое время затмила собой всю красоту итальянского апреля. Что делать? Роуз не могла перестать верить в добро и ненавидеть зло, а жить на доходы от биографий распутниц – пусть знаменитых и давно умерших – и есть самое настоящее зло. К тому же, даже если она принесет в жертву свое прошлое, свое воспитание и работу последних десяти лет, покажется ли ему менее скучной? Роуз точно знала, что, однажды вселив в кого-то скуку, исправить положение почти невозможно, если интерес к тебе утрачен, то это навсегда.

Глядя на море повлажневшими глазами, Роуз подумала, что надежнее сохранить верность религии: это лучше, чем ничего, – даже не заметив предосудительности такого вывода. И все же отчаянно хотелось обрести что-нибудь осязаемое, полюбить что-то живое; чтобы можно было прижать к груди, увидеть, приласкать, о чем можно позаботиться. Если бы только не умер ее бедный младенец… Дети не ведают скуки. Им требуется много времени, чтобы вырасти и лишь потом отдалиться от матери. А может, ее ребенок вообще никогда бы не отдалился: даже повзрослев, став большим бородатым мужчиной, сохранил бы любовь к ней хотя бы за то, что дала ему жизнь.

Устремив взор в морскую даль, Роуз испытывала страстное желание крепко прижать к сердцу что-то очень теплое и милое. Она так себе и говорила: «к сердцу», – потому что грудь как таковая отсутствовала; скромность фигуры соответствовала скромности характера. Но вот что странно: в Сан-Сальваторе что-то заставило ее почувствовать себя обладательницей груди, к которой хотелось прижать родное существо, защитить и успокоить, нежно погладить, пробормотать утешительные слова. Пусть бы сам Фредерик или ребенок Фредерика пришли в тяжелую минуту, когда им плохо, больно… тогда она им понадобится. В несчастье они позволили бы себя любить.

Увы, ребенка больше нет, он никогда не придет, а другого не будет. Но, может, однажды Фредерик, когда состарится и почувствует немощь…

Такие мысли и чувства посетили миссис Арбутнот в Сан-Сальваторе, когда она впервые осталась в одиночестве. И к чаю Роуз пришла в такой печали, какую не переживала уже много лет. Сан-Сальваторе разрушил старательно воздвигнутую иллюзию счастья, но ничего не дал взамен, лишь наполнил тоской, болью, ощущением потери и болезненной пустоты в груди. Это было хуже, чем ничего, поэтому она, несмотря на то что давно научилась при любых обстоятельствах сохранять душевное равновесие, дома никогда не раздражалась и ко всем относилась по-доброму, сейчас, за чаем, при всей своей печали не смогла стерпеть претензию миссис Фишер на роль хозяйки стола.

Казалось бы, такая мелочь не должна была как-то ее задевать, однако выводила из себя. Означало ли это, что характер миссис Арбутнот изменился? Что к ней не только вернулась давно подавленная тоска по Фредерику, но и появилась новая черта характера – стремление отстаивать свои права. После чая, когда и миссис Фишер, и леди Кэролайн опять удалились, миссис Арбутнот осознала, что никому не нужна, и впала в еще более глубокое отчаяние, сраженная несоответствием между великолепием пейзажей, теплой щедрой красотой, самодостаточностью природы и безысходной пустотой собственной души.

Лотти вернулась к обеду – вроде бы даже еще более рыжая и веснушчатая, чем обычно, излучающая солнце, которое накапливала весь день, но все такая же болтливая, бестактная, несдержанная, непоследовательная. Молчавшая за чаем леди Кэролайн оживилась, миссис Фишер стушевалась на общем фоне, и Роуз начала понемногу возвращаться к жизни. Воодушевление Лотти оказалось заразным: она вдохновенно описывала необыкновенный день, в котором незаинтересованный слушатель не нашел бы ничего, кроме долгой ходьбы по жаре и поедания сандвичей, – а потом вдруг в упор посмотрела на Роуз и спросила:

– Письмо отправила?

Роуз покраснела. Какая бестактность…

– Что за письмо? – с интересом уточнила леди Кэролайн, устроившись поудобнее: поставив локти на стол и подперев подбородок кулачками, – поскольку настал черед орехов, и было неизвестно, сколько придется ждать, когда миссис Фишер завершит любимую часть обеда.

– Письмо мужу с приглашением приехать сюда, – пояснила Лотти.

Миссис Фишер в недоумении взглянула на нее: неужели еще один муж? Значит, и эта странная особа тоже решила последовать примеру своей подруги. Но ее муж, несомненно, приличный, респектабельный человек, занятый приличным, респектабельным трудом. Мистер Уилкинс вселял настолько малую надежду на порядочность, что она даже не потрудилась спросить, как он зарабатывает на жизнь.

– Отправила? – повторила вопрос Лотти, поскольку подруга не произнесла ни звука.

– Нет, – едва слышно пролепетала Роуз.

– Что же, завтра отправишь, – легко заключила Лотти.

Миссис Арбутнот опять захотелось сказать «нет»: на ее месте сама Лотти именно так бы и поступила, пространно объяснив причину отказа, – но не смогла вывернуть себя наизнанку, чтобы все увидели, что творится у нее в душе. Как получилось, что Лотти видела и понимала так много разного и сложного, глубокой раны на сердце не замечала?

– Кто ваш муж? – осведомилась миссис Фишер, аккуратно вставляя в щипцы очередной орех.

– Кем еще он может быть, кроме как мистером Арбутнотом? – мгновенно вспыхнув раздражением, резко ответила Роуз.

– Разумеется, но я имею в виду род его занятий.

Мучительно покраснев, Роуз выдержала крохотную паузу и произнесла:

– Он мой муж. Для вас этого достаточно.

Миссис Фишер так разгневалась, что чуть не подавилась орехом. От миссис Арбутнот, такой тихони и скромницы, она никак не ожидала ничего подобного.

Глава 14

К концу первой недели глициния начала увядать, а цветы розовой акации и персиков опали и укрыли землю нежным ковром. Потом куда-то исчезли фрезии, а ирисы сморщились и утратили былую прелесть. Вместо удалившихся на покой растений во всей красе предстали розы всевозможных сортов и цветов: на клумбах махровые, а на стенах и перголах – роскошные плетистые. Вскоре вошли в силу тамариски и покрылись цветами-мотыльками кусты волчьих ягод, достигли пика цветения лилии. Спустя еще пару дней начали дарить тень финиковые деревья, среди олив расцвели сливы, в свежем розовом одеянии предстали скромные вейгелы, а по камням расползлись плотные лианы с толстыми кожистыми листьями и цветами в виде бордовых и ярко-лимонных звезд.

В конце недели приехал мистер Уилкинс: то есть все произошло именно так, как предвидела жена. Больше того: он так торопился ответить на приглашение согласием, что прислал даже не письмо, а телеграмму.

Иными словами, спешка сомнений не вызывала, и Кэролайн подумала, что это верный признак стремления к семейному воссоединению. Глядя в счастливое лицо Лотти и помня, как та хотела, чтобы Меллерш получил удовольствие от отдыха, она сказала себе, что если вдруг мистер Уилкинс не окажет жене достаточного внимания, то надо подвести его к краю стены и сбросить вниз. Дело в том, что к концу недели миссис Уилкинс и леди Кэролайн Дестер подружились и стали называть друг друга по именам: просто Лотти и Кэролайн.

Впрочем, Лотти проявила дружелюбие с самого начала, однако Кэролайн сопротивлялась, пыталась соблюдать осторожность, но до чего же трудно это оказалось в отношениях с импульсивной Лотти! Лишенная даже тени сдержанности, та общалась настолько свободно и раскованно, что вскоре, сама того не заметив, Кэролайн тоже утратила остатки скрытности. А уж если Лапочка позволяла себе забыть об условностях, то никто не мог сравниться с ней в спонтанности поведения.

Единственная сложность в дружбе с Лотти заключалась в том, что та постоянно отсутствовала. Поймать ее оказалось почти невозможно, как невозможно застать на месте и вовлечь в беседу. Опасения относительно ее агрессивного поведения теперь выглядели смешными. Стремление кого-то поработить, полностью подчинить своей воле отсутствовало в характере совершенно. Саму же ее можно было увидеть только за обедом и в послеобеденные часы. Она на весь день куда-то уходила, а возвращалась ближе к вечеру и представляла собой необыкновенное зрелище: дитя природы с волосами, торчащими в разные стороны и обильно нашпигованными кусочками мха, веточками и листочками, с возросшим количеством веснушек. Возможно, она просто спешила осуществить все свои желания и фантазии до приезда Меллерша, чтобы при нем выглядеть аккуратной и сдержанной.

Кэролайн наблюдала за новой подругой с искренним интересом, удивляясь, как мало той надо для полного, абсолютного счастья. Сан-Сальваторе был прекрасен, погода стояла божественная, но самой Кэролайн пейзажей и погоды никогда не хватало, так как же их могло хватить Лотти, если учесть, что вскоре предстояло покинуть Италию и вернуться к жизни в убогом Хемпстеде? Тем более что существовала неотвратимость появления Меллерша, супруга Лотти, от которого она и сбежала. Да, разделить радость с ближним очень благородно, но ведь это всего лишь красивый жест, а как известно, красивые жесты еще никого не осчастливили. Да и кому понравится быть объектом самопожертвования? Старания благодетеля поэтому всегда напрасны. Правда, следовало признать, что Лотти не совершала ни малейшего усилия и ничуть не старалась: все, что делала и говорила, происходило вполне естественно, потому что сама она была, безусловно, счастлива.

Сомнения относительно того, хватит ли времени настолько утвердиться в безмятежности, чтобы оставаться спокойной даже в условиях круглосуточного присутствия Меллерша, к середине недели развеялись. Она чувствовала, что теперь уже ничто не способно расстроить ее и вывести из состояния райского блаженства. Что бы Меллерш ни сделал и ни сказал, душа ее не вздрогнет и не ужаснется. Напротив, она собиралась взять мужа за руку, привести в новообретенный рай, посадить рядом на ласковом солнышке и вместе с ним весело посмеяться над тем, что в Хемпстеде ужасно его боялась, а потому решилась на обман. Но его даже не потребуется брать за руку и приводить. Через день-другой он сам попадет в рай, унесенный ароматной волной божественного эфира, и найдет себе место среди звезд. Так думала миссис Уилкинс, в чьей голове, среди массы разнообразного мусора, порой попадались жемчужины поэтических образов. Представив Меллерша – своего респектабельного семейного поверенного в цилиндре и черном костюме – среди звезд, она рассмеялась, с любовью и почти материнской гордостью мысленно любуясь прекрасной картиной, и прошептала с нежностью:

– Бедный ягненок! Все, что ему необходимо, так это хорошенько отдохнуть и подышать свежим воздухом.

Такие мысли посещали миссис Уилкинс в первой половине недели, а во второй половине, перед самым приездом мужа, она даже перестала убеждать себя, что в полной мере прониклась атмосферой места и теперь ничто не способно вывести ее из состояния блаженства. Она уже привыкла к новому существованию и научилась принимать блаженство как данность. Если можно так сказать (а миссис Уилкинс выразилась именно так, причем не только мысленно, но и в разговоре с леди Кэролайн), она обрела небесное спокойствие.

Вопреки представлениям миссис Фишер о приличии – разумеется, вопреки: чего еще ожидать от миссис Уилкинс? – она не поехала встречать мужа в Меццаго, а просто спустилась в Кастаньедо – туда, где Беппо высаживал из пролетки гостей вместе с багажом. Миссис Фишер не одобряла приезда мистера Уилкинса, считая, что тот, кто женился на миссис Уилкинс, по меньшей мере лишен способности рассуждать здраво. И все же мужа, каким бы он ни был, следовало должным образом встретить. Сама миссис Фишер всегда встречала мистера Фишера должным образом. На всем протяжении семейной жизни он ни разу не приезжал и не уезжал без того, чтобы супруга не встретила его на станции и не проводила. Несложные ритуалы укрепляли личные связи и позволяли мужу чувствовать, что жена постоянно рядом, что на нее всегда можно положиться. Находиться рядом – вот в чем состоит один из главных секретов умной женщины. Лучше не думать о том, что стало бы с мистером Фишером, если бы сама она не придерживалась данного принципа. На его долю все равно выпало достаточно неприятностей: сколько ни следи, в супружеской жизни остается немало прорех.

Миссис Уилкинс, однако, поступила по-своему, то есть крайне легкомысленно: просто спустилась с холма, беспечно напевая, – миссис Фишер собственными ушами слышала ее голос, – и подобрала мужа на улице так же небрежно, как подобрала бы упавшую булавку. Три другие гостьи еще лежали в постелях, потому что вставать было рано, и слышали, как она прошла под окнами к ведущей вниз тропинке, чтобы встретить мистера Уилкинса. Он должен был приехать утренним поездом. Леди Кэролайн улыбнулась, Роуз вздохнула, а миссис Фишер позвонила в колокольчик и приказала Франческе подать завтрак в комнату. Дабы не выдавать своего состояния так вот, сразу, этим утром все завтракали у себя.

Кэролайн никогда не выходила по утрам к столу, а сейчас особенно стремилась к уединению, поэтому уже во время завтрака решила провести весь день в комнате. Впрочем, возможно, решение больше пригодилось бы завтра: сегодня мистер Меллерш наверняка не останется без внимания: о новоприбывшем госте обязательно позаботятся. Он наверняка захочет принять ванну, что в Сан-Сальваторе дело совсем не простое. Если постоялец требовал горячую ванну, то на подготовку уходило немало времени, а в работе участвовал весь обслуживающий персонал. Доменико и мальчик Джузеппе растапливали снабженную котлом печь и сдерживали огонь, если он разгорался слишком активно; раздували мехами, если грозил погаснуть; разводили снова, если пламя все-таки угасало. В то же время Франческа заботливо опекала бак с водой, регулируя напор воды. Если кран открывался полностью, то почему-то текла холодная вода, а если открывался недостаточно, то бак переполнялся и заливал помещение. Тогда Констанце и Анжеле приходилось ведрами носить горячую воду из кухни, чтобы исправить оплошность.

Эта ванна появилась в замке недавно и сразу стала одновременно гордостью и кошмаром всех слуг. Система оказалась очень сложной: никто не понимал ее устройства. На стене висела подробная инструкция по эксплуатации, где то и дело повторялось слово «pericoloso»[9]. Когда миссис Фишер приехала и, войдя в ванную комнату, увидела это слово, то сразу вернулась к себе и потребовала таз и губку. Все остальные все-таки осмелились принять горячую ванну, однако, испытав процедуру на себе, гостьи узнали, что слуги боятся оставить их наедине с печкой, а Франческа и вообще отказывается выходить: стоит, отвернувшись, и следит за краном, в то время как горничные и истопники в тревоге ждут за дверью. В результате в следующий раз они тоже предпочли тазик с губкой.

В отличие от дам мистер Уилкинс не мог обойтись без большой горячей ванны. Кэролайн рассудила, что процедура займет его надолго, потом еще надо распаковать чемодан. Покончив с делами, после проведенной в поезде ночи он, скорее всего, проспит до самого вечера. Таким образом, в первый день можно не опасаться, что гость появится раньше обеда.

В результате напряженных размышлений леди Кэролайн пришла к выводу, что можно смело выйти в сад, и, как обычно, после завтрака встала и, тоже как обычно, начала неторопливо приводить себя в порядок и одеваться, между делом прислушиваясь к доносившимся извне звукам. Вот мистер Уилкинс прибыл, вот его чемоданы отнесли в расположенную в противоположном конце холла комнату Лотти, вот раздался интеллигентный голос, сначала спросивший, надо ли что-то дать доставившему багаж парню, а потом осведомившийся, можно ли принять горячую ванну. В ответ голос Лотти жизнерадостно заверил, что парню давать ничего не надо, потому что он садовник, а горячую ванну принять можно. Вскоре из холла долетели знакомые звуки, сообщившие, что слуги несут дрова и воду. Торопливые шаги и лаконичные реплики свидетельствовали о приготовлении ванны.

Лапочка оделась и, выжидая, когда мистер Уилкинс пройдет в ванную комнату, подошла к окну. Как только гость надежно там устроится, можно будет тут же выскользнуть из спальни, спрятаться в саду и продолжить поиски смысла жизни. Она уже значительно продвинулась в размышлениях: заметно меньше дремала и начинала привыкать к мысли, что слово «безвкусный» точно характеризует прошлое существование, – а еще боялась, что будущее предстанет в черном цвете.

И вот снова донесся интеллигентный голос мистера Уилкинса. Дверь открылась, он вышел и спросил, где находится ванная комната.

– Там, где собралась толпа, – ответила Лотти.

Кэролайн с радостью отметила, что произнесла она это по-прежнему жизнерадостно.

Мистер Уилкинс прошел по холлу, а Лотти, судя по всему, направилась вниз по лестнице. Затем у двери ванной комнаты произошла краткая ссора – точнее, не ссора, а дружный хор с одной стороны и, как вообразила Кэролайн, молчаливая решимость принять ванну в одиночестве – с другой.

Итальянского языка мистер Уилкинс не знал, так что слово «pericoloso» оставило его равнодушным, или оставило бы, если бы он прочитал инструкцию. Но, разумеется, он не обратил внимания на висевший на стене лист бумаги. Вытолкнув упорно пытавшегося проникнуть внутрь Доменико, он плотно закрыл за собой дверь и, как положено мужчине, задвинул засов, рассудив, что, следуя своим диким понятиям, иностранцы обоих полов стремятся присутствовать при омовении. Говорят, в Финляндии женщины не только проникают в помещение, но даже моют уставшего с дороги путешественника. Впрочем, относительно итальянских обычаев ничего подобного не слышно. Наверное, эта страна достигла более высокого уровня цивилизации – возможно, именно потому, что его соотечественники ездят именно сюда, а не в Финляндию.

Объективно оценив предположение, тщательно взвесив отношение Италии и Финляндии к цивилизации, мистер Уилкинс ступил в ванну и открыл кран. Разумеется, а как же иначе? Однако инструкция красными буквами предупреждала, что кран ни в коем случае нельзя открывать, пока огонь в печке не погаснет. Кран должен оставаться закрытым – не совсем плотно, но закрытым – до тех пор, пока пламя полностью не исчезнет. В ином случае – здесь снова фигурировало слово «pericoloso» – печка взорвется.

Мистер Уилкинс ступил в ванну и открыл кран, после чего в полном соответствии с печатной инструкцией печка взорвалась. К счастью, взрыв произошел только внутри агрегата, но создал ужасный шум. Мистер Уилкинс выпрыгнул из ванны и бросился к двери. Только приобретенный с годами защитный инстинкт заставил его по пути схватить полотенце.

Леди Кэролайн услышала взрыв, и пересекая холл по дороге в сад, воскликнула испуганно:

– Боже милостивый! Это же мистер Уилкинс!

Она бросилась к лестнице, чтобы позвать слуг, в то же время из ванной комнаты выскочил мистер Уилкинс в полотенце, и пути их пересеклись.

– Будь проклята чертова печка! – крикнул плохо скрытый от посторонних глаз мистер Уилкинс. Сверху из полотенца торчали плечи, а снизу вылезали ноги – и все это на виду у леди Кэролайн, ради встречи с которой он подавил гнев на жену и примчался в Италию.

В письме Лотти сообщила, кто именно живет в Сальваторе вместе с ней и миссис Арбутнот, и супруг сразу понял, что перед ним открывается счастливая возможность, которая, скорее всего, больше никогда не повторится. Лотти написала просто и ясно: «Здесь с нами отдыхают еще две женщины: миссис Фишер и леди Кэролайн Дестер», – но этого оказалось более чем достаточно. О семействе Дройтвич, к которому принадлежала молодая леди, он знал буквально все: финансовое положение, связи, роль в истории и, конечно, способность осчастливить еще одного поверенного, включив его в армию уже существующих помощников. Некоторые состоятельные клиенты нанимали отдельного поверенного на каждый род деятельности. В жизни Дройтвичей должно существовать множество различных аспектов. Считая своим долгом все слушать и все запоминать, мистер Уилкинс не мог не знать о красоте их единственной дочери. Даже если сами Дройтвичи не нуждались в его услугах, дочери он вполне мог пригодиться. Красота нередко заводит в странные ситуации, и мудрый совет никогда не станет лишним, но, если даже никто из членов семьи – ни родители, ни дочь, ни блестящие сыновья – не заинтересуется им в профессиональной ипостаси, знакомство все равно окажется исключительно ценным: откроет новые пути, предоставит новые возможности. Иначе можно годами жить в Хемпстеде и больше никогда не получить столь удачного шанса.

Прочитав письмо жены, мистер Уилкинс немедленно телеграфировал о приезде и собрался в путь. Бизнес требовал действий, а он не привык терять время, когда речь шла об успехе в делах, равно как не привык терять удачную возможность, пренебрегая любезностью. Жену он встретил со всем возможным дружелюбием, понимая, что в данном случае того требует мудрость, к тому же действительно был настроен любезно. Очень любезно, потому что сейчас Лотти по-настоящему ему помогла. Покинув пролетку Беппо, он нежно ее поцеловал и выразил сожаление, что бедняжке пришлось слишком рано встать. По пути к замку ни разу не посетовал на крутизну подъема, подробно рассказал о поездке и даже послушно восхитился пейзажем. В голове сложилось четкое расписание первого дня: сначала надо побриться, потом принять ванну, переодеться во все чистое, немного поспать и, наконец, за ленчем познакомиться с леди Кэролайн.

В поезде мистер Уилкинс тщательно продумал приветственную речь и подобрал нужные слова. Прежде всего необходимо легкое упоминание о чести встретить особу, о которой, как и все, немало слышал, но, конечно, это должно быть деликатное, крайне деликатное упоминание. Затем полезно ненавязчивое указание на знаменитых родителей и важную роль семьи в истории Англии – разумеется, весьма тактичное. Пригодится пара почтительных фраз о ее старшем брате лорде Уинчкомбе, в недавней войне получившем крест Виктории при обстоятельствах – это можно добавить или опустить, – наполнивших сердце каждого англичанина гордостью. Таким способом мистеру Уилкинсу предстояло сделать первый шаг к поворотной точке в карьере.

И вот теперь… Нет, невероятно! Что может быть хуже? Предстать перед леди во всей красе: едва прикрытым полотенцем, с мокрыми ногами да еще и с проклятием на устах. Оплошность он осознал, как только прозвучало проклятие. Мистер Уилкинс крайне редко произносил грязные слова и никогда, никогда не прибегал к брани в присутствии леди или клиента. А что касается полотенца… зачем, зачем он сюда приехал? Почему не остался в Хемпстеде? Печать позора не сотрется вовеки.

Однако обо всем этом мистер Уилкинс подумал, не зная Кэролайн. На самом же деле, став свидетельницей удивительного явления, она совершила колоссальное усилие, чтобы не рассмеяться, а подавив смех и придав лицу серьезное выражение, произнесла так невозмутимо, как будто джентльмен стоял перед ней в полном облачении:

– Доброе утро.

Что за безупречная тактичность! Мистер Уилкинс был готов ее боготворить. Изысканное отсутствие внимания к деталям. Вот что значит голубая кровь.

Исполненный благодарности, он пожал предложенную руку и ответил:

– Доброе утро.

Простые слова магическим образом вернули ситуацию в нормальное русло. После естественного, предписанного правилами этикета рукопожатия и спокойного приветствия мистер Уилкинс испытал столь глубокое облегчение, что сразу забыл о полотенце и приобрел уверенную профессиональную манеру. Да, он уже не помнил, как выглядит, но в то же время ясно сознавал, что перед ним стоит леди Кэролайн Дестер собственной персоной – та самая, ради которой он не поленился приехать в Италию. И вот в ее присутствии, непосредственно перед прелестным и столь значимым для карьеры лицом прозвучало ужасное, порочное восклицание. Необходимо немедленно вымолить прощение. Произнести такое слово при любой леди, но из всех возможных именно при этой…

– Боюсь, что использовал непростительное выражение, – проговорил мистер Уилкинс таким серьезным тоном, будто стоял одетым.

– А мне оно показалось вполне уместным, – возразила привыкшая к проклятиям Кэролайн.

Мистер Уилкинс вновь испытал облегчение и успокоился. Значит, она не оскорблена. Голубая кровь. Только голубая кровь способна вызвать столь свободное поведение, столь понимающее и уважительное отношение.

– Имею честь говорить с леди Кэролайн Дестер, не так ли? – осведомился мистер Уилкинс самым учтивым из всех возможных тоном, стараясь скрыть все чрезмерные чувства: облегчение, удовольствие – получившего милостивое прощение грешника.

– Да, – не сумев сдержать улыбку, подтвердила Кэролайн.

Губы растянулись сами собой, против ее воли. Она вовсе не собиралась насмехаться над мистером Уилкинсом. Ни за что! Но выглядел он неподражаемо, а говорил так, как будто ни полотенца, ни голых ног не существовало в природе, а сам он только что вышел из церкви.

– Позвольте представиться, – продолжил джентльмен с уместной в светской гостиной церемонностью. – Меня зовут Меллерш Уилкинс.

При этих словах он инстинктивно подал руку во второй раз.

– Я сообразила, – ответила Кэролайн, во второй раз пожав ладонь и во второй раз не удержавшись от улыбки.

Совершенно упустив из виду, что на нем нет одежды, джентльмен собрался произнести приготовленную в поезде хвалебную речь, однако в этот момент прибежали слуги, а в дверях своей гостиной появилась миссис Фишер. Все произошло очень быстро, так что, услышав шум, слуги едва успели подняться из кухни, а миссис Фишер вернулась со стены только ко второму рукопожатию.

Слуги сразу поняли, что произошло, и, не обратив внимания на фигуру в полотенце, бросились в ванную, чтобы попытаться остановить потоп, но миссис Фишер не разобралась в причине суматохи и, выйдя из своей комнаты, застыла на пороге.

Зрелище действительно могло потрясти кого угодно. Леди Кэролайн пожимала руку голому мужчине, который, если бы оделся, скорее всего оказался мужем миссис Уилкинс. При этом оба разговаривали так, словно…

Мисс Кэролайн, заметив миссис Фишер, сразу же к ней любезно обратилась:

– Позвольте представить вам мистера Меллерша Уилкинса. – Он только что приехал. А это, – пояснила она джентльмену, – миссис Фишер.

Воспитанный мистер Уилкинс моментально отреагировал на привычную формулу знакомства: почтительно поклонился стоявшей в дверях пожилой леди, а потом подошел, оставляя на полу следы мокрых ног, вежливо подал руку и произнес самым светским тоном:

– Очень рад встрече с подругой жены.

Тем временем Кэролайн незаметно выскользнула в сад.

Глава 15

Странным результатом происшествия стало то обстоятельство, что, встретившись вечером за обедом, и миссис Фишер, и леди Кэролайн испытали по отношению к мистеру Уилкинсу чувство тайной солидарности. Он уже не мог предстать перед ними таким же, как другие мужчины, не мог вызвать того отношения, какое вызвал бы, явившись одетым. Лед тронулся: возникло интимно-снисходительное понимание, похожее на то, что испытывают помогающие больным сиделки и ухаживающие за детьми няни. Они познакомились с ногами мистера Уилкинса.

Слова, произнесенные миссис Фишер в состоянии шока, навсегда остались неизвестными, но ответ вспомнившего о своем виде мистера Уилкинса вместил в себя такое благородное извинение, такое приличное смущение, что, в конце концов, леди забыла о пережитом потрясении и совершенно успокоилась. Ничего не поделаешь: произошел несчастный случай. А предупредить несчастный случай невозможно. Встретив джентльмена за обедом безупречно одетым, тщательно выбритым и безукоризненно причесанным, миссис Фишер сразу прониклась духом молчаливого братства и едва ли не личной гордостью за его элегантный внешний вид. А вскоре гордость как-то незаметно распространилась и на все им сказанное.

Миссис Фишер никогда не сомневалась, что общение с мужчиной всегда предпочтительнее общения с женщиной. Появление за столом мистера Уилкинса и тон его речи сразу изменили обстановку, превратив серпентарий в светское общество. Он говорил на интересные темы – именно так, как положено говорить мужчине. По отношению к леди Кэролайн держался исключительно вежливо, однако в обращении с ней ни разу не приблизился к границе жеманности, пошлости и идиотизма. С равной вежливостью относился и к самой миссис Фишер, а когда за столом впервые возникла тема политики и она проявила желание высказаться, выслушал мнение серьезно и с должным вниманием. Разделил ее позицию относительно Дэвида Ллойда Джорджа[10], да и в литературе проявил здоровый вкус. К тому же выразил солидарность в любви к орехам. Как такого мужчину угораздило жениться на миссис Уилкинс, осталось загадкой.

Лотти смотрела на мужа округлившимися от изумления глазами. Заранее предположив, что на достижение данной стадии потребуется по меньшей мере два дня, она убедилась, что магия Сан-Сальваторе подействовала мгновенно. Меллерш не только любезно держался во время обеда – с посторонними он всегда вел себя любезно, – но оставался невероятно милым целый день, даже в комнате, с ней наедине, а когда она расчесывала волосы, сказал, что они прекрасны, и поцеловал – поцеловал! – причем вовсе не во время утренней встречи или вечернего прощания.

Наблюдая удивительную метаморфозу, Лотти решила отложить до завтра признание, что потратила все свои сбережения и что замок вовсе не принадлежит ее подруге. Жалко было портить приятную атмосферу. Она собиралась покаяться сразу, как только муж отдохнет с дороги, однако не захотела в первый же день нарушить тот прекрасный душевный настрой, в каком пребывал Меллерш. Пусть хорошенько освоится в раю, а уж потом ему будет проще услышать правду.

Лицо Лотти сияло от сознания магического воздействия Сан-Сальваторе. Даже катастрофа в ванной, о которой муж рассказал, когда она вернулась из сада, не привела его в бешенство. Конечно, единственное, в чем нуждался Меллерш, это отдых. Она поступила отвратительно, когда он предложил ей поехать в Италию, но оказалось, что получилось намного лучше, хотя ее заслуги в этом не было. Лотти весело болтала, беспечно улыбалась и ничуть не боялась мужа, а когда осмелела настолько, что, в восхищении от его безупречного вида, заявила, что его можно использовать в качестве украшения для любой компании, и леди Кэролайн рассмеялась, Меллерш тоже рассмеялся. А ведь если бы она попыталась сказать нечто подобное дома, он бы наверняка рассердился и назвал ее идиоткой.

Вечер прошел в дружеской атмосфере. При каждом взгляде на мистера Уилкинса Кэролайн представляла его в полотенце, с босыми мокрыми ногами и едва сдерживала улыбку. Миссис Фишер пребывала в восторге. В глазах мистера Уилкинса миссис Арбутнот была спокойной, полной достоинства хозяйкой дома, из уважения к возрасту миссис Фишер почтительно уступившей право возглавить трапезу. Дама, скромная от природы, выглядела самой застенчивой из присутствующих. Перед обедом мистер Уилкинс улучил минуту, когда она была одна в гостиной, и в приличествующих случаю выражениях поблагодарил за позволение присоединиться к компании, а она почему-то смутилась. Неужели почувствовала неловкость? Возможно. Покраснела, пробормотала что-то вроде возражения, и в этот момент пришли остальные. За столом миссис Арбутнот почти не говорила. В последующие дни они, несомненно, познакомятся поближе, и он наверняка получит удовольствие от общения.

А вот леди Кэролайн превзошла все его ожидания: говорила не больше допустимого за столом, вежливо слушала, о манерах и говорить не приходится. Миссис Фишер тоже не разочаровала: умна, образованна, явно имеет вес в обществе. Что касается Лотти, то она не только значительно усовершенствовалась, но и была явно au mieux[11] с леди Кэролайн Дестер. Надо заметить, что мистер Уилкинс располагал необходимым запасом французских выражений. Долгое время его терзало раскаяние при воспоминании о непростительной оплошности: угораздило же беседовать с леди Кэролайн в полотенце. В конце концов, он не выдержал и передал ей записку с глубочайшими извинениями за непостижимую рассеянность, а в ответ получил начертанные на обороте конверта слова: «Все в порядке. Не расстраивайтесь». Мистер Уилкинс с радостью принял пожелание, отбросил переживания и обрел душевную гармонию. Прежде чем лечь спать, даже легонько ущипнул жену за ухо, чем несказанно ее удивил: такие смелые ласки…

Больше того, утро не изменило состояния мистера Уилкинса. Блаженный настрой сохранялся в течение всего дня, несмотря на то что это был первый день второй недели, а следовательно, настало время расчета.

Необходимость оплаты расходов ускорила признание Лотти, хотя она с радостью отложила бы нелегкий разговор на неопределенный срок. Не то чтобы она боялась: будь что будет, – но Меллерш пребывал в таком чудесном расположении духа, что не хотелось рисковать и расстраивать его раньше времени. Однако вскоре после завтрака Констанца со стопкой исписанных карандашом грязных клочков бумаги постучала в дверь миссис Фишер, но получила отказ. Стук в дверь леди Кэролайн тоже не принес ничего, кроме слов возмущения. Миссис Арбутнот уже ушла в сад, поэтому и от нее ответа не было. В конце концов, повариха перехватила Лотти, которая с самым невинным видом показывала Меллершу замок, и, тыча пальцем в грязные бумажки, принялась что-то громко доказывать, пожимать плечами и разводить руками. Тогда-то Лотти вспомнила, что неделя миновала, а никто из них ничего не заплатил. Роковой момент настал.

– Эта добрая женщина чего-то от тебя хочет? – медоточивым голосом поинтересовался мистер Уилкинс.

– Денег, – отрезала Лотти.

– Денег?

– У нее в руках хозяйственные счета.

– Но ведь ты не имеешь к хозяйству ни малейшего отношения, – безмятежно заметил мистер Уилкинс.

– Очень даже имею…

Последовало запоздалое признание.

Меллерш принял исповедь удивительным образом. Можно было вообразить, будто он всю жизнь полагал, что сбережения только для того и существуют, чтобы тайком от мужа тратить их на путешествия. Не стал устраивать никаких допросов, а принял известие таким, каким оно получилось: с рассказом о лжи и хитрости. Закончив исповедь, Лотти дипломатично добавила:

– Имеешь полное право рассердиться, но я надеюсь, что поймешь и простишь меня.

На что Меллерш ответил, даже не повысив голоса:

– Что может благотворнее действовать на человека, чем отдых в старинном итальянском замке.

После этих слов Лотти крепко сжала руку мужа и, раскрасневшись от гордости за него, воскликнула:

– О, Меллерш! Ты так добр!

Удивительно, как быстро муж впитал атмосферу божественного места и сумел проникнуться витавшим в воздухе великодушием. Это доказало, что он внутренне близок ко всему прекрасному на свете, поскольку естественно вписался в обстановку небесного спокойствия. Но больше всего Лотти поразило, что он спокойно выслушал и принял постыдную ложь, до которой она опустилась, и даже не осудил. Впрочем, чему удивляться, если они попали в рай? В раю никто не принимает близко к сердцу то, что миновало, здесь нет необходимости простить и забыть. В раю все просто счастливы. Исполненная благодарности и восхищения, Лотти крепко сжала руку мужа. Он не вырвал ладонь, но и не ответил на ее жест. Мистер Уилкинс обладал уравновешенным характером и не испытывал сейчас желания устраивать сцену.

Тем временем Констанца поняла, что добиться оплаты от четы Уилкинс не удастся, и вернулась к миссис Фишер: та, по крайней мере, говорила по-итальянски. К тому же, как считали слуги, судя по возрасту и внешнему виду, пожилая синьора имела возможность заплатить по счетам. В этот самый момент миссис Фишер заканчивала туалет, а именно: надевала шляпу, вуаль, меховое боа и перчатки, – чтобы впервые после приезда выйти на прогулку в нижний сад. И вот появилась Констанца и многословно сообщила, что, если счета за истекшую неделю не будут оплачены, ни один магазин в Кастаньедо впредь не предоставит кредит на продукты. Больше того, заверила кухарка, которая потратила крупную сумму и задолжала родственникам, и вот теперь, а ей нужно было выяснить настроение госпожи, никто не предоставит кредит даже на сегодняшнюю еду. Скоро настанет время colazione[12], а как готовить colazione без мяса, рыбы, яиц…

Миссис Фишер взяла счета, посмотрела на конечную сумму и пришла в такой глубокий ужас от масштаба и экстравагантности расходов, что присела за письменный стол и принялась вникать в каждую цифру.

Констанца пережила мучительные полчаса, поскольку не предполагала, что английская леди будет столь мелочна и придирчива. К тому же la Vecchia[13], как прозвали миссис Фишер на кухне, настолько хорошо говорила по-итальянски, что с упрямством, наполнявшим Констанцу стыдом, так как от благородной англичанки трудно было ожидать такого поведения, тыкала пальцем в строчку за строчкой, настойчиво требуя и добиваясь объяснений.

Существовало одно-единственное объяснение: в течение недели Констанца наслаждалась полной свободой действий, по собственному желанию покупала все, что считала лучшим в своем роде, и в итоге пришла к плачевному результату.

Не в силах представить оправдание жестокого перерасхода средств, повариха расплакалась. Страшно было подумать, что впредь придется готовить под постоянным присмотром, в условиях подозрительности и недоверия. Что скажут родственники, обнаружив, что щедрые заказы отменяются? Сочтут ее бестолковой и станут презирать.

Повариха плакала, но на миссис Фишер это никоим образом не действовало: она хранила каменную непреклонность. На медленном, тягучем итальянском языке дантовского «Ада» она проинформировала несчастную повариху, что не намерена платить по счетам до начала следующей недели, но, несмотря на это, блюда должны оставаться такими же качественными, только стоить в четыре раза дешевле.

Констанца воздела руки к небесам.

– А на следующей неделе, – ровным голосом продолжила миссис Фишер, – если условия будут выполнены, вы получите всю сумму. В ином случае… – Дама умолкла, поскольку сама не знала, как поступит в ином случае, но вид у нее был такой угрожающий, что Констанца испугалась.

Жестом отправив повариху прочь, миссис Фишер пошла искать леди Кэролайн, чтобы объясниться. Она полагала, что ответственность за цены несла леди Кэролайн, поскольку она заказывала еду, но сейчас выяснилось, что с самого первого дня повариха действовала исключительно по собственному усмотрению, что, конечно, было недопустимо.

На стук в дверь ей не ответили. Миссис Фишер заподозрила, что компаньонка в спальне, но не отзывается и толкнула дверь. Странно… Открыто. Комната сохраняла восхитительное присутствие обитательницы.

– Запах, – заключила миссис Фишер, втянув носом воздух, и закрыла дверь. Как ей хотелось, чтобы Карлайл побеседовал с этой молодой дамой хотя бы пять минут!

Пожилая дама направилась вниз, чтобы выйти в сад и поискать леди Кэролайн, а в холле встретила мистера Уилкинса. Тот был в шляпе и раскуривал сигару.

Несмотря на снисходительное отношение к мистеру Уилкинсу и особую, даже мистическую связь после вчерашней утренней встречи, присутствие сигары в доме миссис Фишер не одобрила. На улице еще можно было бы стерпеть едкий дым, но, когда на свежем воздухе столько свободного места, вовсе незачем отравлять атмосферу в доме. Даже чрезвычайно упорный в привычках мистер Фишер вскоре после свадьбы перестал курить в помещении.

Вот и мистер Уилкинс, едва увидев почтенную леди, немедленно сорвал с головы шляпу, а сигару бросил в большой кувшин с белыми лилиями. Зная, насколько мужчины дорожат только что раскуренными сигарами, миссис Фишер по достоинству оценила благородное самоотречение. К сожалению, сигара не попала в воду, а запуталась среди лилий и продолжила дымить сама по себе, всем своим видом представляя никчемный, утративший смысл предмет.

– Куда идешь ты, милая… – начал было мистер Уилкинс, направляясь к миссис Фишер, однако успел вовремя остановиться.

Неужели утреннее настроение побудило его обратиться к серьезной пожилой особе строкой из игривого детского стишка? А ведь он даже не отдавал себе отчета в том, что знает наивный и легкомысленный текст. Чрезвычайно странно. Что могло вложить в рассудительную голову столь неуместные слова? Он проникся глубоким уважением к миссис Фишер и ни за что на свете сознательно не назвал бы девицей, ни милой, ни какой-либо другой. Больше того: он хотел установить хорошие отношения с перспективной клиенткой, заслуживающей интереса с точки зрения бизнеса. За завтраком они приятно пообщались, и мистер Уилкинс остался под глубоким впечатлением от близкого знакомства собеседницы со многими известными личностями. Разумеется, все названные персонажи принадлежали к Викторианской эпохе, и все же после утомительных георгианских вечеринок, которые на Хемпстед-Хит устраивал зять, разговор о значительных людях доставил удовольствие. Мистер Уилкинс почувствовал, как налаживается взаимопонимание. Леди уже проявила симптомы назревающего намерения стать клиенткой. Ни за что на свете он не хотел бы ее оскорбить, а потому похолодел от близости катастрофы.

Однако миссис Фишер не заметила оплошности.

– Вы, как я вижу, собираетесь выйти, – очень вежливо произнес готовый составить даме компанию мистер Уилкинс.

– Хочу разыскать леди Кэролайн, – ответила миссис Фишер, направляясь к ведущей в верхний сад стеклянной двери.

– Приятная задача, – отозвался мистер Уилкинс и добавил, учтиво распахнув дверь: – Позвольте вам помочь в поисках? Разрешите…

– Обычно она сидит вон в том углу, за кустами, – пояснила миссис Фишер. – А насчет приятности задачи глубоко сомневаюсь. Она ужасным образом пустила счета на самотек и заслуживает сурового выговора.

– Леди Кэролайн? – удивленно переспросил мистер Уилкинс, не понимая, о чем речь. – Но скажите на милость, какое отношение леди Кэролайн имеет к счетам?

– На нее было возложено ведение хозяйства, а поскольку все мы состоим в равных долях, она должна была считать делом чести…

– Но как сочетаются… леди Кэролайн и ведение общего хозяйства? Право, многоуважаемая леди Фишер, у меня нет слов. Неужели вам до сих пор не известно, что ваша компаньонка – дочь Дройтвичей?

– Ах вот кто она такая! – проворчала миссис Фишер, с трудом ковыляя по гравию к укромному уголку. – Что же, теперь понятно. Беспорядок, который Дройтвич устроил в своем ведомстве во время войны, закончился национальным скандалом. Речь шла о незаконном присвоении национальных средств.

– Уверяю вас, невозможно ожидать от дочери Дройтвичей… – серьезно начал мистер Уилкинс, но дама категорично отрезала:

– Дройтвичи здесь абсолютно ни при чем. Возложенные обязанности следует добросовестно исполнять. Не собираюсь терять собственные деньги из-за каких-то бестолковых Дройтвичей.

Очень решительная пожилая леди: возможно, отнюдь не настолько сговорчивая, как хотелось бы, – но до чего же богата! Исключительно сознание собственного благосостояния позволяет ей пренебрежительно щелкать пальцами в сторону Дройтвичей. На вопрос об образе жизни миссис Фишер Лотти ответила уклончиво: описала ее дом как мавзолей с золотыми рыбками, – но теперь стало ясно, что леди не просто богата, а богата как Крез. И все же мистер Уилкинс пожалел о намерении составить ей компанию: слушать, как мадам будет отчитывать леди Кэролайн Дестер, совсем не хотелось.

И опять он недооценил молодую леди. Неизвестно, какие чувства она испытала при виде в первое же утро по его прибытии обнаружившего ее укрытие мистера Уилкинса, но на прелестном личике отразилась ангельская приветливость. Как только миссис Фишер опустилась на парапет, она тут же убрала ноги, затем, внимательно выслушав начальные фразы монолога, суть которого заключалась в том, что пожилая леди не намерена терять деньги из-за нерадивого ведения хозяйства, вытащила из-под головы подушку и, протянув ей, посоветовала заботливо:

– Вот возьмите: будет намного удобнее.

– Спасибо, – поблагодарила та, несколько обескураженная: ее перебили на полуслове.

Мистер Уилкинс тут же поспешил забрать подушку из нежных рук и услужливо положил ее между слегка приподнявшейся миссис Фишер и парапетом, после чего той пришлось еще раз сказать «спасибо». Вернуться к воинственному настроению оказалось непросто. Мистер Уилкинс вставил подушку, заранее заготовленная уничижительная отповедь прервалась. К тому же леди Кэролайн ни слова не произнесла в свою защиту: только смотрела и слушала с выражением покорного ангела.

Мистер Уилкинс подумал, что, должно быть, очень сложно отчитывать представительницу рода Дройтвич, которая вот так выглядит и вот так изысканно молчит. К его радости, вскоре миссис Фишер и сама это осознала: тон высказывания смягчился, а закончилась речь почти кротко:

– Следовало предупредить, что вы не намерены что-либо делать.

– Мне и в голову не пришло, что вы думали иначе, – прозвучал мелодичный голос.

– Хотела бы знать, каковы ваши планы на оставшееся время, – заявила миссис Фишер.

– Никаких, – с улыбкой пожала плечами Кэролайн.

– То есть вы хотите сказать, что…

– Если позволите, леди, – в самой учтивой профессиональной манере вмешался в разговор мистер Уилкинс, – то осмелюсь посоветовать не портить чудесный отдых хозяйственными заботами.

Миссис Фишер и леди Кэролайн посмотрели на него, вспомнили первую встречу и вновь прониклись снисходительным отношением.

– Вы правы, – подтвердила миссис Фишер. – Именно этого я и стараюсь избежать.

– Весьма разумно, – одобрил мистер Уилкинс. – Так почему бы не назначить поварихе – кстати, превосходной – определенную сумму per diem[14] – он умел пользоваться необходимыми латинскими выражениями, – и предупредить, что следует готовить, полагаясь только на эти деньги, но так же хорошо, как прежде? Размер субсидии несложно вычислить. Например, основанием может послужить стоимость питания в среднем отеле, поделенная на два или даже на четыре.

– А что делать с прошедшей неделей? – горестно осведомилась миссис Фишер. – С огромными счетами за первые семь дней?

– Пусть оплата этих счетов станет моим подарком Сан-Сальваторе, – ответила Кэролайн, не желая, чтобы сбережения Лотти сократились значительнее, чем та рассчитывала.

Миссис Фишер была так потрясена, что долго не могла произнести ни звука. Ей казалось, что земля уходит из-под ног.

– Конечно, если вы готовы выбросить деньги на ветер… – наконец неодобрительно, но с явным облегчением, заговорила пожилая дама, а тем временем мистер Уилкинс погрузился в восторженные разглагольствования о достоинствах голубой крови.

Эта способность не беспокоиться о презренном металле, эта внутренняя свобода не только вызывала ни с чем не сравнимое восхищение, но и могла принести огромную пользу профессиональному сообществу, поэтому отнестись к столь уникальному заявлению следовало с особенным воодушевлением. Поскольку миссис Фишер душевным теплом не отличалась, предложение было принято, хоть и с откровенным неудовольствием, из чего поверенный в делах сделал вывод, что богатство мадам сопровождалось скупостью. Сам же мистер Уилкинс понимал, что подарок есть подарок и негоже заглядывать дареному коню в рот. Если леди Кэролайн сочла возможным подарить компаньонкам оплату питания за целую неделю, то надо поблагодарить ее за несказанную щедрость, а не осуждать благородный порыв.

Мистер Уилкинс произнес от своего имени и от имени жены те слова, которые сама она наверняка захотела бы сказать подруге, и непринужденно заметил, поскольку подарки необходимо принимать с легкостью, чтобы не ставить дарителя в неловкое положение, что в таком случае леди Кэролайн следует облечь статусом хозяйки замка. Затем он почти весело обратился к миссис Фишер и посоветовал вместе с Лотти написать леди Кэролайн благодарственное письмо с выражением признательности за гостеприимство.

– Вроде «Коллинза», – уточнил мистер Уилкинс, который любил при необходимости блеснуть знанием классической литературы[15]. – Так я и предлагаю назвать письмо, в котором гости благодарят хозяев за кров и хлеб насущный: «Коллинз».

Кэролайн улыбнулась и достала портсигар, а миссис Фишер не смогла устоять против элегантного мужского обаяния и смягчилась. Благодаря мистеру Уилкинсу удалось избежать расточительности в дальнейшем: мадам ненавидела платить там, где можно не платить. В то же время был найден способ уклонения от ведения общего хозяйства, а то она уже опасалась, что если и здесь ее вынудят этим заняться – из-за полного безразличия леди Кэролайн или незнания итальянского языка другими компаньонками, – то придется вызывать Кейт Ламли. Она наверняка справится, а итальянский они учили вместе. Да, можно, пожалуй, пригласить Кейт, но только при обязательном условии, что она возьмет на себя эти неприятные обязанности.

Как хорошо, что мистер Уилкинс предложил этот вариант: замечательный, превосходный. Ничто не способно оказаться столь полезным, чем общество умного, образованного, зрелого мужчины. Когда, покончив с важными вопросами, миссис Фишер поднялась и сказала, что намерена немного прогуляться перед ленчем, он не остался с леди Кэролайн, как, скорее всего, поступили бы другие, не столь хорошо воспитанные джентльмены, а попросил разрешения составить ей компанию. Учтивый, приятный в общении кавалер, хорошо образованный, начитанный, светский до мозга костей, истинный джентльмен. Миссис Фишер порадовалась, что не успела написать Кейт: зачем здесь Кейт, когда есть куда более интересный компаньон?

Только вот мистер Уилкинс вызвался сопровождать миссис Фишер вовсе не потому, что хотел обсудить какие-то интересные темы: просто, как только она встала, а следом и он, намереваясь попрощаться, леди Кэролайн тут же закинула ноги на парапет, склонила голову набок и закрыла глаза, ясно давая понять, что собирается подремать.

Разве мог он осмелиться помешать осуществлению желания своим присутствием дочери самих Дройтвичей!

Глава 16

Таким образом, вторая неделя жизни в Сан-Сальваторе началась в атмосфере всеобщей гармонии. Приезд мистера Уилкинса, которого так опасались три дамы, а четвертая не боялась только потому, что надеялась на целительное воздействие воздуха и пейзажа, ничуть не нарушил, а лишь укрепил счастливое единство. Джентльмен прекрасно вписался в местное сообщество, твердо решив всех ублажать и преуспев в этом. Дружелюбно относился он даже к жене, причем не только на людях, как делал это всегда, но и наедине, чего не случилось бы без определенного на то желания. Желание присутствовало. Он испытывал такую признательность к Лотти за то, что предоставила возможность познакомиться с леди Кэролайн, что едва ли не обожал ее, а еще гордился ею. Оказалось, что в его жене есть нечто, о чем он даже не подозревал, иначе леди Кэролайн не прониклась бы к ней глубокими, искренними дружескими чувствами. Чем дольше он относился к супруге так, словно действительно ее обожал, тем лучше становилась Лотти. Мистер Уилкинс и сам с каждым днем ощущал в себе все больше доброты, и супруги круг за кругом поднимались по пути добродетели.

Меллерш никогда не отличался нежностью, не баловал жену, всегда оставался сдержанным и даже холодным, но, как полагала Лотти, пребывание в Сан-Сальваторе его настолько изменило, что на второй неделе он иногда уже щипал ее не за одно, а за оба уха по очереди. Удивляясь столь стремительному развитию и укреплению близости, Лотти спрашивала себя, чего от него ждать на третьей неделе, когда запас ушей иссякнет.

Особую учтивость Меллерш проявлял в отношении умывальника и старался не занимать слишком много места в маленькой спальне. Понимающая и отзывчивая Лотти тоже стремилась не путаться под ногами, и в результате обоюдных уступок комната превратилась в арену для состязаний в тактичности и предупредительности, откуда оба выходили еще более довольными друг другом. Мистер Уилкинс больше не желал принимать горячую ванну, хотя печку починили и больше ничто не мешало повторить эксперимент. Теперь он каждое утро спускался к морю и, несмотря на холодные ночи, погружался в водную стихию, как и полагается настоящему мужчине. К завтраку он являлся, потирая руки, и, как сам признался однажды в краткой, но содержательной беседе с миссис Фишер, чувствовал себя готовым на все.

Поскольку вера Лотти в чудодейственное влияние ауры Сан-Сальваторе зримо подтверждалась на примере мистера Уилкинса, которого миссис Арбутнот знала как крайне въедливого и конфликтного человека, а Кэролайн представляла холодным и злым, но который менялся на глазах, все начинали думать, что его супруга права и старинный замок действительно волшебным образом влияет на характер обитателей.

Каждая из компаньонок думала так еще и потому, что ощущала перемены в собственной душе. Во вторую неделю сознание Кэролайн, например, прояснилось настолько, что многие мысли даже стали вполне приятными. Например, возникли воспоминания о родителях и братьях, об удивительных привилегиях, посланных ей… кем? Судьбой? Провидением? А еще она подумала о том, как дурно использовала возможности, так и не сумев стать счастливой.

А миссис Арбутнот ощутила изменения в груди. Нет, тоска не исчезла, но стала более целенаправленной, поскольку до ее сознания дошло, что тосковать пассивно бессмысленно. Надо или каким-то способом ее пресечь, или дать ей шанс – пусть и слабый – успокоиться, написав письмо мужу с приглашением приехать.

Если смог измениться мистер Уилкинс, думала Роуз, то что же мешает измениться Фредерику? Она была бы безумно счастлива, если бы Сан-Сальваторе повлиял и на него, если бы они начали хотя бы разговаривать и немного понимать друг друга. Роуз так далеко зашла в собственном внутреннем развитии, что порой находила упрямое отрицание книг мужа и суровую сосредоточенность на своей благотворительности неразумными, а возможно, даже вредными крайностями. Таким образом она оттолкнула Фредерика, отвергла его любовь, драгоценное чувство, и добра это не принесло. Разве Лотти не была права, когда сказала, что только любовь имеет значение, и больше ничего? Все, что не построено на любви, бесполезно. Но разве потерянную любовь можно вернуть? Да, в этой красоте, в атмосфере счастья, которую, как божественный дар, распространяют Сан-Сальваторе и Лотти, возможны любые чудеса. Прежде всего следовало убедить Фредерика приехать, для чего надо было написать ему и сообщить, где она находится. И она обязательно сделает это, должна сделать: тогда появится хотя бы небольшой шанс на воссоединение. Здесь, в окружении очарования, доброты, мягкости, будет легче начать разговор, постараться объяснить свои чувства, попросить о чем-то важном: хотя бы о попытке немного изменить жизненный уклад. Тогда, может быть, удастся избавиться от пустоты отчуждения и от холода – удручающего холода великой всепоглощающей веры и бесконечной безрадостной работы. Один-единственный любимый человек в мире, твой собственный, с кем можно поговорить, о ком можно позаботиться, важнее всех выступлений с кафедр и всех похвал и комплиментов со стороны авторитетных церковных деятелей. Даже важнее – такая мысль своевольно закралась в голову, и Роуз не смогла ее прогнать – всех молитв.

Эти рассуждения рождались не в голове, как у абсолютно свободной от тоски Кэролайн, а в глубине сердца, гнездились в груди, как и болезненное чувство одиночества. Поэтому, когда мужество покидало Роуз, что происходило почти каждый день, и написать Фредерику не хватало сил, она смотрела на мистера Уилкинса и возвращалась к жизни.

Перед глазами представал изменившийся до неузнаваемости мужчина. Каждый вечер он входил в крохотную неудобную спальню, размер которой составлял единственное опасение Лотти, а по утрам выходил оттуда вместе с женой, причем оба выглядели такими же безмятежными и дружными, как накануне. Разве он – по словам Лотти, дома нетерпимо относившийся к малейшей оплошности – не сохранил после катастрофы в ванной такую же моральную целостность, как оставшиеся невредимыми после испытания раскаленной печью библейские юноши Седрах, Мисах и Авденаго? Здесь, в Сан-Сальваторе, происходили неслыханные чудеса. Если замок благотворно повлиял на мистера Уилкинса, то, может, равным образом изменит и Фредерика?

Роуз быстро встала. Да, она напишет. Вот сейчас же пойдет и напишет ему.

Но что, если…

Она помедлила. Что, если Фредерик не ответит? Вдруг не сочтет нужным? И она снова села, чтобы еще немного подумать.

Бо́льшую часть второй недели миссис Арбутнот провела в мучительных колебаниях.

Миссис Фишер по-своему переживала влияние Сан-Сальваторе. Беспокойство ее не проходило, а, напротив, постоянно усиливалось, и, в конце концов, достигло такого накала, что собственная гостиная уже почти не требовалась. Почтенная леди не могла усидеть на месте даже десяти минут кряду. А в середине второй недели вдобавок к беспокойству появилось еще и странное, вызывающее тревогу ощущение подъема жизненных сил. Нечто подобное она испытывала в детстве бурной весной, когда вдруг за одну ночь зацветала сирень. И вот, спустя пятьдесят лет, опять… Хотелось с кем-нибудь поделиться переживанием, но мешал стыд. Что за абсурд в ее-то возрасте!

Тем не менее чаще и чаще, причем с каждым днем все отчетливее, миссис Фишер чувствовала себя так, как будто вот-вот с головы до ног покроется свежей листвой, но сурово подавляла предосудительное состояние. Подумать только: еще немного, и вернется пора цветения! Доводилось слышать, что засохшие ветки и целые погибшие деревья иногда оживают и выпускают новые листья, но ведь это легенды, которые невозможно применить к себе. В ее возрасте достоинство требовало обойтись без новых побегов, и все же росло предчувствие, что вскоре, в любой момент, старое дерево зазеленеет.

Миссис Фишер расстроилась. Многое в жизни было для нее неприемлемо: в частности, терпеть, когда пожилые люди воображали себя молодыми и держались соответственно. Разумеется, они лишь уступали иллюзиям, обманывая собственную совесть, но результаты неизменно оказывались плачевными. Сама же миссис Фишер старела так, как положено стареть достойной особе: постепенно и неотвратимо, без перерывов, запоздалых вспышек бодрости и судорожных попыток продлить молодость. И если после долгих лет почтенного спокойствия вдруг не удастся сдержать внезапного наплыва энергии, унижение неизбежно.

На второй неделе миссис Фишер радовалась, что рядом нет Кейт Ламли. Было бы крайне неловко, если бы Кейт заметила начавшиеся изменения. Они были знакомы всю жизнь, с детства, и миссис Фишер чувствовала, что перед посторонними людьми не так опасно себя отпустить, как перед давней подругой. Здесь она хмуро взглянула на книгу, на которой тщетно пыталась сосредоточиться: откуда взялось сомнительного свойства выражение «себя отпустить»? Давние друзья, подумала миссис Фишер, надеясь, что читает, постоянно сравнивают тебя нынешнюю с тобой прошлой. Ты развиваешься, а они продолжают сравнивать, и удивляются, замечая развитие, и оглядываются назад, считая, что, например, после пятидесяти и до конца своих дней ты должна оставаться неизменной.

Такое отношение друзей глупо, думала миссис Фишер, упрямо переводя взгляд со строчки на строчку и не понимая ни слова. Оно приговаривает к преждевременной смерти. В любом возрасте необходимо продолжать развиваться – разумеется, с глубоким достоинством. Миссис Фишер не возражала против развития, против дальнейшего созревания, поскольку очевидно, что, пока человек жив, он не мертв. А развитие, изменение, созревание и есть жизнь. Если что-то заслуживало ее сурового осуждения, то только обратное движение от зрелости к зелени. Подобный процесс казался миссис Фишер чрезвычайно неприятным, тем более что она ощущала готовность испытать изменения на собственном организме.

Она испытывала неловкость и находила спасение только в постоянном движении, а в состоянии растущего беспокойства уже не ограничивалась прогулкой по крепостной стене, а чаще и чаще бесцельно бродила по верхнему саду. Леди Кэролайн удивленно наблюдала, как миссис Фишер приходила, останавливалась, несколько минут любовалась пейзажем, срывала с кустов роз несколько сухих листьев и уходила.

Временное облегчение доставляли беседы с мистером Уилкинсом, но хоть и не пропускал ни единой возможности поговорить, джентльмен благоразумно распределял внимание между тремя леди, отчего нередко находился в недосягаемости. Тогда приходилось самостоятельно справляться с собственными мыслями. Возможно, именно избыток света и цвета здесь, в Сан-Сальваторе, заставлял вспоминать любое другое место как темное и даже черное. Ее «терраса» в центре Лондона отсюда казалась особенно неприглядной и мрачной. Узкая темная улица, такой же ветхий старый дом, в котором не существовало ничего живого и молодого. Даже золотых рыбок трудно было назвать живыми, в лучшем случае им подходило определение «полуживые». Ну а молодыми они точно не были. Кроме них в доме из одушевленных существ были только служанки, но все далеко не молодые, а такие же пыльные старухи, как их хозяйка. Удивленная странным выражением, миссис Фишер задумалась. Откуда оно вообще взялось? Судя по бестактности и резкости, вполне могло принадлежать миссис Уилкинс. Возможно, та когда-то его произнесла, а миссис Фишер услышала и непроизвольно запомнила.

Если так, то складывалось опасное положение. Тот факт, что неадекватное существо могло повлиять на сознание зрелой дамы и даже подчинить своей личности – личности, несмотря на очевидную гармонию между ней и ее интеллигентным супругом, весьма чуждой натуре миссис Фишер, далекой от всего понятного и приятного, – казался весьма тревожным симптомом неблагополучия. Никогда прежде подобное непочтительное выражение даже в голову не приходило. Никогда миссис Фишер не думала ни о собственных служанках, ни о ком-то другом как о пыльном старье. Да и вовсе не были ее служанки пыльными старухами. Конечно, молодыми их не назовешь, но ведь и сама миссис Фишер, а также ее дом, мебель и золотые рыбки, ничуть не меньше испытали влияние времени. Все вместе стали пожилыми, как положено в природе, но достичь преклонного возраста и превратиться в пыльное старье – совсем не одно и то же.

До чего справедливо заметил Рёскин, что дурное общество портит манеры! Но Рёскин ли? Трудно сказать наверняка, но замечание вполне могло бы принадлежать ему, тем более что было верным. Опасное соседство с миссис Уилкинс за столом следовало считать дурным обществом, даже при том, что миссис Фишер старалась не слушать вульгарных, бестактных, богохульных речей. Хотя, судя по всему, все-таки слышала, а леди Кэролайн еще и весело смеялась. Так, пожалуй, скоро можно начать не только думать, но и говорить ее словами. Это будет ужасно. Если омоложение примет форму неприличных высказываний, то вряд ли хватит самообладания, чтобы с достоинством пережить метаморфозу.

На этой стадии размышлений миссис Фишер особенно остро захотела поделиться переживаниями с кем-нибудь способным ее понять. Однако никто, кроме самой миссис Уилкинс, понять не мог. А вот она, несомненно, могла и понять, и сразу разделить чувства. Но обращение к данной особе вряд ли было возможным: с тем же успехом можно просить у микроба защиты от вызванной им болезни.

Все чаще и чаще бесцельно забредая в верхний сад, миссис Фишер продолжала молча переживать происходившие в душе и теле изменения. Вскоре даже леди Кэролайн заметила необычные прогулки.

Однажды утром, поправляя подушки (помощь леди Кэролайн он считал своей особой привилегией), мистер Уилкинс спросил, все ли в порядке с миссис Фишер.

В этот момент пожилая дама как раз стояла возле восточного парапета за кустами волчьих ягод и, прикрыв глаза ладонью, пристально рассматривала белые домики Меццаго.

– Не знаю, – ответила Кэролайн.

– Насколько я понимаю, это не та леди, которую что-то тяготит?

– Полагаю, что так.

– Но, если все-таки проблемы существуют, о чем свидетельствует заметное беспокойство, буду рад помочь советом.

– Несомненно, ваше внимание принесло бы пользу.

– Разумеется, у нее есть собственный юридический консультант, но сейчас он далеко, в то время как я рядом. А юрист рядом стоит двух… не станем следовать пословице, а скажем просто: в Лондоне.

Мистер Уилкинс старался разговаривать с леди Кэролайн легким тоном, потому что именно так следовало обращаться к молодым красивым дамам.

– Пожалуй, лучше спросить ее.

– Спросить, нужна ли помощь? Вы так считаете? Не будет ли несколько… неделикатно интересоваться, тяготит ли что-нибудь леди?

– Возможно, вам она откроется. Подозреваю, что миссис Фишер очень одинока.

– Вы преисполнены проницательности и сочувствия, – провозгласил мистер Уилкинс, впервые в жизни пожалев, что родился не итальянцем и не французом. Тогда можно было бы, прежде чем послушно отправиться к миссис Фишер, чтобы избавить ее от одиночества, почтительно поцеловать руку леди Кэролайн.

Удивительно, как много разнообразных способов удалить мистера Уилкинса из своего уголка изобрела хитроумная девица. Каждое утро она находила новый благовидный предлог, так что, поправив подушки, весьма довольный джентльмен удалялся восвояси. Поправлять подушки она разрешила потому, что в первый же вечер через пять минут общения за обедом обнаружила, что опасения относительно безвкусного поклонения беспочвенны. Леди Кэролайн инстинктивно чувствовала, что характер мистера Уилкинса не допустит предосудительного поведения, особенно по отношению к ней. Он держался необыкновенно почтительно и подчинялся малейшему движению ресниц. Его миссия заключалась в беспрекословном повиновении. Леди Кэролайн была готова испытать к нему симпатию, если только мистер Уилкинс даст себе труд не поклоняться, и он действительно сумел ей понравиться. Трудно было забыть трогательную беззащитность в первое утро, в полотенце. Он держался забавно и к тому же хорошо относился к супруге. Правда, больше всего мистер Уилкинс нравился Кэролайн, когда находился вне поля зрения, но так же нравились и все остальные, кто разделял данное условие. Во всяком случае, муж Лотти относился к тем редким мужчинам, которые не смотрели на женщину взглядом хищника, что существенно облегчало и упрощало отношения внутри тесной компании. С этой точки зрения мистера Уилкинса можно было считать редким уникальным и драгоценным представителем своего биологического вида. Всякий раз, думая о нем и слегка досадуя на некоторые утомительные черты характера, Лапочка останавливала себя и добавляла: но зато какое сокровище!

И в самом деле, единственная цель мистера Уилкинса в Сан-Сальваторе заключалась в том, чтобы оставаться сокровищем. Все три леди – не считая жены – непременно должны были проникнуться к нему глубоким доверием и испытать искреннюю симпатию. В таком случае, едва в жизни возникнет какая-то проблема – а в чьей жизни рано или поздно не случается такого? – они сразу вспомнят о его непреходящей надежности, безусловной порядочности и обратятся за советом. Состоятельные особы с затруднениями и даже с проблемами – именно о таких клиентках мечтал юрист Уилкинс. Судя по всему, леди Кэролайн в настоящее время сложностей не испытывала. Но редкая красота – мистер Уилкинс не мог не заметить очевидного факта – непременно должна была вызвать неприятности в прошлом и, несомненно, еще вызовет в будущем, пока не иссякнет. В прошлом его рядом не было, а вот в будущем он надеялся присутствовать. Тем временем поведение миссис Фишер, с профессиональной точки зрения второй по важности фигуры, казалось многообещающим. Ее явно что-то тревожило. Мистер Уилкинс, внимательно наблюдавший за ней, утвердился в этом подозрении.

Третья леди, миссис Арбутнот, в силу своей скромности и закрытости пока оставалась наименее изученной. Но разве скромность и стремление к уединению не свидетельствуют о наличии переживаний? Если так, он всегда к ее услугам: непременно займется ее персоной вплотную, составит компанию, посидит рядом, вызовет на доверительный разговор. Судя по рассказам Лотти, Арбутнот служил в Британском музее и в настоящее время особой важности не представлял. Но мистер Уилкинс считал своей профессиональной обязанностью знать всех и каждого. К тому же существовала возможность продвижения по службе, так что Арбутнот вполне мог приобрести значительный вес в обществе.

Что же касалось Лотти, то она держалась просто великолепно и действительно обладала всеми качествами, которые мистер Уилкинс высоко ценил во время ухаживания. К сожалению, потом достоинства на время стушевались, а ожили давние впечатления во многом благодаря дружбе и даже восхищению со стороны дочери Дройтвичей. Мистер Уилкинс не сомневался, что леди Кэролайн Дестер не могла ошибиться в таком вопросе. Знание света и постоянное общение с лучшими людьми нации придавали ее суждению абсолютную непогрешимость. Следовательно, Лотти оказалась именно такой, какой он считал ее до свадьбы: ценной. Ценность выражалась, в частности, в знакомстве с леди Кэролайн и с миссис Фишер. Умная и привлекательная жена способна оказать человеку его профессии неоценимую услугу. Но почему же она не стала привлекательной раньше? Откуда это внезапное цветение?

Мистер Уилкинс тоже начал верить, что, как почти сразу сообщила Лотти, замок Сан-Сальваторе обладал особой, удивительной атмосферой, способствовал развитию, будил дремлющие качества. Все острее чувствуя очарование жены, испытывая глубокое удовлетворение отношениями, сложившимися с двумя другими особами, надеясь в скором времени сблизиться и с третьей, самой скромной леди, мистер Уилкинс не мог вспомнить иных столь же приятный отпуск. Единственное, что можно было бы исправить, это общую манеру называть его «мистер Уилкинс». Никто не произносил имя полностью: Меллерш Уилкинс. А ведь он представился леди Кэролайн (воспоминания об обстоятельствах знакомства заставили слегка поморщиться) именно как Меллерш Уилкинс.

И все же расстраиваться из-за мелочи не стоило. Да и вообще расстраиваться в таком месте и в таком обществе было бы глупо. Не хотелось волноваться даже из-за стоимости отдыха. Пожалуй, имело смысл оплатить не только свои расходы, но и расходы жены, поразив ее необыкновенной щедростью и оставив сбережения в неприкосновенности. Мысль о задуманном приятном сюрпризе вызвала в душе особенно теплое чувство к Лотти.

Можно сказать, что, сознательно запланировав благородное поведение, в дальнейшем мистер Уилкинс без малейших усилий, интуитивно придерживался намеченной линии.

Тем временем золотые дни второй недели миновали один за другим, наполненные красотой и доносившимся при каждом дуновении ветра ароматом цветущего на холме, за деревней, бобового поля. В саду из высокой травы вдоль дорожки исчезли воспетые великим поэтом желтые нарциссы, а на смену им явились дикие гладиолусы – розовые и грациозные. На клумбах расцвели белые гвоздики и наполнили воздух тонким пряно-сладким ароматом. Внезапно ожил и наполнил все вокруг ошеломительных запахом незаметный прежде куст темно-фиолетовой сирени. Удивительное сочетание весны и лета показалось бы фантастическим всем, кроме тех немногих счастливцев, кто наблюдал его собственными глазами. В течение одного месяца в итальянском саду одновременно и щедро раскрылись те растения, которые в Англии скупо растягивают цветение на полгода. Однажды миссис Уилкинс даже нашла в горах, в тенистом уголке, примулы. А когда принесла букетик в Сан-Сальваторе, среди гераней и гелиотропов скромные цветочки окончательно смутились.

Глава 17

В первый день третьей недели Роуз наконец написала Фредерику.

Опасаясь, что снова усомнится и не решится отправить послание, попросила Доменико отнести конверт на почту, потому что если не пригласить мужа сейчас, то времени совсем не останется. Половина месяца уже миновала. Даже если Фредерик выедет сразу, что вряд ли возможно из-за сборов, оформления паспорта и нежелания торопиться, то сможет провести в Сан-Сальваторе всего пять дней.

Отдав письмо Доменико, Роуз тут же раскаялась в поспешном решении. Он все равно не приедет и не даст себе труда ответить, а если даже ответит, то придумает какой-нибудь искусственный предлог для отказа: например, что слишком много работы и нет никакой возможности оторваться. В результате она станет еще несчастнее.

Чего только не придумаешь от безделья. Не явилась ли слабая попытка воскресить отношения с мужем следствием избытка свободного времени? Роуз жалела, что вообще согласилась на эту авантюру. Чего она ждала от отдыха? Работа всегда служила спасением, единственной защитой, средством сохранения уверенности в себе и в привычных ценностях. Дома, в Хемпстеде, погрузившись в работу, удавалось преодолевать тоску и думать о Фредерике с той нежной меланхолией, с какой вспоминается когда-то любимый, но давно покинувший земной мир близкий человек. И вот сейчас праздность в этом волшебном месте вернула в то отчаянное, болезненное состояние, из которого она долго и с огромным трудом выбиралась. Даже если Фредерик ответит согласием, она тут же нагонит на него скуку. Разве вскоре после приезда в Сан-Сальваторе не стало ясно, что именно скука отдалила мужа? Так на каком же основании она вдруг решила, что он увидит в ней не косноязычную, не способную связать двух слов, ограниченную и недалекую простушку, а что-то иное?

Тысячу раз в день Роуз сокрушалась, что не оставила Фредерика в покое, но Лотти, которая каждый вечер спрашивала о письме и наконец-то получила утвердительный ответ, с восторгом обняла подругу и с энтузиазмом воскликнула:

– Теперь мы будем абсолютно счастливы!

Однако сама Роуз вовсе не разделяла ее уверенности, и на бледном миловидном лице все более определенно проступало выражение тревоги.

Желая узнать причину озабоченности подруги жены, мистер Уилкинс, надев шляпу, выходил на прогулку в сад и, словно невзначай, то тут, то там встречал миссис Арбутнот.

– Не знал, что вам тоже нравится этот уголок, – вежливо приподняв шляпу, заметил он при первой встрече и присел рядом.

Днем Роуз выбрала другое место, однако не прошло и получаса, как из-за угла, беспечно помахивая тросточкой, показался мистер Уилкинс.

Приблизившись к ее скамейке, он сел, не спросив позволения, и произнес с легким удивлением:

– Судьба постоянно сводит нас вместе.

Миссис Арбутнот давно поняла, что неправильно оценила мистера Уилкинса при встрече в Хемпстеде. Здесь, под благотворным солнцем Италии, джентльмен созрел, подобно фрукту, и стал самим собой. Вот только ей очень хотелось побыть одной. И все же она прониклась к нему благодарностью: этот человек сумел убедить ее в том, что по крайней мере на него она не навевает скуку. Иначе он не сидел бы рядом и не считал мгновения до тех пор, пока не наступит время вернуться в дом. Честно говоря, он ей надоедал, и все же это не было столь ужасно, как если бы она надоедала ему. В таком случае ее самолюбию был бы нанесен ощутимый удар. Утратив возможность молиться, Роуз пала жертвой разнообразных слабостей: тщеславия, чувствительности, раздражительности, сварливости. Странные, незнакомые дьяволы столпились вокруг и протянули когтистые лапы к пустому, продуваемому всеми ветрами сердцу. А ведь прежде она никогда не ощущала в душе ни зависти, ни обидчивости, ни гнева. Могло ли случиться так, что на одну из обитательниц замок Сан-Сальваторе оказал противоположное влияние? Что южное солнце, которое ускорило созревание мистера Уилкинса, высушило ее и наполнило горечью?

Следующим утром, пока мистер Уилкинс не спеша завтракал, любезно составив компанию миссис Фишер, миссис Арбутнот спустилась на берег с намерением надежно спрятаться и подошла к тем камням, среди которых они с Лотти сидели в первый день. Фредерик уже наверняка получил письмо и, если поступит как мистер Уилкинс, то сегодня от него могла прийти телеграмма.

Роуз попыталась подавить абсурдную надежду насмешкой. И все же… если мистер Уилкинс телеграфировал, то почему бы Фредерику не поступить точно так же? Опыт доказывал, что магия Сан-Сальваторе передается даже на бумаге. Ведь Лотти не ждала ответа, не думала о телеграмме, и все же, вернувшись к ленчу, с изумлением обнаружила срочное сообщение о приезде мужа. Что, если и она тоже вернется к ленчу и найдет в холле, на столе для корреспонденции, заветный клочок бумаги?

Роуз обхватила руками колени. Как страстно она желала стать для кого-то важной! Не выступать с кафедр перед чужими людьми, не привлекать средства на абстрактную благотворительность, а незаметно для окружающих согревать душевным теплом единственного родного человека. В переполненном людьми мире не зазорно присвоить себе одного из многих миллионов, того, кто в тебе нуждается, кто о тебе думает, кто готов к тебе приехать. Ах, если бы только удалось снова стать желанной!

Все утро Роуз просидела на берегу, под сосной. Никто к ней не подошел. Великолепные минуты складывались в часы, а часы медленно тянулись и казались бесконечными. Но она не хотела возвращаться до ленча, чтобы телеграмму успели принести.

В тот день, уступив призывам Лотти и решив, что уже достаточно просидела на одном месте, леди Кэролайн оторвала голову от подушек, встала со своего кресла и вместе с Лотти и сандвичами надолго, до самого вечера, отправилась на прогулку по холмам. Мистер Уилкинс выразил желание сопровождать отважных путешественниц, однако Кэролайн посоветовала ему остаться возле миссис Фишер, чтобы скрасить томительную праздность старушки. Ровно в одиннадцать он покинул почтенную особу с намереньем отыскать миссис Арбутнот и разделить внимание между обеими одинокими дамами, однако вскоре вернулся, вытирая платком лоб, поскольку на этот раз вторая одинокая дама спряталась успешно, а едва войдя в холл, заметил на столе адресованную ей телеграмму. Жаль, что он понятия не имел, в каких краях ее искать.

– Может, стоит открыть? – обратился мистер Уилкинс к миссис Фишер.

– Нет! – отрезала та.

– Но, возможно, требуется срочный ответ.

– Была охота возиться с чужой перепиской.

– Возиться? Любопытно…

Мистер Уилкинс испытал шок. Что за слово! «Возиться». Он, конечно, глубоко уважал миссис Фишер, но порой находил общение с ней затруднительным. Сомнений в том, что она его ценит, не было, да и он считал ее достойной перспективной клиенткой, но опасался проявлений упрямства и скрытности. А уж в скрытности сомневаться точно не приходилось, поскольку, несмотря на целую неделю настойчивых ухаживаний, пожилая леди до сих пор не поделилась причиной тревоги.

– Бедная старушка, совершенно лишена любви, – ответила Лотти, когда мистер Уилкинс поинтересовался, не знает ли жена, что печалит миссис Фишер.

– Любви? – изумленно переспросил не ожидавший ничего подобного мистер Уилкинс. – Право, дорогая, в ее-то возрасте…

– Какой-нибудь любви, – пояснила Лотти.

Тем же утром, дорожа авторитетным мнением, мистер Уилкинс спросил жену, что печалит миссис Арбутнот, поскольку, несмотря на упорные попытки ее разговорить, та тоже хранила молчание.

– Тоскует по мужу, – лаконично ответила Лотти.

Мистер Уилкинс увидел застенчивость и меланхолию миссис Арбутнот в новом свете и заметил:

– Вполне понятно.

– Так бывает, – добавила Лотти и улыбнулась.

Мистер Уилкинс улыбнулся в ответ:

– Правда?

– Конечно, – подтвердила Лотти.

Несмотря на неуместность ласки в столь раннее время, глубоко польщенный мистер Уилкинс нежно ущипнул жену за ушко.

Незадолго до половины двенадцатого Роуз медленно поднялась по тропинке, прошла под перголой и продолжила путь среди пышно цветущих по обе стороны каменной лестницы камелий. Спускавшиеся по ступеням в день приезда ручейки барвинков уже иссякли, а на смену им пришли невероятно яркие, поистине роскошные кусты – белые, розовые, красные и даже полосатые. Стараясь оттянуть ожидавшее в холле разочарование, миссис Арбутнот то и дело останавливалась, осторожно касалась лепестков, рассматривала и нюхала едва ли не каждый цветок. До тех пор, пока собственными глазами не увидишь пустой, если не считать вазы, стол в холле, еще можно надеяться на радость, можно представлять долгожданную телеграмму. Однако, как справедливо заметил стоявший в дверях и кое-что понимавший в садоводстве мистер Уилкинс, камелии лишены аромата.

При звуке его голоса Роуз вздрогнула и подняла голову.

– Вас ждет телеграмма, – оповестил ее мистер Уилкинс.

От удивления она даже рот раскрыла.

– Искал вас повсюду, но безуспешно…

Конечно. Она так и знала. Все время была уверена. В этот миг к Роуз вернулась яркая, обжигающая молодость. Прежде чем мистер Уилкинс успел закончить фразу, раскрасневшись, словно камелия, которую только что нюхала, она взлетела по ступеням, ворвалась в холл и схватила телеграмму. Подумать только! Если на свете происходят такие события, значит, нет конца… значит, они с Фредериком… снова, наконец, могут…

– Надеюсь, не плохие новости? – осведомился вошедший следом мистер Уилкинс.

Прочитав телеграмму, миссис Арбутнот окаменела, а лицо вдруг стало белым. На него она посмотрела так, как будто не могла вспомнить, кто перед ней.

– О нет. Напротив… Ко мне приедет гость. – С вымученной улыбкой она протянула телеграмму мистеру Уилкинсу, невнятно пробормотала что-то насчет ленча и быстрым шагом направилась в столовую.

Сообщение было коротким, и отправлена телеграмма утром из Меццаго:

«Проездом в Рим нахожусь в этих краях. Могу ли сегодня днем засвидетельствовать почтение?

Томас Бриггс».

Но почему от столь невинного текста леди едва не лишилась чувств? Она так побледнела, что мистер Уилкинс испугался, как бы не случился удар.

– Кто такой Томас Бриггс? – спросил он, войдя в столовую.

Миссис Арбутнот непонимающе посмотрела на него:

– Кто?

– Томас Бриггс.

– Ах да. Это владелец Сан-Сальваторе. Очень милый человек. Живет в Лондоне. Приедет сегодня днем.

Тем временем Томас Бриггс трясся в пролетке по дороге из Меццаго в Кастаньедо в надежде, что темноглазая леди поймет: он хочет всего-навсего увидеть ее, а не убедиться, что средневековый замок по-прежнему стоит на месте. Он чувствовал, что тактичному хозяину не следует навязывать внимание арендовавшей его собственность леди, но с момента встречи постоянно о ней думал. Роуз Арбутнот. Какое милое имя! И какое милое создание: нежное, с молочной кожей, материнское в лучшем смысле. Лучший смысл состоял в том, что она не была ему матерью и быть не могла, потому что родители не могут оказаться моложе детей. К тому же находиться поблизости и не заглянуть в замок убедиться, что все хорошо, было бы абсурдно. Он жаждал увидеть ее в своих владениях: на фоне дома и в комнатах – сидящей на его стульях, пьющей из его чашек, использующей другие его вещи. Подкладывает ли она под свою темную головку большую красную парчовую подушку, когда отдыхает в гостиной? На ярком фоне темные волосы и светлая кожа должны выглядеть великолепно. Видела ли она на лестнице собственный портрет? Заметила ли сходство? Он непременно должен все объяснить… ведь если сама леди не пишет маслом – а во время встречи речь об этом не заходила, – то вряд ли обратит внимание, насколько точно передан изгиб бровей и контур щек.

На деревенской площади под громкие приветствия неведомо откуда появившихся детей и собак Томас Бриггс спрыгнул с пролетки, быстро поднялся по извилистой тропинке, что не было странным для джентльмена его возраста не старше тридцати, дернул цепь древнего колокольчика и тактично подождал возле открытой входной двери, пока его пригласят войти.

При виде хозяина Франческа всплеснула всем, что только можно было поднять: бровями, ресницами, плечами и руками, – и многословно заверила, что хозяйство в полном порядке, а сама она прекрасно исполняет возложенные синьором обязанности.

– Конечно, конечно, никаких сомнений, – прервал Бриггс эмоциональный монолог и попросил передать госпоже визитную карточку.

– Какой госпоже? – уточнила Франческа.

– То есть как это какой? – удивился Бриггс.

– У нас их четыре, – ответила Франческа, почувствовав некий непорядок в рядах обитательниц замка, поскольку хозяин был явно не в курсе. Она же, в свою очередь, обрадовалась, потому что любой непорядок вносил в скучную размеренную жизнь хотя бы какое-то разнообразие.

– Четыре? – переспросил Бриггс, но тут же заметил выражение лица управляющей, взял себя в руки и скрыл удивление. – Что же, в таком случае передайте всем.

В это самое время в верхнем саду, в тени большого зонта, миссис Фишер и мистер Уилкинс пили кофе. Миссис Арбутнот, ничего не съев за ленчем и не сказав ни слова, вышла из-за стола и тут же исчезла.

Франческа поспешила в сад с визитной карточкой в руках, а хозяин отправился на лестницу, чтобы полюбоваться выполненным неизвестным старинным мастером и купленным в Орвието изображением Мадонны, так похожим на ту из обитательниц, ради которой он отклонился от намеченного маршрута. Сходство поражало. Конечно, в Лондоне леди была в шляпе с полями, однако мистер Бриггс не сомневался, что лоб у нее такой же высокий и открытый. Серьезный спокойный взгляд в точности соответствовал взгляду Богоматери. Приятно знать, что обладаешь портретом дорогой сердцу особы.

Томас Бриггс услышал шаги, поднял голову и увидел ее именно такой, какой представлял здесь, в замке: в белом платье.

Столь раннее появление хозяина изумило Роуз. Она предполагала, что важный гость приедет к чаю, а до тех пор собиралась спрятаться в каком-нибудь укромном уголке, вдали от всей компании.

Томас Бриггс с острым интересом и вниманием наблюдал, как она спускается по лестнице, дождался момента, когда поравняется с портретом, и воскликнул громко, даже не пытаясь скрыть восторг:

– Потрясающе!

– Здравствуйте, – сдержанно произнесла Роуз, заранее настроившись на вежливый, но отстраненный прием.

Приезд мистера Бриггса ничуть не радовал. Роуз чувствовала, что этот разбивший сердце неуместной телеграммой мужчина явился сюда вместо Фредерика, чтобы занять его место и сделать то, что в ее мечтах должен был сделать супруг.

– Остановитесь на мгновение…

Она механически подчинилась.

– Да. Поразительно! Не могли бы вы снять шляпу?

Удивленная, Роуз опять покорно выполнила просьбу.

– Да, так я и думал… просто хотел убедиться. А вы обратили внимание…

Он принялся совершать странные быстрые пассы рукой возле лица на картине, словно хотел измерить его и сравнить с живой, из плоти и крови, леди.

Удивление Роуз переросло в любопытство, и она спросила с улыбкой:

– Ну как, много общего с оригиналом?

– Вы же видите, насколько велико сходство…

– Вот уж не думала, что выгляжу настолько мрачной.

– Нет, не выглядите, по крайней мере сейчас, а минуту назад действительно казались чернее тучи. Ах да, здравствуйте, – спохватился Томас Бриггс, заметив поданную руку, пожал ее и при этом, как обычно, покраснел до корней волос.

Вернулась Франческа и объявила:

– Синьора Фишер будет рада встретиться с ним.

– Кто такая синьора Фишер? – обратился Томас Бриггс к Роуз.

– Одна из четырех компаньонок, что снимают ваш дом.

– Значит, вы здесь вчетвером?

– Да. Мы с подругой решили, что не можем позволить себе арендовать замок вдвоем.

– Ах вот оно что! – смущенно произнес мистер Бриггс, расстроившись, что Роуз Арбутнот ограничена в средствах.

Он бы предпочел, чтобы она оставалась в Сан-Сальваторе как можно дольше, причем в качестве гостьи.

– Миссис Фишер пьет кофе в верхнем саду, – пояснила Роуз. – Могу отвести вас к ней и представить.

– Не хочу. Вы в шляпе: значит, собрались на прогулку. Можно составить вам компанию? Был бы очень рад, если бы вы показали мне все, что находите заслуживающим внимания.

– Но миссис Фишер вас ждет.

– Может быть, подождет еще немного?

– Да, – подтвердила Роуз с той улыбкой, которая так очаровала его при первой встрече. – Думаю, вполне может подождать до чая.

– Говорите по-итальянски?

– Нет, – покачала головой Роуз. – Почему вы спрашиваете?

Вместо ответа мистер Бриггс повернулся к Франческе и очень быстро, поскольку прекрасно владел итальянским, велел вернуться к синьоре в верхнем саду и сказать, что хозяин встретил свою давнюю подругу, синьору Арбутнот, и намерен отправиться на прогулку. А с ней поговорит позже.

– Пригласите на чай? – обратился Томас Бриггс к Роуз, как только Франческа ушла.

– Разумеется. Это ваш дом.

– Нет. Он ваш.

– Только до следующего понедельника, – с улыбкой возразила Роуз.

– Пойдемте. Покажите мне свои любимые пейзажи, – предложил мистер Бриггс с таким горячим энтузиазмом, что даже самокритичная до жестокости Роуз поняла, что он вовсе не считает ее нудной.

Глава 18

Они с удовольствием гуляли и подолгу сидели в уютных, благоухающих теплым от солнца чабрецом уголках. Ничто не могло надежнее отвлечь Роуз от жестокого утреннего разочарования, чем любезные манеры и остроумная беседа мистера Бриггса. Он помог восстановить силы и уверенность в себе, повторил то чудо, которое Лотти совершила со своим мужем: мистер Бриггс находил Роуз очаровательной, и она расцветала на глазах.

Томас Бриггс не умел скрывать чувства и по возможности старался не тратить время понапрасну. Не успели они дойти до конца мола, где стоял маяк, – владелец замка предложил прогуляться в ту сторону, зная, что тропинка достаточно широка, чтобы двое смогли идти рядом – как он поведал о том потрясении, которое испытал в Лондоне, при первой встрече.

Поскольку даже самой религиозной, скромной и благоразумной женщине приятно слышать, что она произвела глубокое впечатление, особенно не связанное с характером или заслугами, Роуз почувствовала себя польщенной и улыбнулась. Улыбка сделала ее еще более милой и привлекательной: щеки зарумянились, глаза заблестели. Неожиданно для себя она поняла, что способна говорить интересно и даже забавно. Если бы Фредерик услышал ее сейчас, то, возможно, понял бы, что его жена не безнадежно глупа и скучна. Рядом шел симпатичный, молодой и, несомненно, умный джентльмен, готовый провести в беседе с ней целый день. Роуз надеялась, что внешность не вводит в заблуждение, потому что в этом случае комплимент оказался бы еще приятнее.

Мистер Бриггс действительно проявлял к ней интерес: хотел услышать обо всем, что она делала с момента приезда в Сан-Сальваторе, расспрашивал, заметила ли те или иные особенности дома, что именно сочла самой интригующей средневековой чертой, какую комнату выбрала, вполне ли там удобно, достаточно ли вежлива Франческа, заботлив ли и исполнителен Доменико, хороша ли желтая гостиная – самая солнечная, с видом на Геную.

Роуз со стыдом поняла, как мало знает про дом и как много красивых и необычных деталей упустила из виду. Погрузившись в печальные размышления о Фредерике, все это время она прожила в Сан-Сальваторе вслепую. Больше половины месяца миновало, и что же? Точно так же можно было тосковать и в Хемпстед-Хите. Нет, не точно так же. Тоскуя здесь, она постоянно чувствовала, что находится в окружении чистой, вечной красоты. Именно красота и стремление разделить впечатление с близким человеком стали причиной тоски.

И вот теперь мистер Бриггс оказался слишком живым и любознательным, чтобы она продолжала думать о Фредерике. В ответ на его расспросы Роуз искренне похвалила слуг и с восторгом отозвалась о желтой гостиной, не упомянув о том, что зашла туда лишь однажды и была безжалостно и унизительно изгнана, призналась, что туманно представляет историю искусства и плохо разбирается в художественных ценностях; выразила надежду, что если кто-то возьмет на себя труд просветить, то готова узнать больше, и поведала, что с самого первого дня почти все время проводит вне дома – в саду и на берегу моря, – потому что вокруг такая красота, совсем непохожая на привычные грязно-серые лондонские виды.

Шагая по тропинкам древнего замка вместе в Роуз, Томас Бриггс живо проникся невинными радостями семейной жизни. Единственный ребенок в семье, он рано остался сиротой, но, несмотря на отсутствие родительской ласки, обладал мягким добрым характером. Он был готов обожать сестру и заботиться о матери, а в последнее время начал задумываться о женитьбе. Несмотря на ряд продолжительных любовных связей, которые, вопреки обычаю, постепенно перерастали в дружеские отношения, он мечтал о детях и считал, что достиг того критического возраста, когда пришла пора создать семью, чтобы не встретить знаменательный день совершеннолетия старшего сына глубоким стариком. В последнее время замок Сан-Сальваторе стал навевать тоску. Томас бродил по коридорам, слушал эхо собственных шагов и чувствовал себя настолько одиноким, что этой весной решил не ехать в Италию, а сдать поместье в аренду. Да, замок нуждался в хозяйке, в нежных прикосновениях теплых заботливых женских рук. Томас Бриггс неизменно представлял жену нежной и заботливой. Конечно, помимо этого она будет красивой и доброй. Порой он сам удивлялся, насколько глубоко успел полюбить воображаемую жену.

Неспешно шагая к маяку рядом с леди с внешностью Мадонны и таким милым именем, Томас Бриггс испытывал столь острое воодушевление, что собирался вскоре подробно рассказать о себе, о своей прошлой жизни и надеждах на будущее. Эти мысли вызвали улыбку на его лице, и Роуз спросила:

– Чему вы улыбаетесь?

– Похоже на возвращение домой.

– Но для вас приезд сюда и есть возвращение домой.

– Нет, я имею в виду в настоящий дом, к своей… к своей семье. Видите ли, у меня никогда не было семьи, я вырос сиротой.

– О, неужели? – отозвалась Роуз с подобающим сочувствием. – Надеюсь, вы осиротели не очень давно. Нет, не так. Вовсе не надеюсь, что осиротели не очень давно. Сама не знаю, что хочу сказать, кроме того, что глубоко сожалею.

Томас Бриггс снова рассмеялся.

– Не смущайтесь. Я давно привык к одиночеству. У меня нет ни сестер, ни братьев.

– Значит, вы единственный ребенок в семье, – рассудительно заметила Роуз.

– Да. А в вас есть нечто такое, что в точности соответствует моему представлению о… домашнем тепле.

Что за лестное признание!

– Вы такая… уютная, – добавил Бриггс, глядя на спутницу и подыскивая нужное слово.

– Увидев мой дом в Хемпстеде, вы бы так не сказали, – возразила Роуз, вспомнив суровое, едва ли не аскетичное жилище, где не было ничего мягкого, кроме отвратительного, купленного на гонорар от книги о маркизе Дюбарри дивана. Вдруг мелькнуло озарение: стоит ли удивляться, что Фредерик избегает этого дома? В их семье речь об уюте никогда не заходила.

– Уверен, что любое место, где вы оказываетесь, сразу становится похожим на вас, – заметил Томас Бриггс.

– Неужели хотите сказать, что Сан-Сальваторе похож на меня?

– Во всяком случае, представляю, что это так. Не правда ли, замок прекрасен?

Он произнес еще несколько столь же тонких наблюдений. Роуз наслаждалась прогулкой и не могла вспомнить ничего приятнее с той далекой поры, когда за ней ухаживал Фредерик.

К чаю она пришла в сопровождении мистера Бриггса, причем, как проницательно отметил мистер Уилкинс, мысленно потирая руки опытного профессионала, выглядела совершенно иначе, чем прежде. Похоже, проблемы. Наверняка вскоре ей потребуются советы. С одной стороны прочно обосновался Арбутнот, с другой – настойчиво подступает Бриггс. Назревает и рано или поздно назреет осложнение. Но почему же телеграмма Бриггса подействовала на леди подобно удару? Если она побледнела от чрезмерной радости, значит, проблема ближе, чем казалась. Сейчас миссис Арбутнот вовсе не выглядела бледной, скорее наоборот: никогда еще так не походила на собственное имя – Роуз, Роза. Что же, он как раз и есть тот, кто умеет мастерски решать проблемы. Лучше, конечно, не попадать в неприятные ситуации, однако специалисты на то и существуют, всегда готовые помочь.

Вдохновленный полными энергии мыслями и озабоченный успехом собственной карьеры, мистер Уилкинс принял активное участие в оказании почестей владельцу замка как в качестве одного из арендаторов, так и в качестве возможного помощника в назревающих осложнениях. Проявив гостеприимство, он перечислил самые живописные места сада и даже проводил гостя к парапету, чтобы лично показать расположившийся на противоположной стороне залива городок Меццаго.

Миссис Фишер тоже проявила редкую благосклонность. Замок был собственностью этого молодого джентльмена, а миссис Фишер с уважением относилась как к самой собственности, так и к ее владельцам. Особым достоинством хозяина Сан-Сальваторе она считала молодость. Несомненно, здесь фигурирует наследство, а наследство всегда более почетно, чем приобретение, поскольку свидетельствует о достойной родословной и положении в обществе.

Чаепитие в легкой дружеской атмосфере. Все держались свободно и спокойно. Томас Бриггс не скрывал расположения к миссис Фишер. Волшебство опять свершилось, и сварливая старуха превратилась в добродушную пожилую леди. Незадолго до завершения трапезы мадам уже называла владельца замка «мой дорогой мальчик» и едва ли не игриво стреляла в него глазами.

В устах миссис Фишер столь фамильярное выражение звучало более чем странно: вряд ли она употребила его еще хотя бы раз в жизни. Удивлению Роуз не было предела. Оказывается, они все такие милые! Когда она научится понимать людей и перестанет ошибаться? Она даже не подозревала, что в характере миссис Фишер может быть светлая сторона и заподозрила, что темные стороны, которые та столь активно проявляла, стали следствием ее собственного агрессивного поведения. Возможно, и так. Возможно, это была реакция на провокацию. Роуз ощутила глубокое раскаяние, осознав, что рядом с добрым и обходительным мистером Бриггсом ужасная миссис Фишер расцвела на глазах, а когда вдруг рассмеялась, то и вовсе едва не провалилась сквозь землю от стыда. Звук показался настолько чужеродным, что на мгновение все утратили дар речи. Прежде ни сама Роуз, ни другие обитатели замка не слышали, как суровая, если не сказать злая, особа смеется. Вот оно, обвинение! Все они по тому или иному поводу, в разных обстоятельствах смеялись, и только миссис Фишер ни разу даже не улыбнулась. Всем стало ясно, что дама здесь не проводила время с таким удовольствием, как сейчас, и никого это не заботило – возможно, кроме Лотти. Да, миссис Уилкинс беспокоилась о миссис Фишер и хотела ее как-то порадовать, но почему-то добивалась противоположного эффекта. А сама Роуз не могла провести рядом с суровой дамой и пяти минут без острого желания возразить и спровоцировать ссору.

Какая же она ужасная! Это непростительно – так себя вести! Раскаяние проявилось в проявлении особого внимания к миссис Фишер, которое не осталось не замеченным наблюдательным Бриггсом. Ему на миг захотелось самому превратиться в пожилую леди, чтобы Роуз Арбутнот смогла обращаться с ним так же по-ангельски и восхитительно. Она все на свете умела делать восхитительно. Если бы Томас вдруг заболел и над ним склонилась Роуз с самым отвратительным на свете лекарством, он согласился бы его принять.

Миссис Арбутнот, поймав взгляд голубых глаз – от загара особенно ярких и искрящихся, – с улыбкой спросила, о чем он думает, но Томас Бриггс ответил, что пока это секрет и он не готов его раскрыть:

– Время еще не пришло.

Сложности назревают, подумал мистер Уилкинс и опять мысленно потер руки: похоже, здесь без него не обойдутся.

– Надеюсь, – добродушно заметила миссис Фишер, – вы не станете скрывать от нас свои замыслы.

– Ни в коем случае! – заверил собравшихся Бриггс. – Через неделю раскрою все свои тайны.

– В таком случае готова поделиться своими секретами, – кокетливо заверила его миссис Фишер, подумав: вот бы иметь такого сына!

– О нет! – вмешался в разговор мистер Уилкинс, с легкостью включаясь в игривый тон. – Протестую. Решительно протестую. За мной остается право первенства, поскольку мы знакомы с миссис Фишер уже десять дней, а вы, Бриггс, еще не дотянули до одного. Так что требую приоритета. То есть, конечно, – добавил он, галантно поклонившись, – если секреты у леди действительно имеются, в чем лично я осмелюсь усомниться.

– Вот еще! – шутливо отмахнулась миссис Фишер, сразу подумав о молодых годах.

Роуз смотрела на пожилую даму, не веря собственным глазам, и слушала, не веря ушам: да она в открытую флиртовала с обоими джентльменами!

– В таком случае я непременно выужу все секреты, – весело пообещал Бриггс.

– Особых усилий не потребуется, – успокоила его миссис Фишер. – Секреты у меня такие, что сами просятся на волю.

Слова прозвучали так, словно их произнесла Лотти, и мистер Уилкинс поднял монокль, который носил как раз для таких случаев, и направил с подчеркнутым вниманием на миссис Арбутнот. Роуз, не в силах сдержать улыбку, тоже не отвела взгляда, поскольку сама миссис Фишер казалась необычайно довольной, хотя и непонятно, чем именно. В улыбке Роуз ощущалась растерянность, ибо вот такая пожилая дама представляла собой совершенно новое, внушающее благоговейный трепет зрелище, к которому надо еще привыкнуть.

Сама же леди в это время думала о том, как бы все обитатели замка удивились, поведай она о странном ощущении готового раскрыть лепестки бутона. Еще пару дней назад она сказала бы, что окружающие непременно осмеют ее как выжившую из ума старуху, однако мысль о бутоне становилась все более привычной – apprivoisee[16], как сказал бы милый Мэтью Арнолд[17]. Конечно, было бы лучше, если бы внешность и ощущения совпадали, но в том случае, когда этого не происходит, поскольку нельзя иметь все и сразу, лучше чувствовать себя молодой где-то (например, в душе), чем старой повсюду. После возвращения в саркофаг на своей «террасе» у нее появится возможность снова стать старой и внутри, и снаружи.

И все же не исключено, что без участия мистера Бриггса процесс брожения продолжался бы тайно, и все вокруг по-прежнему видели бы ее замкнутой и суровой. Собственное достоинство не позволило бы внезапно отпустить себя на свободу, особенно в присутствии трех молодых женщин, но вот появился совершенно незнакомый молодой человек и сразу понравился так, как ни разу в жизни никто не нравился. Приезд Бриггса с его искренней симпатией (именно такую бабушку хотел бы иметь тоскующий по семье владелец замка) помог миссис Фишер раскрыть створки раковины. И вот, как предсказывала всезнающая Лотти, почтенная особа явилась миру довольной, добродушной, веселой и общительной.

Вернувшись с прогулки с получасовым опозданием, миссис Уилкинс услышала доносившиеся из верхнего сада голоса, направилась туда в надежде застать чаепитие и сразу поняла, что произошло нечто из ряда вон выходящее, потому что как раз в этот самый момент миссис Фишер засмеялась.

Наконец-то бабочка вылетела из своего кокона, подумала Лотти. Быстрая во всех движениях, импульсивная, не озабоченная условностями, она подошла, наклонилась через спинку стула и поцеловала миссис Фишер.

– О господи! – вскричала та и испуганно вздрогнула: ничего подобного с ней не происходило с ранних дней присутствия на «террасе» мистера Фишера. Но даже в ту далекую пору это случалось нечасто и скрытно, а сегодняшний поцелуй оказался настоящим и на миг сохранился на щеке странным, мягким и приятным прикосновением.

Когда же миссис Фишер увидела, кто ее поцеловал, то и вовсе залилась густым румянцем. Миссис Уилкинс! Да как ласково… При всем желании в присутствии милого мистера Бриггса миссис Фишер не смогла бы вернуться в сварливое состояние и отчитать нарушительницу правил, но желание полностью отсутствовало. Возможно ли, чтобы все это время миссис Уилкинс хорошо к ней относилась, тогда как сама она постоянно проявляла высокомерное презрение? Замороженное сердце согрел тонкий теплый ручеек: ее поцеловало, захотело поцеловать молодое существо… Миссис Фишер взволнованно наблюдала, как, не сознавая, что совершила нечто невероятное, миссис Уилкинс пожала руку представленному мужем мистеру Бриггсу и свободно, словно знала его всю жизнь, вступила в дружескую беседу с ним. Что за странное создание, что за необыкновенное создание! Стоит ли удивляться, что можно неправильно ее понять?

– Уверен, что вы хотите чаю, – с искренним гостеприимством обратился к Лотти Томас Бриггс, которому странная дама сейчас показалась очаровательной: веснушки, легкая небрежность после прогулки и все прочее. Вот такую сестру он хотел бы иметь… – Увы, остыл… Сейчас велю Франческе приготовить свежий… – заметил Томас, потрогав чайник, но тут же осекся и покраснел. – Простите, забылся.

– Вполне естественно, вполне естественно, – успокоил его мистер Уилкинс под дружный смех присутствующих.

– Давайте я пойду и скажу Франческе, – предложила Роуз и хотела было встать, но Бриггс остановил ее и, приложив ладони ко рту наподобие рупора, громко позвал:

– Франческа! Мы хотим чаю…

Экономка прибежала через мгновение, словно ждала за дверью. Никто из присутствующих не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь она появлялась с такой поспешностью.

– Вот что значит голос хозяина, – прокомментировал мистер Уилкинс; как ему показалось, весьма к месту.

– Приготовьте свежий чай, – приказал Бриггс по-итальянски. – И побыстрее.

Опомнившись, он опять покраснел и извинился.

– Вполне естественно, вполне естественно, – повторил мистер Уилкинс.

Затем Бриггс пояснил для Лотти (остальные были уже в курсе) причину своего появления в Сан-Сальваторе: по пути в Рим решил выйти из поезда в Меццаго, чтобы узнать, удобно ли устроились гости, поскольку замок сдавал в аренду впервые. Переночевать он намерен в гостинице, а завтра продолжит путь.

– Зачем же в гостинице? – удивилась Лотти. – Почему не здесь? Это ваш замок. Тем более что есть свободная комната. – Повернувшись к миссис Фишер, она добавила: – Не возражаете, если мистер Бриггс займет ее на одну ночь? Кажется, Кейт Ламли там не будет.

Ей показалось сказанное смешным, и она лукаво посмотрела на мистера Бриггса.

К собственному глубокому удивлению, миссис Фишер тоже рассмеялась, хотя и понимала, что в любое другое время замечание показалось бы весьма фривольным, но сейчас находила его лишь забавным.

– Действительно, – заверила она Бриггса, – Кейт Ламли в комнате не будет. И это очень хорошо, так как она весьма… широка, а комната необыкновенно узка. Возможно, Кейт Ламли и сможет туда войти, но потом начнутся проблемы: застрянет так прочно, что уже не сумеет выйти. Так что в ее отсутствие все пространство полностью может быть заполнено мистером Бриггсом.

Далее миссис Фишер выразила надежду, что хозяин замка не пойдет ночевать в гостиницу: к чему?

Роуз слушала монолог миссис Фишер и была не просто изумлена, а ошарашена: произнося его, леди… смеялась. Лотти тоже очень много смеялась, а потом: о ужас! – опять поцеловала миссис Фишер, причем не раз и не два…

– Так что, мой дорогой мальчик, – заключила почтенная леди, – вы должны задержаться здесь и своим присутствием доставить нам огромное удовольствие.

– Поистине огромное! – сердечно подчеркнул мистер Уилкинс.

– Чрезвычайно огромное, – усилила степень удовольствия миссис Фишер, которая в этот момент всем своим видом напоминала любящую матушку.

– Непременно оставайтесь, – сказала и Роуз, когда Бриггс вопросительно взглянул на нее.

– Это так любезно с вашей стороны! – расплылся в счастливой улыбке хозяин замка. – С удовольствием побуду гостем: совершенно новое ощущение, тем более с тремя такими…

Он растерянно умолк и посмотрел по сторонам.

– Простите, но разве здесь не четыре хозяйки? Франческа сказала, что здесь четыре дамы.

– Да, еще леди Кэролайн, – пояснила Лотти.

– В таком случае разве не следует выяснить ее мнение?

– О, но она наверняка… – начала Лотти.

– Дочь Дройтвичей, – перебил мистер Уилкинс, – вряд ли испытывает недостаток гостеприимства.

– Дочь… – повторил Бриггс и осекся, ибо в этот момент в дверях возникла та самая «дочь Дройтвичей» собственной персоной, точнее – из темного дверного проема в свет заката выступил воплощенный идеал чистейшей прелести, которого он еще ни разу не встречал, но о котором всю жизнь мечтал.

Глава 19

Ну а когда леди заговорила… разве у бедного Бриггса остался шанс на выживание? Он погиб. Безвозвратно пропал. Мистер Уилкинс его представил, а Кэролайн произнесла всего лишь одно слово:

– Здравствуйте.

И этого слова оказалось достаточно, чтобы Томас Бриггс забыл обо всем на свете.

Из жизнерадостного, разговорчивого, остроумного, счастливого, полного энергии и дружелюбия молодого человека он мгновенно превратился в молчаливого, угрюмого увальня с каплями пота на висках. К тому же сразу стал неуклюжим. Передавая леди Кэролайн чашку, уронил ложечку и не сумел справиться с миндальным печеньем, так что оно укатилось под стол. Ошеломленный взгляд ни на миг не отрывался от прелестного личика. А когда, объясняя появление нового участника чаепития, поскольку сам Бриггс не объяснился, мистер Уилкинс проинформировал леди Кэролайн, что перед ней предстал сам владелец замка Сан-Сальваторе, который ехал в Рим, но решил выйти в Меццаго, чтобы… и так далее и тому подобное, а три другие леди пригласили его провести ночь в замке, и теперь он ждет согласия четвертой хозяйки… так вот, даже когда мистер Уилкинс чрезвычайно подробно, наслаждаясь звуком собственного интеллигентного голоса, изложил все обстоятельства, сам Бриггс не произнес ни слова.

Кэролайн погрузилась в глубокую меланхолию. Все хорошо знакомые, не вызывавшие вопросов симптомы зарождавшегося захвата уже присутствовали. Не приходилось сомневаться, что если Бриггс задержится в замке, то лечению отдыхом и свободой настанет конец.

На ум пришла Кейт Ламли, и Кэролайн ухватилась за нее как за соломинку. С легкой улыбкой, как того требовали правила приличия, она проговорила, на мгновение показав ямочки на щеках:

– Это было бы замечательно, но найдется ли свободная комната?

– Конечно! – выпалила Лотти. – Кейт Ламли ведь пока не приехала.

– Мне казалось, – обратилась Кэролайн к миссис Фишер, и Бриггс понял, что никогда в жизни не слышал настоящей музыки, – что ваша подруга должна приехать с минуты на минуту.

– О нет, – возразила пожилая дама со странным, как показалось Кэролайн, умиротворением.

– Мисс Ламли… – начал мистер Уилкинс, но тут же обратился к миссис Фишер: – Или следует сказать «миссис»?

– Кейт никогда не была замужем, – безмятежно ответила та.

– Ясно. Итак, леди Кэролайн, сегодня мисс Ламли уже точно не приедет, а мистер Бриггс, к сожалению, завтра намерен нас покинуть, так что его планы никак не смогут воспрепятствовать возможному визиту этой дамы.

– В таком случае я, разумеется, ни в коем случает не против, – заключила Кэролайн, и Бриггс, услышав в ее голосе воплощение сердечности и гостеприимства, что-то пробормотал в ответ и густо покраснел.

О господи! – подумала Кэролайн и поспешила отвернуться, но это спонтанное движение позволило Бриггсу увидеть ее профиль. Если на свете и существовало что-то более совершенное, чем лицо леди Кэролайн, то только ее профиль.

Значит, остается выдержать сегодняшний день и вечер, а рано утром он, несомненно, уедет. Путь до Рима займет несколько часов. Ужасно, если он решит ехать ночным поездом. Кажется, главный римский экспресс проходит через Меццаго ночью. Почему эта Кейт Ламли до сих пор не появилась? Леди Кэролайн совсем о ней забыла, а вот сейчас вспомнила, что о приглашении говорили еще две недели назад. Так куда же запропастилась старуха? А этот тип, если дать ему волю, начнет преследовать ее и в Лондоне: выяснит, где она бывает, и станет ходить по пятам. Наметанный глаз светской львицы сразу определил настойчивого и неутомимого охотника.

Если между молодым человеком и миссис Арбутнот существовало понимание, то неизбежно возникнет проблема, подумал мистер Уилкинс, заметив, как изменился в лице владелец замка. Проблема иного рода, нежели та, которая назревала раньше, с Арбутнотом в главной роли – роли истца – и лишенная публичного скандала, но оттого ничуть не меньше требовавшая помощи и совета опытного консультанта. Распаленный собственной страстью и красотой леди Кэролайн, Бриггс наверняка посягнет на дочь Дройтвичей. Та, конечно, откажет, что вполне естественно и предсказуемо. Покинутая миссис Арбутнот не сможет скрыть разочарования. Мистер, Арбутнот, если приедет, обнаружит жену в слезах загадочного происхождения, попытается добиться объяснения, но получит ледяной отпор. Проблема углубится, после чего все заинтересованные лица начнут искать и вскоре найдут тактичного советчика. Лотти ошиблась, сказав, что миссис Арбутнот тоскует о муже. Миссис Арбутнот тоскует о Бриггсе, но, судя по всему, вряд ли его получит. А если так, то без участия опытного юриста ей никак не обойтись.

– А где ваш багаж, мистер Бриггс? – с материнской заботой осведомилась миссис Фишер. – Разве не пора его доставить?

Солнце уже почти опустилось в море, и сад начал наполняться мгновенно вступившей в свои права ароматной апрельской сыростью.

Бриггс вздрогнул и повторил рассеянно:

– Мой багаж? Ах да. Остался в Меццаго. Надо привезти его сюда. Сейчас отправлю Доменико. Пролетка ждет в деревне. Пусть съездит на ней. Пойду распоряжусь.

Томас Бриггс встал. С кем он разговаривал? По всей видимости, с миссис Фишер, но при этом взгляд его ни на миг не отрывался от леди Кэролайн, которая сидела молча и ни на кого не смотрела.

Опомнившись, он пробормотал:

– Прошу прощения… постоянно забываю… сейчас съезжу сам и привезу вещи.

– Но ведь можно отправить Доменико, – напомнила Роуз.

При звуке знакомого нежного голоса Бриггс наконец-то оторвался от созерцания божественного образа. Да, вот она, его милая подруга, леди с симпатичным именем. Но до чего же изменилась за короткое время! Неужели повлиял предвечерний свет, сделав ее почти бесцветной, туманной, тусклой, похожей на привидение? Хорошее, доброе, все с тем же симпатичным именем, но все-таки привидение.

Томас Бриггс снова повернулся к леди Кэролайн и тут же забыл о существовании Роуз Арбутнот. Разве можно думать о ком-то или о чем-то постороннем, вдруг оказавшись лицом к лицу с воплощенной мечтой?

Мистер Бриггс никогда не верил, что на свете живет особа, чья красота способна сравниться со сложившимся в воображении идеальным образом. До сих пор он ни разу не встречал даже отдаленного сходства. Да, на жизненном пути попадались хорошенькие и даже очаровательные женщины, и он должным образом ценил их достоинства, но ни разу не встретилась истинная, божественная красота. Он думал, что если когда-нибудь увидит воплощение безупречной внешности, то сразу умрет, словно от удара молнии. И вот сейчас перед ним сидит именно такая особа, а он не умер, но полностью утратил способность соображать, осмысленно говорить и что-то сознательно делать. Как будто почти умер.

Присутствующим пришлось хлопотать и самим все устраивать. С помощью вопросов удалось выяснить, что багаж остался в Меццаго, в камере хранения железнодорожной станции. Затем был призван Доменико. Пользуясь подсказками всех, кроме леди Кэролайн, которая продолжала сидеть молча, безучастно опустив взор, Томас Бриггс кое-как сумел отдать распоряжение немедленно отправиться в пролетке в Меццаго и привезти вещи.

Катастрофическое крушение обаятельного владельца замка представляло печальное зрелище. Все заметили внезапный крах, даже Роуз.

«Право, возмутительно, – раздраженно подумала миссис Фишер. – Возмутительно, что одно смазливое личико способно мгновенно превратить остроумного любезного мужчину в беспросветно тупого идиота».

Ощущая вечернюю свежесть, не в силах терпеть постигшую Бриггса болезненную метаморфозу и жалея, что уговорила бедного мальчика остаться, она ушла, чтобы позаботиться об устройстве комнаты для владельца замка. Да, совсем забыла об убийственном воздействии леди Кэролайн на мужчин, тем более что мистер Уилкинс успешно выдержал испытание. Бедный мальчик! Такой милый, но предоставлен сам себе. Конечно, трудно обвинить леди Кэролайн в том, что она бросила мистера Бриггса, поскольку попросту не обратила на него внимания, однако от этого не легче. Поразительно, как достойные в других отношениях мужчины, словно мотыльки, летят на безучастное мерцание свечи, роль которой играет хорошенькое личико. Да, она не раз наблюдала подобные несчастья, а потому, проходя мимо Бриггса, с трудом удержалась, чтобы по-матерински не погладить русую голову. Бедный мальчик!

Докурив сигарету, Кэролайн тоже поднялась и ушла в дом, не понимая, почему должна оставаться здесь лишь для того, чтобы мистер Бриггс смог осуществить болезненное желание бесконечно на нее таращиться. Хотелось бы остаться в саду, пройти в свой любимый уголок за кустом волчьих ягод, полюбоваться закатом, посмотреть, как внизу, в деревне, один за другим в окнах загораются огни, вдохнуть сладкую влагу вечернего воздуха. Но если исполнить свое желание, мистер Бриггс непременно увяжется следом.

Давно знакомая тирания возобновилась. Свободе и покою, видимо, пришел конец, потому что неизвестно, действительно ли завтра он уедет. Не исключено, что в случае появления Кейт Ламли джентльмен освободит комнату, но переселится в деревенскую гостиницу и будет каждый день приходить в замок. Да, какая уж тут свобода! А она так неудачно создана, что даже не сможет поставить на место хмурым взглядом! Никто и никогда не в состоянии понять, что она сердится.

Кэролайн так любила ранний вечер, что не на шутку разгневалась и обиделась на мистера Бриггса за то, что из-за него не может пойти в свой уютный уголок. Повернувшись к нему спиной, без единого слова она направилась к дому, однако, распознав намерение, он вскочил, схватил вовсе не мешавшие ей стулья, ногой отбросил стоявшую в стороне скамеечку для ног, поспешил к открытой двери, чтобы распахнуть еще шире, вошел в дом следом и продолжил путь по холлу рядом с воплощенной мечтой.

Что оставалось делать бедной леди Кэролайн Дестер? Холл, как и весь замок, принадлежал мистеру Бриггсу. Следовательно, запретить ему ходить где пожелает она не могла.

– Надеюсь, вам здесь удобно. Иначе живьем сдеру с них шкуру, – заговорил хозяин, не отрывая взгляда от спутницы, отчего неуклюже наткнулся на ряд предметов, которые в ином случае миновал бы вполне успешно: на угол книжного шкафа, на старинный резной буфет и на стол с цветами в вазе, откуда при столкновении выплеснулась вода.

Голос дрожал. Что оставалось делать леди Кэролайн? Конечно, можно было запереться в своей комнате, сказаться больной, не выйти к обеду… О господи! Ну куда деваться от этой мужской навязчивости…

– Мне очень удобно, – ответила она раздраженно.

– Если бы я только мог предположить, что приедете вы… – опять заговорил Томас Бриггс.

– Замок чудесен, сады восхитительны, – перебила его Кэролайн, стараясь, чтобы голос звучал холодно, безучастно и даже неприступно, однако на успех не надеялась.

Когда они проходили мимо приоткрытой двери кухни, находившейся на первом этаже, слуги провожали их понимающими взглядами, словно хотели сказать: «Ага!» или «Ого!» – признавая будто бы свершившийся факт, надеясь на продолжение, а также полностью понимая и одобряя.

– Идете наверх? – осведомился Бриггс, когда спутница на миг остановилась возле лестницы.

– Да.

– А в какой гостиной обычно отдыхаете: в главной или в маленькой желтой?

– Предпочитаю в своей комнате.

Так, отлично: теперь он не сможет подняться вместе с ней, а будет вынужден ждать, когда она снова спустится.

Томас Бриггс жаждал спросить, какую именно из комнат богиня называет своей, чтобы представить, как она там расположилась, мечтал услышать, что это его комната, чтобы потом наслаждаться ее чудесным духом, но не осмеливался. Все это можно выяснить позже, у кого-нибудь из прислуги – да у той же всезнающей Франчески.

– Значит, мы не увидимся до самого обеда?

– Стало быть, до восьми, – уклончиво ответила Кэролайн и пошла вверх по лестнице.

Он неподвижно смотрел ей вслед.

Вот она поравнялась с Мадонной – с портретом Роуз Арбутнот, – и еще недавно казавшийся таким восхитительным темноглазый образ мгновенно побледнел и утратил символический смысл.

Леди Кэролайн миновала изгиб лестницы. Закатное солнце заглянуло в западное окно и осветило ее лицо во всей неповторимой красе.

Она исчезла. Солнце тоже скрылось, и пустая лестница погрузилась в полумрак.

Томас Бриггс дождался, когда в коридоре второго этажа стихнут шаги, по звуку закрывшейся двери попытался понять, в какую именно комнату вошла леди Кэролайн, а потом развернулся, прошел обратно через холл и опять оказался в верхнем саду.

Кэролайн увидела его из окна, потом заметила Роуз и Лотти, которые сидели в конце парапета, где хотела бы сидеть сама. Вот к ним подошел мистер Уилкинс, захватил мистера Бриггса в плен и принялся что-то рассказывать – должно быть, историю растущего посреди сада олеандра.

Бриггс слушал с терпением, которое Лапочка сочла похвальным, особенно если учесть, что олеандр принадлежал ему, а история повествовала о его отце. О чем именно разглагольствовал мистер Уилкинс, наглядно поясняли жесты. Вскоре после приезда эту историю рассказал Кэролайн Доменико. Он же поделился сюжетом с миссис Фишер, а та вовлекла в круг посвященных мистера Уилкинса. Миссис Фишер высоко ценила местную легенду и часто ее вспоминала. Речь шла о трости вишневого дерева. Однажды отец мистера Бриггса воткнул трость в землю посреди сада и сказал отцу Доменико, который в то время работал садовником: «Здесь у нас будет расти олеандр».

Бриггс-старший оставил трость в земле в память об отце Доменико, а вскоре – никто не помнит, когда именно произошло знаменательное событие, – трость дала поросль и оказалась вовсе не вишней, а самым настоящим олеандром!

Мистер Бриггс стоял и терпеливо слушал историю, которую наверняка знал с раннего детства. Возможно, впрочем, что в это время он думал о своем. Кэролайн не сомневалась, что так оно и было. До чего же прискорбно, необыкновенно прискорбно стремление лишить кого-то свободы, захватить и присвоить его личное пространство! Если бы только все вокруг умели стоять на собственных ногах! Почему мистер Бриггс не похож на Лотти, которая никогда ничего не хочет и не требует, а остается самодостаточной личностью и уважает независимость окружающих? С Лотти всегда очень хорошо. Ощущение свободы в компании подруги не исчезает.

Мистер Бриггс вовсе не был плохим: Кэролайн подумала, что он даже мог бы ей понравиться, – если бы не его излишний энтузиазм вплоть до навязчивости.

Нежной душой овладела меланхолия. Вместо того чтобы наслаждаться прохладой сада, пришлось сидеть в душной, нагретой предвечерним солнцем спальне. И все из-за мистера Бриггса.

«Эта мужская тирания невыносима!» – подумала леди Кэролайн и вскочила. Нет, невозможно! Она все равно вырвется на волю! Пока поистине незаменимый мистер Уилкинс удерживает мистера Бриггса своими историями, она быстро спустится по лестнице, выбежит из дома через главный вход и скроется за поворотом тенистой извилистой дорожки. Никто ее там не найдет, никому и в голову не придет там искать.

Она схватила шаль, так как собиралась задержаться надолго и, возможно, даже пропустить обед. Из-за несносного мистера Бриггса придется поголодать. Снова взглянув в окно, она убедилась, что путь свободен, выскользнула из дома, скрылась под раскидистыми деревьями извилистой тропы и с удовольствием устроилась на одной из расставленных для отдыха утомившихся путников скамеек.

Ах, до чего же хорошо, подумала Кэролайн и с облегчением вздохнула. Как прохладно! Какой ароматный воздух! Сквозь прямые стволы сосен просвечивала неподвижная гладь небольшого залива. На другой стороне светились окна домов. Вокруг, в зеленых сумерках, выглядывали из травы розовые гладиолусы и веселые компании белых маргариток.

Как же здесь спокойно! В полной тишине все замерло: не шевелились ни листья, ни стебли. Лишь издалека, с холмов, изредка доносился собачий лай, да еще, когда внизу, на деревенской площади, открывалась дверь ресторана, внезапно вырывался гул голосов, но как только дверь закрывалась, снова смолкал.

Она глубоко, блаженно вздохнула. Ах, до чего же…

Вздох прервался, не завершившись. Что это?

Кэролайн быстро наклонилась и прислушалась. Шаги. На извилистой тропе. Наверняка Бриггс. Ищет ее.

Может, просто сбежать?

Нет, шаги не спускались, а поднимались. Кто-то шел снизу, из деревни. Вероятно, Анжело с продуктами.

Кэролайн вроде бы успокоилась, но прислушавшись, поняла, что шаги не соответствовали быстрой, молодой поступи юноши. Кто-то, явно не привыкший к подъемам, шел медленно, тяжело и часто останавливался.

Мысль вернуться в дом даже не пришла в голову. В жизни она не боялась ничего, кроме любви. Даже банда убийц не напугала бы дочь Дройтвичей, если бы не превратилась в толпу поклонников.

В следующее мгновение шаги преодолели поворот и замерли.

Восстанавливает дыхание, не оборачиваясь, подумала Лапочка.

Поскольку путник – а по звуку шагов уже стало ясно, что идет мужчина, – не двигался, она обернулась и с изумлением увидела того, с кем в последнее время часто встречалась в Лондоне: знаменитого автора модных и забавных биографий куртизанок – мистера Фердинанда Арундела.

Кэролайн застыла в изумлении. Сам факт преследования уже почти не удивил, но вот как Арундел узнал, где она спряталась? Мать торжественно пообещала ей никому не говорить ни слова.

– Вы? – пролепетала леди Кэролайн, чувствуя себя преданной. – Здесь?

Он подошел и снял шляпу. Лоб его взмок от непривычно крутого подъема, глаза смотрели виновато, как у нашкодившего, но преданного пса.

– Прошу великодушно простить, – заговорил он наконец. – Леди Дройтвич сообщила, где вы отдыхаете. А поскольку по пути в Рим я проезжал мимо, вот и решил заглянуть и узнать, как у вас дела.

– Но… разве мама не предупредила, что мне нужен полный покой? Такой вот курс лечения.

– Да, сказала, поэтому я и не появился утром: предположил, что весь день проспите, а к вечеру проснетесь и захотите поесть.

– Но…

– Знаю: мне нет оправдания. Просто очень хотелось вас увидеть, вот и не смог противостоять желанию.

«Вот оно, печальное следствие привычки матери приглашать к ленчу модных писателей и моей неспособности проявлять истинное отношение к людям», – с горечью подумала леди Кэролайн.

С Фердинандом Арунделом она всегда держалась любезно, даже испытывала к нему нечто вроде симпатии – точнее, не испытывала антипатии. Он казался ей веселым, общительным, простым и смотрел всегда такими добрыми собачьими глазами. К тому же, хоть явно ею и восхищался, в Лондоне он никогда не посягал на ее свободу. Арундел был безвредным, симпатичным, весьма милым собеседником, умел скрасить скучный ленч остроумными репликами. И вдруг оказалось, что, как и все остальные, он тоже готов претендовать на ее свободу. Подумать только! Осмелился явиться даже сюда! Никому другому в голову не пришло приехать. Скорее всего, мать дала именно ему адрес, потому что сочла абсолютно безопасным и подумала, что он сможет чем-нибудь помочь: например, сопроводить в Лондон.

Единственное, что утешало: обходительный Арундел не мог доставить такое же количество неприятностей, как молодой активный мужчина вроде Бриггса. Влюбленный мистер Бриггс, потеряв голову, способен на безумства, на глупости. Можно представить, как он лезет по веревочной лестнице или всю ночь поет под окном серенады – иными словами, совершает неразумные и даже постыдные деяния. А мистер Арундел не обладает необходимыми для подобного безрассудства физическими данными: слишком давно (ему не меньше сорока) и шикарно живет на свете, так что наверняка не умеет, да и ленится петь. А уж сколько вкусных сытных обедов мужчина успевает съесть к сорока годам! Ну а вместо физических нагрузок сидит и пишет бульварное чтиво, то естественным образом приобретает фигуру мистера Арундела, скорее пригодную для любезных бесед, чем для дерзких приключений.

Впав в меланхолию при виде Бриггса, сейчас, при виде Арундела, Кэролайн настроилась на философский лад. Он здесь, отправить его обратно без обеда невозможно, а значит, придется накормить и, следовательно, принять неизбежное, но преходящее зло, и продемонстрировать приличествующее случаю гостеприимство. К тому же рядом с Арунделом можно хотя бы временно укрыться от Бриггса. С писателем она по крайней мере знакома. Он сможет рассказать лондонские новости о ее матери и друзьях. За обедом такой разговор послужит надежным защитным барьером между ней и тем, другим. Только один обед, ничего страшного. Можно собраться с духом и потерпеть.

Таким образом, леди Кэролайн настроилась на проявление дружелюбия и объявила:

– Здесь кормят в восемь, так что оставайтесь, чтобы вас тоже накормили. Присядьте, отдохните и расскажите, как поживают родители.

– Неужели и правда здесь можно пообедать? – униженно переспросил Арундел, вытер лоб и присел рядом. – Вот в этой дорожной одежде?

Все складывается слишком хорошо, чтобы оказаться правдой: просто смотреть на нее, слушать волшебный голос – уже достойная награда за тяжелый путь и страх унижения.

– Конечно можно, – сочувственно подтвердила леди Кэролайн. – Полагаю, вы оставили пролетку в деревне, чтобы ночным поездом продолжить путь.

– Или переночую в Меццаго, в гостинице, и уеду завтра утром. Но что мы все обо мне… расскажите лучше о себе, – попросил он, глядя на обожаемый профиль. – Без вас Лондон ужасно пуст и скучен. Леди Дройтвич сказала, что вы отдыхаете здесь в совершенно незнакомой компании. Надеюсь, все к вам добры? Выглядите вы так, как будто… как будто лечение оказывает должное воздействие, то есть прекрасно.

– Да, мои компаньонки очень добры, – ответила леди Кэролайн. – А нашла я их по объявлению.

– По объявлению?

– Оказалось, это хороший способ обзавестись друзьями. Одна из соседок просто замечательная: я буквально полюбила ее.

– Правда? И кто же это?

– Когда всех увидите, сами поймете, кто именно. А сейчас лучше расскажите о родителях. Когда видели их в последний раз? Мы договорились без острой необходимости не писать друг другу. Хотелось провести месяц вдали от всего и всех.

– А я приехал и нарушил покой. Не могу выразить, как стыдно: и за нетактичный поступок, и за то, что не смог удержаться от посягательства на вашу свободу.

– О! Но я действительно очень рада вас видеть, – поспешила заверить его Кэролайн, и не покривила душой: Арундел выбрал для визита самый подходящий день, чтобы избавиться от влюбленного Бриггса. – Итак, как же поживает мама?

Глава 20

Кэролайн так хотела побольше узнать о родителях, что Арунделу пришлось придумывать увлекательные истории. Он был готов бесконечно говорить обо всем, что ее интересует, лишь бы видеть восхитительное лицо и слышать дивный голос, хотя мало что знал о Дройтвичах и их друзьях: встречались они только на крупных светских мероприятиях, куда допускают модных литераторов, да порой он выступал во время званых ленчей и обедов. Близким знакомством он похвастаться не мог, и для них неизменно оставался мистером Арунделом. Никто не звал его Фердинандом. А что касается сплетен, то до него доходили только те из них, что печатались в газетах или обсуждались в клубах. Но придумывать Арундел умел очень хорошо, а потому, исчерпав реальные факты и желая любым доступным способом удержать внимание благодарной слушательницы, начал импровизировать. Не составляло труда прилепить забавные поступки и речи, которые постоянно крутились в голове, к другим людям и выдать за их собственные. Обладая той особой любовью к родителям, которая возрастает вместе с расстоянием, Кэролайн жаждала новостей и с благодарным интересом принимала каждое известие.

Поначалу Арундел излагал обычные события: встретил леди Дройтвич здесь, увидел там. Выглядела, как всегда, превосходно, а говорила то-то и то-то, – но вскоре ее речи приобрели новое качество, а именно стали забавными.

– Мама действительно так сказала? – переспрашивала изумленная Кэролайн.

Арундел сочинял вдохновенно: подарил леди Дройтвич некоторые из своих недавних удачных идей, а также посвятил ей несколько очаровательных смешных поступков, которые вполне могли бы иметь место в жизни. К счастью, придумывать занимательные сюжеты для него не составляло труда.

Кэролайн слушала с округлившимися от удивления и дочерней гордости глазами. До чего же интересно! Подумать только! Милая, милая мамочка. Она и правда это сделала? Просто замечательно! И вот так сказала? Надо же было придумать! А как при этом выглядел Ллойд Джордж?

Леди Кэролайн смеялась и смеялась, мечтая как можно крепче обнять матушку. Время летело незаметно. Сгустились сумерки, а потом стало почти темно, но мистер Арундел по-прежнему продолжал развлекать ее рассказами. О грядущем обеде она вспомнила только без четверти восемь и воскликнула, вскочив:

– Ах, господи!

– Да, кажется, опаздываем, – сдержанно констатировал Арундел.

– Сейчас вернусь в дом и пришлю вам горничную. Придется бежать, иначе не успею переодеться.

С легкостью молодой стройной лани она унеслась вверх по крутой тропинке.

Арундел пошел следом, но поскольку предстать красным и вспотевшим перед отдыхающими не хотелось, пришлось подниматься медленно. Когда он почти добрался до дома, навстречу вышла Франческа, поприветствовала гостя, показала, где можно вымыть руки, и проводила в пустующую гостиную, чтобы синьор смог отдышаться возле пылающего камина.

Стараясь держаться как можно дальше от огня, Фердинанд Арундел спрятался в одной из глубоких оконных ниш и устремил взор на далекие огни Меццаго. Дверь гостиной оставалась открытой, а в доме царила обычная предобеденная тишина, когда все обитатели в своих комнатах переодеваются. Томас Бриггс нервно отвергал один негодный галстук за другим. Кэролайн торопливо облачалась в черное платье в смутной надежде, что так удастся спрятаться от мистера Бриггса. Миссис Фишер застегивала кружевную шаль брошью, подаренной Рёскином на свадьбу. Таким несложным способом дневное платье регулярно преображалось в вечернее. Украшение представляло собой две перламутровые лилии, связанные голубой эмалевой лентой с надписью золотыми буквами: «Esto perpetua»[18]. Мистер Уилкинс сидел на краешке своей кровати и расчесывал жене волосы – так далеко завел его апрель на третьей неделе совместной жизни в Сан-Сальваторе. В то же самое время, устроившись перед мужем на стуле, Лотти вставляла запонки в манжеты чистой рубашки, а полностью готовая к выходу Роуз сидела у окна и обдумывала прошедший день.

Она прекрасно понимала, что случилось с мистером Бриггсом. Даже если в голову закрались какие-то сомнения по этому поводу, Лотти успешно развеяла их откровенными комментариями, когда после чая подруги сидели на стене. Она выразила восторг относительно вспыхнувшей в замке новой любви, пусть даже неразделенной, и добавила, что, как только приедет муж Роуз, теперь, когда миссис Фишер наконец расклеилась (Роуз осудила выражение, но Лотти заверила, что это цитата из Китса), на свете не найдется более счастливого места, чем Сан-Сальваторе.

– Твой муж, – заверила Лотти, беспечно болтая ногами, – должен приехать совсем скоро: может, даже завтра вечером, если отправится в путь без промедления. Тогда состоится великолепный финал, и все мы вернемся по домам, полные новой энергии и жажды жизни. Не верю, что кто-нибудь из нас станет прежним. И даже ничуть не удивлюсь, если Кэролайн ответит на чувство Бриггса. Здесь воздух наполнен особыми флюидами. Хочешь не хочешь, а все равно в кого-нибудь влюбишься.

Роуз сидела у окна и размышляла. Оптимизм Лотти, конечно, вызывал сомнения, тем не менее достаточно посмотреть на мистера Уилкинса, а еще на миссис Фишер… Если бы только воздух Сан-Сальваторе благотворно подействовал на Фредерика! Между ленчем и чаем Роуз перестала думать о своем муже, но теперь, между чаем и обедом, мысли эти вернулись с удвоенной силой.

Короткая интерлюдия восхищения со стороны хозяина замка казалась забавной и трогательной, но, конечно, появление за чайным столом четвертой леди сразу положило конец наивному интересу. Роуз хорошо понимала свое место и точно так же, как все остальные, признавала уникальную, неповторимую прелесть леди Кэролайн. И все же до чего согревает душу такая простая радость, как мужское внимание! Сразу начинаешь чувствовать себя загадочной, цветущей, привлекательной и… молодой. Откуда-то появляются способности, о которых даже не подозреваешь. Роуз не сомневалась, что на короткое время межу ленчем и чаем внезапно стала разговорчивой, остроумной и хорошенькой. Да, очень хорошенькой. Глаза мистера Бриггса отражали внешность лучше любого зеркала. Подобно оцепеневшей мухе в холодной комнате, где затопили камин, она вдруг встрепенулась и зажужжала. Да и сейчас еще, при воспоминании, продолжала тихо жужжать. Как приятно обрести поклонника, пусть и ненадолго! Каким-то странным образом они помогают вернуться к жизни.

Хотя история закончилась, едва начавшись, Роуз по-прежнему сохраняла вдохновение и оптимизм. Так, наверное, чувствовала себя Лотти, а сама она испытывала нечто подобное в юности. К обеду миссис Арбутнот оделась старательнее обычного, хотя и знала, что мистер Бриггс больше не взглянет в ее сторону. И все же приятно было увидеть, какой хорошенькой можно стать, если приложить немного усилий. Для полноты образа Роуз даже закрепила в волосах, чуть выше уха, красную камелию, посмотрела в зеркало на греховно красивый, подчеркивающий цвет губ цветок, улыбнулась собственному отражению и со вздохом вернула камелию в вазу, откуда и взяла. Нельзя опускаться до глупости. Скоро она вернется в Хемпстед, и как там, среди бедных будет выглядеть камелия над ухом?

В одном Роуз не сомневалась: вернувшись домой, первым делом выяснит отношения с Фредериком, не откладывая разговор ни на завтра, ни на послезавтра; если, конечно, он сам не приедет в Сан-Сальваторе. Надо было сделать это давным-давно, но постоянно мешала болезненно острая любовь. А еще останавливал страх перед новыми сердечными ранами. Бедное разбитое сердце! Но теперь пусть будет что будет: она все равно вызовет его на откровенный разговор. Не то чтобы Фредерик обижал ее намеренно: скорее даже не догадывался, что его бестактные высказывания обидны для нее. Для писателя он обладал слишком бедным воображением. В любом случае, заключила Роуз, вставая из-за туалетного столика, дальше так продолжаться не может. Она выяснит правду. Хватит жить врозь, хватит терпеть ледяное одиночество. Разве ей не дано право на счастье? С какой стати, скажите на милость (энергичное выражение соответствовало воинственному настрою), ей не позволено любить, не суждено быть любимой?

Роуз взглянула на часы: до обеда еще целых десять минут – и, устав сидеть в комнате, решила прогуляться по присвоенной миссис Фишер крепостной стене, которая в это время обычно пустовала, и посмотреть, как из моря поднимается луна.

С таким намерением Роуз вышла в холл второго этажа и обратила внимание на пробивавшиеся в приоткрытую дверь гостиной отблески пылавшего камина.

Как весело горел огонь! Тепло преобразило комнату. Темное, неприветливое днем пространство внезапно изменилось точно так же, как сама она изменилась от тепла… Нет-нет, нельзя быть глупой, надо думать о бедных: такие мысли тотчас возвращают на землю и отрезвляют.

Роуз заглянула в гостиную. Камин, цветы, за глубокими бойницами окон висит синий занавес темного неба. Как красиво! Поистине замок Сан-Сальваторе великолепен! А на столе благоухает пышный букет сирени. Так и хочется к нему наклониться…

Однако до сирени Роуз не дошла: сделав всего шаг к столу, застыла на месте, потому что в дальнем конце комнаты, в нише окна, кто-то стоял и смотрел на улицу. Присмотревшись, она поняла, что этот кто-то не кто иной, как ее муж, Фредерик Арбутнот.

Кровь мгновенно хлынула к сердцу, и от внезапного перенапряжения оно пропустило несколько ударов. Фредерик не услышал, как она вошла, не обернулся. А она стояла неподвижно и молча смотрела. Чудо свершилось: он приехал. Значит, она ему нужна, раз он сразу отправился в путь, значит, тоже думал, тосковал…

Сердце забилось с бешеной скоростью: того и гляди выскочит из груди. Фредерик ее любит. Да, любит, иначе не приехал бы сюда. Что-то – возможно, ее отсутствие – заставило его подумать, оценить… и теперь взаимопонимание, которого она твердо решила добиться, окажется совсем легким. Совсем, совсем легким…

Мысли споткнулись. Сознание остановилось. Роуз не могла думать, а просто стояла и смотрела. Даже не знала, как это произошло. Какое-то чудо. Господь творит чудеса. Господь сотворил и это чудо. Господь может… может… может…

Сознание едва заметно шевельнулось, и она попыталась произнести: «Фредерик», но не смогла. Или звук получился таким тихим, что треск огня его заглушил.

Надо подойти ближе. Роуз сделала несколько шагов, осторожных, робких. Он не обернулся. Не услышал.

Она подкрадывалась все ближе, а огонь потрескивал, и он ничего не слышал.

Не в силах дышать, она на миг остановилась. Страшно. Что, если… что, если он… но он же приехал!

Роуз сделала еще несколько шагов и опять замерла, а сердце билось так громко, что, казалось, могло выдать. Разве он не чувствует… разве не знает…

– Фредерик, – наконец прошептала она с трудом, задыхаясь от бешеного стука сердца.

Он резко обернулся, окинул ее пустым, бессмысленным взглядом и в изумлении воскликнул:

– Роуз!

Однако она не заметила пустоты, обняла, прижалась к нему щекой и прошептала на ухо:

– Знала, что приедешь. В глубине души всегда, всегда знала, что приедешь…

Глава 21

Фредерик Арбутнот не относился к тем, кто кого-то обижает, если можно не обижать. К тому же сейчас он испытал настоящее потрясение. Из всех существующих на земле мест его жена не только оказалась именно здесь, но обняла так, как не обнимала уже много лет, и забормотала невнятные, но ласковые, полные страстной любви слова. Если она рада его приезду, значит, ждала. Как ни странно, во всей запутанной ситуации только это обстоятельство казалось очевидным, а еще мягкость ее щеки и знакомый, но давно забытый сладкий запах.

Да, Фредерик действительно испытал потрясение, однако обнял жену в ответ, а обняв, поцеловал. И уже скоро целовал почти так же пылко, как она целовала его, а потом и вовсе страстно – так, словно никогда не отдалялся.

Оказалось, что можно целоваться даже потрясенным. Процесс воспринимался на удивление органично. Словно ему снова стало тридцать лет, а не сорок, а Роуз превратилась в двадцатилетнюю, в ту Роуз, которую обожал всем сердцем, прежде чем она начала взвешивать его успех на весах собственного понимания того, что в жизни правильно, а что ложно, и баланс обернулся против него. Сама же Роуз превратилась в чужую, странную, каменную, холодную и унылую миссис Арбутнот. В то время он так и не смог до нее достучаться: жена не хотела и не могла ничего понимать, все измеряла с точки зрения всевидящего ока Бога. А в глазах Господа Фредерик творил грех. Ее несчастное личико – строгие принципы не приносили счастья, – искаженное непомерным усилием терпения, в конце концов, стало невыносимым. Чтобы его не видеть, приходилось как можно реже бывать дома. Ей нельзя было родиться дочерью узколобого дьявола – пастора «низкой церкви», – не хватало душевных сил противостоять безжалостному отцовскому воспитанию.

Что произошло, почему жена оказалась здесь и снова превратилась в его Роуз, Фредерик не понимал, а пока не понимал, мог ее целовать – точнее, никак не мог остановиться. Теперь уже он сам начал бормотать невнятные, жаркие слова любви. А ее волосы пахли так же сладко и щекотали так же волнующе, как в былые счастливые дни.

Прижимая жену к сердцу, чувствуя на шее нежные руки, Фредерик постепенно проникся восхитительным, давно забытым ощущением. Поначалу он не смог его определить, но потом понял, что мягкое тепло – не что иное, как защищенность. Да, спокойствие и защищенность. Можно не стесняться собственной фигуры, не шутить над собой, чтобы предвосхитить иронию со стороны окружающих и сделать вид, что нисколько не переживаешь из-за внешнего вида. Можно не стыдиться одышки во время прогулки по холмам и не терзать себя мыслями, каким предстаешь в глазах красивых молодых женщин: стареющим, малопривлекательным и нелепым из-за неспособности отказаться от поклонения и ухаживания. Роуз видит тебя таким, каким хочет видеть. Рядом с ней ты в полной безопасности. Остаешься все тем же любимым молодым мужем. Она никогда не заметит унизительных, постыдных изменений, которые со временем будут умножаться и накапливаться.

Чем дольше Фредерик обнимал и целовал жену, тем глубже в забытье погружалось все остальное. Как мог он, например, думать о леди Кэролайн – лишь одном из поворотов в нынешнем лабиринте, – когда судьба чудесным образом вернула ему милую, ласковую жену, которая шепчет на ухо, как любит его и как скучала все это время? На один лишь краткий миг, ибо даже в моменты любви порой мелькают обрывки ясных мыслей, Фредерик признал огромное превосходство близкой, осязаемой женщины над прекрасным, но далеким идеальным образом. Этим выводом ограничилось воспоминание о Лапочке и не продвинулось ни на шаг. Леди Кэролайн Дестер улетучилась подобно мимолетному утреннему сну.

– Когда ты выехал? – прошептала Роуз, щекоча губами ухо, не в силах отпустить мужа даже для того, чтобы поговорить.

– Вчера утром, – пробормотал в ответ Фредерик, еще крепче прижимая ее к груди.

– О! Значит, немедленно, – заключила Роуз.

Фраза прозвучала таинственно, однако Фредерик подтвердил:

– Да, немедленно.

Он поцеловал ее в шею, а Роуз проговорила, от избытка счастья не в силах открыть глаза:

– Как быстро дошло мое письмо!

– Действительно, – отозвался Фредерик, тоже не в силах держать глаза открытыми.

Значит, существовало какое-то письмо. Скоро все станет ясно, а пока, после долгих лет отчуждения, сжимать Роуз в объятиях оказалось так удивительно и чудесно, что вовсе не хотелось пытаться что-то понять. О, все эти годы он прожил счастливо просто потому, что не умел чувствовать себя несчастным. Жизнь дарила столько интересов, столько друзей, столько успеха и финансового благополучия, столько женщин, готовых помочь забыть изменившуюся, окаменевшую, жалкую жену! А жена уходила все дальше и дальше, отказывалась тратить его деньги, ненавидела его книги и всякий раз, когда он пытался поговорить, с терпеливым упрямством спрашивала, как выглядят его сочинения и полученные за них гонорары во всевидящих глазах Господа.

«Никто не должен писать книг, неугодных Богу. Таков принцип, Фредерик», – заявила однажды Роуз. Он истерично, неистово расхохотался и бросился вон из дома, чтобы не видеть торжественного личика, жалкого торжественного личика…

И вот сейчас он опять держал в объятиях свою юную супругу – лучшую часть жизни, полную надежд и счастливых ожиданий. Как они вместе мечтали, он и она, прежде чем открылась золотая жила мемуаров! Как строили планы, смеялись и любили, жили в самом сердце поэзии. После счастливых дней наступали долгие дивные ночи, когда она засыпала и просыпалась на его груди. И вот сейчас от ее прикосновений, от ощущения ее лица прошлое удивительным образом вернулось. Роуз сумела подарить ему молодость.

– Любимая, любимая, – прошептал очарованный воспоминаниями Фредерик, сжимая жену в объятиях.

– Возлюбленный муж, – выдохнула она в ответ, испытывая блаженство… высокое блаженство…

В надежде застать леди Кэролайн Бриггс вошел в гостиную за несколько минут до призыва гонга и испытал колоссальное изумление. Он-то считал Роуз Арбутнот вдовой, а потому несказанно удивился неожиданно открывшейся картине.

– Черт подери! – пробормотал Бриггс вполне внятно и отчетливо, поскольку сцена в оконной нише потрясла до такой степени, что на короткое время он даже освободился от собственной безысходной сосредоточенности, но потом все же, густо покраснев, в полный голос произнес: – О, прошу прощения.

Если бы он не извинился, то просто остался бы незамеченным, но поскольку это произошло, Роуз обернулась, но посмотрела на застывшего в нерешительности мужчину так, как будто пыталась вспомнить, кто это. Фредерик тоже на него посмотрел, но не сразу увидел.

Оба ничуть не смутились и даже не удивились, подумал Бриггс. Но братом ее незнакомец не может быть: от братских объятий лицо женщины не приобретает особого выражения счастливой отрешенности. Крайне неловко: неприятно видеть, что Мадонна способна до такой степени забыться.

– Это один из твоих друзей? – наконец выговорил Фредерик, поскольку Роуз не спешила представить смущенно застывшего возле двери молодого человека, а продолжала смотреть на него в состоянии полной отрешенности.

– Это мистер Бриггс, – произнесла Роуз, наконец-то осознав, что перед ними владелец замка, и добавила: – А это мой муж.

Пожимая гостю руку, Томас Бриггс успел подумать: как странно, что у вдовы есть муж, – но в этот момент прозвучал гонг. Сию минуту должна была появиться леди Кэролайн, и он совсем перестал думать, превратившись в существо с устремленными на дверь глазами.

И вот через эту дверь в гостиную проследовала, как показалось Бриггсу, бесконечная процессия. Первой появилась миссис Фишер в кружевной шали со свадебной брошью и при виде «милого мальчика» сразу расплылась в улыбке, однако, заметив постороннего джентльмена, опять превратилась в глыбу льда. Затем вошел мистер Уилкинс, одетый и причесанный как на светский прием. За ним, что-то поспешно завязывая на ходу, прибежала миссис Уилкинс. И больше никого.

Леди Кэролайн не пришла. Где же она? Слышала ли гонг? Может, нужно ударить еще раз? А вдруг она вообще не выйдет к обеду?

Томас Бриггс похолодел.

– Представь меня, – тронув жену за локоть, попросил Фредерик.

– Мой муж, – с лучезарным выражением лица проговорила Роуз, обращаясь к миссис Фишер.

Должно быть, это последний из мужей; конечно, если леди Кэролайн не вытащит из рукава очередного, подумала та, однако приняла новичка милостиво, поскольку он определенно выглядел как муж, а не как один из тех скандальных персонажей, что ездят по заграницам, притворяясь мужьями, но вовсе таковыми не являясь. Любезно высказав предположение, что он прибыл, чтобы сопроводить жену домой, она добавила, что теперь наконец замок укомплектован.

– Итак, – заметила миссис Фишер, улыбнувшись хозяину, – теперь-то ваши расходы полностью окупятся.

Смутно осознав, что с ним пытаются заигрывать, Томас Бриггс механически улыбнулся, однако не услышал ни единого слова и даже не взглянул в сторону миссис Фишер. Не только его взор сосредоточился на двери, но и все существо устремилось туда же.

Представленный в свою очередь, мистер Уилкинс проявил высшее гостеприимство и сердечно произнес:

– Итак, сэр, вот и мы, вот и мы.

Арбутнот, пожимая ему руку, не мог распознать многозначительности в словах и взглядах. Мистер Уилкинс же смотрел так, как должен смотреть мужчина: прямо в глаза, – и стараясь внушить новому знакомому, что перед ним надежный, непоколебимый, верный друг и настоящий помощник в любом затруднении. В то же время он, разумеется, заметил, что миссис Арбутнот выглядит весьма взволнованной. Прежде он ни разу не видел ее в подобном состоянии и подумал, что его услуги вскоре окажутся востребованными.

Как и следовало ожидать, Лотти приветствовала Фредерика крайне экспансивно, даже подала для пожатия сразу две руки, а потом со смехом заметила, обращаясь к Роуз:

– Ну вот, что я тебе говорила?

– И что же вы ей говорили? – уточнил Фредерик, чтобы хоть что-нибудь произнести. Судя по всему, его приезд предвидели почти все обитатели замка, и это смущало.

Рыжеволосая любезная молодая особа на вопрос не ответила, однако почему-то очень обрадовалась его появлению. Интересно почему?

– Какое замечательное место, – смущенно заметил Фредерик, проговорив первое, что пришло в голову.

– Это средоточие любви, – серьезно ответила рыжеволосая молодая особа, и он смутился еще больше, а при следующем замечании и вовсе испытал шок:

– Не станем ждать. Леди Кэролайн постоянно опаздывает.

В столовую Фредерик вошел словно во сне. Ведь он приехал сюда, чтобы увидеть леди Кэролайн, а уже признался ей в предосудительной слабости характера. В остром припадке идиотизма даже подчеркнул, что не смог не приехать: правдивое, но абсолютно неуместное дополнение! Она не знала, что он женат, и думала, что его зовут Фердинанд Арундел. Все в Лондоне считали это имя настоящим. Он так давно им пользовался, так много писал под этим псевдонимом, что почти сроднился с новой сущностью и поверил сам. Но вскоре после того, как она оставила его в саду – на той самой скамье, где он заявил, что не смог не приехать, – Фредерик встретил свою Роуз, заключил в страстные объятия, получил столь же страстный ответ и окончательно забыл о существовании леди Кэролайн. Поэтому было бы просто замечательно, если бы опоздание означало, что она устала или закапризничала и вообще не выйдет к обеду. Тогда можно было бы… нет, нельзя. При мысли о подобной трусости и без того полнокровный и оттого краснолицый Фредерик покраснел еще гуще, чем обычно. Нет, нельзя сразу после обеда улизнуть, сесть на ночной поезд и уехать в Рим. То есть, конечно, если Роуз не согласится поехать вместе с ним. Но даже в этом случае бегство будет постыдным. Нет, невозможно.

В столовой миссис Фишер решительно заняла место во главе стола. Дом что, принадлежит ей? – спросил себя Фредерик. Он не знал, ничего не знал. В пику миссис Фишер Роуз в первый же день расположилась в противоположном торце стола, поскольку трудно было определить, где здесь верхний конец, а где нижний, и сейчас посадила мужа рядом с собой. Ах, если бы удалось остаться наедине с Роуз еще хотя бы на пять минут, чтобы спросить…

Но, скорее всего, он ни о чем бы не спросил, а просто целовал ее и целовал.

Фредерик осмотрелся. Рыжеволосая молодая особа приказала растерянному джентльмену, которого все звали мистером Бриггсом, сесть возле миссис Фишер. Значит, дом принадлежит ей, а не пожилой леди? Фредерик не знал. Ничего не знал. Сама же рыжеволосая молодая особа заняла место с другой стороны от Роуз, напротив него и рядом с общительным джентльменом, который произнес «вот и мы», когда и так было ясно, что эти самые «мы» уже здесь.

Между Фредериком и Бриггсом оставался пустой стул, предназначенный для задержавшейся гостьи. Леди Кэролайн знала о существовании Роуз в жизни Фредерика-Фердинанда ничуть не больше, чем Роуз знала о существовании в жизни мужа леди Кэролайн. Что подумает каждая из них? Он не знал. Ничего не знал. Нет, все-таки кое-что знал: жена неожиданно, чудесно, необъяснимо и божественно оживила его чувства. И больше не знал ничего. Сложилась ситуация, совладать с которой было невозможно. Пусть все идет как идет. А ему остается одно: покорно плыть по течению.

Фредерик молча ел суп, а тем временем большие серые глаза сидевшей напротив рыжеволосой молодой особы сосредоточились на нем с острой проницательностью. Очень умные привлекательные глаза, не только выражавшие стремление понять, но и сообщавшие об искренней доброжелательности. Возможно, она считала, что ему следует поддерживать беседу. Но если знала все, то вряд ли могла так думать. Бриггс тоже молчал и выглядел едва ли не отсутствующим, что было весьма странно. И Роуз тоже молчала, хотя ее молчание казалось вполне естественным: она никогда не отличалась разговорчивостью. Лицо хранило прелестное выражение. Останется ли оно таким же после прихода леди Кэролайн? Фредерик не знал. Он ничего не знал.

К счастью, общительный джентльмен слева от миссис Фишер говорил за всех. Вот кому следовало бы стать пастором. Кафедры созданы как раз для таких голосов, как у него. Не прошло бы и полгода, как говорун получил бы сан епископа. Сейчас он объяснял ерзавшему на стуле Бриггсу – кстати, почему? – что тому необходимо уехать в Рим на одном поезде с Арбутнотом. А когда Бриггс все так же молча выразил несогласие, принялся доказывать собственную правоту длинными, но понятными предложениями. И доказал.

– Кто этот человек с голосом? – шепотом обратился Фредерик к Роуз, а рыжеволосая молодая особа напротив, обладавшая, как выяснилось, слухом дикого зверя, ответила:

– Это мой муж.

– В таком случае по всем правилам, – совладав с собой, любезно заметил Фредерик, – вы не должны сидеть рядом с ним.

– Но я так хочу: мне нравится сидеть рядом с ним, потому что до приезда сюда этого не было.

Не зная, как реагировать на заявление, Фредерик ограничился нейтральной улыбкой.

– Чудо этого места заключается в том, что оно учит понимать, – кивнув, пояснила бойкая визави. – Даже не представляете, как много всего поймете, прежде чем уедете отсюда.

– Искренне надеюсь, – ничуть не покривив душой, заверил ее Фредерик.

Тарелки из-под супа убрали и подали рыбу. Сидевший по другую сторону от пустого стула Бриггс проявил еще большее беспокойство. Что с ним? Может быть, не любит рыбу?

Фредерик спросил себя, как бы заерзал джентльмен, оказавшись в его положении. Сам он то и дело вытирал усы и упорно смотрел в тарелку, но иным способом смятения не выдавал.

Даже не поднимая глаз, Фредерик чувствовал на себе сверлящий, словно прожектор, взгляд сидевшей напротив рыжеволосой молодой особы. Он знал, что Роуз тоже смотрит, но совсем по-другому: мирно, согласно, словно благословляя. Сможет ли она так же смотреть после прихода леди Кэролайн? Фредерик не знал… ничего не знал.

И вдруг Бриггс вскочил. Что это с ним? Ах да, понятно: она пришла.

Фредерик снова вытер усы и тоже встал. Все, попался. Нелепая, фантастическая ситуация. Что бы ни произошло, остается только плыть по течению и выглядеть в глазах леди Кэролайн ослом, причем не только старым, но и лживым. Не только ослом, но и змеей, поскольку она сразу вспомнит, что в саду – наверняка дрожащим голосом – дурак и осел признался, что приехал, чтобы ее увидеть, потому что не смог не приехать. А уж как он будет выглядеть в глазах Роуз, когда леди Кэролайн представит в качестве своего друга Фердинанда Арундела, которого пригласила к обеду, одному Богу известно.

Только плохо он знал Лапочку.

Эта элегантная и прекрасно владевшая любой ситуацией аристократка изящно опустилась на приготовленный Бриггсом стул и невозмутимо выслушала реплику Лотти, прозвучавшую, когда никто еще не успел произнести ни слова:

– Только представь, Кэролайн, как быстро приехал муж Роуз!

А потом без малейшей тени удивления на прелестном личике повернулась к Фредерику-Фердинанду, элегантно подала руку, улыбнулась подобно молодому ангелу и произнесла:

– Ну надо же: а я в первый же ваш вечер опоздала к обеду.

Дочь Дройтвичей…

Глава 22

Тем вечером взошла полная луна. Сад превратился в усыпанный белыми цветами заколдованный мир. Лилии, волчьи ягоды, апельсиновые деревца, белые левкои, белые гвоздики, белые розы – все эти растения сияли словно днем, – зато цветы с иной окраской существовали исключительно в виде ароматов.

После обеда три молодые женщины сидели на каменном парапете в дальнем конце верхнего сада – Роуз немного в стороне от двух других – и любовались огромной луной, медленно двигавшейся над тем уголком побережья, где примерно сто лет назад Шелли провел последние месяцы жизни. Море трепетало и переливалось в серебряном свете. Звезды вздрагивали и загадочно подмигивали. Горы представали туманными синими очертаниями, кое-где расцвеченными исходившими из немногочисленных домов редкими группами огней. В саду, в лишенном малейшего дуновения воздухе, растения замерли в сказочной неподвижности. Сквозь стеклянные двери столовая, где в окружении свечей стояли яркие цветы – сегодня это были настурции и бархатцы, – сияла подобно волшебной разноцветной пещере. Из неподвижного серебристо-белого безмолвия сада три мужские фигуры с сигарами в руках казались удивительно одухотворенными.

Миссис Фишер удалилась в гостиную, поближе к камину. Кэролайн и Лотти сидели, обратив лица к небу, а говорили очень мало и только шепотом. Роуз молчала. Тоже подняв лицо к небу, она любовалась причудливой зонтичной сосной, силуэт которой фантастически выделялся на фоне звезд. Взгляд Кэролайн то и дело останавливался на Роуз, как и взгляд Лотти, и было отчего: та выглядела прелестно. В этот момент где угодно, среди всех красавиц мира, она осталась бы прелестной. Сегодня вечером никто не смог бы ее затмить, никто не осмелился бы затуманить счастливое сияние.

Лотти склонилась к уху Кэролайн и прошептала:

– Вот что делает любовь.

Та промолчала.

– Это же величайшая удача – вновь обрести любовь, – прошептала Лотти после паузы, пока подруги смотрели на одухотворенное лицо Роуз. – Может, знаешь что-то еще, способное творить такие же чудеса?

Кэролайн не знала, а если даже смогла бы вспомнить, то зачем затевать спор в такую волшебную ночь, которая создана для…

Она не позволила себе закончить мысль. Опять любовь. Любовь повсюду. От чувств некуда деться. Она приехала сюда, чтобы спрятаться от любви, а оказалась в окружении людей, переживающих ее различные стадии. Даже миссис Фишер выглядела овеянной одним из многочисленных перьев любовного крыла и за обедом вела себя совсем не так, как обычно, потому что мистер Бриггс плохо ел: переживала, то и дело обращалась к нему прямо-таки с материнской заботой.

Кэролайн взглянула на застывшую среди звезд сосну: красота заставляла любить, а любовь дарила красоту – и поплотнее запахнула шаль, как будто хотела защититься и отгородиться от вездесущего чувства. Нельзя уступать сентиментальности, хотя удержаться очень трудно. Великолепная ночь проникала сквозь все поры и своевольно, не спрашивая позволения, приносила с собой грандиозные, не поддающиеся простым решениям проблемы таких могучих стихий, как смерть, время и утраты. Действовали мощные, разрушительные силы, непреодолимые и безрадостные: восторг сочетался с ужасом и громадной, разбивающей сердце тоской. Кэролайн почувствовала себя очень маленькой и страшно одинокой, открытой огромному миру и беззащитной, а потому, поежившись, инстинктивно запахнула шаль еще плотнее, словно пытаясь защититься от вечности кусочком прозрачного шифона.

– Думаю, – прошептала Лотти, – что муж Роуз не произвел на тебя особого впечатления: обычный, добродушный мужчина средних лет.

Кэролайн опустила взгляд с небес на землю и посмотрела на Лотти, пытаясь сосредоточиться на словах подруги.

– К тому же еще и располневший, – добавила та шепотом.

Кэролайн молча кивнула, а Лотти продолжила:

– Но это не так. Роуз смотрит сквозь внешнюю оболочку и видит то, чего не видим мы, потому что любит его.

И опять про любовь. Лапочка поднялась и, покинув компаньонок, перешла на свое обычное место, в одиночестве села на стену и посмотрела на другое море, то, куда опустилось солнце, где протянулись в сторону Франции далекие туманные тени.

Да, любовь способна творить чудеса, и мистер Арундел – она еще не привыкла к его другому, настоящему имени – воплощал для Роуз саму любовь. Но случались и обратные метаморфозы. Лапочка прекрасно знала, что любовь не всегда превращает людей в ангелов и святых, а как это ни прискорбно, порой действует противоположным образом. В ее собственной жизни подобное случалось не раз. Если бы удалось освободиться от любви, если бы посягательства совершались умеренно и не столь часто, она смогла бы стать вполне приличным, благожелательным, расположенным к людям существом, не то что сейчас: избалованная, угрюмая, недоверчивая эгоистка.

Стеклянные двери столовой распахнулись, и в сад, предваряемые голосом мистера Уилкинса, вышли три джентльмена, но говорил один.

Пожалуй, стоит вернуться к Лотти и Роуз, иначе мистер Бриггс обнаружит ее и прилипнет намертво, подумала леди Кэролайн и неохотно встала со стены. Она вышла из-за куста волчьих ягод, ощущая себя мрачным, суровым воплощением справедливого негодования и желая выглядеть столь же мрачной и суровой, чтобы вселить в душу мистера Бриггса страх и отвращение и навсегда от него избавиться, но Кэролайн знала, что, как бы ни старалась, все равно не могла казаться злобной мегерой. За обедом, когда поднимал бокал, у него дрожала рука; бедняга не мог обратиться к ней, сначала не покраснев, а потом не побледнев; при этом глаза миссис Фишер ловили ее прямо-таки материнский взгляд, в котором ясно читалась мольба не обижать единственного сына.

Как может человек, думала Кэролайн, хмуро появляясь из своего угла; созданный по образу и подобию Божию, вести себя таким образом? А ведь с его молодостью, привлекательностью и умом мистер Бриггс наверняка был достоин лучшей доли. А в том, что он умен, сомнений не было: она внимательно наблюдала за ним всякий раз, когда миссис Фишер задавала ему очередной вопрос: он всегда отвечал толково. К тому же мужчина наделен характером, благороден и добр. Тем печальнее, что такой умный образованный человек позволил себе влюбиться в пустышку, напрасно тратит силы и душевное спокойствие на красивую оболочку. Если бы он сумел заглянуть глубже, проникнуть под кожу, увидеть сердце, прочитать мысли, то сразу бы излечился, а она смогла бы спокойно посидеть в одиночестве и насладиться чудесной ночью.

За кустом волчьих ягод Кэролайн все-таки наткнулась на запыхавшегося, взволнованного Арундела.

– Вот решил вас найти прежде, чем вернусь к Роуз, – проговорил он и быстро добавил: – Готов целовать ваши туфли.

– Правда? – улыбнулась Кэролайн. – Тогда, пожалуй, пойду надену новые. Эти, к сожалению, недостаточно хороши для столь пылкого поклонника.

Сейчас она испытывала к Фердинанду-Фредерику не более чем дружеские чувства: модный писатель больше не представлял для нее опасности. Его охота прекратилась внезапно и окончательно, и теперь он ей определенно нравился. Жаль только, что попал в крайне затруднительное положение. Хорошо, что за обедом Лотти успела вовремя вмешаться, пока Кэролайн не сказала что-нибудь по-настоящему неловкое. К счастью, все обошлось, и Роуз ничего не заподозрила.

– Я все равно буду обожать вас вечно, – пообещал мистер Арундел… нет, мистер Арбутнот.

Кэролайн улыбнулась.

– Неужели?

– До сих пор я обожал вас за красоту, а теперь буду еще и за то, что вы не только прекрасны, как мечта, но и по-настоящему благородны. Когда эта порывистая молодая особа, благослови ее Господь, выпалила, что я муж Роуз, вы поступили именно так, как должен был бы поступить мужчина, выручая друга.

– В самом деле? – с очаровательной улыбкой уточнила Кэролайн.

– Быть такой красивой, нежной, женственной и в то же время обладать даром мужской преданности – очень редкое и самое ценное сочетание.

– Вы так считаете?

Ах какие щедрые комплименты! Если бы она действительно была такой…

– Готов целовать ваши туфли, – повторил джентльмен.

– Может быть, достаточно этого? – Кэролайн подала руку.

Фредерик Арбутнот, он же Фердинанд Арундел, поднес тонкие пальцы к губам, быстро поцеловал и поспешил прочь, проговорив на прощание:

– Да благословит вас Господь!

– Где ваш багаж? – окликнула Кэролайн.

– Ах ты, боже мой, в самом деле… остался в Меццаго.

– Я пошлю за ним.

Фредерик исчез за кустами, а леди Дестер поспешила в дом и велела немедленно привезти его чемодан. Так получилось, что второй раз за вечер Доменико отправился на станцию, по пути размышляя о непредсказуемости событий и неисповедимости путей Господних.

Создав необходимые условия для безоблачного счастья воссоединившихся супругов, Кэролайн опять погрузилась в размышления и медленно вышла в сад. Казалось, любовь приносит счастье всем и каждому, кроме нее, властно подчиняет своей воле обитателей замка – опять-таки, кроме нее, – причем каждого по-своему. Бедный мистер Бриггс подвергается самой жесткой пытке: он создал серьезную проблему, которая вряд ли разрешится завтрашним отъездом.

Когда леди Кэролайн вернулась к остальным, мистер Арундел – она все время забывала, что он теперь не мистер Арундел, – уже удалялся рука об руку с женой в более уединенные пенаты, – скорее всего в нижний сад. Несомненно, им надо было многое сказать друг другу. Видимо, в отношениях этой пары когда-то что-то пошло не так, а теперь неожиданно исправилось. Лотти наверняка сказала бы, что Сан-Сальваторе творит свои чудеса. Даже сама Лапочка чувствовала себя лучше, чем на протяжении долгих-долгих лет. Единственным, кто уедет отсюда в расстроенных чувствах, будет мистер Бриггс.

Бедный, бедный мистер Бриггс! Когда она впервые его увидела, он показался слишком жизнерадостным и бойким, чтобы не наслаждаться жизнью. Нехорошо, если хозяин замка, тот человек, которому все обязаны блаженством и благодатью, покинет свои владения без должного благословения.

Кэролайн охватило раскаяние. Как много приятных дней провела она в его доме! Лежала в его саду, любовалась его цветами, наслаждалась его пейзажами, пользовалась его вещами, обитала в благодати и комфорте, отдыхала, возвращалась к жизни. Здесь прошли лучшие, самые мирные, самые свободные, самые осмысленные дни! И все благодаря мистеру Бриггсу. Да, она каждую неделю платила какую-то смехотворно малую сумму, а взамен получала неисчислимые сокровища. Так что же в итоге? Разве не благодаря мистеру Бриггсу она подружилась с Лотти? Разве они смогли бы встретиться в другом месте? Разве сумели бы найти и понять друг друга?

Раскаяние сжало душу теплой мягкой лапой, и готовая проснуться душа ответила бурным потоком благодарности. Кэролайн встала и быстро, целеустремленно, как давно уже не ходила, подчинившись внезапному осознанию собственного долга и стыду за неучтивое поведение днем и во время обеда, направилась к Бриггсу. Конечно, он не понял, что она вела себя неучтиво: как всегда, подаренная коварной природой обманчивая внешность замаскировала раздражение. Но она-то знала. Да, держалась неприветливо, если не сказать грубо; точно так же, как в течение многих лет держалась со всеми вокруг. Любой проницательный взгляд, любой по-настоящему наметанный глаз сразу понял бы, кто она такая на самом деле: избалованная, угрюмая, недоверчивая эгоистка.

– Я многим вам обязана, – искренне призналась униженная покаянными мыслями Кэролайн.

Джентльмен изумленно взглянул на нее:

– Вы обязаны мне? Но ведь это я, кто… я, кто…

Он не договорил. Для него видеть ее в своем саду было настоящим блаженством. Ничто на свете: ни один белый цветок – не могло превзойти красотой это изысканное чудо.

– Прошу вас, – продолжила Кэролайн еще серьезнее. – Постарайтесь освободить сознание от всего, кроме правды. Вы ничем мне не обязаны. С какой стати?

– Это я ничем не обязан? – эхом отозвался Бриггс. – Обязан первой встречей с… с…

– Ради бога! О, ради бога! – взмолилась Лапочка. – Пожалуйста, будьте проще. Не пытайтесь себя унизить. Зачем вам унижаться? Просто смешно видеть вас униженным. Вы стоите пятидесяти таких, как я.

«Неразумно», – подумал случайно оказавшийся рядом мистер Уилкинс, в то время как Лотти по-прежнему сидела на стене. Он был удивлен, озабочен и даже шокирован тем, что леди Кэролайн открыто поддерживает и поощряет восхищение Бриггса. «Очень, очень неразумно», – подумал мистер Уилкинс и покачал головой.

Мистер Уилкинс считал, что состояние Бриггса уже настолько плачевно, что единственный допустимый способ обращения с ним – решительное и окончательное отвержение. Никакие полумеры уже не способны помочь, а доброта и фамильярность будут неверно поняты несчастным страдальцем. Невозможно предположить, что дочь Дройтвичей действительно намерена поощрить ошеломленного поклонника. Бриггс, – каким бы распрекрасным ни был, все же остается всего лишь Бриггсом, не более. Наверное, леди Кэролайн недооценивает влияние своего голоса и внешности: объединившись, эти два фактора преображают простые слова так, что те звучат… обнадеживающе, – но произнесенные слова вовсе не абсолютно просты.

Мистер Уилкинс опасался, что леди недостаточно обдумала собственное высказывание. Несомненно, ей нужен советчик – мудрый, объективный консультант, как раз такой, как он. В эту самую минуту леди Кэролайн Дестер стояла перед Бриггсом и едва ли не подавала ему руку. Разумеется, Бриггс заслуживал благодарности, поскольку все они восхитительно проводили время в его доме, но не чрезмерной и не единоличной. Сам он уже запланировал, что завтра, перед отъездом, обитатели замка преподнесут хозяину коллективный благодарственный адрес с подписями по кругу. Но признательность не может быть выражена вот так: при лунном свете, в саду, да еще той самой особой, в которую хозяин замка откровенно влюблен.

Стремясь своевременно и тактично помочь дочери Дройтвичей безболезненно выйти из затруднительной ситуации, мистер Уилкинс сердечно произнес:

– В самом деле, Бриггс, вы достойны благодарности. Позвольте дополнить произнесенные леди Кэролайн слова признательности выражением моей личной симпатии и симпатии моей жены. За обедом следовало устроить чествование и всем вместе поднять за вас тост. Несомненно, должен был состояться какой-то…

Однако Бриггс даже не заметил мистера Уилкинса и не услышал элегантного монолога: он просто продолжал смотреть на леди Кэролайн так, как будто впервые в жизни видел женщину. А она тоже смотрела на Бриггса со странным, подозрительно напоминавшим мольбу выражением. Крайне неразумно. Крайне…

В то же время Лотти, внимательно наблюдавшая за развитием событий, выбрав тот самый момент, когда леди Кэролайн нуждалась в поддержке и защите, встала со стены и взяла мужа под руку, намереваясь увести прочь.

– Хочу кое-что тебе сказать, Меллерш.

– Подожди минуту, – отмахнулся мистер Уилкинс.

– Нет, немедленно! – твердо возразила Лотти и увлекла его в сторону.

Мудрый советчик ушел чрезвычайно неохотно. Нельзя давать Бриггсу надежду, даже самую малую.

– Итак, в чем же дело? – нетерпеливо осведомился мистер Уилкинс, подумав, что нельзя оставлять леди Кэролайн в опасности.

– О, никакой опасности нет, – заверила его жена, как будто он произнес эти слова вслух. – Не волнуйся, Кэролайн в полном порядке.

– Вовсе нет. Этот молодой Бриггс…

– Конечно. А чего ты ожидал? Лучше пойдем к камину. Там сейчас только миссис Фишер.

– Разве можно оставлять леди Кэролайн в саду одну, – заупрямился мистер Уилкинс, пытаясь повернуть обратно.

– Не говори ерунду, Меллерш! Она вовсе не одна. К тому же я хочу кое-что тебе сказать.

– Ну так говори.

– Когда войдем в дом.

С возраставшей вместе с расстоянием неохотой мистер Уилкинс уходил от леди Кэролайн все дальше и дальше. Он верил жене и ценил ее интуицию, однако считал, что сейчас она совершает ужасную ошибку. В гостиной возле камина сидела миссис Фишер. Сам мистер Уилкинс всегда после захода солнца предпочитал комнаты и камины садам и лунному свету, так что в помещении чувствовал себя намного уютнее, чем на улице. Если бы только удалось забрать с собой леди Кэролайн, а без нее возвращаться в гостиную совсем не хотелось.

Сложив руки на коленях, миссис Фишер пребывала в бездействии: просто сидела и смотрела на огонь. Лампа была приготовлена для чтения, однако пожилая дама не читала. Этим вечером книги великих давно ушедших друзей не представляли интереса. Теперь все они твердили одно и то же, снова и снова повторяли давно знакомые слова, не говорили ничего нового, и уже никогда не скажут. Несомненно, прежние грандиозные личности превосходили любого из современников, но имели один серьезный недостаток: их уже не было в живых, так что бессмысленно чего-то от них ожидать. Миссис Фишер тосковала по живому, изменяющемуся миру: все неподвижное и кристаллизованное надоело, – и думала, как хорошо было бы иметь сына, такого же милого мальчика, как мистер Бриггс: непосредственного, внимательного, веселого, подвижного, любящего и готового бескорыстно заботиться…

При виде пожилой леди сердце миссис Уилкинс дрогнуло. Бедная старушка, подумала она, ощутив безысходное одиночество той, что пережила свое время и влачила существование лишь по милости судьбы. Абсолютно одинокая, не имевшая понятия, что такое дружба, старая бездетная вдова. Оказалось, что счастье можно найти только в паре – любой паре, вовсе не обязательно любовной: в паре друзей, матери и ребенка, брата и сестры. Но где же найти вторую половинку для миссис Фишер?

Лотти решила, что было бы неплохо поцеловать ее еще раз. Сегодня днем это прошло успешно: она точно это знала, поскольку сразу ощутила ответный импульс, – поэтому просто склонилась, поцеловала и жизнерадостно сообщила:

– А вот и мы!

Хотя это и так было очевидно.

В этот раз миссис Фишер подняла руку, прижала щеку миссис Уилкинс к своей щеке и, почувствовав прикосновение теплой, живой, нежной, наполненной молодой кровью кожи, сразу обрела спокойствие и уверенность, зная, что готовое к необычным поступкам непредсказуемое создание сочтет движение нормальным и не смутит удивлением.

Миссис Уилкинс действительно ничуть не удивилась, а пришла в восторг и вдруг подумала: «Подозреваю, что я и есть вторая половинка пары. Похоже, именно мне предстоит стать близкой подругой миссис Фишер!»

Когда она подняла голову, лицо осветилось улыбкой. Поистине Сан-Сальваторе творил чудеса. Они с миссис Фишер… но Лотти уже видела себя в главной роли.

– А где остальные? – спросила пожилая дама и добавила ласково, когда миссис Уилкинс подставила ей под ноги скамеечку (весьма кстати, поскольку короткие ноги дамы не доставали до пола: – Спасибо, дорогая.

– Роузы, – ответила миссис Уилкинс, – ушли в нижний сад. Думаю, чтобы целоваться.

– Роузы?

– Ну Фредерики, если желаете. Они совершенно слились и стали неотличимыми.

– А почему бы не назвать их Арбутнотами, дорогая? – вмешался мистер Уилкинс.

– Очень хорошо, Меллерш: Арбутноты, – а вот Кэролайны…

И миссис Фишер, и мистер Уилкинс вздрогнули, причем обычно прекрасно владевший собой мистер Уилкинс вздрогнул даже куда ощутимее, и впервые с момента приезда рассердился на жену.

– Послушай!..

– Очень хорошо, Меллерш: значит, Бриггсы, – не осталась в долгу Лотти.

– Бриггсы! – вскричал в негодовании мистер Уилкинс.

Намек показался жестоким оскорблением всех Дестеров: умерших, живых и пока еще не появившихся на свет.

– Мне очень жаль, Меллерш, если развитие событий тебе не по нраву, – с притворной кротостью отозвалась Лотти.

– Не по нраву! Ты утратила рассудок. Они же только сегодня впервые друг друга увидели!

– Так и есть. Именно поэтому теперь ничто не мешает им двигаться вперед.

– Двигаться вперед! – беспомощно повторил страшные слова мистер Уилкинс.

– Сожалею, Меллерш, если ты недоволен, но… – повторила Лотти.

Серые глаза сияли, а лицо светилось радостью и уверенностью – чувствами, глубоко удивившими Роуз во время первой встречи.

– Бесполезно возражать, – продолжила миссис Уилкинс. – На твоем месте я даже не пыталась бы сопротивляться. Потому что… – Лотти умолкла и взглянула сначала на одно встревоженное серьезное лицо, а потом на другое: все ее существо осветилось радостью, – и уверенно закончила: – Потому что ясно вижу их Бриггсами.

В последнюю неделю апреля в Сан-Сальваторе отцвела сирень, а на смену ей выступила акация. До сих пор никто не замечал, как много в саду акаций, пока вдруг однажды воздух не наполнился новым ароматом и восхищенным взорам явились изящные деревца, подобно глицинии, щедро украшенные пышными кистями. В последнюю неделю высшим счастьем казалось лежать под акацией и сквозь причудливое переплетение ветвей смотреть на трепещущие на фоне голубого неба белые цветы, при каждом движении воздуха дарившие новую волну сладостного тепла. Постепенно весь сад нарядился в белые одежды: белые гвоздики, белые розы, белый жасмин и, наконец, белые акации. Когда же первого мая все дружно покидали замок, то, даже спустившись с холма и сквозь железные ворота выйдя в деревню, продолжали вдыхать волшебный аромат.

Примечания

1

Чатсуорт-хаус – один из красивейших замков Англии, принадлежащий очень богатой и влиятельной семье Кавендишей, герцогов Девонширских. – Примеч. ред.

2

Временно (лат.).

3

Да, да, Сан-Сальваторе (ит.).

4

Вот! (ит.)

5

Цитата из «Путешествие пилигрима в Небесную страну» (1678–1684) – аллегорического романа Дж. Беньяна (1628–1688). Пер. Ю. Засецкой. – Примеч. ред.

6

Рёскин Джон (1819–1900) – английский писатель, теоретик искусства; произведения о проблемах культуры отличаются изысканностью слога. – Примеч. ред.

7

Гладстон Уильям Юарт (1809–1898) – премьер-министр Великобритании, лидер Либеральной партии с 1868 г.; правительство Гладстона подавляло национально-освободительное движение в Ирландии, в 1882 г. осуществило захват Египта. – Примеч. ред.

8

Россетти Данте Габриэл (1828–1882) – английский живописец и поэт, прибегал к стилизации образов в духе итальянской живописи XV в. (сонет из сборника «Баллады и сонеты», 1881). – Примеч. ред.

9

Опасно (ит.).

10

Ллойд Джордж Дэвид (1863–1945) – премьер-министр Великобритании в 1916–1922 г., один из крупнейших лидеров Либеральной партии; министр торговли, министр финансов. – Примеч. ред.

11

В лучших отношениях (фр.).

12

Ленч (ит.).

13

Старуха (ит.).

14

Ежедневно (лат.).

15

Коллинз – персонаж романа Д. Остен (1775–1817) «Гордость и предубеждение» (1813).

16

Прирученной (фр.).

17

Арнолд Мэтью (1822–1888) – английский поэт, педагог, критик; подчеркивал воспитательную роль литературы, утверждал социально-исторический анализ в английском литературоведении. – Примеч. ред.

18

Будет всегда (лат.).

Content

Элизабет фон Арним
Чарующий апрель

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания