Костантино д’Орацио

Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника

Посвящается Ирене и Аллегре, моим звездочкам.

Costantino D’Orazio

IL MISTERO VAN GOGH

© 2019 Costantino D’Orazio Published by Arrangement with S&P Literary – Agenzia letteraria Sosia & Pistoia

© Муштанова Оксана, перевод, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Введение. Ван Гог глазами Ван Гога

Если вам интересен образ Ван Гога, свободный от стереотипов, то эта книга для вас. Если вы воспринимаете произведение искусства не просто как жест импровизации, плод неожиданного и случайного озарения, но как результат упорной борьбы, то вы – идеальный ее читатель. Если клише «гения-безумца» всегда вызывало у вас недоверие – я с удовольствием приглашаю вас пуститься со мной в увлекательное путешествие.

Перед вами не первое и, разумеется, не последнее исследование творчества великого постимпрессиониста. Уникальность данной книги в том, что в ней Ван Гог показан глазами Винсента Виллема Ван Гога. И это вовсе не игра слов: Винсент Ван Гог-младший рассказывает о своем дяде Винсенте Ван Гоге. Единственного племянника, с которым художник был знаком, назвали в честь дяди. В середине прошлого века этот наблюдательный человек любезно предоставил в наше распоряжение дневник, где подробно описал карьеру, творческие искания и муки своего великого родственника, причем в сугубо личном и даже неоднозначном ключе.

Именно на его свидетельствах основана наша книга, она повторяет основные этапы путешествия, которое Винсент-младший совершил в 1949 г. по местам творчества дяди. Племянник отправляется в Брабант, Бельгию, затем в Париж и Прованс, чтобы своими глазами увидеть то, что осталось от пейзажей, запечатленных на картинах мастера. Он решает пропустить ранние годы Ван Гога – его робкие поиски себя в занятиях религией и торговле картинами – и сосредоточиться на позднем периоде жизни, когда в груди художника уже пылает огонь живописи. Вместе с племянником мы проследим путь Ван Гога начиная с 80-х гг. XIX в.

Племянник лаконичен в своем повествовании, при этом он много размышляет, задает вопросы тем немногочисленным знакомым Ван Гога, которых застал в живых, описывает свои наблюдения. Главным образом он ищет ответ на мучительный вопрос, над которым уже не одно десятилетие ломают голову исследователи и поклонники творчества великого голландца.

Как это возможно, что художник, чьи картины продаются сегодня по рекордным ценам, при жизни не мог найти им покупателей – ценителей, коллекционеров?

Почему в конце XIX в., в эпоху великих революций в живописи, начало которой ознаменовал собой импрессионизм, новаторство Ван Гога не вызвало интереса, почему он остался незамеченным во Франции – самой прогрессивной стране Европы?

Загадка!

Еще более странно, что брат художника – Тео, один из крупнейших торговцев картинами в Париже, – не смог найти его полотнам соответствующую нишу на рынке живописи.

Вопреки распространенному мнению Винсент отнюдь не вел жизнь отверженного художника, который изолируется от общества в тишине собственной студии или одиноко бродит по пшеничным полям и зеленым лесам. Он не прячет от других свои картины. Его не считают изгоем, как, к примеру, Антонио Лигабуэ. Напротив, жизнь Ван Гога протекает в активном взаимодействии с окружающими, в обмене мнениями и сотрудничестве с коллегами: художник убежден, что искусство – это коллективный процесс, он даже мечтает основать содружество художников с центром в Арле. Ван Гог выстраивает доброжелательные отношения не только с коллегами, но и с продавцами красок, которые регулярно предоставляют ему кредиты.

В целом Ван Гога можно назвать общительным и даже веселым человеком, исключение составляют лишь последние два года его жизни, отмеченные частыми нервными срывами. Он был абсолютным экстравертом, эксцентричным и не лишенным чувства юмора. Остроумным собеседником, способным затрагивать самые разные темы и поддерживать контакты. Однако никто не хотел вкладывать деньги в его работы.

Ученые никогда не уделяли достаточно внимания этому факту, считая его неизбежным и очевидным доказательством того, что Ван Гог опережал свою эпоху и потому публике потребовались десятилетия, чтобы по достоинству оценить его работы.

Финансовый неуспех Ван Гога породил миф о непризнанном гении, что во многом сыграло роль в его посмертном величии. Если бы при жизни он продавался так же хорошо, как Моне и Гоген, то сегодня он не превзошел бы их ни в плане известности, ни в плане гонораров.

* * *

По иронии судьбы рынок произведений искусства, так долго обходивший вниманием Ван Гога, в последние тридцать лет вдруг взорвался, словно пороховая бочка: картины художника превратились в предмет невиданных ранее спекуляций, международные аукционы буквально опьянели от сказочных денежных сумм. 30 марта 1987 г. «Подсолнухи» превзошли рекорды торгов: ранее самым дорогим произведением считалась картина «Поклонение волхвов» Андреа Мантенья, проданная за восемь с лишним миллионов фунтов стерлингов в 1985 г. Работа Ван Гога ушла за двадцать четыре миллиона фунтов стерлингов, при том что исходное предложение составляло пять миллионов! За какие-то двадцать минут сумма увеличилась в пять раз, предложения сыпались одно за другим, тысячи зрителей со всего Лондона следили за торгами, затаив дыхание. Впервые произведение современного искусства превзошло в цене классическую картину, да еще с таким колоссальным отрывом!

Это была настоящая и долгожданная победа Ван Гога спустя сто тридцать четыре года после его рождения.

Прошло несколько месяцев, и художник установил новый рекорд: «Портрет почтальона Джозефа Рулена» был продан за пятьдесят восемь миллионов долларов. Далее пришел черед «Ирисов» – пятьдесят четыре миллиона, тогда как «Портрет доктора Гаше» купил японский магнат за восемьдесят два с половиной миллиона. Весь мир охватила лихорадка Ван Гога, его полотна стали символом статуса для миллиардеров.

Очаровательная хрупкость его образов вызывала ассоциации с психическими отклонениями. В каждой картине прослеживались доля гения и доля безумия, что вдруг стало очевидным для всех.

Даже слишком очевидным.

Почему же никто не демонстрировал столь тонкой интуиции при жизни художника? Почему ментальная нестабильность не казалась привлекательной, а, наоборот, отталкивала публику?

Что изменилось за эти несколько десятилетий?

Винсент-младший пытается разобраться в этой ситуации. В середине XX в., когда он предпринимает свое путешествие, бум Ван Гога еще не случился, однако уже имеет место определенный интерес со стороны государственных музеев. Постепенно укореняется идея о том, что его дядя стал связующим звеном между двумя эпохами, художником авангарда, который предвосхитил творческие поиски последующих поколений.

Но в таком случае недальновидность его современников кажется еще более странной.

Племянник, к счастью, оказался не из тех, кто довольствуется объяснениями, основанными на слухах и чьих-то субъективных оценках, которыми в течение шестидесяти лет питались художественные салоны, газеты и научные статьи: он проявил себя как строгий ученый и требовательный исследователь, привыкший черпать информацию из первоисточника. Винсент-младший анализирует творческий путь дяди, сопоставляет письма, которые тот писал разным членам семьи – кладезь сведений о его личной жизни и идеях, – выстраивает хронологию произведений художника и демонстрирует то, как менялось его мировоззрение. Так в центре внимания оказываются идеи Ван Гога о жизни и искусстве, его литературные предпочтения и духовные искания, мировоззрение, волнения и тревоги, маниакальное стремление к внутренней гармонии и спокойствию, которое является неотъемлемым условием для творчества.

Винсент-младший понимает, что дядя потратил немало времени и здоровья на создание рисунков и холстов, копировал великих художников, изучал традиционные техники живописи, боролся со скукой и разочарованием оттого, что достойный результат приходит не сразу. Перед тем как начать писать картины одна за другой, Винсент исследовал живопись, как ученик, жадный до знаний и секретов мастерства. Он никогда не импровизировал.

В дневнике племянника корреспонденция Ван Гога, адресованная друзьям и родственникам, переплетается с описанием мест, которые он посещал. Винсент-младший выступает в роли бесценного свидетеля, соединяя рассказ об увиденном с воспоминаниями мамы и бабушки. Он видит свою миссию в том, чтобы придать законченную форму стихийной славе художника, раскрыть загадки его картин, узнав причины и подробности трагических жизненных событий.

Чтобы адекватно оценить качество и смысл картины Ван Гога, необходимо принимать во внимание те обстоятельства, в которых она создавалась. Эмоциональная составляющая здесь играет не меньшую роль, чем технические решения. Встречи, ожидания, разочарования художника врываются, словно поток, в его творения и определяют результат. Это правило работает для любой эпохи, но в данном случае имеет особое значение: без письменных комментариев автора с их элегантным стилем и тонкой чувствительностью сложно понять, как его картины произвели такой фурор во всем мире. Чтобы понять творчество Ван Гога, необходимо прежде всего сосредоточиться на его гиперчувствительности, его реакциях, страхах, кошмарах, которые доставили много мучений, но сделали это самое творчество возможным.

* * *

Винсент-младший исследует лабиринт эмоций художника, но не впадает в крайность, не ставит психоз дяди выше его картин. Он чувствует меру при эмоциональном прочтении полотен Ван Гога, которое не должно затуманивать наше впечатление.

Именно это отличает его рассказ от других текстов, посвященных самой противоречивой фигуре в живописи XIX в.

Винсент-младший считает необоснованным мнение, согласно которому текучие и изгибающиеся линии являются следствием ментальных нарушений Ван Гога: такая точка зрения не только умаляет талант художника, но и обесценивает годы его учебы. Усвоенные законы математики и механики помогают Ван Гогу сохранять определенную дистанцию по отношению к изображаемому, а разочарованно-циничная позиция спасает от риска захлебнуться в собственных эмоциях. Он видит свои картины такими, какие они есть на самом деле: сотни окон, через которые мы можем наблюдать мир и людей, от безымянных крестьян и ткачей до самых близких друзей художника. Его произведения лишь отчасти испытывают эффект психического расстройства Ван Гога – это вполне осмысленные изображения, плод тщательного исследования и доказательство твердого намерения: освоить стиль своего времени, чтобы затем превзойти его.

Ван Гог редко пускается в авантюру, он предпочитает рисовать образы, которые может контролировать вплоть до мелочей.

Я бы хотел создать картины, которые спустя столетие люди будущих поколений воспримут как божественное откровение. Поэтому я не ищу фотографического сходства, а пытаюсь достичь эффекта за счет страстной выразительности и экзальтации образов, используя результаты научных открытий и современное чувство цвета.

«Люди будущих поколений», о которых пишет Ван Гог, – это мы с вами.

Он обращается к нам.

Мы готовы очаровываться его откровениями?

Готовы взглянуть на жизнь без предрассудков?

Пришло время, когда факты должны говорить сами за себя. Это и есть единственный ключ к разгадке тайны Ван Гога.

Основные действующие лица порядке их появления в жизни Ван Гога

Рассказ о жизни и творчестве Ван Гога немыслим без участия определенных персонажей, которые окружали художника, влияли на его судьбу и творческие решения. Это родственники, немногочисленные друзья-коллеги, а также люди, сочувствовавшие мастеру в связи с состоянием его здоровья и, как правило, не воспринимавшие его талант.

Каждый из них фигурирует в письмах Ван Гога: с некоторыми он состоит в активной переписке – в первую очередь с братом Тео, а с некоторыми лишь эпизодически обменивается посланиями.

Это своего рода «магический круг» людей, сплотившихся вокруг Винсента, людей, которые то защищают и поддерживают его, то отдаляются в знак неодобрения экстравагантных выходок, чтобы затем вновь вернуться, когда художник придет в себя: мы видим их через призму восприятия самого Ван Гога, человека наблюдательного, требовательного и эгоцентричного.

Анна Корнелия Карбентус (1819–1907) – мать Винсента. Следит за жизнью, странными поступками и постоянными переездами сына с опасением. После смерти художника избавится от большинства его полотен, хранившихся дома. Сегодня почти все эти работы утеряны.

Теодор «Дорус» Ван Гог (1822–1885) – отец художника. Протестантский пастор в голландских городках Зюндерте, Эттене, Хелвойрте и Нюэнене. Всегда тепло принимает Винсента, когда тот возвращается домой, чтобы поразмышлять о жизни, однако часто совместное проживание заканчивается ссорами. За Теодором не водилась слава выдающегося оратора, но паства относилась к нему тепло.

Теодорус «Тео» Ван Гог (1857–1891) – младший брат Винсента. Торговец картинами, сначала работает в парижском филиале галереи «Гупиль и Ко» (впоследствии переименована в «Буссо, Валадон и Ко») на бульваре Монмартр, затем как независимый продавец. Тео активно продвигает художников-импрессионистов и в течение десяти лет содержит брата, что позволяет тому заниматься живописью, не продавая своих картин. В 1872 г. между братьями начинается активная переписка – до нас дошло более шестисот писем. После смерти Винсента здоровье Теодора резко ухудшается: он впадает в апатию, затем попадает в клинику лечения психических расстройств. Умирает Тео в Утрехте 25 января 1891 г., спустя всего полгода после смерти брата. В 1914 г. жена перевозит его прах на кладбище Овер-сюр-Уаз, теперь он покоится рядом с Винсентом.

Херманус Джизбертус Терстеег (1845–1927) – рисовальщик и акварелист, управляющий галереей «Гупиль и Ко» в Гааге. Друг семьи, наставник Винсента во время его работы в галерее, он во многом способствовал его творческому самоопределению. Письма Ван Гога преисполнены уважения к этому человеку, который фактически заменяет ему отца в первый период работы вдали от дома. Его советы сыграли ключевую роль в первые месяцы становления Винсента как художника.

Антон Мауве (1838–1888) – художник, муж Ариэтты «Жет» Карбентус (1856–1894), двоюродной сестры Винсента со стороны матери. Их первая встреча, по дошедшим до нас сведениям, состоялась 26 августа 1881 г., когда Ван Гог поступил в студию Мауве в качестве ученика-ассистента. Отношения между ними испортились, когда Винсент сблизился с проституткой Син. После смерти Антона Ван Гог посвящает ему картину «Цветущие персики (в память о Мауве)». Ныне она хранится в музее Ван Гога в Амстердаме.

Клазина Мария «Син» Хоорник (1850–1904) – гражданская жена Винсента в 1882–1883 гг. в Гааге. Изначально живет у матери вместе со своей дочерью, затем переезжает к Ван Гогу, работает у него натурщицей. Художник ухаживает за Син во время ее болезни в Лейдене, всячески опекает ее, даже в какой-то момент подумывает жениться. Однако отчасти под давлением брата Тео, отчасти из-за денежных затруднений пара расстается.

Антон Джерард Александр ван Раппард (1858–1892) – художник. Он знакомится с Ван Гогом в Брюсселе, приглашает его работать в собственную студию, они вместе посещают лекции в Академии изящных искусств. Антон ван Раппард часто навещает Ван Гога, принимает участие в его творческой судьбе на разных этапах. Их общение прерывается после критики Антона в адрес «Едоков картофеля» (музей Ван Гога, Амстердам), которую Винсент воспринял в штыки.

Жюльен «Папаша» Танги (1825–1894) – владелец небольшой лавки художественных принадлежностей в Париже. Многие живописцы покупают здесь холсты и материалы. Любит устраивать при своем магазине выставки молодых художников, в том числе Ван Гога, одну из картин которого ему, предположительно, удалось продать. Тео Ван Гог держит в его лавке несколько полотен Винсента, которые Танги бережно хранит до самой смерти.

Эмиль Бернар (1868–1941) – художник-постимпрессионист. Их знакомство с Ван Гогом состоялось в Париже, в мастерской Фернана Кормона, где бывали многие молодые живописцы в середине 80-х гг. Дружит с Тео, в чьей галерее выставляет художников «Малого бульвара», и с Винсентом, которому посвятит критическое эссе в 1892 г. по случаю посмертной выставки.

Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901) – французский художник. Тулуз-Лотрек и Ван Гог вместе посещают студию Фернана Кормона, между ними завязывается дружба. В начале 1887 г. Ван Гог часто бывает в мастерской Тулуз-Лотрека в компании других коллег. Винсент напишет ему из Арля, видимо, желая пригласить его в Прованс, но письмо это останется без ответа.

Эжен Бош (Бох) (1855–1941) – бельгийский художник и поэт, наследник знаменитой династии производителей фарфора Villeroy & Boch. Их встреча с Винсентом состоялась в 1888 г. в студии Фернана Кормона в Париже. Художник посвящает ему картину «Поэт» (Музей Орсе, Париж). При жизни Эжен Бош оказывает поддержку молодым талантам – в частности, он убедил свою сестру Анну приобрести полотно «Красные виноградники в Арле» (ныне хранится в ГМИИ им. Пушкина).

Жозеф-Этьен Рулен (1841–1903) – друг Ван Гога, работает почтальоном в Арле. Винсент пишет несколько его портретов, вовлекает в работу также его жену Августину, которая позирует для картины «Колыбельная, портрет мадам Рулен» (Музей Креллер-Мюллер, Оттерло), – существует как минимум пять версий «Колыбельной». Жозеф навещает художника в арльской больнице, куда того госпитализируют после инцидента с отрезанным ухом, они переписываются во время пребывания Ван Гога в психиатрической лечебнице в Сен-Реми. Винсент посвятил семье Руленов в общей сложности около двадцати портретов.

Поль Гоген (1848–1903) – художник. Ван Гог приглашает его к себе в гости в Арль в октябре 1888 г. Тот проводит в Провансе в общей сложности около двух месяцев, затем дружеские отношения прерываются со скандалом. После этого Гоген возвращается в Париж, а оттуда отправляется в Полинезию.

Анна Бош (1848–1936) – бельгийская художница-неоимпрессионист. Приобрела картину Ван Гога «Красные виноградники в Арле» (ГМИИ им. Пушкина) за 400 франков в феврале 1890 г. Это одна из шести работ Винсента, экспонировавшихся на выставке «Группы двадцати» в Брюсселе наряду с полотнами Сезанна, Ренуара, Тулуз-Лотрека. Долгое время «Красные виноградники» считались единственным произведением Ван Гога, проданным при жизни.

Жозеф и Мари Жину, владельцы «Кафе де ла Гар» в Арле. Они предоставили приют Ван Гогу в первые месяцы его пребывания в Провансе. Заведение стало знаменитым благодаря нескольким картинам Винсента. Художник также посвятил чете Жину ряд портретов, в частности пять вариантов «Арлезианки» (Национальная галерея современного искусства, Рим; Музей Метрополитен, Нью-Йорк; Музей Орсе, Париж; Музей Креллер-Мюллер, Оттерло; Музей современного искусства, Сан-Паулу, Бразилия), – на портрете представлена мадам Жину, которая в дальнейшем помогала Ван Гогу в моменты кризиса и в период его пребывания в лечебницах в Арле и Сен-Реми.

Жорж-Альбер Орье (1865–1892) – писатель и искусствовед, автор единственной прижизненной статьи в официальном издании, посвященной творчеству Ван Гога. В январе 1890 г. в «Меркюр де Франс» выходит эссе «Одинокие: Винсент Ван Гог», в котором Орье анализирует творчество художника и воспевает его талант. Винсент, однако, остался недоволен содержанием статьи: он просит Тео в дальнейшем сделать все возможное, чтобы оградить его от внимания критики.

Поль-Фердинанд Гаше (1828–1909) – последний лечащий врач Ван Гога в Овер-сюр-Уаз. Его посоветовал Тео: он был лично знаком с доктором через художника Камиля Писсарро. Эксцентричный по натуре, художник-дилетант, Гаше разделяет страсть Винсента к творчеству, часто принимает его у себя дома, где тот создает несколько картин. Доктор находится у постели Ван Гога в последние дни его жизни, когда тот попадает в больницу с простреленной грудью. На похоронах Винсента плачущий Гаше лично будет читать погребальный молебен.

Йоханна Гезина Ван Гог-Бонгер (1862–1925) – невестка художника. Унаследовала от своего мужа Тео все полотна, рисунки и письма Винсента. Благодаря ей эти материалы не остались безвестными: она организует первые выставки картин Ван Гога, поддерживает контакты с художниками, искусствоведами, коллекционерами. В 1914 г. Йоханна публикует письма Винсента, адресованные Тео, занимается составлением биографии художника; это приносит Ван Гогу посмертную славу.

Винсент Виллем Ван Гог (1890–1978) – единственный племянник, с которым Винсент познакомился при жизни, сын Тео и Йоханны. Заканчивает инженерный факультет в Делфте, работает в США и Японии, затем в 20-х гг. окончательно возвращается в Голландию. Он посвящает себя сохранению наследия дяди, способствует переоценке его фигуры. Винсент-младший активно участвует в основании музея Ван Гога в Амстердаме, в первые дни работы музея он лично встречает первых посетителей.

Основные места и события

Жизнь Ван Гога была недолгой, но разнообразной, он не раз менял род деятельности и место проживания. При этом семья оставалась для него важным ориентиром, он периодически возвращался к родителям, которые регулярно переезжали в связи с пасторской миссией отца. География перемещений Винсента включает основные города Бельгии и Голландии, а также Париж, где художник бывал неоднократно: ему нравилось каждый раз открывать для себя его новые уголки.

Если говорить о местах, которые посетил Ван Гог, то можно выделить три основных периода его жизни: до 1878 г., когда он перемещается между разными филиалами галереи «Гупиль и Ко» в Париже, Лондоне и Гааге; с 1878 по 1880-й – годы проповедования в Боринаже и, наконец, третий и самый важный для нас период, связанный с творческим становлением художника и его работой в Голландии, Париже и Провансе.

Зюндерт

30 марта 1853 г. – 30 сентября 1864 г.

Винсент Ван Гог родился в семье священника 30 марта 1853 г. в поселке Зюндерт в Северном Брабанте (Голландия). Здесь пройдут первые десять лет его жизни. Затем он отправляется учиться в Зевенберген, а после в колледж в Тилбурге.

19 марта 1868 г. – 30 июля 1869 г.

Не окончив образования, он возвращается к родителям, а спустя полтора года перебирается в Гаагу и поступает на службу в галерею «Гупиль и Ко».

Париж

1873, 1874, 1875–1876, 1886–1888, 1890 гг.

Винсент неоднократно посещает Париж на протяжении своей жизни, каждый раз в новой роли. В 70-х гг. он – молодой сотрудник «Гупиль и Ко», в 1886 г. он приезжает к брату Тео и гостит у него в течение двух лет: начинающего художника привлекает бурная парижская жизнь. В 1890 г. Ван Гог был в Париже проездом, направляясь в Овер-сюр-Уаз.

Амстердам

1877–1878 гг.

Посещает курсы теологии в университете, чтобы стать профессиональным проповедником.

1881 г.

Проводит в Амстердаме три дня, ища встречи со своей кузиной Кее, в которую влюблен.

1885 г.

Посещает только что открывшийся Рейксмюсеум.

Брюссель

1878, 1879, 1880–1881 гг.

В Брюсселе Ван Гог был несколько раз, короткими периодами. Сначала он посещает Фламандскую евангельскую школу (после неудачного опыта на теологическом факультете в Амстердаме), затем учится в Академии изящных искусств, но так и не оканчивает курс. Здесь Винсент знакомится с художником ван Раппардом, с которым будет поддерживать тесные отношения вплоть до 1885 г.

Лондон

19 мая 1873 г. – 26 октября 1874 г.

Ван Гога командируют в лондонский филиал «Гупиль и Ко», вместе с художником переезжает его сестра Анна.

1 января 1875 г. – 19 мая 1875 г.

После непродолжительного пребывания в Париже Винсент возвращается в Англию, чтобы заняться делами нового филиала компании, но весной 1875 г. его окончательно переводят в Париж.

Боринаж

1 декабря 1878 г. – 1 октября 1880 г.

Проповедует в Боринаже, горнодобывающем районе в Бельгии. Живет в Воме и посещает дома шахтеров.

Эттен

30 апреля 1881 г. – 27 ноября 1881 г.

Родители Винсента живут в Эттене с 1875 по 1882 г. Художник часто навещает их, они проводят вместе семь месяцев в 1881 г. Это очень важный период в становлении Ван Гога как живописца.

Гаага

1869–1873 гг.

Работает служащим галереи «Гупиль и Ко».

1881–1883 гг.

Ван Гог делает свои первые шаги в живописи.

Дренте

11 сентября 1883 г. – 5 декабря 1883 г.

Несмотря на короткий период пребывания, Дренте поразил воображение Ван Гога своими пейзажами: они надолго останутся в памяти художника.

Нюэнен

5 декабря 1883 г. – 24 ноября 1885 г.

Несмотря на конфликты во время прошлого визита Винсента домой, родители радостно принимают его снова и даже предоставляют ему место в прачечной, где тот размещает свою студию. Здесь родится картина «Едоки картофеля» (Музей Ван Гога, Амстердам), изображающая местную крестьянскую семью.

Антверпен

24 ноября 1885 г. – 28 февраля 1886 г.

Ван Гог приезжает сюда, надеясь продать свои картины, однако никто не оценил его работ. Винсент поступает на курс академического рисунка, но затем шаткое материальное положение вынуждает его принять приглашение Тео и переехать в Париж.

Арль

20 февраля 1888 г. – 8 мая 1889 г.

Ван Гог живет на юге Франции в течение года, здесь он создает огромное количество полотен. Вслед за тем начинается череда нервных срывов: подозрительное поведение Винсента вызывает беспокойство у местных жителей, они требуют его выдворения из города.

Сен-Реми-де-Прованс

8 мая 1889 г. – 16 мая 1890 г.

Винсент проводит год в Сен-Поль-де-Мозоль – приюте для душевнобольных, расположенном на территории древнего монастыря. Здесь он пишет свои самые знаменитые работы.

Овер-сюр-Уаз

20 мая 1890 г. – 29 июля 1890 г.

Здесь прошли последние, самые плодотворные месяцы жизни Ван Гога. Он похоронен на городском кладбище, рядом с братом Тео.

Основные источники

Письма

Подобно многим художникам своего поколения, Винсент Ван Гог всю жизнь вел активную переписку, заботясь о постоянном поддержании контактов с близкими, коллегами, друзьями. До нас дошло восемьсот двадцать писем, написанных Ван Гогом собственноручно на голландском, французском и английском языках – он владел ими в совершенстве. Многие письма содержат эскизы произведений, над которыми художник работает в данный момент.

Шестьсот пятьдесят одно письмо адресовано брату Тео, который их бережно хранил. Его жена Йоханна впоследствии объединила эту переписку в трехтомный сборник, вышедший в 1914 г.

На протяжении XX в. письма не раз переиздавались, они переведены на сотни языков и дополнены посланиями Ван Гога к родителям, сестрам (в первую очередь к Виллемине), ван Раппарду, Бернару, Гогену.

Биография под редакцией Йоханны Ван Гог-Бонгер

Вдова Тео и наследница работ Ван Гога, Йоханна сыграла огромную роль в популяризации его личности и творчества, подготовила к изданию письма художника и составила его биографию, которая вышла в 1925 г. с послесловием племянника – Винсента-младшего.

Документы выставки «Что видел Винсент»

При написании этой книги я вдохновлялся текстами и образами, созданными Институтом искусств Чикаго по случаю выставки «Что видел Винсент», прошедшей в музее Иллинойса с 10 по 18 ноября 2013 г. Эта выставка рассказывает об организации в 1950 г. Институтом искусств Чикаго в сотрудничестве с Музеем современного искусства грандиозной ретроспективы, посвященной Ван Гогу. «Что видел Винсент» – самый масштабный на сегодняшний день проект в США, посвященный его творчеству. Сорок восемь из девяноста двух выставленных картин предоставил племянник Винсента.

Проклятие имени Винсент

Каково это – испытывать дискомфорт от собственного имени?

Слышать звуки своего имени и понимать, что у всех оно ассоциируется с другим человеком. Имя – вот что объединяет художника Винсента Виллема Ван Гога (1853–1890) и его племянника Винсента Виллема Ван Гога (1890–1978), который одно время даже просил, чтобы к нему обращались просто «инженер», дабы избежать путаницы с великим дядей.

Два Винсента рисковали никогда не встретиться. Вилли – так часто подписывался в своих посланиях друзьям Ван Гог-младший – родился в январе 1890 г. Дядя Винсент умер в июле того же года, он видел малыша всего дважды и, возможно, держал его на руках один-единственный раз – во время крещения: он приходится племяннику крестным отцом. Эта короткая встреча станет знаковой для обоих Винсентов.

Ван Гог-старший появился на свет 30 марта 1853 г., печать горя лежит на его судьбе с самого рождения.

В тот же день годом ранее его мать Анна Корнелия Карбентус родила мертвого ребенка. Несчастье оставило глубокий след в ее душе: в XIX в. тридцатитрехлетняя женщина имела мало шансов родить снова. Но Господь был милостив: новая беременность случилась почти сразу. Анна и Теодорус восприняли ее как чудо и назвали новорожденного так же, как и первого сына, словно тот воскрес в новом обличье, восстал из пепла. Имя «Винсент» означает «победитель», оно как добрый знак, дающий силы справляться со злом и радостно смотреть на мир.

Многие, однако, утверждают, что это имя стало для Ван Гога проклятием. Кто только не писал на тему того, как выбор имени повлиял на психическое здоровье Винсента: многие историки искусства, психологи, антропологи связывают предполагаемое безумие художника с чувством вины, которое тот якобы испытывал оттого, что занял место нерожденного малыша.

На самом деле это лишь домыслы, не имеющие под собой никаких оснований.

Переписка Ван Гога с родными, в том числе с матерью, насчитывает несколько сотен писем, и ни в одном из посланий нет и намека на боль и страдания, связанные со смертью первенца. Он упоминает об этом трагическом событии только один раз и говорит о нем отстраненно, словно автор газетной хроники.

Может, это просто психологическое вытеснение?

Винсент был не из тех людей, которые держат эмоции внутри, наоборот, находясь бо`льшую часть жизни вдали от семьи, он вырабатывает привычку проговаривать, а точнее, доверять перу все свои чувства, даже самые сокровенные, без всякого стеснения.

Приписывать его кризисные состояния осознанию того, что он своего рода «заменитель», второстепенный персонаж, недостойный того, чтобы жить, – это все равно что обвинять в убийстве, не имея улик: якобы родители культивировали в нем всепоглощающее чувство вины.

В действительности дело обстоит совершенно иначе.

В середине XIX в. детская смертность потихоньку начинает снижаться, но пока еще остается на уровне двадцати процентов. Люди того времени были склонны видеть в неудачном родоразрешении Божий промысел, подобные испытания требовали смирения и веры. Выглядит вполне естественным, что родители Ван Гога, похоронив, как положено, первого ребенка и испросив благословения Господа, сразу же задумались о втором.

Могильная плита с именем нерожденного Винсента, на которой указан один и тот же год рождения и смерти – 1852-й, сохранилась до наших дней, и это далеко не единственное свидетельство детской смертности на кладбище Зюндерта. Во всяком случае, ничто не указывает на то, что для Анны и Теодоруса гибель ребенка стала невосполнимой потерей: спустя всего несколько месяцев желание иметь детей загорается в них с новой силой.

Могила маленького брата находится прямо напротив церкви, где служил Теодорус. Сложно сказать, какие чувства испытывал второй Винсент, когда изо дня в день, держа маму за руку, шел слушать очередную проповедь отца. Нет никаких доказательств того, что этот эпизод тревожил его. Спустя годы, когда Херманус Джизбертус Терстеег, начальник галереи «Гупиль и Ко» в Гааге, потеряет маленькую дочь, Ван Гог в попытках утешить друга упомянет об умершем брате:

Мой отец испытал то же, что испытываешь ты сейчас. Недавно, проходя по кладбищу Зюндерта в утренний час, я остановился возле детской могилки с надписью: «Пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне, ибо таковых есть Царство Небесное». Прошло уже больше двадцати пяти лет с того момента, как отец похоронил своего первенца.

Ван Гог спокоен и рассудителен. Никаких намеков на общее имя, никаких указаний на то, что предшественник не дает ему покоя, вонзившись в его сознание, словно острый шип. Непохоже, чтобы призрак брата преследовал Винсента – вряд ли он мог сыграть определяющую роль в его судьбе.

Совсем другое дело – племянник. Долгое время «инженеру» было непросто делить имя с таким грандиозным родственником.

Винсент-младший вырос в доме, где со всех сторон на него смотрели картины дяди. Вставленные в раму или свернутые, они были повсюду: висели на стенах, выглядывали из-под родительской кровати, из-за вышитых занавесок, из-под детской колыбели, громоздились на шкафах, теснились за диваном, валялись на эмалированном сундуке, пылились рядом с томами в книжном шкафу из черного дерева. Оставшись вдовой, Йоханна получает в наследство от мужа более пятисот полотен и бережно хранит, чтобы в один прекрасный день предъявить их миру.

Тридцатипятилетний Вилли вспоминает:

В нашем доме в Бюссюме, на вилле Хельма, всегда было полно народу. Со многими мама до сих пор поддерживает дружбу. У нас гостили многие представители интеллектуальной и творческой среды. Наша гостиная была маленькой и уютной и, как это водится в голландских домах, служила также столовой. Над камином висели «Едоки картофеля», напротив, над сервантом, – «Жатва», а над дверью – «Бульвар Клиши». Над фортепиано разместились четыре картины Монтичелли; справа и слева от серванта – автопортреты Гийомена и Бернара, а рядом с камином – «Ваза с цветами» (фиолетовая ваза) Винсента. Над столом висела масляная лампа, с ее белого фарфорового абажура свисали японские гравюры. В другой комнате над диваном Тео с покрывалом в восточном стиле висело огромное полотно Гогена из Мартиники. Сегодня это сочетание показалось бы кощунственным, но тогда выглядело абсолютно нормальным. В коридоре на нижнем этаже можно было увидеть рисунки Винсента – двор больницы в Арле и фонтан в Сен-Реми. В спальне же были собраны вместе три «Цветущих сада», «Цветущий миндаль», «Пьета с Делакруа» и «Поминки» Милле.

Стены дома – словно документальное кино о жизни Ван Гога, о его страстях, учителях, друзьях. Возбуждающие цвета, угрожающие деревья, деформированные фигуры, мрачное небо – эти образы бомбардировали психику Винсента-младшего ежедневно, от них невозможно было укрыться.

Его мать, оставшись вдовой, желала оградить душевное спокойствие своего сына от взрывной волны творческого гения.

Словно мороз по коже.

Отныне в этом дневнике я буду называть Винсентом только моего сына.

Другого, покойного Винсента, создателя кобальтово-синего и желтого, пшеничных полей и воинствующих подсолнухов, – его отныне я буду звать в моих записях просто Ван Гог.

Йоханна чувствует, что должна защитить Винсента-младшего, чтобы драматичная и мятежная фигура дяди не сломала жизнь мальчика, не нарушила его спокойствия, как это случилось с ее мужем.

Я смотрю на маленького Винсента, спящего в колыбели, и говорю ему: тебе понадобится немало душевных сил, чтобы сопротивляться чарам, окутывающим твое имя.

Только спустя много лет, публикуя дневники матери, Винсент-младший осознает в полной мере, как сильно повлияла на него атмосфера, в которой он вырос.

Вместе с тем помимо своей воли племянник оказывается вовлеченным в долгий и трудный процесс переоценки творческого наследия дяди, продолжая дело, начатое матерью.

Некоторые люди приходили посмотреть картины. Выставки случались все чаще, они требовали от меня и мамы активного участия. В течение многих лет мы сами занимались упаковкой картин, что зачастую означало подготовить огромный ящик, все это отнимало много сил […] Я помню, как мать брала меня с собой на вокзал, мы шли в грузовой отсек для отправки или получения ящиков.

Винсенту в то время было всего десять лет, он чувствует тревогу Йоханны: она взвалила на себя бремя, важную миссию – не растерять наследие Ван Гога, создать вокруг его личности миф, который позволит сохранить о нем память, – именно поэтому она публикует его переписку.

В 1903 г. мы переехали в Амстердам. В новой квартире на Brachthuijzer Straat 2, на углу Koninginneweg, где моя мать жила на протяжении двадцати трех лет, мы постарались воссоздать расположение картин Ван Гога, которое было у нас дома в Бюссюме.

Вдова одержима желанием восстановить хронологию писем Ван Гога, она неутомимо трудится, чтобы подготовить их к публикации. Эта работа успешно завершится в 1914 г. Ее сын тем временем выберет совершенно другую дорогу в жизни, далекую от искусства.

Я никогда не пытался понять искусство, проникнуть в него, будь то живопись или музыка. Мне это было просто неинтересно. Я относился к искусству с уважением, но воспринимал его как своего рода «колдовство», к которому не хотел иметь никакого отношения.

Вилли отличается прагматичным характером, утонченными манерами, умением себя вести. Он выбирает свой путь, желает оторваться от семейных творческих пристрастий. В 1907 г. поступает в Технологический колледж в Делфте, в 1914 г. получает диплом инженера-механика.

В 1915 г. Винсент женится на Джозине Вибаут (которая уйдет из жизни в 1933 г.), с ней он в течение пяти лет живет между США и Японией, занимаясь строительством установок для производства электроэнергии. Инженер возвращается в Голландию в 1920 г., но по-прежнему старается держаться подальше от увлечений матери, которая продолжает отчаянно бороться за признание гения Ван Гога. Вместе со своим институтским товарищем Винсент-младший основал консалтинговую компанию; вскоре дело начало приносить неплохой доход. Отец троих детей (и дедушка нескольких внуков), он дал своему первенцу, родившемуся ровно через сто лет после великого художника, имя Винсент Виллем. Таким образом инженер освободился наконец от «проклятия» собственного имени.

После смерти матери в 1925 г. Винсент принимает эстафету. В 1930 г. он передал картины дяди в Городской музей Амстердама, фактически положив начало созданию музея Ван Гога, который появится спустя сорок лет.

Именно племянник предоставил Музею современного искусства в Нью-Йорке картины для ретроспективной выставки, которая принесла Ван Гогу мировую славу. Через пятнадцать лет он также выступил одним из главных организаторов выставки в Чикагском институте искусств.

Если бы Ван Гог-младший не сохранил эту здоровую дистанцию по отношению к наследию дяди, возможно, сегодня мы бы не любовались полотнами великого гения, не получившего долгожданного признания при жизни.

Разумеется, постепенно племянник все больше интересуется творчеством дяди, однако его практичный ум и сдержанный характер, чуждый сильным страстям и драмам, подсказывают, что единственный способ гарантировать успех полотнам Ван Гога – это отказаться от них, сделать их всеобщим достоянием. Винсент-младший не продает картины, не выставляет их на аукционе, понимая, что только полное собрание позволит ощутить в нужной мере их силу и значимость. Вероятно, испытав на себе влияние социалистических настроений матери, он готов поделиться со всем миром доставшимся ему наследием.

Но еще до того, как принести человечеству этот грандиозный дар, совершив все необходимые формальности, Винсент Виллем Ван Гог-младший предпринимает одно важное начинание, которое показывает, что его выбор был осознанным и выстраданным.

Он решает отправиться «по следам» дяди, пуститься в своего рода историческое путешествие.

Маршрут начинается в Нюэнене, где в 1885 г. родились «Едоки картофеля», продолжается в Париже, подарившем Ван Гогу знакомство с безрассудными бунтарями-импрессионистами. Далее следуют Арль и Сен-Реми, где художник пережил глубочайший кризис и вместе с тем создал самые замечательные свои шедевры. И наконец, финальная точка – Овер-сюр-Уаз: здесь Ван Гог провел последние месяцы своей жизни и встретил смерть.

Структура этой книги воспроизводит основные этапы путешествия Винсента-младшего. Нас ждет знакомство с людьми, окружавшими Ван Гога в разные периоды его жизни и с которыми он поддерживал связь. Вместе с племянником мы побываем в комнатах, где жил художник, посетим места, запечатленные на его полотнах. Вдохнем воздух, которым он дышал, – воздух творчества.

Этап первый. Боринаж. Творческое становление

В августе 1880 г. Ван Гог принимает решение стать художником. Ему всего двадцать семь лет, однако он уже перепробовал много профессий: работал продавцом картин в галерее, преподавал в начальной школе, помогал изгоям с городских окраин, проповедовал Евангелие среди шахтеров. Но ни одно из этих занятий не увлекло его настолько сильно, как живопись.

В шестнадцать лет Винсент поступает на работу в качестве служащего: Ван Гоги – арт-дилеры с хорошей репутацией, проверенной поколениями, так что он без труда устраивается в престижную галерею, работает сначала в парижском, затем в гаагском филиале. Через какие-то пару с лишним лет мотивация пропадает, и он увольняется. Вскоре Винсент находит себе новое дело, которое поначалу воодушевляет его: он устраивается учителем в Лондоне, готовый работать за еду и жилье, лишь бы не возвращаться к родителям. Несмотря на уколы самолюбия, довольно скоро он перегорает и вновь решает все поменять.

Ван Гог отправляется проповедовать среди шахтеров в Боринаж – один из самых бедных регионов Бельгии, богом забытое место, куда ни один другой миссионер не рискнул бы податься. Он помогает несчастным едой и лекарствами, желая облегчить их страдания, так что в результате сам заболевает и просит Тео прийти ему на помощь.

Многие видят в миссионерской деятельности Винсента своеобразный вызов отцу, который всю жизнь проповедовал Евангелие, стараясь, что называется, «не испачкать руки». Мне кажется, что этот жест Ван Гога – скорее попытка исследовать радикальным (единственным понятным ему) способом мир, которого в родительском доме он коснулся лишь поверхностно: мир религии и благочестивых мыслей, вдохновленных чтением Евангелия. Начальство обвиняет Ван Гога в том, что тот принимал чрезмерное участие в жизни шахтеров, вместо того чтобы ограничиться лишь ролью духовного наставника. Для Винсента же нет понятия границ – они существуют только для того, чтобы их нарушать.

Несмотря на старание и рвение, которые Ван Гог проявил к работе, в первые десять лет работы его преследует одно фиаско за другим. Винсента гложет экономическая зависимость от семьи: он часто обращается к родным и неизменно находит у них поддержку.

Мне как племяннику понятно это стремление сделать карьеру вдали от дома, отделиться от семьи. В меньшей степени я разделяю желание сменить род деятельности при первом же возникшем препятствии. Я не унаследовал это ощущение постоянного беспокойства. Внутренней тревоги.

Бабушка с дедушкой с опасением отнеслись к его решению стать проповедником, однако не стали возражать новой смене направления. В отличие от многих художников той эпохи, вынужденных рвать отношения с родителями, чтобы реализовать свою мечту, Ван Гог каждый раз находит поддержку в семье, в какое бы новое приключение он ни ввязался.

«Да, может, это не дело всей его жизни, но, во всяком случае, он не подорвет свое здоровье», – думали его родители. Бабушка с дедушкой всегда давали дяде много заботы, с самого раннего детства, они оправдывали Винсента в любых обстоятельствах и опекали его настолько сильно, что тот рос упрямым и эгоистичным.

Родители вели себя очень мягко, особенно по отношению к первенцу, – пишет моя мать в биографии, посвященной дяде Винсенту. – Как-то раз из Бреды приехала к ним в гости прабабушка Ван Гог. Увидев, как Винсент капризничает, прабабушка, опытная в вопросах воспитания – она вырастила двенадцать детей, – взяла ребенка за руку, дала ему подзатыльник и выгнала из комнаты. Добродушная мать (бабушка Анна) была настолько возмущена таким обращением, что потом не разговаривала со свекровью весь день, и отцу (дедушке Теодорусу) пришлось применить недюжинный дипломатический талант, чтобы примирить женщин.

Письма, которые родители пишут Винсенту в те годы, когда он живет вдали от дома, полны глубочайшей любви и беспокойства за сына. Мне не довелось познакомиться с дедушкой Теодорусом, он умер в 1885 г., но я до сих пор вспоминаю визиты бабушки Анны к нам в Бюссюм, ласковое прикосновение ее шероховатой руки к моему лицу и трепетные рассказы о старшем сыне, таком уязвимом и беззащитном.

В самые беспокойные периоды молодости дяди Винсента, когда он меняет работу каждые несколько месяцев, бабушка Анна шлет взволнованные письма Тео, который, в отличие от брата, довольно быстро сделал карьеру в торговле живописью.

Как бы я хотела, чтобы он нашел работу, связанную с искусством, или чтобы был поближе к природе.

Возможно, она не имела в виду непосредственно работу художника, но интуитивно угадывала склонности сына.

Именно природа станет ведущей темой живописи Ван Гога: вооружившись углем и акварелью, он будет культивировать в себе страсть к пейзажу, которая не оставит его до последнего дня, до последней картины.

Очередная попытка смены деятельности вызвала новую волну тревоги в родителях, – вспоминает моя мать. – «Я все время думаю, что, где бы Винсент ни был и чем бы ни занимался, он умудряется разрушать все вокруг своим эксцентричным поведением и странным отношением к жизни», – говорит бабушка в письме к Тео. Дедушка добавляет: «Нам больно видеть его таким, все время в депрессии, с поникшей головой. Как будто он нарочно каждый раз выбирает самый сложный путь».

И они правы.

«Что бы я ни предпринимал, это кажется мне чем-то невозможным, чем-то выше моих сил», – пишет Винсент моему отцу в сентябре 1880 г. Здесь он противоречит сам себе и будет так делать на протяжении всей жизни. Дядя сознает, что не имеет врожденного таланта к живописи, и видит перед собой долгий путь обучения. Однако он не падает духом и проявляет удивительную стойкость и усидчивость в изучении материалов, техник, перспективы, анатомии, пропорций и цвета.

Такое ощущение, что к живописи его привела сама судьба.

Первые рисунки

Покинув рудники – землю бедности и отчаяния, – Ван Гог переезжает в Кесмес, деревню в окрестностях Монса. Там он снимает небольшую комнату в доме профсоюзного работника Шарля Декрюка на рю де Павийон, 3. Да, Винсент бежит от воздуха, пропитанного угольной взвесью, однако шахтеры по-прежнему не оставляют его – именно они станут первыми персонажами его картин. Бестелесные призраки, изможденные тяжелым трудом, которых художник будто подкараулил по пути домой после рабочего дня: они идут, с трудом передвигая ноги от болей в спине и вязкого снега под ногами. Взгляд сокрушенно смотрит в землю, глаза ввалившиеся и потухшие.

Именно здесь начинается мое путешествие по следам творчества дяди Винсента. В 50-х гг. XX в. практически все шахты уже закрыты, их история подошла к своему логическому концу. Однако мне удается застать немногочисленных горняков, которые по-прежнему терзаются в этом аду: они представляют собой грустное зрелище, в точности как ковыляющие персонажи на картинах Ван Гога. Покрытые пылью и пеплом, они кажутся чернее добытого угля. Должно быть, никто не дал шахтерам больше любви, чем дядя Винсент: именно их жизнь вдохновила его на творчество.

Выбор, сделанный в пользу живописи, сразу находит отражение в переписке Ван Гога: из его посланий исчезают религиозные реминисценции, уступая место размышлениям о первых эскизах и творческом развитии. Именно тогда папа начинает помогать ему деньгами.

Я узнал от Ма и Па, что ты выслал мне пятьдесят франков, – пишет он в июле 1880 г. – Что ж, я их принял. Принял с неохотой и тоской, но сейчас испытываю затруднения и нужду, что мне еще оставалось делать? Я должен поблагодарить тебя. Для этого и пишу. Ты, наверное, знаешь, что я вернулся в Боринаж. Папа уговаривал меня остаться с ними, но я отказался и думаю, что поступил правильно. В моей семье меня считают невыносимым, странным, недостойным доверия элементом. Как бы я того ни хотел, я ничем не могу быть им полезен.

[…]

Я человек непредсказуемый, способный на безрассудные поступки, в которых мне нередко приходится раскаиваться.

Винсент знает, что совершает ошибку, однако не может сопротивляться желанию рисовать.

Будучи инженером, я привык принимать взвешенные решения, и мне сложно понять дядю в тот период его жизни: такое ощущение, что непреодолимая сила заставляет его упорствовать в своих ошибках.

Мне никогда не удастся постичь, почему Винсент не прислушался к предостережениям своих заботливых родителей. Не знаю, что заставило его видеть в проявлениях этой заботы попытки контролировать его жизнь. Он воспринимает советы родных как посягательство на собственную свободу, считает упреки старших свидетельством их слабости. Подобная его склонность интерпретировать факты и поведение людей совершенно неожиданным способом всегда оставалась для меня непостижимой загадкой.

Винсент находит прекрасным то, что кажется окружающим отвратительным.

Шахтеры считались отбросами общества, для него же они словно мифологические титаны, достойные того, чтобы быть увековеченными. Погружение в живопись давало Винсенту возможность облечь в образы свое оригинальное, эксцентричное видение жизни.

Ремесло художника позволяет Ван Гогу утверждать идеи и убеждения, противоречащие всеобщему мнению.

Однако дядя не был наивен, он прекрасно понимал: чтобы донести смыслы, необходимо долго учиться, осваивать секреты мастерства. Он заказывает книги по технике рисунка и пытается копировать образы.

Мне только что привезли пачку с новой коллекцией офортов и различных рисунков. Особенно удивительна коллекция «Ручей» Добиньи и Рюисдаэль. Великолепно. Я намерен сделать два рисунка: один сепией, один в другой технике, один с этого офорта, другой со «Степи» Т. Руссо.

Для того чтобы изобразить шахтеров Боринажа, недостаточно одних наблюдений с натуры. Винсент штудирует учебники по анатомии и по теории перспективы, которые даются ему с большим трудом. Я нашел эти книги в дядиной библиотеке, потрепанные от активного использования. Листая их, я вижу головы, расчерченные линиями и испачканные отпечатками пальцев Винсента, кости и мышцы с подписанными анатомическими наименованиями, рисунки внутренних органов, размеченные сеткой, которая помогает верно изобразить пропорции. Страницы словно передают страдания Винсента, вынужденного изучать эти правила, его упорство и постоянную неудовлетворенность от того, что результат получился неидеальным.

Я продолжаю заниматься по «Основам рисунка» Барка и решил непременно закончить книгу прежде, чем возьмусь за какую-либо другую: с каждым днем она словно оживляет меня, укрепляет мою руку и дух. Сложно передать словами, насколько я благодарен господину Терстеегу, который столь любезно мне ее одолжил.

Ван Гог бросил вызов самому себе, и трудности не пугают его.

Как видишь, я работаю без устали, однако все еще не достиг удовлетворительных результатов. Надеюсь, однако, что в один прекрасный день шипы зацветут и что эта на первый взгляд бесплодная борьба все же принесет плоды. В боли рождается радость.

Винсент с необычайным упорством работает над закладкой прочного и надежного фундамента для своей дальнейшей карьеры. Я разделяю готовность принести себя в жертву любимому делу, которая сопровождает художника на протяжении всей жизни. Наверное, это заложено в нас генетически, продиктовано семейным чувством долга: мы, Ван Гоги, поставив перед собой цель, всегда готовы идти до конца, сделать все возможное для ее осуществления. Я, в свою очередь, не искал легких путей, хотя мог бы просто жить наследием Винсента, почивая на лаврах собственного имени: все двери в мир искусства были открыты передо мной. Точно так же Тео мог бы ограничиться продажей академических картин и антиквариата, однако он сделал ставку на импрессионистов, которых в то время никто не принимал. Мы смело и стойко переживали непростые последствия нашего выбора, даже когда терпели поражение.

Несостоявшаяся встреча

Многие с восхищением рассказывают об одном интересном эпизоде из жизни Ван Гога. В 1880 г. он прошел семьдесят километров пешком и без гроша в кармане до города Курьер, чтобы встретиться с Жюлем Бретоном, последним художником-натуралистом, – как оказалось, безрезультатно. К тому времени Милле и Курбе уже не было в живых, и Винсент спешит получить ценную информацию о секретах мастерства из первых рук, от художника, которого считает эталоном в плане изображения крестьян и рабочих. Ван Гог обдумал, что сказать при встрече, взял свои рисунки, чтобы представить их на суд мастера, и внутренне готовился принять любую критику. Во время путешествия у Винсента практически сразу же закончились деньги, так что он сначала выменивает некоторые свои эскизы на кусок хлеба и ночлег, а затем даже вынужден побираться – для него была очень важна эта встреча.

Однако же, добравшись до мастерской, оборудованной в красивом благоустроенном особняке с ухоженным садом, от которого так и веяло благополучием, Ван Гог разворачивается и отправляется домой, не осмелившись даже близко подойти к двери.

Еще один провал? Доказательство того, что увлечение живописью – точно такой же неудавшийся проект, как и все предыдущие?

Возможно, Винсент внезапно осознал, что он еще только в начале пути и что ему предстоит еще много работать над собственным стилем. Может быть, он постеснялся собственного непрезентабельного вида: одетый в лохмотья, он скорее походил на местного бродягу, нежели на художника. Для Ван Гога характерно такое поведение: сначала он, движимый внезапным порывом, готов броситься в омут с головой, а потом вдруг наступает момент раскаяния.

Была у Винсента еще одна цель, оставшаяся нереализованной, которая подтолкнула его в обратный путь.

В Курьере я надеялся встретить живые примеры представителей творческой среды, но так никого и не нашел.

Ван Гог поехал туда не только для того, чтобы познакомиться с Бретоном. С самого начала он ощущает необходимость разделить свое видение с другими живописцами, чему-то поучиться у них, обменяться опытом. Винсенту интересно не просто мнение конкретно взятого мастера, он намерен построить отношения с коллегами, чтобы те могли направлять его на выбранном поприще. Он желает превратить живопись из неукротимой страсти в ремесло, которое обеспечило бы его существование. Винсент всерьез мечтает работать на покупателя, подумывает о сотрудничестве с журналами в качестве иллюстратора. Он рисует не только из внутренней потребности, но хотел бы иметь серьезную, хорошо оплачиваемую работу. Будучи сыном пастора-кальвиниста, Ван Гог убежден, что миссия, уготованная человеку на этой земле, может быть реализована путем достойного и кропотливого труда. Не имея другого источника доходов, он вскоре начинает считать материальную помощь от Тео своего рода компенсацией за рисунки и картины, которые шлет брату каждую неделю. Художник убежден: в один прекрасный день за них будут давать миллионы.

В этот период отец приглашает Винсента в Париж. Путешествие могло бы стать прекрасной возможностью для знакомства с художниками Барбизонской школы, но Ван Гог чувствует, что пока не готов к встрече. Он хорошо знает себя, свои недочеты, понимает, какие шаги необходимо предпринять, чтобы сделать карьеру, которая принесет ему хороший заработок.

Душа художника настолько открыта жизни и миру вокруг, что он без труда находит плюсы даже в неудачной поездке во Францию.

Мне довелось увидеть поля Курьера, стога сена, комья темно-коричневой земли и мергель кофейного цвета с белыми пятнами – совершенно неожиданное зрелище для нас, привыкших к черноземам […] Хотя в первую очередь следовало упомянуть, конечно, характерные и живописные фигуры крестьян, землекопов, дровосеков, погонщиков и редкие фигурки женщин в белых чепчиках.

Невероятно, но спустя семьдесят лет эти места практически не изменились. То, что дядя Винсент наблюдал в 1880 г., живо до сих пор. Изменился способ передвижения – я приехал сюда на машине. Но пейзаж остался тем же. Странно, как дядя умудрялся находить в нем что-то героическое и очаровательное.

Мятежное начало

Проходит всего пара месяцев, и маленькая комнатушка в Кесмесе начинает казаться Ван Гогу слишком тесной. Его мятежная душа жаждет погружения в творческую атмосферу. Винсент перебирается в Брюссель, где рассчитывает найти братьев по духу: это крупный центр, большой город, но в то же время не такой огромный и хаотичный, как Париж, где легко потеряться. Он поселился неподалеку от южного вокзала на Бульвар дю Миди, 71.

Моя комната очень маленькая, в ней мало света. И мне даже не разрешили повесить на стенах мои рисунки и эстампы.

Комната действительно была крошечной, откуда слышен шум проходящих поездов. Но по крайней мере Ван Гога радовала близость музеев, галерей и в особенности возможность контакта с художниками.

Винсент посещает Музей изящных искусств, хорошо знакомый ему с того времени, когда он работал здесь стажером в магазине живописи. Войти в великолепное здание в качестве художника было поистине сильным впечатлением: массивные колонны на входе поддерживают статуи, символизирующие четыре вида искусства, через огромные окна, украшенные тимпанами в античном стиле, свет попадает в залы, где и по сей день выставлены картины, которые, на взгляд непрофессионала, кажутся абсолютно одинаковыми. Пейзажи, дамы, мифологические сцены – элегантные и бездушные, которые во мне лично не вызывают никаких чувств.

Винсент совершенно по-другому воспринимает это место: его особенно поразила ежегодная выставка акварели, с которой он сам вскоре начнет экспериментировать: дядя окружает себя красивыми образами, но предпочтение отдает картинам большого формата. Он находится в постоянном поиске сильных эмоций и собственного стиля, который поможет ему выйти на рынок искусства.

Он сгорает от нетерпения.

Тео знакомит брата с молодым голландским художником Антоном ван Раппардом, тот приглашает Винсента в свою студию.

Поначалу отношения между ними были непростые, – вспоминает моя мать, – слишком велика была пропасть между молодым богатым патрицием и одиноким бродягой из Боринажа. Тем не менее у них было много общего в творческом плане – так у Ван Гога появился друг (наверное, единственный в Голландии). Дружба эта продолжалась около пяти лет, о чем свидетельствуют письма.

Вот что пишет ван Раппард моей бабушке после смерти Винсента.

Я как сейчас помню нашу первую встречу в Брюсселе: в девять утра он вошел в мою комнату. Поначалу мы не особо ладили, но, поработав вместе какое-то время, сдружились. Он был из числа великих художников.

Ван Раппард посоветовал Винсенту поступить в Королевскую академию изящных искусств, где сам в данный момент учился. Не без колебаний Винсент соглашается, когда узнает, что обучение бесплатное. Он выбирает курс «Рисунок с античной скульптуры: торсы и фрагменты». Ван Гог – самый старший в группе: средний возраст учеников – восемнадцать лет, а ему уже почти тридцать. Через месяц после начала обучения он участвует в традиционном студенческом конкурсе и занимает последнее место из двадцати пяти: его техника выглядит неуклюжей, пропорции и перспектива далеко не идеальны. В тот период дядя испытывает трудности с трехмерными изображениями, которые требуют от художника грамотной передачи света и объема фигур на плоской поверхности. Он продолжает посещать тяжелые для него занятия, пытается научиться традиционным техникам, но внутри его растет отторжение к изучаемому предмету.

Я всей душой ненавижу рисовать с гипсовых слепков […] Как-то раз профессор сказал мне, что я должен тренироваться на гипсовых фигурах, – его тон был груб и непочтителен. Сначала я попытался отреагировать спокойно, но дома меня охватил такой неистовый гнев, что я швырнул на пол гипсовые руки и ноги, висевшие у меня в студии, и они разбились вдребезги.

И тогда я решил, что буду копировать гипсовые слепки только тогда, когда вокруг меня не останется живых людей, настоящих рук и ног.

Дядя Винсент все понял.

Через пару недель он оставляет академию, чтобы посвятить себя поискам индивидуального стиля, который станет выражением его темперамента. Новость о том, что ван Раппард уезжает из города, становится последней каплей – теперь Ван Гога ничто уже не держит в Брюсселе.

Снова дома

Ван Гог возвращается к родителям, которые тем временем переехали жить в Эттен: теперь ему не нужно будет волноваться о квартире и пропитании, он может тратить деньги, высылаемые моим отцом, на покупку материалов для рисования. Но главное: в этом милом и живописном поселке у Винсента появится возможность писать с натуры свои любимые сюжеты.

Каждый день, если нет дождя, я удаляюсь в поля и дохожу до пустоши. Для меня предпочтительно делать эскизы большого размера […] Я нарисовал домик посреди степи и сеновал с соломенной крышей, расположенный вдоль дороги на Роозендааль, который местные зовут «протестантским сеновалом».

Во время моей поездки я посетил деревеньки Сеппе и Синт Виллеброрд, которые дядя в письмах называет ‘т хейке – небольшие крестьянские поселения. Поначалу их жители смотрят на меня с недоверием, но, когда я рассказываю о цели своего визита, они окружают меня вниманием, задают массу вопросов. На болотах Пагневаарта меня встречает тишина, нарушаемая жужжанием стрекоз и голодных комаров. Меня удивило, как дядя Винсент находил удовольствие, работая в таком неприветливом месте, где летом стоит влажная погода и удушающая жара.

Именно здесь рождаются первые портреты крестьян в полях и женщин за рукоделием. Они вызывают у Ван Гога восхищение и раздражение одновременно.

Никак не могу объяснить людям, что значит позировать! Крестьяне считают, что позировать можно, исключительно вырядившись в праздничное платье с какими-то безумными складками, через которые не видно ни колена, ни локтя, ни лопаток, ни прочих частей тела – испачканных, согбенных трудом. Меня как художника это ужасно раздражает!

Винсент не стремится облагородить крестьян, не пытается воздвигнуть им идеализированный памятник, лишенный каких-либо физических дефектов. Напротив, он хочет понять и передать физические несовершенства – свидетельства их тягостной жизни. Боль – вот что его интересует. Однако, несмотря на старательные попытки воспроизвести персонажей с натуры, Ван Гог видит, что фигуры на бумаге выглядят скованными, лишенными естественной подвижности. Они кажутся ему безжизненными.

Дядю огорчали подобные неудачи.

В то лето к нему приезжает в гости ван Раппард, они вместе отправляются в поля, устраивают долгие сеансы живописи. Интересно сравнить, насколько по-разному они передают один и тот же пейзаж. Если ван Раппард пишет верещатник равномерными, размеренными мазками, то у Ван Гога он выглядит более плоским, разные планы как будто не уходят в глубину, а накладываются друг на друга: они прописаны с одинаковой точностью, вопреки законам перспективы. Да, они выглядят ошибочными с точки зрения классических законов, однако в них чувствуется характер. Дядя работает размашистыми и сумбурными движениями, покрывает огромные листы быстрыми и непредсказуемыми мазками, демонстрируя необычный и экстравагантный подход. Антон сетует на то, что Винсент не может делать эскизы меньших размеров, которые было бы удобно носить во время прогулок: для него он – поистине неудобный товарищ по ремеслу.

Казалось бы, сложно представить двух более разных людей, однако друзья легко находят общий язык.

Если бы все шло так и дальше, то эти семь месяцев, проведенных в Эттене в 1881 г., были бы необычайно плодотворными; несмотря на пробелы в обучении Винсента, их можно было бы назвать поистине потрясающими.

Но, к сожалению, в жизни порой происходят неожиданные повороты, особенно когда дело касается чувств и эмоций, которые герой нашей книги никогда не умел контролировать.

То лето так хорошо начиналось, но любовь разрушила все.

Этап второй. Гаага. Сердце и кисть

Путешествуя среди верещатников Голландии, я перечитываю письма, которые шлет Ван Гог из этих мест. Параллельно пересматриваю записки моей матери, которая всегда с любовью рассказывает о семейных событиях и смягчает даже самые жесткие моменты и болезненные эпизоды.

Именно из ее дневников я узнаю о любовной истории, которая изменила судьбу дяди в те счастливые месяцы в Эттене. Помимо ван Раппарда Ван Гогов посещает овдовевшая кузина Кее: она приезжает из Амстердама вместе с ребенком. Достаточно всего нескольких совместных прогулок, чтобы дядя влюбился в нее страстно и, увы, безответно. На его признание она ответила просто: «Нет, никогда» – эти два слова долго потом звучат в голове Винсента и неоднократно возникают в посланиях к Тео.

Любовь не только принесет разочарование Винсенту, но и станет поводом для раздражения бабушки и дедушки, которым стыдно за поведение сына, особенно когда тот собирается в Амстердам в надежде превратить категоричное «нет» в страстное «да».

Я поехал туда с мыслью, что, может, в такую теплую погоду сердце Кее растает, а вместе с ним ее «нет, никогда». Как-то вечером я пошел на Кайзерграхт и нашел ее дом […] Меня пытались убедить, что Кее уехала, однако я знаю, что она была дома, что фарс устроили специально для меня.

Натолкнувшись на протесты родственников, Ван Гог пытается взять дом приступом в типичной для него театральной манере: он протягивает левую руку (ту, которую не использует для работы!) над горящим пламенем от масляной лампы и умоляет дать ему возможность увидеться с Кее хотя бы на то время, пока сможет терпеть боль от огня. Однако родственников не тронула готовность Винсента подвергнуться страданиям – он получает еще один, на этот раз окончательный, отказ.

Ван Гогу прямо объясняют, что его нестабильное материальное положение не сможет гарантировать достойное будущее девушке и ее сыну. Ему указывают на дверь, ясно давая понять, что он нежеланный гость, который явился в дом без приглашения, нарушив элементарные правила хорошего тона. Он из семьи Ван Гогов и должен понимать, что, когда у мужчины нет стабильной работы и жизненных перспектив, про чувства и сантименты можно забыть.

Дядя принимает удар.

Он возвращается в Эттен, в очередной раз убедившись в том, что живопись должна быть не просто призванием, но и ремеслом, приносящим доход. Только тогда он сможет наконец найти себе спутницу жизни.

Я полностью с тобой согласен, – пишет он Тео, – что родной дом всегда будет для нас тихой гаванью, что бы ни случилось, и мы должны любить и ценить его. […] Однако существует еще одно пристанище, более необходимое, более важное, чем отчий дом, каким бы уютным, важным и необходимым мы его ни считали, – наш собственный дом, очаг, который мы создаем с любимой женщиной.

Должен сказать, я не сильно вникал в сердечные дела дяди, однако одно обстоятельство показалось мне примечательным. Те чувства, которые Винсент испытывает в данный момент, дают пищу его творчеству, а люди, которые его окружают, становятся персонажами картин. Даже в самый ранний период Ван Гог, вместо того чтобы копировать великих художников древности, предпочитает изображать окружающую его реальность.

Я хочу создать рисунки, которые раскрывали бы самое сердце людей и предметов.

Возвращение к родителям не приносит облегчения, скорее наоборот. В декабре 1881 г. из дома священника разносятся крики по всему поселку: отец и сын ссорятся из-за истории с Кее и недостойного поведения Винсента, который уже несколько недель не приходит на воскресную проповедь и все деньги тратит на материалы для рисования.

Так Ван Гогу открывается другое лицо нашей семьи – суровое и несправедливое.

Он негодует.

И понимает, что пора сменить декорации.

Гаагская идиллия

Проведя несколько месяцев в деревне, дядя с новой силой ощущает давнее желание наладить контакт с товарищами по профессии. Он решает все бросить и ехать в Гаагу. Место выбрано не случайно: именно там сформировалось содружество художников, о которых говорит вся страна.

Родители не хотят его отпускать, но в то же время ощущают некоторое облегчение, учитывая напряженные отношения с сыном.

Кроме того, в городе Винсент будет не одинок. Он не случайно выбирает этот крупный центр и проведет там почти два года: его привлекает возможность общения с Антоном Мауве, талантливым и уже состоявшимся художником, членом Гаагской школы, который, кроме прочего, приходится мужем Жет – еще одной кузине Винсента. Ван Гог надеется перенять от него секреты ремесла и получить советы относительно собственных рисунков. Как видно, дядя продолжает использовать семейные связи: несмотря на протест против определенных правил и привычек, он очень привязан к семейному кругу Ван Гогов. Возможность отшлифовать свой стиль оказывается сильнее, чем страх вновь испытать давление со стороны родственников.

Из переписки очевидно, что время, проведенное вместе с Мауве, станет счастливым, продуктивным и вдохновляющим периодом в жизни Винсента. В течение нескольких недель он ежедневно посещает студию художника, уютную и изысканную. Будучи в Гааге, я отправился на поиски мастерской, но, к сожалению, здание оказалось разрушено во время войны. На фотографиях, которые мне довелось увидеть, студия выглядит совсем не богемно: деревянная мебель, картины в рамах, огромный мольберт посреди гостиной. Обстановка опрятная и роскошная – такая же, как и сами полотна Мауве. Здесь Винсент создает свои первые цветные акварели. До этого он использовал цвет только в некоторых деталях, намеченных углем или карандашом, теперь же цвет захватил весь лист.

Как чудесно акварель передает пространство и движение! Фигуры словно оживают, становятся частью окружающей атмосферы.

Наконец Ван Гог нашел способ перенести дыхание жизни на бумагу: эффект объема, которого так не хватало его карандашным рисункам, рождается за счет цветовой игры. Благодаря своему учителю дядя делает огромный шаг вперед и учится писать маслом – так появляются его первые натюрморты: яблоки, листья салата, морковь, чеснок, кружка.

Винсент жертвует мелкими деталями, отдавая приоритет выразительности цвета, аккуратно использует его, избегая слишком ярких оттенков и сильных контрастов, хотя в дальнейшем именно они будут характерными отличиями его живописи. Предметы имеют простые геометрические формы, они часто накладываются друг на друга, как будто сливаясь в единое целое в глазах художника. Винсента гораздо больше интересует многообразие оттенков, нежели идеальные контуры.

Вот как он описывает Тео свое видение теории цвета.

По поводу черного все придерживаются единого мнения – в природе этого цвета не существует. Однако, подобно белому, он присутствует в составе других цветов и формирует многообразие оттенков серого, отличающихся между собой по тону. В природе мы можем найти только эти оттенки. Есть три главных цвета – красный, желтый и синий и смешанные – оранжевый, зеленый и фиолетовый. Добавляя черный и белый, можно получить бесконечное многообразие серого: серо-красный, серо-синий, серо-зеленый, серо-оранжевый, серо-фиолетовый. К примеру, невозможно сказать, сколько существует вариантов серо-зеленого, их огромное множество. В основе сложной химии цвета лежат несколько простых правил. И знать эти правила важнее, чем иметь под рукой семьдесят разных тонов, потому что, используя три простых цвета плюс белый и черный, можно получить более семидесяти тональностей и оттенков. Настоящий колорист, наблюдая какой-либо цвет в природе, может безошибочно определить: «Данный серо-зеленый – на самом деле желтый с добавлением черного и синего» и т. д. Одним словом, он способен воспроизвести природный серый на холсте.

В такой на первый взгляд сумбурной теории есть доля логики. Это попытка начинающего художника не потеряться в море информации, разобраться в секретах мастерства, многие из которых раскрываются благодаря внимательному наблюдению.

Мауве довольно активно вмешивается в творческий процесс Винсента, и тот наконец приближается к созданию полотен на продажу.

Что касается денежной оценки моих картин, я готов довольствоваться малым, но практически уверен, что когда-нибудь они будут продаваться не хуже других. Когда конкретно это случится, рано или поздно, – меня не сильно беспокоит. Главное, я нашел надежный путь к успеху: рисовать с натуры, достоверно и энергично передавая изображаемое. Любовь заложена в самой природе, она непременно затрагивает особые струны в душе людей, восприимчивых к искусству. Задача художника – изучить природу во всей ее глубине и использовать всю свою мудрость, для того чтобы вложить испытываемые им чувства в изображаемый предмет, сделав его таким образом понятным окружающим.

Ван Гог сформулировал принципы, которые будут ведущими в его непродолжительной карьере: культ чувства и любовь к природе. Именно они приведут его к успеху на рынке искусства, сделают из него профессионала, способного удовлетворить вкусы коллекционеров. Отныне главная цель Винсента – жить своим трудом, как подобает сыну пастора-кальвиниста.

Приехав в Гаагу, Ван Гог отметил перемены, произошедшие в городе за последние десять лет – с момента, когда он работал в галерее «Гупиль и Ко». А может быть, изменился его взгляд на вещи. Новые впечатления вызывает посещение уже известных ему музеев. В Маурицхёйс его внимание приковано в основном к пейзажам: они напоминают работы Коро и Курбе, увиденные им в молодости в Париже. Но больше всего Винсента поразила так называемая «Панорама Месдаха». Прочитав об этом в одном из его писем, я, движимый любопытством, решил посмотреть картину и нашел ее действительно необычной. Представьте себе полотно длиной сто двадцать и высотой четырнадцать метров, которое как будто окутывает зрителя, стоящего посередине зала. Говорят, что «Панорама» – самая большая круговая картина в мире. Ее создал Хендрик Виллем Месдах по заказу одной бельгийской компании, которая тем временем обанкротилась, так что мастеру пришлось выкупать ее самому. Художник работал над полотном вместе со своими коллегами (среди которых друзья Ван Гога), оно изображает рыбацкий поселок Схевенинген: песчаные дюны спускаются к береговой линии, где пришвартованы рыбацкие суда, а на первом плане видны остатки заброшенного пляжа. Гаагские художники любят это место, они часто приходят сюда писать море в разную погоду. Дядя тоже запечатлел этот пляж. Что касается гигантского полотна Месдаха, то он высказался о нем несколько забавно:

Картина достойна уважения. Ее единственный недостаток в том, что у нее нет недостатков.

Удивительно, насколько современными выглядят его представления о живописи! Я всю жизнь занимался построением организованных систем и процессов, и меня всегда восхищало и в то же время коробило дядино стремление к хаосу.

Винсент окружен авторитетными и опытными живописцами, которые достигли совершенства в создании реалистичных сцен, построении перспективы, в создании иллюзорных эффектов. Ему довольно скоро становится тесно в рамках старой школы, но он не сразу решается оторваться от традиции. С одной стороны, буржуазная живопись соблазняет дядю материальными перспективами, с другой – отталкивает тошнотворной фальшивостью. Он старается укротить свое беспокойство, понимая, что еще многому должен научиться.

Ван Гог подыскал себе квартиру, достаточно просторную, чтобы служить жильем и мастерской одновременно: дом находится на Шенквег, 5, в восточной части города и всего в десяти минутах ходьбы от Мауве. Квартплата в размере пяти флоринов кажется ему подъемной суммой: покинув родителей, он может рассчитывать исключительно на помощь моего отца, который увеличил его ежемесячное содержание до ста пятидесяти франков. Дядя просит у Мауве взаймы сто флоринов, чтобы выплатить задаток и оборудовать новое жилище, – он убежден, что сможет вернуть деньги, заработав первые гонорары. Винсент покупает мебель, портьеры, чтобы завесить окно с южной стороны, в которое бьет солнце. Впервые он приобретает мольберт и вешает на стену несколько этюдов фигур – создает вокруг себя комфортную и строго функциональную обстановку, под стать стилю жизни гаагских художников.

Благодаря кузену Ван Гог вступает в кружок «Пулхри Студио», где имеет возможность работать два раза в неделю с натурщиками без каких-либо лишних затрат – ему удается неплохо сэкономить. Помимо организации выставок «Пулхри Студио» – дословно «Студия Прекрасного» – дает возможность своим участникам рисовать с натуры. Это именно то, что нужно Ван Гогу: помещение расположено в одном из самых симпатичных районов Гааги, с виллами, богадельнями, роскошными садами. Настоящая маленькая Аркадия!

Свой среди рабочих

Винсенту еще далеко до финансовой независимости, но он свято верит, что рынок живописи готов открыть ему свои двери, и продолжает совершенствоваться. В очередной раз на подмогу приходят родственники: он получает первый оплаченный заказ – серию ведут (городских пейзажей) от дяди Кора.

Ван Гог принимается за дело.

Вместе с коллегой Джорджем Хендриком Брайтнером они отправляются в рабочие кварталы Гааги писать улицы и представителей трудовых профессий. Художники становятся свидетелями интенсивной урбанизации города, которую принесла с собой промышленная революция. Городские окраины обросли фабриками, где используется добываемый шахтерами уголь, здесь же сформировались первые поселения рабочих. Эта картина резко отличается от центра Гааги, где обитают предприниматели и коммерсанты, возвышаются роскошные виллы и общественные здания. В архитектуре, как и в интерьере, преобладают неоклассические формы.

Нетрудно догадаться, в пользу каких районов сделал выбор Винсент, выполняя заказ своего дяди.

Ван Гог, будучи художником, сам выполняет ручной труд, а потому причисляет себя к рабочему классу. Естественно, его неотвратимо влечет атмосфера оживленных рабочих кварталов.

В последние дни я выхожу из дома в четыре утра, потому что в течение дня сложно передвигаться по улицам в толпе прохожих и хулиганов.

Из рисунков того периода видно, что Винсент сначала делает зарисовки на улице, а затем пытается повторить увиденную сцену в студии, работая с натурщиками, в качестве которых в основном привлекает случайных людей. К примеру, на одном из этюдов он воссоздает ситуацию, которую подсмотрел в лавке торговца супом: на огромном листе, прикрепленном к стене, он изображает прилавок в виде темного квадрата и намечает тень в нижней части стены.

Я воспроизвел эту сцену в студии. В качестве фона я использовал огромный белый экран, на котором изобразил витрину магазина в натуральную величину так, чтобы свет падал с той же стороны, что и на улице. Когда натурщики позируют, я их размещаю так же, как сидели реальные люди в закусочной.

Ван Гог хранит у себя в шкафу рисунки, эстампы, книги и вешалки, на которых висят фартуки, пиджаки, старые пальто, шали, шляпы. Все это он использует как реквизит, наряжая натурщиков в эти одежды, чтобы добиться реалистичного эффекта.

Его метод работы сложен, он включает несколько этапов: от наблюдения реальности до ее воссоздания в интерьере.

Моделей для позирования Винсент ищет в доме престарелых: пожилые люди располагают временем, не гонятся за заработком и, главное, имеют жизненный опыт – его следы читаются на лицах. Художник помещает их в простые ситуации, пытается передать взаимодействие между участниками, с каждым разом все больше преуспевая.

Групповые сцены поначалу представляют для Ван Гога определенные проблемы, которые он пытается решить, в том числе изучая газетные иллюстрации. В результате у него образовалась целая коллекция, сначала сотни, а в итоге около полутора тысяч газетных вырезок: мне всегда нравилось рассматривать эти картинки, которые моя мать аккуратно хранила в специальных папках.

Винсент вырезает интересующие его сцены и приклеивает на картонки. Он выбирает в основном сельские сюжеты и сцены на фабрике, где люди двигаются синхронно, накладываются друг на друга, образуя единое целое. Так художник учится работать с групповыми изображениями.

Иногда, когда я перечитываю дядины письма, мне кажется, будто я стою рядом с ним и вижу, как он рисует, ищет правильное освещение, злится, что луч солнца падает не так, как ему хотелось, раздражается из-за того, что натурщик нарушил позу. Винсент находится в процессе становления, он полон страсти, испытывает удовлетворение от своего дела.

Только теперь я понимаю, что живопись Ван Гога – плод длительных занятий, проб и ошибок, отчаянных поисков.

Йоханнес Бломмерс, один из членов Гаагского кружка, в апреле 1882 г. приглашает Винсента прочитать лекцию в «Пулхри Студио», посвященную его коллекции иллюстраций из журнала The Graphic. По-видимому, выступление так и не состоялось, но уже сам факт приглашения – свидетельство того, что Винсент находится в самой гуще творческой жизни, что его ценят, уважают, воспринимают как равного. Кто бы мог подумать, что спустя некоторое время он прослывет слишком эксцентричным и превратится в изгоя?

Увы, гаагская идиллия продолжалась недолго.

Любовная одержимость

В очередной раз Винсент рушит все.

Причиной разрыва отношений с его кругом в который раз становится любовь, или, точнее сказать, страсть, в которой эмоции и искусство слились воедино.

Любовь – что-то яркое, сильное, настоящее; для любящего человека лишиться чувства – все равно что лишиться жизни. Но если ты мне на это скажешь: «Некоторые действительно лишают себя жизни из-за любви», то я отвечу, что за мной не водится подобной склонности.

Впервые Винсент говорит о самоубийстве, но, как мне кажется, он довольно рассудителен и пока еще далек от осуществления этой идеи.

В то время когда дядя пишет Тео письмо, он занят в основном тем, что бродит по городу в поисках интересных и волнующих его сюжетов.

Я отчаянно пытаюсь найти натурщика, который согласится позировать обнаженным, – землекопа или портниху. Для меня важно иметь возможность внимательно рассмотреть его фигуру со всех сторон, чтобы научиться угадывать телосложение даже под одеждой, правильно интерпретировать движения.

Но в Гааге непросто найти человека, готового позировать без одежды, да еще и вне стен академии.

Жизнь Ван Гога перевернулась, когда он нашел модель, которая согласилась, чтобы ее писали обнаженной в домашней обстановке.

В январе 1882 г. Винсент случайно знакомится с Кристин Клазиной Марией Хоорник по прозвищу Син. Она некрасива и глубоко несчастна. Девушка работает проституткой в самых неблагополучных районах Гааги, от одной из случайных связей у нее родилась дочь, которую она отдала на попечение своей матери. В довершение всего она узнает, что больна сифилисом и беременна во второй раз. Кристин перенесла легкую форму оспы, которая оставила следы на ее лице, однако тело девушки грациозно, его линии плавны. Ее тяжелая судьба потрясла чувствительную душу Винсента, инстинкт миссионера вновь проснулся в нем – он берет ее жить к себе, вместе со всей семьей.

Когда я встретил Кристин, она была беременна, больна, брошена. Я был одинок и еще не оправился после той истории в Амстердаме, о которой рассказывал тебе. […] По мне, она красива, я нашел в ней то, что мне так нужно сейчас. Жизнь потрепала ее, боль и невзгоды оставили свой отпечаток. Именно это я хотел бы отобразить на холсте.

Поначалу Син, ее дочь и мать позируют Ван Гогу за деньги – пригласив их жить к себе, он получает возможность в любой момент писать с натуры бесплатно.

На протяжении месяцев дядя пребывает в иллюзии, что ему наконец-то удалось создать семью, в которой он, кроме прочего, черпает источник вдохновения. Я порой задаюсь вопросом: что толкнуло его на такую крайность – любовь или желание полностью погрузиться в изображаемый предмет, – особенно если учитывать его материальные трудности? В душе Винсента складывается мистическое представление о живописи, границы между ремеслом и личными переживаниями стираются, он часто говорит о «своих рисунках», «своей натурщице». Такое ощущение, словно Ван Гога увлекает бурный поток, который он не в силах контролировать: художник чувствует энергию, которая исходит от человека с трагической судьбой. Он намерен передать не просто формы, изгибы тела, но рассказать его историю.

В числе прочих Винсент создает тревожный образ: Син сидит на скале, скрестив руки на коленях и склонив голову. Она изображена в профиль, как бы замкнута сама на себе – мы не видим ее лица, но ощущаем бремя ее возраста в обвисшей груди, в складках на животе. Мы понимаем, что она плачет.

Это одно из немногих произведений, которым Винсент дал название: Sorrow («Скорбь») – написано рукой мастера в правом нижнем углу рисунка. Син становится аллегорией вселенской скорби, мучений, терзающих человеческий род. Воспоминание об уроках теологии, о проповедовании среди угольщиков еще не остыло: дядя Винсент размышляет об универсальных вопросах на примере конкретного человека, превращая его фигуру в символ. Он всегда был во власти подобного рода риторики – героизации униженных и оскорбленных.

Когда ты просыпаешься утром и понимаешь, что неодинок, когда рядом с тобой кто-то есть, – весь мир становится добрее. […] Когда ты сам полюбишь – ты с удивлением обнаружишь, что возникла новая сила, которая заставляет тебя действовать, – сила чувства.

Любовь, которую Винсент изгнал из своего сердца после истории с Кее, вновь расцвела в нем. Он чувствует поддержку и готов бороться за свое чувство хоть со всем миром.

Сегодня я виделся с Мауве в песчаных дюнах. Разговор был долгим и неприятным, и я окончательно осознал, что наш разрыв неизбежен. Мауве зашел слишком далеко, что уже не может – а впрочем, и не желает – пойти на попятную. Я попросил его зайти посмотреть одну мою работу, обсудить некоторые технические моменты. Он категорически отказался: «Я больше не буду к тебе приходить. Никогда». И еще добавил, что у меня гнусный характер. В ответ я просто повернулся спиной и молча пошел домой в одиночестве.

Союз Винсента с Син не одобряет никто, даже Тео.

С типичным для него упрямством Ван Гог объявляет войну родственникам и друзьям, которые пытаются его образумить. Иметь на иждивении проститутку, да еще и со всей семьей в придачу, при отсутствии денег, работы, конкретных перспектив, – окружающим это кажется безумием. Однако Винсент не собирается оставлять ремесло художника, тратя все деньги, которые мой отец продолжает присылать ему, на приобретение материалов и на продолжение художественных экспериментов. Даже те немногие клиенты, которые были у Ван Гога, отворачиваются от него. Дядя Кор отказывается выкупать заказанные им ведуты. Терстеег постоянно ставит другу в вину то, что он в очередной раз огорчает родителей. Мауве отрезал ему все пути в художественный мир Гааги.

Несмотря на все, Ван Гог не собирается отказываться от отношений: чем больше он чувствует отчуждение и непонимание семьи, тем больше крепнет его связь с Син. Он даже подумывает вступить в брак с девушкой, отверженной всем миром.

Первым делом я намерен снять дом неподалеку – тот, о котором уже писал тебе. Как только Син выпишут из больницы, мы поженимся – никому ничего не говоря, без лишнего шума. Мы вместе будем жить в новом доме – жить просто и счастливо.

Один против всех

Любовь к Син ознаменовала начало постепенного отрыва от реальности, от родственников и друзей, которые прежде всегда были для Винсента неким спасительным якорем. Дядя пока еще не страдает от нервных срывов и приступов гнева, но в нем уже зреет новое отношение к окружающему миру, которое в дальнейшем приведет его к радикальному выбору. Огонь искусства вытеснил в его душе огонь веры со всеми вытекающими последствиями – ситуация с Син иллюстрирует это особенно ярко.

Ван Гогу потребовался не один месяц, чтобы понять свою ошибку. Письма к Тео полны уверенности, и в то же время в них сквозит страх, что брат может отвернуться от него, поставив под угрозу его семейное счастье и карьеру.

Тео, я не считаю, что своим поступком опозорил нашу семью, я бы хотел, чтобы вы приняли мой выбор. Иначе мы станем врагами. Что до меня – я никогда не брошу эту женщину, только чтобы доставить кому-то удовольствие; нас с ней связывают взаимное уважение и поддержка.

Я не знаю, что отвечает Тео, но, судя по реакции Винсента, брат пытается убедить его оставить Син, угрожает лишить денежного содержания. Категоричная позиция художника сталкивается с буржуазными принципами торговца живописью. Приведу отрывок из письма, отправленного в мае 1882 г.: искрометная ирония Винсента удивительным образом сочетается с детской наивностью, что не может не вызвать улыбку.

Прощай, старик! И спроси у ночи совета, прежде чем размахнуться и нанести смертельный удар (не только по мне, но и Кристин, и ее ребенку…). Если нет другого выхода, то руби мне голову, Бога ради! Вот только лучше бы ты этого не делал, голова мне нужна, чтобы рисовать. (А Кристин с малышом не смогут позировать без головы.)

Не хотелось бы опошлять чувства дяди, но мне кажется, что во многом корень его упрямства кроется в желании взять реванш после отказа, полученного от Кее, который по-прежнему гложет его изнутри.

Если бы Кее Фос выслушала меня прошлым летом в Амстердаме, если бы не отвергла так жестоко, возможно, сейчас все было бы иначе.

Винсент живет сегодняшним днем, завтра пугает его. Он не решается заказывать материалы для рисования, потому что не в состоянии оплатить их сразу. Чтобы как-то отвлечь себя от нависших финансовых трудностей, он отправляется в Схевенинген и там, лежа на песке под старым деревом, рисует его корни. На нем льняной халат, он курит трубку, разглядывая голубое небо, мох, траву. Так же спокойно он себя ощущает, когда пишет Кристин и ее мать: он высчитывает пропорции, пытается передать изгибы тела под черным платьем.

Когда меня берет тоска, мне достаточно взглянуть на «Пахарей» Милле или «Бедняков» Де Гру, и тут же Терстеег с его нравоучительными речами кажется мне таким маленьким, незначительным и смешным; и тогда хорошее настроение возвращается ко мне, я закуриваю трубку и вновь принимаюсь за работу.

Тем временем двери «Пульхри Студио» закрываются для Ван Гога, во многом с подачи Мауве, который отчаялся вернуть своего родственника на путь истинный. Винсент отдаляется от Гаагской школы и ее стиля, прекращает общение с местными художниками, все меньше обращается к гениям прошлого – исключение составляют Милле и Делакруа – и сосредоточивает внимание на окружающей реальности, пытаясь разглядеть поэзию в обыденном.

Я готов писать колыбель хоть сотни раз, неустанно.

Домашняя обстановка способствует тщательной разработке одних и тех же сюжетов. Винсент оттачивает мастерство, совершенствуя образы до бесконечности: линии с каждым разом становятся все более уверенными, пропорции – все более гармоничными. Син недавно родила малыша, и он привлекает всеобщее внимание, ползая по студии, играя с тем, что попадется – будь то ниточка или кусок бумаги.

Дядя делает все возможное, чтобы спасти отношения, которые изначально не обещали быть простыми. Ван Гог пытается убедить себя в том, что любовь побеждает все, но спустя полтора года совместной жизни его упорство уступает место осознанию очевидного: ситуация критическая.

Получая от моего отца ежемесячное содержание, он тратит практически всю сумму на текущие расходы, так что уже на десятый день ничего не остается. Художник чувствует себя потерянным, его мучают боли в животе, слабость. Да и дома теперь не все так гладко: Син начинает проявлять беспокойство. Былая страсть прошла, а голод все чаще заявляет о себе.

Когда дядя узнает, что его подруга, чтобы хоть как-то заработать на еду, вновь занялась проституцией, ситуация накаляется до предела. Винсент перестает покупать материалы для живописи, использует по нескольку раз одни и те же листы, огрызки угля, остатки акварели – лишь бы прокормить детей. Творческий процесс останавливается, дядя урезает себя во всем, даже в предметах первой необходимости. Впрочем, урезать уже было нечего – они стояли на пороге нищеты.

Встреча с Тео

Приезд Тео в Гаагу окончательно поставил точку в этой мучительной истории.

Как и много лет назад в Боринаже, когда отец выхаживает дядю во время смертельно опасной болезни, так и теперь: встреча с Тео помогает Винсенту выкарабкаться из затянувшего его болота, вновь ощутить твердую почву под ногами.

Сделав все возможное, чтобы обеспечить ту женщину и ее ребенка, – пишет моя мама, – Винсент уезжает в Дренте. Прощание было тяжелым, особенно для малыша, к которому он привязался как к собственному сыну.

Так, осенью 1883 г. дядя бежит, спасаясь от отношений, ставших для него тюрьмой. Он переезжает в Нью-Амстердам в Дренте – депрессивную провинцию на северо-востоке Нидерландов, о которой много слышал от других художников. Здесь, в окружении девственного пейзажа, он рассчитывает встретить собратьев по ремеслу. Если же этого не произойдет, то по крайней мере он сможет побыть один на один с природой, посмотреть на нее свежим взглядом, освободиться от клише древних образцов.

После внимательного изучения фигур и этюдов, сделанных в рабочих районах Гааги, после прогулок по городским улицам среди толпы Ван Гог с удовольствием наблюдает море, бронзовую ботву картошки, поля со стогами, пашню. Здесь он находит новую пищу для творчества: проезжающие повозки, старьевщики, крестьяне с вилами в руках, разгребающие навоз, суета многолюдных бараков, интересная игра света.

Природа и искусство, краски и мелкий песок сливаются воедино на холсте. Винсенту нравится этот эффект, придающий образам бо́льшую выразительность, реалистичность – песочные дюны становятся осязаемыми.

Дул такой сильный ветер, что буквально сбивал с ног. Песок вздымался вверх, так что вокруг ничего не было видно.

Многие картины содержат следы песка, листьев, частиц пыли, которые проступают из пигмента. Ван Гог испытывает эйфорию от контакта с природой, ощущая ее проникновение.

Вопреки ожиданиям новый опыт тоже закончится разочарованием: погода вскоре начинает портиться, дело идет к зиме, все сильнее становится потребность в общении с другими художниками. Одиночество и бедность приводят к очередному эмоциональному кризису. Боясь, что болезнь будет прогрессировать, в декабре 1883 г. Винсент покидает Дренте, оставив свои рисунки хозяевам гостиницы, в которой он проживал. Те же, не сумев продать картины, используют их для растопки печи.

Дядя возвращается в родительский дом, где в очередной раз находит пристанище и успокоение.

Надо сказать, что он принял самое правильное решение. В Нюэнене, где на тот момент жили бабушка с дедушкой, он создаст свой первый шедевр.

Бедняжка Син утопилась в канале спустя двадцать лет, холодным ноябрьским днем 1902 г. Ее тело похоронено в общей могиле.

Этап третий. Нюэнен. Внутри картины

Писать крестьян – дело серьезное.

Слова Винсента звучат у меня в голове, пока я прогуливаюсь по улицам Нюэнена: зимой в переулках ты утопаешь в грязи, а летом – в пыли, так что с каждым шагом возникает желание отряхнуться. Это колоритное место, усеянное деревянными бараками с соломенными крышами и редкими каменными постройками – ничего не изменилось с того момента, когда сюда семьдесят лет назад приехал дядя.

Здесь меня ожидает Питер Поллак – директор по связям с общественностью Чикагского института искусств: вместе мы должны найти новый ракурс, с которого можно было бы представить творчество Ван Гога американской публике. Идея состоит в том, чтобы описать жизнь художника через рассказ о местах, в которых он бывал и которые вдохновили его. Живопись Винсента – своего рода окно в его мир, где можно увидеть улицы, где он бродил; людей, попадавшихся ему на пути; пейзажи, притягивавшие его. Поллак оказался человеком жизнерадостным и любопытным, он напомнил мне о счастливом времени, проведенном в США, о царящем там оптимизме, который, увы, растеряли жители Старого Света. Когда мы расспрашиваем обитателей Нюэнена о Винсенте, просим поделиться историями и воспоминаниями, их глаза загораются. Несмотря на то что дядя прожил всего два года в этой брабантской деревушке, он оставил после себя неизгладимый след. Для поселка, жителей которого можно пересчитать по пальцам, присутствие художника стало настоящим событием.

Здесь, среди огородов, курятников и водосборных фонтанов, слухи распространяются мгновенно, и за время своего пребывания – с 5 декабря 1883 г. по 24 ноября 1885 г. – Ван Гог стал притчей во языцех, так что сплетни о нем разлетелись по окрестным деревням.

Прошло два года с последнего визита Ван Гога к родителям, в семье произошли изменения. Дедушка проповедовал в небольшом сообществе, где было около сотни верующих – местные по преимуществу католики. Бабушка растила тетю Виллемину и тетю Анну – девиц на выданье – и присматривала за дядей Корнелисом, который уже вступил в подростковый возраст. Мой отец и тетя Элизабет уже давно жили отдельно от родителей.

По словам моей мамы, бабушка и дедушка были обеспокоены внезапным приездом Винсента, тем не менее приняли его радушно и постарались создать для него максимально комфортные условия.

Двадцатого декабря дедушка Теодорус пишет папе письмо, полное одновременно нежности и тревоги отца, силящегося понять странности старшего сына.

Тебе, должно быть, не терпится узнать, как там Винсент. Поначалу положение казалось безвыходным, но мало-помалу все утряслось. Он изъявил желание, чтобы мы отдали ему прачечную под студию. Место не самое удачное, но мы установили там печку, покрыли каменный пол деревянными досками, чтобы было теплее. […] Когда помещение будет сухим и теплым, то, наверное, в нем будет гораздо уютнее, чем прежде. Мне пришла было в голову идея прорубить там окно, но Винсент решительно отказался. В общем, мы предприняли этот эксперимент в надежде, что теперь все получится; твой брат полностью свободен – делает, что хочет, одевается, как хочет. Местные уже наслышаны о его приезде, однако он не спешит знакомиться – что ж, мы стараемся мириться с его чудачествами […] Он много работает, его рисунки нам очень нравятся.

Мне удалось побывать в прачечной: она расположена между колодцем, отхожим местом, угольным складом и выгребной ямой. Не самое уютное помещение – снаружи оно походит на сырую ветхую лачугу, хоть дедушка и пытался как-то облагородить внутреннюю обстановку.

Я так и вижу, как бабушка с дедушкой вопросительно смотрят друг на друга, пытаются, как могут, удовлетворить прихоти сына, делают все возможное для того, чтобы он занимался любимым делом. Теодорус и Анна – люди простые и приземленные.

Винсент принимает их заботу с типичной для него иронией и долей раздражения.

Сравнения, которые он использует в письмах, весьма забавны.

Мое присутствие явно стесняет родителей. Я словно мохнатый грязный пес, который носится по всему дому, оставляет после себя грязные следы и клоки шерсти, докучает своим громким лаем – одним словом, глупое животное.

Дядя везде чувствует себя лишним.

А еще для меня этот дом слишком роскошен, мама с папой и прочие домочадцы – слишком церемонные (и холодные) […] И главное, тут слишком много священников. Лохматый пес понял, что даже если его и не выбросят на улицу, то будут терпеть скрепя сердце, так что лучше ему подыскать себе другой приют.

Я жалею о том, что приехал – надо было остаться среди вересковых пустошей, там я чувствовал себя менее одиноко, чем здесь, в компании вежливых и воспитанных людей.

В итоге мне отвели гладильню, где я смогу хранить свои вещи и картины и которую можно будет приспособить под студию, если в том будет необходимость.

Если вам когда-либо доведется побывать в Нюэнене, то вы поймете, что главной проблемой для Ван Гога было плохое освещение: в гладильне лишь одно маленькое окошко, лучи солнца практически не попадают на предметы. Прачечная годилась только как склад, но не как мастерская художника. Винсент вынужден пересматривать свой творческий метод: уже не получится, как раньше, дописывать увиденные сцены в студии – а значит, пришла пора искать новые сюжеты.

Движимый необходимостью и одновременно неугасающим любопытством, Винсент начинает активно посещать местных жителей.

Очутиться внутри картины

В 1884 г. в Нюэнене проживают четыреста тридцать ткачей. Производство льна составляет лишь малую часть их дохода: основным источником средств к существованию является работа в полях, которая в период непогоды уступает место ткацкому делу.

Из Гааги к Винсенту приезжает ван Раппард: он не отвернулся от друга, несмотря на нелицеприятные отзывы Мауве. Они вместе отправляются в крестьянские дома писать простых мужиков и баб за работой – те же готовы терпеть некоторые неудобства за скромное вознаграждение. Должно быть, просьба позировать для портрета показалась несколько странной – крестьяне никак не ожидали, что могут представлять для художников какой-либо интерес. Однако за небольшую сумму они готовы простить молодым живописцам причуды.

В глазах Ван Гога писать повседневную жизнь крестьян означает войти в их жизнь, потрогать руками то, что собираешься перенести на холст, слышать шум швейной машинки, который затем предстоит передать в изображении, вдыхать аромат дерева и специфический запах ткани, наблюдать за мерным движением шпульки и за пылью, поднимающейся от сотканного полотна в маленькой комнатушке, которая служит одновременно мастерской, столовой, спальней и детской.

Я посетил дома ткачей, и меня поразило, насколько это трудоемкое и вредное производство. Ткачи работают молча, внимательно выбирают цвета и слушают, как стучат, касаясь глиняного пола, инструменты. Сегодня уже не найти старинных ткацких дубовых станков, напоминающих своим темным цветом хоры в соборе, с высеченной датой производства. Бледное солнце пробивается сквозь узкое оконце, слабо освещая комнату с низкими потолками и закопченными балками. Ткачи, серые от пыли, быстро и нервно перебирают пальцами, не останавливаясь ни на секунду. Прогулявшись по Нюэнену, по его аллеям, обрамленным густой листвой орешника, легко ощутить, почему Винсента и Антона так притягивал ритмичный стук ткацких станков.

Пока что я написал три акварели. Рисовать ткачей нелегко, потому что комнатка маленькая, в ней невозможно отойти на достаточное расстояние, чтобы изобразить ткацкий станок. Думаю, что именно поэтому их никто не может нарисовать. Однако сегодня я нашел комнату, в которой два станка, и, может, у меня наконец получится то, что я задумал. Раппард написал в Дренте этюд, довольно удачный. В целом выглядит это все довольно грустно, потому что ткачи очень бедны.

Интересно сравнивать образы, созданные дядей и его другом ван Раппардом. Они ровесники, учились у одних мастеров, работают с одинаковыми сюжетами, используют одни и те же материалы, но пишут с натуры одну сцену совершенно по-разному. Ван Раппард создает слаженную композицию, пытается разрешить проблему отсутствия пространства: он неукоснительно следует принципу, согласно которому пространство должно выглядеть реалистично: станок стоит на ровном полу, перспектива несколько обрезана. Неяркий свет распространяется мягко, равномерно освещая всю картину. Если же обратиться к ткачам Ван Гога, то складывается ощущение, словно тебя затягивает в темную комнатку, где дядя создает дискомфортный контраст между темнотой помещения и ослепляющим светом, бьющим из окон. Его ткачи как будто порабощены станком, кажется, что они застряли между его перекладин, как в клетке, и не в силах пошевелиться.

Ван Гог не испытывает к работникам жалости, не приукрашивает их, не романтизирует. Он убежден, что их нужно показать их же собственными глазами, вложив в эти образы чувства реальных людей. Дядя не хочет превращать ткачей ни в героев новой Аркадии, ни делать из них жертв прогресса и жестокого, алчного общества.

В своей рабочей одежде крестьянин выглядит гораздо элегантнее, чем когда идет на воскресную мессу, вырядившись в пальто, будто знатный господин.

Винсент чувствует, что ему удалось узреть истинную сущность работников, он доверяет своей интуиции.

Дядя посещает ткачей на протяжении всей зимы. Ему не нужно, чтобы они позировали неподвижно – они могут спокойно продолжать заниматься своим делом, так даже лучше. Винсента не заботят ровные линии, законы перспективы, наоборот – он настаивает на грубой композиции, упорствует в своих ошибках, потому что только так можно проникнуть в самое сердце образа, передать его внутреннюю тоску. Ван Гог рисует ткачей не такими, какими видит, а такими, какими он их ощущает.

Мы должны слышать вздох или стон, периодически доносящийся из-за груды перекладин.

Свет не озаряет лица людей, ничто не отделяет их от коричневой массы деревянного станка. Человек и машина сливаются в унисон.

В папках, которые хранила моя мать, я обнаружил шестнадцать рисунков и десять картин, изображающих ткачей. Думаю, что их было гораздо больше. Среди имеющихся у меня только одиннадцать рисунков отмечены автографом – знак того, что Винсент остался доволен карандашными работами больше, нежели полотнами.

Дядя имел обыкновение подписывать только завершенные работы, которые при этом считал удавшимися. За десять лет творчества таких накопилось совсем немного.

Новоиспеченный мастер

Винсент становится завсегдатаем в крестьянских домах, тем временем в его собственном доме вновь сгущаются тучи.

Мое воображение недостаточно богато, чтобы я мог считать условия, в которых ныне живу, лучшими, чем год назад.

Дядя не замечает, что, избегая семейной жизни, отвергая общество сестер, все время стремясь к одиночеству, он приносит боль своим близким. Те же, как явствует из писем, приписывают подобное поведение его природной «чудаковатости», по выражению бабушки. Исхудавший, в изношенных сапогах – таким он явился домой, – Винсент вызывает жалость у родных, которые стараются вести себя деликатно и относиться с пониманием к его сумасбродным поступкам.

Во время семейных обедов Винсент ведет себя своеобразно – сидит в уголке, держа тарелку на коленях и внимательно разглядывая только что написанную картину, стоящую на стуле напротив. Одной рукой он, прищурившись, измеряет изображение, другой – закладывает еду себе в рот. Как и в детстве, дядя отрезает огромные куски хлеба и потом жует их всухомятку. Чай или кофе предпочитает наливать себе сам. Ему не важно, что именно он ест, – настолько он погружен в свои мысли: как создать контраст, как уравновесить фигуры и цвет.

В голове Ван Гога все перемешано: живопись с идеологией, техника с моралью, идеи отца с идеями любимых живописцев. Его не вдохновляет качество образов, создаваемых художниками-реалистами, однако он уважает их миссию, которую готов полностью разделить.

Что касается папы, то я не согласен не с его мировоззрением как таковым, а когда сравниваю его с доктриной великого Милле, например. Взгляд Милле настолько всеобъемлющ, что в сравнении с ним папины идеи выглядят ничтожно и убого. Быть может, ты сочтешь ужасными мои слова, но это мое видение, и я не скрываю от тебя своих убеждений, так же как и ты не стесняешься сравнивать папин нрав с характером Коро.

Склонность придавать собственным картинам этическое значение отличает Ван Гога от его современников. Если импрессионисты борются за утверждение новой образности, разрабатывают новую технику, настаивают на новом видении природы и человека, то Винсент отбирает сюжеты, которые считает важными для общества, для истории.

Лично мне очень импонирует идея о моральном аспекте живописи, она созвучна моим собственным взглядам. Я считаю, что искусство должно менять жизнь людей к лучшему, заставлять их действовать во имя общего блага или как минимум просто задуматься.

В глазах современников творческие решения Винсента выглядят чересчур эксцентричными, в конечном итоге это обрекает его на изоляцию.

Постепенно в душе Ван Гога растет ощущение отверженности: я никогда не понимал, было оно вызвано просто жалостью к самому себе или же действительно спровоцировано крайней степенью фрустрации.

Что я в глазах большинства? Ничтожество, эксцентричный и неприятный тип, который не имеет и никогда не будет иметь положения в обществе. Одним словом, последний из последних. Но даже если так, я бы хотел, чтобы мои произведения показали всем то, что́ в душе у этого эксцентричного типа, у этого ничтожества.

Винсент упивается своей отверженностью, но ему хватает дерзости, чтобы, не достигнув еще вершин мастерства, начать самому давать уроки рисунка.

Естественно, дядя не может принимать учеников в прачечной в отцовском доме.

Новый род деятельности становится удачным предлогом для переезда. Он снимает студию в доме Йоханнеса Шафрата, католического священника в Нюэнене. В подобном жесте легко усмотреть бунт против отца, но, по словам самого художника, переезд вызван исключительно необходимостью иметь в распоряжении светлое и просторное помещение.

Ван Гог оборудовал себе мастерскую в просторной зале, где раньше располагались молельня и кружок вязания. Полотна он поставил к стене – поскольку работает над несколькими произведениями одновременно, а рисунки повесил.

В углу Винсент установил ствол дерева, в которое ударила молния. Он спилил его и поместил в ящик с землей. Среди ветвей он пристроил птичьи гнезда – во время прогулок по лесам дядя собирает гнезда, оставленные птицами: гнездо крапивника в форме конуса, мшистое гнездо сокола, гнезда воробья, дрозда, соловья (несколько нескладное). Есть здесь уютное гнездо камышевки, а также ласточки – из глины и травы. И наконец, гнезда птиц, которые обустраивают себе жилища на земле.

Гуляя по улицам Нюэнена, я обратил внимание на двух проходивших мимо стариков: они выглядели дружелюбно и смотрели на меня с любопытством. На ногах у них были традиционные голландские остроносые башмаки. Мы разговорились – оказалось, что им довелось познакомиться с дядей, когда они еще были маленькими.

Они позировали для его картин, но главное – добывали для него птичьи гнезда. Винсент любил рисовать гнезда, и ребята за двадцать пять центов доставали их для него с деревьев. Один из них вспомнил, что как-то раз дядя предложил ему вместо оплаты свою картину, но тот отказался, отдав предпочтение живым деньгам. Вот уж теперь он локти кусает! Другой поделился, что художник как-то попросил найти для него гнездо зимородка, свитое из рыбьих костей, ребята долго искали его, но так и не нашли.

Страсть дяди Винсента к птичьим гнездам вызывает во мне умиление. Одно из них я получил от него в подарок, когда в июле 1890 г. мы с отцом и матерью приехали в Овер-сюр-Уаз незадолго до его смерти. Это гнездо Винсент добыл сам – так я узнал о его любимой детской забаве.

В сердце Ван Гога странным образом уживались мягкость и раздражительность. Он умел быть великодушным и суровым, жизнерадостным и агрессивным. Вот как его описывает Виллем ван де Ваккер, один из учеников.

Учиться у Винсента было тяжело: он мог быть саркастичным, несдержанным, ругался на чем свет стоит, если кто-нибудь из нас делал ошибку или забывал материалы для рисования.

Такое впечатление, что дядя записался в учителя только ради того, чтобы ему было с кем поговорить. Он не берет денег с учеников, а в качестве оплаты просит приносить материалы и оборудование для живописи.

Антон Керссемакерс вспоминает, какое впечатление произвела на него студия Ван Гога.

Комната буквально ломилась от картин: ткачихи и прядильщицы, крестьяне, сажающие картофель, бесчисленные натюрморты и как минимум шесть этюдов маслом с изображением старой нюэненской церкви, которую художник очень любил и рисовал в разное время года (впоследствии разрушена теми, кого Винсент называл «нюэненские вандалы»). Вокруг печи лежали горсти золы, на расшатанных камышовых стульях и серванте громоздились птичьи гнезда, мох и степные растения, шпульки, прядильное колесо, грелка, садовые инструменты, старые шапки и шляпы, женские чепчики, башмаки и масса других вещей.

Гаагский опыт научил Винсента, что обстановка в студии крайне важна и влияет на качество создаваемых в ней произведений. Работа в большом и уютном помещении дает любому художнику массу преимуществ.

Среди учеников дяди – ювелир Петрус Херманс, зажиточный ремесленник, которому удалось на заработанные деньги собрать в своем доме в Эйндховене внушительную коллекцию старинных картин. Он заказывает Ван Гогу шесть полотен для столовой. Точнее, дядя должен был сделать эскизы, расписать их хозяин планировал сам. Сначала это должны были быть образы святых, Винсент же предлагает в качестве альтернативы сцены из крестьянской жизни – иллюстрации времен года.

Во время их встречи в студии дядя сделал эскизы – сеятель, крестьянин с плугом, пастух, сенокос, сборщики картофеля, бык, тянущий за собой сани. Выполнив наброски углем, он завершает образы в масляной технике и в таком виде отдает Хермансу. Картинки смотрятся наивно: фигуры лишены гармонии, они выглядят отчужденно. Похоже, Ван Гог взялся за заказ без энтузиазма, а только чтобы удовлетворить просьбу друга и смягчить одиночество, которое точит его изнутри.

В итоге было решено, что Херманс расплатится материалами, компенсировав Винсенту то, что тот использовал в работе. Не знаю, вернул ли в итоге ученик картины учителю: в доме моей матери я их не нашел. Одно могу сказать с уверенностью: дядя никогда не платил за краски – для него это был серьезный удар по финансам и очередной повод для разборок с Тео.

Первые конфликты

Устав от безденежья, в конце 1884 г. – начале 1885 г. Винсент всерьез озабочен тем, что Тео до сих пор не удалось продать ни одно из его произведений. Впервые дело доходит до ссоры. Чтобы как-то оправдаться, Ван Гог заявляет, что ежемесячно получаемые им от моего отца сто пятьдесят франков – своего рода зарплата, гонорар за регулярно отсылаемые рисунки и картины. То, что прежде считалось братской помощью, теперь воспринимается как законная оплата труда.

Жаль, конечно, что Тео не может ничего продать.

Дядя становится все более нетерпимым и подозрительным. Он обвиняет Тео в том, что тот проявляет мало усилий, не верит в его талант, в то, что его картины могут стать капиталом. Винсент выплескивает на брата всю свою неудовлетворенность.

Однако, если не считать нескольких эмоциональных писем, отношения между братьями остаются прежними.

Тео продолжает присылать деньги, которые Винсент принимает с облегчением: каждое его послание начинается благодарностью и заканчивается очередной просьбой прислать задаток. Ван Гог старается обходить тему непроданных картин, хотя внутренне переживает это как собственное поражение. С Тео же дядя заключает негласный договор: каждый рисунок, эскиз, картину он отправляет брату, не обсуждая больше вопрос цены.

Винсент отныне чувствует себя свободным от обязанности угождать вкусам зажиточных коллекционеров, к которым безуспешно старался приспособиться прежде. Живопись превращается для него в личный поиск, становится выражением его нонконформизма. Дядя знает, что может рассчитывать на ежемесячное жалованье – это не гасит его амбиции, а лишь смещает фокус внимания. Он больше не рисует для того, чтобы жить. Отныне он живет для того, чтобы рисовать.

Этап четвертый. Антверпен. Первый шедевр

В июле 1884 г. бабушка из-за больной ноги оказалась прикована к постели.

Такая, казалось бы, незначительная проблема все перевернула в хрупкой душе Винсента. Опыт оказания помощи шахтерам в Боринаже не прошел зря: он ухаживает за матерью с готовностью и знанием дела, творческая жизнь уходит на второй план.

Бабушка Анна обучала местных женщин шитью, и на время болезни ее заменила молодая жительница Нюэнена по имени Маргарета Бегеманн, которую все зовут Марго. Уроки по-прежнему проходят в доме Ван Гогов, так что встречи с дядей, который активно заботился о матери, были неизбежны. Видя его нежность и внимание по отношению к маме, его робость, смягчающую резкие манеры, Марго влюбляется в Винсента. Впервые в жизни он разжег страсть в сердце женщины.

Дядя даже и не думал попытаться затушить пламя, несмотря на то что девушка его не привлекает. Напротив, он с радостью отдается отношениям, предоставив Марго всю инициативу.

Девушка сопровождает своего нового друга-художника во время долгих прогулок, не отходит от него во время длительных сеансов на пленэре, восхищается им, радуется любой возможности быть рядом. Марго старше Винсента на двенадцать лет, однако до сих пор не замужем и живет вместе с матерью и сестрами в господском доме, который сохранился до наших дней.

По сравнению с лачугами крестьян и простой обстановкой в родительском доме вилла Бегеманнов кажется дяде царскими хоромами.

Внимание девушки по отношению к сыну пастора Теодоруса не осталось незамеченным в семье. Из этого даже могло бы что-то получиться – Ван Гоги пользуются почтением в Нюэнене, – однако юноша, прибывший пару месяцев назад, не вызывает доверия: вечно неопрятный, в изношенных башмаках, в грязной рубашке. От него воняет красками, а его ногти чернее, чем у крестьян.

Но Марго смотрит на него с обожанием.

Ван Гог, как обычно, наломал дров: он слишком поторопился сделать предложение и получил безапелляционный отказ.

Конечно, дядя ощущал досаду, однако не стал совершать опрометчивых поступков, как в случае с Кее. Страсть не жгла его изнутри – он никогда не испытывал сильных чувств к Марго.

Она же впала в отчаяние: здесь была и злость по отношению к матери, выстроившей стену между ней и возлюбленным, и страх, что она больше никогда не встретит мужчину, с которым могла бы построить счастье.

Как-то раз во время очередной прогулки с женщиной случился припадок. Винсент бросился к ней и обнаружил, что она только что приняла яд: уж лучше умереть, чем жить в одиночестве! Дядя оказал девушке помощь – ее стошнило – и отвез домой, оттуда родители сразу отправили ее к врачу в Утрехт, чтобы избежать слухов и позора.

Честь и приличия превыше всего.

Но в Нюэнене сложно что-то утаить. Неожиданное отсутствие женщины бросило тень на Винсента. Раньше местные с терпением и иронией относились к этому чудаку, который шатается, словно безумец, по поселку, ищет гнезда в лесу, молча и подолгу наблюдает за ткачами и часто уходит в поля, вооружившись мольбертом и палитрой. Никто не мог понять, чем же его так привлекала убогая жизнь брабантских крестьян.

Но попытка Марго покончить с собой стала серьезным ударом по его репутации.

Через какое-то время произошла еще одна неприятная история: одна из натурщиц Винсента забеременела. Девушка регулярно посещала дядину студию, подозрения тут же пали на него.

Терпение родителей лопнуло окончательно, когда паства перестала приходить на службу. Дедушка каждый вечер устраивал сыну скандалы, мать старалась сдерживать досаду.

Винсент совсем замкнулся в себе. Единственными людьми, с которыми он продолжает общаться, были крестьяне из семьи Де Гроот – одни из самых бедных в Нюэнене. Они по-прежнему относятся к художнику с добротой, несмотря на то что почти все в поселке отвернулись от него.

Именно они станут героями его первого шедевра – картины «Едоки картофеля».

Цвет земли

Дом семейства Де Гроот не сохранился, однако их лица, увековеченные Ван Гогом, помнят в поселке до сих пор.

Их семья – это мать Корнелия и дети: Хендрикус, Патер, Гордина и ее маленькая дочка. Они живут впятером в крошечном деревянном бараке, покрытом ветхой соломенной крышей: мы видим кривые стены, маленькую дверцу на заднем плане и единственную комнатку – тесную и темную.

Винсент написал как минимум двадцать этюдов Гордины. Женщина проявила удивительное терпение: сеансы в доме были утомительными и длились по нескольку часов. Дядя изобразил ее в анфас: массивный нос, белый чепчик, ниспадающий на плечи, в ушах серьги-кольца. Ее образ не раз составлял мне компанию вечерами, когда я перелистывал полотна, лежавшие свернутыми на книжном шкафу. Я не мог оторваться от наивного взгляда ее горящих глаз, которые Винсент оживляет, оттеняя контур радужки на фоне светлых щек, прописанных решительными мазками.

Как-то мне попалось в руки полотно, на котором лицо крестьянки едва выделяется на темном фоне. Вглядевшись в него, я понял, как Ван Гог создает своих персонажей: он намечает темным цветом контуры фигуры, а затем постепенно высветляет ее мягкими мазками, пока она не приобретет объем, а лицо не обретет мимику. Его метод заключается в постепенном, медленном и решительном движении от темноты к свету. В некоторых вариантах Гордина сидит с приоткрытым ртом, и тогда ее выражение становится напряженным, вопросительным, загадочным.

С середины ноября 1884 г. по начало 1885 г. Винсент работает без устали: помимо семи натюрмортов он пишет двадцать восемь портретов крестьянок и две фигуры в полный рост, три мужских бюста и столько же изображений в полный рост, а также около пятидесяти этюдов голов и рук.

Все это колоссальная подготовка к созданию «Едоков картофеля».

Я должен написать пятьдесят голов, чтобы набить руку. Теперь как никогда я чувствую, что вошел в нужную колею.

Существуют две версии картины. Во второй версии – единственной, носящей автограф Винсента, – пространство выглядит у́же и глубже. Дядя выводит движения сотрапезников на первый план, смещает взгляды Гордины и ее брата так, чтобы они пересекались – это создает эффект театральных кулис, – и помогает вывести из глубины круговое движение, которое смыкается на фигуре девочки, изображенной к нам спиной. Члены семьи расположены асимметрично вокруг стола, но наша фантазия может начертить между ними воображаемый круг.

Саму картину я написал относительно быстро и почти целиком по памяти, но до того потратил целую зиму, рисуя этюды голов и рук. Несмотря на то что я создал полотно за несколько дней, это была настоящая борьба, но я сражался с удовольствием. Хоть и боялся все время, что у меня не получится. Но рисовать означает также «действовать-создавать».

Пар поднимается от еще горячего картофеля и сгущается в треугольнике света от висящей над столом лампы.

Каждый раз, когда смотрел на картину, висевшую у нас над камином в Бюссюме, я испытывал чувство неловкости оттого, что проник в чужой дом без приглашения.

Видишь ли, я хотел, чтобы зритель мог почувствовать людей, поедающих картофель при свете лампады, чтобы он осязал, как руки, еще с утра копавшие землю, теперь тянутся к тарелке. Эта картина – о ценности ручного труда, о том, как крестьяне честным трудом зарабатывают себе на жизнь.

Складывается впечатление, что Винсент не случайно выбирает золоченую раму для картины – она лишний раз подчеркивает контраст между светом и тенью, потому что очаг и отражающееся на белой стене пламя остаются за кадром: свет исходит со стороны смотрящего, как будто проникая в изображаемую сцену из нашей с вами реальности. Дядя долго вынашивал это произведение, не щадя ни пальцев, ни зрения, не говоря уже о нездоровом воздухе в помещении, где ему пришлось бывать подолгу.

Он не просто написал картину. Он ее выстрадал.

Когда полотно было на стадии завершения, Винсент покрывает его защитным лаком, чтобы вносимые им поправки не повредили уже сделанную работу. Если добавления окажутся неудачными, их можно будет убрать в любой момент.

Что касается моей работы, я думаю, что изображение крестьян, поедающих картофель, созданное мной в Нюэнене, – самая удачная моя картина.

Дядя даже хочет сделать по ней литографию – настолько он доволен результатом и убежден, что сюжет будет пользоваться успехом у покупателей.

Увы, он ошибался.

Первый критический отзыв он получит от своего близкого друга Антона ван Раппарда.

Надеюсь, ты согласишься со мной, что произведение такого рода нельзя воспринимать как серьезную работу. К счастью, ты способен на большее – зачем же тогда подходить к делу так поверхностно? Сам видишь – движения не проработаны, позы неестественны. Кокетливая рука женщины по ту сторону стола выглядит совершенно ненатурально! И вообще, какая связь между кофейником, рукой, его держащей, и столом? Что вообще там делает кофейник? И почему мужчина, сидящий слева, не имеет ни колен, ни живота, ни груди? Может быть, они у него на спине? Почему рука у него на метр короче по сравнению с нормальными пропорциями, а носа и вовсе нет? Зачем, скажи мне, у женщины, сидящей рядом слева, вместо носа рукоятка курительной трубки со шляпкой от гвоздя? И ты с таким методом хочешь назвать себя последователем Милле и Бретона? Да полноте! Искусство, говорю тебе я, – слишком высокая материя, чтобы обходиться с ним так небрежно.

Это был полный разгром, безжалостная атака со стороны молодого художника, который сам ищет свой творческий путь в традиционных формах. Это самый нелицеприятный отзыв, который когда-либо доводилось слышать Ван Гогу о своей работе.

Самолюбие дяди сильно ранено, но он даже и не думает последовать рекомендациям своего уже бывшего друга. Прочитав письмо, Винсент навсегда сжигает мосты между собой и ван Раппардом. И все больше и больше погружается в одиночество.

Новое потрясение

Довел даму до суицида, опозорил свою натурщицу, завел нездоровую дружбу с нищими крестьянами.

Терпение отца Шафрата, у которого квартировал дядя Винсент, было на пределе – от былых доверительных отношений между ними не осталось и следа. Сплетни, ходившие в городе, сделали свое дело: священника начинает раздражать присутствие Ван Гога, так что он даже готов платить местным, лишь бы те больше не приходили позировать художнику.

Неудовлетворенность овладевает дядей все сильнее, и даже удачная картина «Едоки картофеля» больше не скрашивает его существование.

Тяжелое испытание ожидает Ван Гога вечером 26 марта 1885 г.

Утром папа ушел из дома абсолютно здоровым, а вечером, возвратившись, он едва успел переступить порог дома, как рухнул замертво, – рассказывает тетя Виллемина одному из друзей. – Это было ужасно. Я никогда не забуду ту ночь. Все произошло около семи вечера. Кор был в Хелмонде и вернулся домой только на следующее утро; Боже, как же мне было страшно. Надеюсь, тебе никогда не доведется испытать подобное.

Винсент еще больше замыкается в себе, он не может принять внутренне потерю отца, с которым всю жизнь ссорился и к которому в то же время был глубоко привязан. Он становится все более молчалив и ощущает еще бо`льшую потребность в поддержке брата, которому пишет в тот период по два раза в день.

Шлю тебе натюрморт с открытой Библией: я изобразил ее в кожаном переплете, в грязно-белых тонах на темном фоне; на переднем плане – коричнево-желтые оттенки, с вкраплением лимонно-желтого. Я написал картину за один день, одним рывком. Видишь, я не зря говорил, что мой упорный труд последнего времени не прошел даром: теперь мне гораздо легче писать сюжетные картины, вне зависимости от формы и цвета.

Священное Писание покоится на подставке посередине стола; справа – огарок уже догоревшей свечи. Рядом с Библией, почти на самом краю, лежит книга Эмиля Золя «Радость жизни». Метафорический смысл картины очевиден: две книги, Библия гигантских размеров и роман карманного формата в мягкой обложке, олицетворяют собой два разных взгляда на жизнь.

«Радость жизни» – гимн борьбе с невзгодами, выпавшими на долю главной героини: она не теряет оптимизма и надежды, несмотря на все превратности судьбы. Храбрость, а не вера – вот источник духовных сил.

Этой картиной Ван Гог постулирует веру в возможности человека, ставя ее превыше веры в божественное вмешательство.

Натюрморт с Библией отражает процессы, происходившие в душе художника: разрыв с отцом и постепенный отход от религии. Тяжелое Священное Писание вот-вот захлопнется, уступив место легкому и изящному роману – источнику житейской мудрости.

Отныне из писем Винсента исчезнут библейские реминисценции. Живопись станет для него единственной религией.

Смерть отца спровоцировала смену парадигм и обозначила необходимость перемен. 24 ноября 1885 г. художник навсегда покидает Голландию – крестьянский пейзаж Нюэнена исчерпал для него свой потенциал.

Он переезжает в Антверпен.

Погрузиться в хаос

Я иду вдоль каналов, пересекающих почти весь город, в сторону порта. Антверпен – крупный торговый центр, оказаться здесь после спокойствия деревенской жизни, после песчаных дюн и верещатников – все равно что очутиться в Дантовом аду. Можно представить себе, насколько сильное впечатление город произвел на Винсента.

Дядя снимает за двадцать пять франков в месяц крохотную каморку на втором этаже лавки торговца красками. Большинство вещей он хранит на складе в порту, куда часто ходит забрать то, что в данный момент необходимо. Он с восторгом погружается в городской хаос.

Кого здесь только не встретишь: молоденькие китаянки и фламандские матросы, турецкие грузчики под ручку с французскими проститутками – люди всех рас и национальностей протискиваются по узким улочкам среди высоких домов, складов, ангаров.

Посетители трактиров, мужчины и женщины разного возраста снуют возле заведений, сбивая меня с ног. Волна толпы подхватывает меня и несет внутрь пестрых магазинчиков, продающих еду и одежду для моряков. Я становлюсь свидетелем погонь, скандалов, бегства из публичных домов: Антверпен и впрямь похож на девятый круг ада: он ужасен и одновременно притягателен. Особенно для художника в поисках новых сюжетов.

Ван Гога ожидают три месяца плодотворной работы. Городская суета захватывает его.

Он с удовольствием гуляет по улицам, заходит в церкви, проводит много времени в музеях. Дядя даже налаживает связи с торговцами живописью, но безрезультатно: он пытается продать два рисунка замка Стен (они до сих пор хранятся в папках у нас дома), но коммерческие вопросы угнетают его. В основном Винсент предлагает галеристам нейтральные пейзажи, как будто стараясь проникнуть в мир живописи аккуратно, на цыпочках. На самом деле больше всего он жаждет новых сюжетов: Антверпен воодушевляет его, несмотря на новые расходы и лишения.

Когда у меня в руках оказываются деньги, то я первым делом думаю не о голоде, хотя уже несколько дней ничего толком не ел: желание рисовать во мне гораздо сильнее, и я тут же отправляюсь на поиски моделей – и так до тех пор, пока вновь не остаюсь без гроша.

Ван Гог питается в основном хлебом, макая его в пиво. Когда у художника начинают выпадать зубы, он решает заменить их стальными. Антверпен кишит странными персонажами, и депрессивный художник с металлической челюстью ни у кого не вызывает удивления. Здесь дядя спокойно может предаваться своей страсти – рисованию, не заботясь о том, что о нем подумают окружающие.

Винсент предпринимает очередную попытку поступить в Академию изящных искусств: это позволило бы завязать знакомство с местными художниками и одновременно дало бы возможность писать обнаженную натуру.

Для внутреннего конкурса в академии Ван Гог пишет рисунок со статуи императора Германика. Художник нарушает все академические нормы, намеренно отказываясь от принципа совершенства форм, – и, естественно, занимает последнее место.

Я видел рисунок, который сочли самым лучшим, то есть самым правильным. Он в точности соответствует ожиданиям, но он абсолютно мертв, так же как и другие изображения, которые я здесь видел.

В те дни Ван Гог создает картину, которую я всегда считал наиболее абсурдным его творением. Когда я впервые наткнулся на нее у нас дома – она лежала за диваном, – я не мог сдержаться от смеха. На темном фоне изображена голова скелета. Череп размером три четверти, как на античных портретах. Можно было бы счесть это экзерсисом в анатомии, если бы не одна деталь – скелет держит в зубах зажженную сигарету. Похоже, он только что втянул дым – мы видим, как пепел на конце сигареты зажегся желтым.

Дядя Винсент, должно быть, вдоволь повеселился, создавая такой образ!

Его работа может показаться издевательством над коллегами из академии, часами упражняющимися в копировании головы скелета, – такой ироничный и лихой вызов учителям-традиционалистам. Но, если присмотреться, череп расскажет нам гораздо больше.

Если учитывать высокий уровень образованности Винсента, неизбежно напрашивается аналогия с пляской смерти – сюжетом, получившим распространение в Европе с конца XV в. Художник Ганс Гольбейн, чьи полотна Ван Гог видел во многих музеях, посвящает этой теме серию сцен, которые в течение веков не теряют популярности. Смерть задает ритм влюбленным, сопровождая их в любовных утехах, ждет в засаде солдата, чтобы пронзить его копьем, сталкивает старика в канаву, помогает даме прихорашиваться, подавая ей одежды, участвует в пиршествах. Очевиден сатирический подтекст изображений: он угадывается в жесте отчаяния, который делает богач, видя, как смерть крадет у него монеты, или в непристойной сцене, где скелет застиг врасплох монашку, читающую молитвы перед алтарем, – за занавеской у нее прячется любовник.

Смерть в своей непрекращающейся пляске увлекает за собой всех: старых и молодых, богатых и бедных. Она врывается, нарушая жизненный уклад, не щадит императоров и пап, епископов и синьоров, крестьян и купцов. Она двигается и действует как обычный человек, приглашая живых на танец и становясь их двойником, олицетворяя собой посмертный образ, – часто скелет несет с собой регалии, признаки социального статуса. Оказавшись перед лицом неизбежности, человек ведет со смертью диалог, в котором обнаруживает свое истинное лицо, подлинные чувства. В этом диалоге воплощается так называемая мрачная ирония: покойник вовлекает живого в хоровод, высмеивает его страхи, ухмыляется его привязанности к жизни и земным благам, его неуклюжим попыткам уйти от неизбежности рока.

Скелет запутывает в свои сети, затягивает мужчин и женщин, заставляя их взглянуть в глаза собственным слабостям. С улыбкой – точно так же, как герой картины Винсента. В переписке дяди периодически возникает этот персонаж: он всегда саркастически насмешлив и готов бросить вызов общественным устоям. Скелет не страшится смерти и готов наслаждаться жизнью каждую минуту.

Меня всегда поражало, насколько быстро Винсент пишет картину: пара энергичных мазков – и фигура обрела объем; блики света уподобляют ее античным мраморным статуям.

Гротескный прием – дань живописи Рубенса и Франса Хальса, которых он регулярно приходит посмотреть в Музее древнего искусства в Антверпене.

У этих художников Ван Гог учится также работать с яркими оттенками, которые находят применение в портретах девушек, подкарауленных им на улицах Антверпена. Он часто посещает кабаре, наблюдает головы женщин, моряков, солдат. Вход стоит двадцать-тридцать центов, и художник часами потягивает пиво, наблюдая, как веселятся люди вокруг него.

Дяде недостаточно делать карандашные наброски – он хочет писать картины на увиденные сюжеты, как делали великие художники прошлого. В лицах персонажей он стремится уловить сладострастие и одновременно страдание.

Это девушка из кафешантана. Я, конечно, искал в ее лице выражение в духе Ecce Homo. Однако поскольку я хочу передавать образ натурально, особенно в том, что касается выражения лица, то, хоть и добавляю что-то из собственных домыслов, в первую очередь стараюсь заглянуть в душу девушки.

Я знаю, что ты понимаешь, как важно сохранять верность оригиналу, так что буду откровенен. Когда я рисую крестьянок – мне важно показать в них крестьянок; если же я пишу проституток – то хочу, чтобы они выглядели, как проститутки.

Я вижу, как с каждым днем линии на его картинах становятся более уверенными. Винсенту уже недостаточно просто имитировать выражение лица, он желает проникнуть в тайны души своего персонажа. Когда он рисовал крестьян в деревне, то это были по большей части просто фигуры, занимающие место в пространстве. Завсегдатаи антверпенских кабаре – совсем другое дело: они несут в себе историю, которую художник стремится донести до зрителя.

Ван Гог смешивает на палитре новые оттенки, пробует более густые, усложненные и резкие линии. Городской хаос словно врывается в его картины.

Здесь я могу писать все что угодно: городские ведуты, фигуры самого разного рода, прежде всего корабли на фоне мягкого серого неба, и особенно картины в японском стиле. Люди здесь находятся в постоянном брожении, их можно застать в самом необычном контексте.

Очарование повседневной жизни Антверпена приводит дядю к изучению японских иллюстраций. Мне трудно понять логику подобной ассоциации, но именно в тот период на его полотнах появляются образы, которым он сам придавал огромную ценность.

Винсент впервые знакомится с японскими изображениями в портовых магазинчиках, куда корабли доставляют товар в том числе с Дальнего Востока, и влюбляется в них. Чтобы визуально расширить размеры своей комнатки, дядя декорирует ее стены японскими эстампами, на которых люди, пейзажи, предметы расположены в одной плоскости, формируя единый поток форм и цветов, – все это приводит художника в необычайный восторг.

Вырвавшись за пределы родной деревни, окончательно порвав связи, неизменно возвращавшие его в родительский дом, Винсент открывается миру, давая себя увлечь совершенно незнакомым образам.

Именно с такими настроениями 28 февраля 1886 г. Ван Гог приезжает в Париж к Тео – тот принимает его с трепетом и беспокойством.

Мой отец не видел дядю уже много месяцев, но главное – он не готов к совместному существованию, которое рискует превратиться в кошмар для обоих братьев.

Этап пятый. Париж, дорогой мой Париж!

Дорогой Тео,

не сердись, что я приехал без предупреждения, я долго думал и решил, что так мы выиграем время. Я буду в Лувре в полдень, может, даже раньше, если захочешь. Пожалуйста, дай мне знать, во сколько ты сможешь быть в «Квадратном салоне». Насчет расходов не волнуйся. Вот увидишь, мы все уладим.

Приходи как можно скорее.

Это письмо было доставлено на имя моего отца утром 28 февраля 1886 г. в офис «Буссо, Валадон и Ко», одной из самых престижных парижских галерей. Послание написано на листе блокнота для эскизов, почерк не оставляет сомнений – писал дядя Винсент.

Он выехал из Антверпена на рассвете, оставив все свои работы в качестве залога за неоплаченное жилье (многие из них, увы, впоследствии оказались утеряны). Прибыв в Париж, Ван Гог сразу отправляется в свое излюбленное место – Лувр. В «Квадратном салоне» музея, среди шедевров Рембрандта, Караваджо, Леонардо, Веласкеса и Рубенса, он чувствует себя в безопасности, как дома. Они были хорошо ему знакомы с тех лет, когда он работал в Париже.

Естественно, Винсента мало заботит, что брат не готов к его приезду: он уверен, что мир вращается вокруг него и его потребностей, решений и капризов. Он понятия не имеет, как организовать свою жизнь, ничего не знает о делах моего отца, не считается с его советами. Тео просил Винсента повременить с переездом в Париж: в июне он планировал перебраться на новую квартиру, так как нынешняя слишком мала, чтобы поселить в ней брата. Тот же поступил упрямо и эгоистично, не дождавшись указанного срока и понадеявшись на обещанное гостеприимство.

Я долго думал и решил, что так мы выиграем время.

Время для чего? Похоже, Винсент убежден, что его благополучие принесет пользу им обоим. В то утро он спокойно ожидает, пока брат приедет за ним, потому что решил, что сейчас им самое время поселиться вместе.

Я всегда считал этот период поворотным в судьбе дяди, в том числе в том, что касается его отношений с моим отцом. Одно дело поддерживать связь на расстоянии – переписываться ежедневно, делиться своими взглядами на жизнь, – и совсем другое – жить под одной крышей, делить вместе пространство, которое раньше принадлежало тебе одному.

Все, что мне известно о двух годах совместной жизни братьев в Париже, я почерпнул из немногих свидетельств их друзей и из переписки с сестрой Веллеминой – единственным членом семьи, с которым они поддерживают связь. Живя вместе, Винсент и Тео, само собой, перестают обмениваться посланиями, однако даже за неимением писем легко предположить, как развиваются их отношения: мелкие поводы для зависти и растущее недопонимание приводят их к кризису, выйти из которого они смогут, только вновь расставшись.

В Париже у Винсента впервые появляется возможность обмениваться опытом с другими людьми. Прежде единственным ориентиром для него был Тео: только с ним он делился собственными исканиями. Теперь же ситуация изменилась: в игру вступают новые лица, и Ван Гог в своем творческом самосознании отходит от суждений брата.

Я в какой-то мере ощущаю себя наследником обоих – отца и дяди, – и меня всегда поражала их связь, которая с годами становилась все крепче и все запутаннее – настолько, что каждое появление на сцене новых персонажей угрожало окончательным разрывом.

В Париже Винсент перестает быть художником-одиночкой. Он не просто общается с несколькими коллегами на тему искусства, а оказывается в самом сердце интеллектуальной и творческой жизни, внося свою лепту. Художники, оценщики, торговцы, продавцы красок и холстов, критики: Париж – душа современной Европы. Ван Гог погружается в этот мир с восторгом и надеждой.

С конца восьмидесятых годов XIX в. французская столица буквально бурлит. Наполеон III превратил ее в мегаполис с просторными бульварами, которые венчают величественные площади. Благодаря современной системе канализации удалось очистить улицы Маре и переулки Монмартра. Холмы, которые облюбовали местные художники для жизни и творчества, располагаются по северной границе города; за ними тянутся поля, но по эту сторону Сены урбанизация становится неизбежной.

Близится Всемирная выставка 1889 г. В столетнюю годовщину Французской революции Париж готовится предстать перед всем миром средоточием свободы и смелости в исследовании разных уголков света и оценке передовых научных открытий. Французская столица – своеобразный трамплин, а Эйфелева башня – ворота выставки – лестница в будущее.

В марте 1886 г., когда Винсент приезжает в Париж, башня еще находится на стадии фундамента – проект вызывает множество споров. Однако путь уже намечен: отныне город будет разрастаться под сенью железного гиганта, взгляд жителей будет теряться в паутине железных балок, они будут критиковать монструозную конструкцию в течение многих лет, пока в один прекрасный день не поймут, что Париж без нее уже невозможно представить; именно с таким ощущением я иду сегодня по стопам дяди. Захожу в Музей в Люксембургском саду, который в ту эпоху считался храмом авангарда, рассматриваю электрические фонари на центральных улицах – последнее слово техники во времена Винсента, окунаюсь в жизнь ночных кварталов, в атмосферу возбуждения, царящую на шоу канкана, – одним словом, пытаюсь прочувствовать парижскую жизнь конца XIX в.

Впрочем, Винсент не так много внимания уделяет происходящему вокруг – он слишком занят собой, своим личным прогрессом. Он жадно впитывает все новое, что предлагает парижская творческая сцена. Импрессионисты готовят уже восьмую выставку – прошло меньше десяти лет с их дебюта в фотостудии Надара в 1874 г. Художники уже отвоевали себе нишу на рынке живописи, в том числе благодаря поддержке моего отца, однако сливки буржуазного общества упорно сопротивляются взрывной силе их художественного языка. Импрессионизм уже перешел в фазу зрелости, однако его представители по-прежнему считаются пионерами современного искусства. Ван Гог относится к ним с подозрением.

Зная, сколько шуму наделали импрессионисты, ты ожидаешь слишком многого от этих художников […], однако, увидев их картины, испытываешь горькое, очень горькое разочарование: написано небрежно, если не сказать уродливо, техника отвратительная, цвета ужасны. Жалкое зрелище. Такое впечатление у меня сложилось, когда я приехал в Париж, пропитанный идеями Мауве, Исраэлса и других талантливых мастеров.

Ван Гог уважает Дега за оригинальный подход к изображению обнаженных фигур и Моне за свободу, с которой тот смешивает базовые тона в пейзажах, однако в целом дядя считает, что у него с ними мало общего.

Когда Винсент обнаружил, что дома у Тео, номер 25 по рю Лаваль, недостаточно места для работы, он начинает посещать студию Фернана Кормона – художника, далекого от импрессионизма, который помогает Ван Гогу отточить основы рисунка и исправить дефекты композиции, от которых молодой художник по-прежнему не может избавиться.

Он еще не понял, что в таких дефектах – его сила.

Свой среди художников

Несмотря на то что Кормон приходится Винсенту почти ровесником, он считается именитым художником на парижских Салонах. Фернан представляет консервативное и традиционное направление в живописи, но имеет большое влияние на новое поколение художников: в его студии на первом этаже Бульвар де Клиши, 104, сформировалось творческое сообщество. Авторитет Кормона среди начинающих живописцев во многом связан с тем, что он организует свою студию по принципу atelier libre – свободной мастерской: сюда можно прийти попрактиковаться в рисовании обнаженных фигур и гипсовых слепков с античной скульптуры и вовсе необязательно строго следовать каким-либо канонам. Сам Кормон работает в отдельном помещении и появляется раз в неделю, чтобы дать рекомендации. Это скорее не школа, а творческий кружок – идеальное пространство для работы и общения.

Здесь Ван Гог приобретает абсолютно новый опыт в работе с обнаженной натурой, который до этого ограничивался недолгим обучением в Антверпене и взаимодействием с Син в Гааге. В мастерской Кормона позируют в том числе маленькие дети, Винсент изображает их в разных позах – стоя, сидя, во время игры, пытается поймать в их лицах спонтанную эмоцию.

Работа в мастерской дает простор незаурядной личности Ван Гога.

Он мог написать три этюда за один сеанс, измазавшись в краске и каждый раз начиная заново на новом холсте. Он рисовал модель со всех возможных ракурсов, тогда как студентики, которые посмеивались над ним у него за спиной, могли провозиться целую неделю и нарисовать одну лишь жалкую копию стопы.

Так вспоминает о нем один из товарищей, с которым мне довелось пообщаться в Париже. Среди более чем сорока художников с кистью и мольбертом дядю невозможно было не заметить.

Он был незаурядным художником, но важно было вовремя оставить его в покое. Человек нордического характера, он не терпел парижской фамильярности. Даже самые разбитные студенты не решались в открытую подшучивать над ним: он внушал им робость. Если мы спорили об искусстве и кто-то позволял себе выразить несогласие с его мнением, он уходил, хлопнув дверью.

Опыт, полученный в студии Кормона, в очередной раз показал, насколько Винсент далек от традиционной живописи: он чувствует себя слишком тесно в рамках стандартных размеров и пропорций, на которых настаивает учитель; делать мягкие цветовые переходы и выстраивать планы – не про него. В плане совершенствования техники работа в мастерской оказывается пустой тратой времени, однако эти три месяца дали Ван Гогу очень много: в студии он встречает художников, которые станут его товарищами по парижским приключениям и будут присутствовать в его жизни до последнего дня.

Винсент знакомится с Эмилем Бернаром, жизнерадостным и галантным юношей из хорошей семьи; с Люсьеном, сыном Камиля Писсарро; с Луи Анкетеном, с которым они устраивают совместные выставки, и в первую очередь с графом Анри де Тулуз-Лотреком.

Коротконогий из-за врожденной генетической болезни, с проницательным взглядом и живыми, быстрыми руками, Тулуз-Лотрек тут же привлекает внимание дяди. Винсент сразу узнал в этом эксцентричном человеке родственную душу. Анри открывает ему двери в парижские кафе и бордели, дает попробовать абсент и опиум. Он внушает ему идею о том, что свобода живописи – вот основа истинной дружбы.

Студия Тулуз-Лотрека расположена на углу рю Турлак и рю Коленкур, совсем рядом с квартирой Тео. Ван Гог регулярно участвует в сборищах художников, которые Анри устраивает у себя дома каждую неделю.

Сюзанн Валадон, натурщица и муза импрессионистов, сама художник, оставила о дяде следующее воспоминание.

Ван Гог участвовал в наших еженедельных встречах в доме у Лотрека. Он появлялся с тяжелым холстом под мышкой, ставил его в угол, но так, чтобы попадал свет, и ждал, когда мы заметим его. Никто не обращал на него внимания. Тогда Ван Гог садился, глядя в глаза присутствующим, но практически не принимая участия в разговоре. Потом ему надоедало, он вставал, забирал свою новую работу и уходил. Но спустя неделю возвращался, и весь ритуал повторялся заново.

Винсент не скрывает своей острой потребности во внимании, которую Лотрек не всегда готов удовлетворить в полной мере. При этом он очень ценит Ван Гога и даже посвящает ему портрет: дядя изображен в профиль, острый подбородок обрамляет рыжая борода, лоб нахмурен – художник внимательно разглядывает что-то перед собой; он сидит за столиком в кафе, рядом стоит уже выпитый стакан абсента. Лотрек передает самые яркие черты внешности Винсента, отмечая их нервными движениями на бумаге, что создает эффект ускользающего мгновения: такое ощущение, будто герой сейчас встанет и уйдет.

Художники относятся друг к другу тепло, однако им тяжело вместе.

Они слишком похожи – две мятежные души, оба до ужаса эгоцентричны. Им становится слишком тесно в одном пространстве, в стенах одной мастерской.

Тем не менее между ними навсегда сохранится глубокое уважение.

Дядя советует моему отцу приобрести несколько полотен Лотрека, которые до сих пор хранятся в нашем семейном собрании и которые я планирую включить в экспозицию музея, посвященного Ван Гогу.

Рыжеволосый и бритый на затылке, козья бородка и растрепанные усы, орлиный взгляд и изогнутые, словно шепчущие что-то губы. Среднего роста, в меру коренастый, с живыми движениями и порывистой походкой – вот каким был Ван Гог. Во рту трубка, в руках холст, эстамп или лист бумаги. Он был вечно занят бурными дискуссиями, изложением своих идей: к полемике он имел несомненно бо́льшую склонность, нежели к живописи.

Спустя несколько лет после написанного портрета Тулуз-Лотрек услышит эти слова из уст одного бельгийского художника, и, чтобы защитить честь друга, он вызовет коллегу на дуэль.

Винсент и Анри – слишком яркие личности, чтобы мирно уживаться, но каждый из них признает и уважает в другом вспыльчивый темперамент и склонность рушить все вокруг. Дядя довольно скоро понял, что отношения между ними не складываются. Тогда он решает переключиться на друзей с более мягким нравом, которые принимают его грубость и готовы оставаться рядом, несмотря на его сложный характер.

Самым близким другом Винсента станет Эмиль Бернар. Дядя часто бывает у него на вилле в Аньере, в окрестностях Парижа. Их первая встреча состоялась в магазине красок.

Он неожиданно появился передо мной из глубины помещения – увидев его крупный, высокий лоб, я практически испугался. У него был поистине дикий вид, но вскоре мы подружились.

На самом деле Эмиль и Винсент познакомились гораздо раньше, в студии Кормона, однако там, в окружении пятидесяти других художников, у них не было возможности перекинуться словом. Бернар своей мягкостью сумел расположить к себе закрытого по натуре Ван Гога – тот чувствует, что может доверять юноше, который моложе его на пятнадцать лет. Винсент рисует цветы в доме Эмиля, а также уговаривает его вместе писать этюды на берегу Сены – там они встречают других художников, которых манят обилие света и блики весеннего солнца в воде. Я собственными глазами наблюдал это зрелище: ничего не изменилось, набережная Сены по-прежнему живописна.

Мы рисовали пейзаж на реке, затем пообедали и вернулись в Париж бульварами Сен-Уэн и Клиши. Ван Гог был одет в синий комбинезон, как у сантехника, на рукавах виднелись мелкие пятна краски. Он шел рядом, громко разговаривал и энергично жестикулировал еще не просохшим полотном, которое держал в руках. В итоге он заляпал и себя, и прохожих.

Ну и тип же был мой дядя! Иногда я понимаю людей, которые старались держаться от него подальше.

Как-то раз они встретили по дороге Камиля Писсарро, который возвращался из Аньера с сыном Люсьеном. Винсент был вне себя от восторга: перед ним самый уважаемый художник в Париже. В итоге он повел себя по меньшей мере странно.

Он так хотел, чтобы мой отец увидел его этюды, – рассказывает Люсьен, – что начал расставлять их вдоль стены прямо на улице, чем вызвал немало изумления у прохожих.

В воспоминаниях друзей о Ван Гоге чувствуется нежность.

Жаль, что несколько лет спустя Винсент разрушит и эти отношения: назовет новую картину Бернара кошмаром, не найдет ей лучшей оценки, чем «отвратительно». После чего молодой человек перестанет с ним общаться – он увидит друга только на похоронах.

Нужно иметь много терпения, чтобы принимать Винсента с его буйным и несдержанным характером.

Вместо отца

Одним из немногих, кто мог терпеть дядину резкость, был Жюльен Танги, торговец материалами для живописи, человек весьма известный среди молодых парижских живописцев. В нем столько любви к искусству и столько щедрости, что он готов кредитовать художников и экспонировать их работы внутри своего магазина. Некоторые из них Танги даже выставляет на витрине: он не особо разбирается в современной живописи, однако надеется, что картины найдут своего покупателя.

Нетрудно догадаться, почему в Париже все зовут его Père Tanguy, Папаша Танги.

Несмотря на анархическое прошлое и увлечение идеалами Парижской коммуны, он сохранил в душе человеколюбие. Он свято верит, что его магазин должен быть не просто местом покупки холстов, красок, кистей, но своего рода клубом, где художники обмениваются идеями и поддерживают друг друга на творческом поприще. Танги вешает на стенах своей лавки в числе прочих также несколько картин Винсента, и, по-видимому, ему даже удается продать одну из них – знак того, что в городе уже на тот момент находились ценители творчества дяди, хотя мой отец и продолжал упорно не верить в его успех.

Очарованный мягкостью и душевностью Танги, любезностью и старомодными идеями, Ван Гог посвящает ему три портрета, чтобы как-то отплатить за оказанное внимание и хотя бы частично покрыть накопленные долги. Дяде хорошо удалось передать сдержанность движений и флегматичность во взгляде.

Я сделал портрет господина Танги (он хранит его до сих пор), госпожи Танги (его удалось продать) и одного из его друзей (за последний мне было заплачено 20 франков), но при этом я приобрел у него красок на 250 франков без какой-либо скидки, и он, разумеется, заработал. Так что я был для него другом ничуть не в меньшей степени, нежели он для меня. У меня есть более чем веские основания сомневаться в том, что он имеет право требовать с меня деньги, учитывая, что я расплатился этюдом, который до сих пор у него хранится. Тем более что мы ясно условились: продажа моих картин покроет оставшиеся долги.

Самый удачный портрет Танги – тот, на котором он сидит, сложив руки, на фоне стены с японскими эстампами. Фигура выглядит настолько плоской, что гора Фудзи, висящая сверху, сливается со шляпой торговца. Палитра Винсента становится светлее, цвета ярче, контрасты более подчеркнутые. Мазки указывают направление, в котором лучше рассматривать образ, и перекликаются с безмятежным характером Танги. Линии больше не искривляются, не бороздят пространство, не изрезают фигуру модели. Создается эффект очевидности, открытости изображаемого.

Дома я обнаружил китайскую шкатулку с клубками цветной шерсти. Дядя использовал их для изучения цветовых решений: он соединяет разные нити, чтобы понять, какие можно получить оттенки. В некоторых клубках нить одноцветная, в других – комбинации двух контрастных цветов, например желто-фиолетовый или сине-оранжевый, в третьих – сочетания похожих оттенков вроде светло-желтого и темно-желтого, розового и фиолетового. Ван Гог экспериментирует с комбинациями на холсте, чтобы ощутить взрывную силу цвета, воспринятую из японских картинок, которые его чрезвычайно увлекают.

В японском искусстве есть что-то первобытное, как у древних греков и древних голландцев, как у Рембрандта, Поттера, Хальса, Вермеера, Остаде, Рёйсдала. Это искусство вечно.

Познакомившись с японскими гравюрами в Антверпене, в Париже Винсент собирает целую коллекцию, в основном покупая их у Зигфрида Бинга – торговца произведениями китайского и японского искусства. Практически ежедневно он заходит в нему в лавку, долго рассматривает стопки картинок во дворике и выбирает понравившиеся. Вместе с Тео они соберут коллекцию около четырехсот пятидесяти штук.

После участия во Всемирной парижской выставке 1867 г. Япония вышла из культурной изоляции; эстампы являются визитной карточкой японской культуры и образности, которая сильно отличается от европейской. Вольность композиции, буйство красок, оригинальность художественных приемов и простота выразительных средств – все это делает японское искусство чрезвычайно популярным среди европейских художников. Постепенно оно проникает в передовые буржуазные салоны, обитатели которых восприимчивы ко всему новому: они носят кимоно, украшают гостиные ширмами, устраивают чайные церемонии.

Ван Гога привлекают смелые диагонали и волнующие диспропорции: они создают эффект вихря, затягивающий вглубь изображения.

Японское искусство окончательно освобождает Винсента от гнета традиционных правил, его творчество открывается навстречу миру.

Моя работа, так сказать, зиждется на работе японских мастеров.

В Париже Ван Гог достигает синтеза Запада и Востока: он реализует копии японских эстампов и вешает их у себя в студии.

Из всех картинок он предпочитает пейзажи, позволяющие играть с глубиной пространства, переплетая ветви деревьев и смешивая планы, и изображения гейш, рождающиеся из пересечения кривых линий и спиралевидных знаков. От стиля укиё-э[1] он усвоит идею превращения образа в волнообразные движения кистью, где цвет живет своей, отдельной жизнью.

Мне не очень импонируют попытки искать в картинах дяди одушевленность – гораздо интереснее, на мой взгляд, исследовать структуру фигур, секреты техники. Но в данном случае невозможно отрицать, что Винсент сумел проникнуть в самое сердце произведений Хокусая и Хиросигэ. Они как будто иллюстрируют процесс становления природы: бегущая вода, распускающиеся цветы, слепящее солнце. Только благодаря японскому искусству Ван Гогу удалось преодолеть свою страдальческую живопись и темные тона голландской палитры.

Я завидую той необычайной прозрачности и ясности, которую обретают предметы у японских мастеров. Ничто у них не кажется скучным или написанным наспех. Их работа подобна свежему дыханию, для создания фигуры им достаточно всего лишь пары уверенных штрихов – для них это такой же пустяк, как для нас застегнуть пуговицы жилета. Ах, если бы я мог написать фигуру несколькими мазками!

Поразительно, что дядя одинаково естественно воспроизводит как жидкий мазок Рубенса, так и хроматическую приблизительность японских художников. Ван Гог впитывает, как губка, все, что наблюдает, и с удивительной непосредственностью воспроизводит увиденное.

Винсент настолько увлекается японизери[2], что даже устраивает выставку собственных эстампов в кафе «Тамбурин» весной 1887 г. В Париже он открывает в себе новые грани, становится деятелем культуры, вдохновителем интеллектуальной жизни и смелым организатором мероприятий.

Провальная стратегия

«Тамбурин» – ресторан-кабаре на Монмартре, весьма популярный у молодых художников. Для холостяка есть в ресторане – обычное дело, к тому же цены здесь не слишком высокие. Ван Гог нередко захаживает сюда поужинать с Бернаром, Тулуз-Лотреком и Андрисом Бонгером, моим дядей по материнской линии.

Винсент знаком с владелицей заведения – итальянкой Агостиной Сегатори, у них даже была недолгая любовная связь. Именно ее портрет я предпочитаю всем остальным картинам парижского периода, которых в общей сложности дядя создал около двухсот тридцати.

Она выглядит совсем как посетительница: на голове шляпа с красными перьями, белый зонтик лежит на табуретке. На столе кружка пива – должно быть, далеко не первая, если судить по количеству пустых тарелок. На ней пиджак с воротником и черная юбка в цветочек. Это самое размытое произведение, которое Винсент создал на тот момент, – только наш взгляд восстанавливает формы фигур, намеченные лишь быстрыми штрихами. На стене позади женщины можно разглядеть японские эстампы Ван Гога. Агостина выглядит спокойной, взгляд устремлен в пустоту – она сидит, скрестив руки на столе и держа сигарету.

Она вовсе не красавица, эта косоглазая итальянка.

Но в ней есть шарм.

Ван Гог настолько доверяет Агостине, что даже передал ей несколько полотен, надеясь, что кто-то их купит. Идея оказалась не просто бесполезной – желающих не нашлось, – но и убыточной для художника: летом 1887 г. ресторан обанкротится, и женщина вынуждена будет закрыть его, а картины продаст с аукциона. То, что они украсили чей-то дом, – слабое утешение для Винсента, он страшно зол оттого, что не получил за них ни гроша.

После инцидента с «Тамбурином» дядя и его друзья-художники облюбовали новое заведение – «Гран Буйон-Ресторан Дю Шале», где тоже подают блюда по умеренным ценам. Конечно, смешно превращать мою поездку в гастрономический тур по ресторанам, но любое место, где бывал Ван Гог, хранит в себе след художника и помогает лучше понять его личность и произведения.

Становясь клиентом магазина или ресторана, дядя каждый раз пытается использовать новый опыт для творческого роста. Он пишет лица посетителей, увековечивает хозяев заведения и, если есть возможность, устраивает выставки своих работ.

В Шале он решает выставить не только собственные картины, но и произведения друзей – Анкетена, Бернара, Конинга, Тулуз-Лотрека. Он умудрился даже представить кучку разрозненных людей как сплоченную и смелую творческую группу, которой даже дал название – художники petit-boulevard – Малого бульвара. Этим именем Ван Гог хочет показать, что они выставляют свои полотна в маленьких заведениях, кафе и ресторанах, однако заслуживают не меньше внимания, чем художники Большого бульвара – Дега, Моне, Ренуар, Сислей, Писсарро, чьи творения продаются на роскошных улицах вокруг Парижской оперы, в галереях Бульвара де Клиши, таких как «Дюран-Рюэль», «Жорж Пти» и, наконец, «Буссо, Валадон и Ко», где Тео служит управляющим. Винсент и его друзья вступают в открытую полемику с художниками, которых поддерживает мой отец.

Дядя вовсе не такой наивный, как кажется, он прекрасно понимает: для того чтобы заявить о себе, необходимо объединиться с другими коллегами и вместе бросить вызов – в точности как импрессионисты на Салоне отверженных. В голове Винсента зреет план создания сообщества художников: каждый из участников свободен работать в своей индивидуальной манере, но может рассчитывать на поддержку коллег в творческих исканиях. Такое вот собрание молодых живописцев – исследователей природы. Он всерьез озаботится проектом в ближайшие несколько лет.

Некоторым из художников удалось продать кое-что во время выставки в ресторане «Шале», Винсент же ограничился тем, что обменял одну из своих картин на картину Гогена, однако обмен, который казался поначалу таким удачным, в конечном счете приведет к провалу. Выставку пришлось закрыть раньше из-за того, что Этьен-Люсьен Мартен, владелец кафе, начал сетовать, что картины отвлекают клиентов от еды.

Дядя ужасно обиделся, упаковал холсты и ушел прочь. Он написал портрет Мартена в знак благодарности, но так и не вручил ему подарок. Это все, что осталось от мероприятия в «Шале», не считая четырех набросков, сделанных Винсентом на обороте меню.

В зеркале

В Париже Ван Гог выставляется не только в ресторанах и магазинных пространствах: ему удается поучаствовать также в выставках мелких галеристов и ни разу – в галерее Тео.

Гоген рассказывает, что в 1887 г. дяде удалось продать картину за пять франков – гроши, которых хватило бы разве что на кусок хлеба. По дороге домой он встретил женщину, только что вышедшую из женской колонии Сен-Лазар; бывшая заключенная привлекла его внимание – в итоге он отдал ей все заработанные деньги и, сконфуженный, ушел, так и оставшись голодным.

Винсент испытывает чувство вины оттого, что выручил средства только благодаря картине.

Поистине странный человек: постоянно жалуется, что ничего не может продать, а как только получает оплату, пусть даже копеечную, за свою работу – испытывает неловкость.

Подобные эпизоды из жизни Ван Гога наводят на мысль, что его мировоззрение и отношения с другими людьми исследованы недостаточно полно. Душевная организация моего дяди сложна и извилиста – то и дело выходят на поверхность чувство вины и призраки прошлого. Даже теперь, когда Винсент активно пытается пробиться в мире искусства и получает первый положительный опыт, он по-прежнему ощущает груз страданий мира, за которые чувствует себя в определенной степени ответственным. Его эго безмерно, и оно проецируется на все события, на всех людей, которые его окружают.

Не случайно именно в тот период Ван Гог начинает писать автопортреты.

Возможно, толчком стало в том числе шаткое материальное положение, которое не позволяло оплачивать работу моделей.

За неимением моделей я решил купить хорошее зеркало, чтобы работать с самим собой.

За четыре месяца он создает двадцать автопортретов: это по сути двадцать разных людей, которых объединяют только рыжая борода и направление мазков – они начинаются в центре и, как лучи, расходятся во все стороны. Винсент использует себя как материал для исследования цветовой гаммы: он все увереннее комбинирует основные цвета, получая новые оттенки, и более тщательно прорабатывает фон.

Я абсолютно убежден, что на данном этапе желание повторить свой образ в зеркале лишено психологической направленности. Дядей руководит исключительно практическая необходимость, связанная с художественным экспериментом. В течение довольно длительного периода предпринимались попытки интерпретировать произведения Ван Гога в психоаналитическом ключе – я бы хотел, чтобы мои путевые заметки и выставка, которая готовится в США, помогли восстановить аутентичность его творчества. Он пишет сам себя не для того, чтобы выплеснуть внутреннее отчаяние – по крайней мере не это является основной задачей в Париже. Французская столица подарила Винсенту один из наиболее радостных периодов в его жизни: он оказывается в самом сердце того мира, о котором так мечтал. Взаимодействие с коллегами, споры, столкновение идей помогают ему почувствовать себя живым.

Автопортреты передают самоощущение: они являются не столько средством прославления себя, сколько инструментом для отработки техники, особенно в те дни, когда писать на воздухе представляется затруднительным.

После того как Тео снял для них новую квартиру на рю Лепик, у Винсента появляется достаточно пространства и возможностей, чтобы сконцентрироваться на изучении собственного лица. Моя мать, которая как раз тогда знакомится с отцом, вспоминает:

Новая квартира на третьем этаже состоит из кухни, трех больших комнат и одной маленькой. Гостиная выглядит уютно и укромно: красивое старинное бюро Тео, диван и огромная печка – оба брата очень чувствительны к холоду. Рядом с гостиной расположена спальня Тео. Винсент спит в маленькой комнате, к которой примыкает студия, довольно просторная и светлая.

Помимо автопортретов дядя рисует также то, что видит из окна – Мулен де ла Галетт, витрину маленького ресторанчика мадам Батай – еще одно пристанище художников – и небольшие виды Монмартра, который на тот момент еще фактически был деревней.

Когда друзья узнают о денежных проблемах Ван Гога, они начинают слать ему цветы, чтобы тот мог упражняться в натюрмортах.

Я написал ряд этюдов в цвете – красные маки, полевые цветы, голубые незабудки, белые и розовые розы, желтые хризантемы. Изображая такие простые цветы, я пытался работать с контрастами – синий и оранжевый, красный и зеленый, желтый и фиолетовый, искал мягкие и нейтральные тона, которые помогли бы сгармонизировать крайности.

Так вот откуда дикие букеты, которые я годами созерцал в родительском доме!

Они всегда казались мне просто бесформенными пятнами, где цвета смешаны как попало: только повзрослев, я понял, что Ван Гог вдохновлялся работами Адольфа Монтичелли – предшественника импрессионистов. Этот художник, подобно волшебнику, соединял цвета на своих холстах в единую, густую, выстраданную субстанцию.

Дядю Винсента можно обвинять в буйстве, эгоизме, можно осуждать его за отвратительный характер, но в чем ему нельзя отказать – так это в упорстве. В любой, даже самой сложной ситуации он всегда находит выход и продолжает уверенно двигаться к своей мечте.

Я спрашивал у мамы, почему дядя испытывал нужду в деньгах в Париже – ведь он жил вместе с Тео. Мать, которая имела обыкновение приукрашивать рассказ, сглаживая самые неприятные и острые ситуации, не смогла скрыть, что отношения между братьями в последние недели пребывания Винсента в столице были крайне напряженными.

Кризис и бегство

Финансовые неудачи, которые сопровождают Ван Гога из месяца в месяц, не делают его жизнь легче: он и так с трудом переносит городскую суету, вереницу встреч и вихрь новостей – очень важно быть в курсе последних событий. Бурлящая столичная жизнь превращается в настоящее испытание для умственного и эмоционального состояния дяди. Город – место конкуренции, где каждый день нужно демонстрировать талант и доказывать другим свою ценность. Сравнивать себя с коллегами – прекрасный интеллектуальный опыт, однако для ранимой души он может обернуться настоящим кошмаром. Первоначальная эйфория от парижской жизни прошла, и Винсент впал в раздражительность. Его настроение с каждым днем ухудшается, своим поведением он делает жизнь Тео невыносимой.

Дядя не может смириться с тем, что его собственный брат продает импрессионистов, но не может пристроить ни одну из его картин.

Обстановка дома стала невыносимой, – пишет папа тете Вил в декабре 1887 г. – Люди боятся приходить ко мне, потому что Винсент только и делает, что ищет повод для ссоры. Кроме того, он настолько неряшлив, что дом наш превратился в свинарник. Я бы очень хотел, чтобы он поскорее съехал. Пару раз он сам намекал на эту возможность, но если я заговорю о переезде – у него возникнет лишний повод, чтобы остаться, хоть мое общество и не приносит ему радости […] Такое впечатление, что в нем живут два разных человека: один – мягкий и чувствительный художник; другой – безжалостный эгоист. Личности периодически сменяют друг друга, поэтому сейчас он рассуждает так, через несколько минут – совершенно иначе, каждый раз приводя за и против – против другого своего «я». Меня очень огорчает такой внутренний конфликт, потому что он очень осложняет ему жизнь, не говоря уже о жизни окружающих.

Безграничная доброта Тео, осознание того, что после смерти отца только он может позаботиться о непутевом брате, не позволяют выгнать его на улицу.

Винсент сам решает уехать, маскируя неудовлетворенность необходимостью нового творческого поиска.

Японская живопись великолепна, она много дала импрессионистам. Так почему бы нам не отправиться в Японию или в какое-нибудь место, которое может быть альтернативой, – например, на юг?

Ван Гога манит свет, с которым он наконец освоился. Светлые и яркие оттенки ворвались в его палитру, вытеснив мрачные, темные тона. Он понимает, что силу цвета можно черпать не только в собственном воображении – важно увидеть взрыв красок вживую. Париж дает мало возможностей, с его редкими солнечными днями и влажной туманностью.

Наметив новый путь, Ван Гог желает исследовать его по максимуму. Он с радостью окунается в яркие краски южной Франции.

Винсент уехал на юг. Он собирается сначала в Арль, а затем, скорее всего, в Марсель. Годы волнений и борьбы не закалили его характер: он чувствует непреодолимое желание побыть какое-то время в мягком климате […] Его глубокие познания и чистота восприятия мира поистине невероятны. Я убежден, что, если ему даровано еще несколько лет жизни, он станет знаменитым.

19 февраля 1888 г. Ван Гог отправляется на юг, выбирая в качестве цели город Арль, где ему суждено в очередной раз обжечься.

Этап шестой. Арль. Японская мечта

Я приехал в Арль совершенно утомленный – должно быть, Винсент тоже испытывал нечто подобное. Столичная суета осталась позади, ты вдыхаешь свежий воздух, взгляд отдыхает. Кафе не переполнены, не нужно отходить в сторону, чтобы пропустить бегущих по тротуару людей, машины не сигналят каждые две секунды. Мой лимит терпения исчерпался всего за пару дней – можно себе представить, насколько сильно дядя нуждался в спокойствии после двух лет изнурительной парижской рутины. Устраивать выставки, встречаться с продавцами, спорить с художниками, уходить на километры от своего дома в поисках подходящего места для написания пейзажа – такая жизнь может выбить из колеи даже психически устойчивого человека, не говоря уже о чувствительном Винсенте.

Не только он осознает необходимость перемен, мой отец тоже воспринимает отъезд как спасение.

Модели больше не хотели позировать ему, а рисовать на улице было запрещено – последнее обстоятельство в сочетании с его вспыльчивым характером породило немало неприятных сцен и настолько расшатало его нервы, что с ним просто невозможно было находиться рядом.

Сегодня, глядя на эту ситуацию по прошествии стольких лет, я могу сказать, что мне понятны чувства обоих братьев. Париж подлил масла в огонь дядиных амбиций, разжег в нем жажду исследования, показал, что путь, намеченный в последние годы, – единственный верный для него.

Было бы неправильно упрекать Винсента в том, что он недостаточно дипломатичен с коллегами, что плохо контролирует свои реакции, так же как несправедливо осуждать его за желание получить одобрение любой ценой – даже рискуя выглядеть нелепо. Все его проявления, включая даже самые нелогичные поступки, являются частью индивидуального пути, который он сам избрал и в котором был последователен до конца, не сильно заботясь о потребностях тех, кто его окружает.

Он родился эгоцентричным.

Именно поэтому я также не склонен осуждать отца за его реакцию: кто угодно на его месте вздохнул бы с облегчением. К тому же на тот момент Винсент не подавал признаков сумасшествия или психического расстройства. Его странные слова и неожиданные реакции можно приписать скорее эксцентричности, оригинальности, типичной для художника – человека чувствительного и в чем-то гениального, каких в Париже было немало.

Однако есть одно обстоятельство, которое делает уникальным опыт Ван Гога: за желанием уехать скрывается вполне определенная цель. Он отправляется в Прованс не только в поисках спокойствия. Юг Франции для Винсента – венец его мечты, доказательство того, что место, которое он так долго себе воображал, действительно существует, в каких-то паре часов езды от Парижа.

Прежде всего скажу тебе, что это место ничуть не уступает Японии: атмосфера столь же прозрачна, цвета столь же насыщенные. Потоки воды образуют в пейзаже пятна великолепного изумрудного и глубокого синего – в точности, как на японских гравюрах. На фоне бледно-оранжевых закатов поля кажутся синими – ах, эти прекрасные желтые солнца […] Одежды женщин элегантны, и особенно по воскресеньям на улицах можно встретить сочетания простых и благородных оттенков. Летом, я уверен, цвета заиграют еще больше.

Так Винсент странным образом нашел в Провансе свою Японию: то же богатство красок, то же спокойствие. Свет и образы, которые в Париже ему довелось созерцать лишь на бумаге, наконец материализуются, оживают у него на глазах и ведут его в выборе оттенков и линий для создания новых шедевров.

Очарование природы

Винсент прибыл в Арль 20 февраля 1888 г. Он проведет там девятнадцать месяцев, и этот период будет отмечен трансформацией его отношений не только с природой, но и со всем окружающим миром.

Первое знакомство с югом оказалось болезненным. Пейзаж далек от ожиданий художника, цвета напоминают скорее Голландию, нежели Японию.

Для начала скажу, что тут выпало как минимум шестьдесят сантиметров снега, и он все продолжает падать […] Еще до прибытия в Тараскон [последняя крупная остановка перед Арлем. – Прим. авт.] передо мной открылся чудесный пейзаж: огромные скалы желтого цвета, внушительных форм и весьма интересно очерченные. В маленьких скалистых долинах – ряды деревьев с круглой кроной и листвой оливкового или серого цвета, судя по всему, лимонные рощи. Здесь в Арле поля кажутся плоскими. Моему взору предстали великолепные поля с красной землей, возделанные под виноградники, а позади – гряда гор мягко-фиолетового оттенка. Снежные пейзажи, с белыми вершинами на фоне яркого, как снег, неба, очень похожи на зимние пейзажи с японских эстампов.

Несмотря на то что в природе пока что доминируют белый и холодные тона зеленого и серого, чередующиеся с коричневым цветом еще голых виноградников, Винсент все же умудряется найти соответствие между пейзажем Прованса и японскими картинками из его коллекции. Он не собирается унывать из-за зимней погоды.

Первые дни после приезда он посвящает натюрмортам, дабы не выходить из дома и не страдать от аномально низких температур, которые удивляют даже местных крестьян, не привыкших к морозам. Когда снег начинает таять, Винсент совершает вылазки на окрестные холмы и делает несколько акварелей: в них желтый, красный и зеленый проглядывают под слоем белого снега, в котором отражается ясное небо[3].

Ван Гог доходит пешком до равнины Ла-Кро, которая представляет собой возделанные поля в устье Роны, поднимается по заснеженным тропинкам Мон-Мажура, холма у подножия Малых Альп. Его прогулки длятся целыми днями: с собой художник берет паек из хлеба и молока, краски и мольберт с колышками для его закрепления во время сильного ветра.

Довольно скоро Винсент убеждается в необходимости обзавестись надежными приспособлениями, чтобы холст не раздувало, а листы не уносило. Пейзаж настолько очарователен, что он готов выносить любые тяготы, даже мистраль, дующий с северо-запада с такой силой, что невозможно удерживать в руке кисть.

Я уже говорил тебе о том, что мне приходится бороться с мистралем: на ветру довольно сложно управлять кистью, потому-то мои этюды и кажутся несколько «дикими».

Поток ветра хлещет по лицу, а если повернуться к нему – становится невозможно дышать. Стоя посреди равнины, я испытываю умиление, представляя дядю, борющегося с той самой природой, которую желает изобразить. Яркий пример упорства Ван Гога, его несгибаемой силы воли, стойкой перед любой критикой. Те немногие жители, которых я встречаю на улицах Арля, помнят, как Винсент решительной походкой направляется за город холодным февральским днем: он шагает легко, как будто не чувствуя за спиной веса инструментов.

Проходит несколько недель, и зима уступает дорогу мягким весенним температурам и солнечному свету, в окрестных садах начинают распускаться цветы. Гуляя среди них, Винсент радуется, как ребенок.

Временами на меня находит какое-то внезапное озарение […] И вот, я уже не помню себя и рисую, будто во сне […]. Да и жизнь вокруг – просто сказка.

Ван Гог торопится запечатлеть эти цветущие поля, ведь через какие-нибудь пару недель они отцветут. Над его головой зеленеет ветка на фоне синего неба. Он срывает ее и приносит домой, где ставит в воду, чтобы иметь возможность получше рассмотреть почки и нарисовать их, когда будет плохая погода.

Из писем, которые дядя отправляет отцу из Арля, я узнаю, что увлеченность весенними садами продиктована желанием создать как можно больше полотен, чтобы затем устроить выставку в Голландии. Несбыточный проект, который, однако же, позволяет художнику сделать колоссальный шаг вперед в исследовании форм и цветов – то, что совершенно невозможно сделать во время обучения в студии.

Ты же понимаешь, что палитра Мауве не годится для изображения южной природы. Мауве – человек севера, он был, есть и будет мастером темных тонов. Но современная палитра гораздо богаче в плане цвета, в ней есть небесно-голубой, оранжевый, киноварь, кислотный желтый, винный красный, фиолетовый. Многообразие цветов возвращает к спокойствию и гармонии.

Юг – настоящий рай для Ван Гога, Аркадия, успокаивающая все тревоги. Узнав о смерти своего кузена Мауве, Винсент решает посвятить ему картину, которая изображает одно из самых прекрасных весенних деревьев – розовый персик, просыпающийся от зимнего оцепенения. Полотно он назвал «Воспоминание о Мауве». Персиковые деревья – поистине символ возрождающейся природы. Мой глаз инженера сразу уловил, что дядя пишет их, сидя или даже лежа под ними. Написанные с позиции снизу-вверх, деревья приобретают монументальность, превращаются в самый настоящий памятник. Олицетворение жизни.

В данный момент меня очень занимают фруктовые деревья в цвету – розовый персик, бело-желтая груша. Моя кисть не следует какой-либо системе. Я расплескиваю по холсту неравномерные мазки и оставляю все как есть. Тут жирные пятна цвета, там совсем голый холст, какие-то части незавершенные, где-то есть повторения – дикость, одним словом […] Работая все время на улице, я пытаюсь зафиксировать в своих рисунках самое главное, а затем пространство, намеченное контурами – более или менее выраженными, но так или иначе ощутимыми, – я заполняю простыми тонами. В результате вся поверхность земли имеет одинаковый фиолетовый оттенок, небо – синий, растения – зеленый, который может быть сине-зеленым или желто-зеленым, тогда я делаю более интенсивным желтый и синий, соответственно.

На протяжении последующих недель Ван Гог продолжает идти по пути интенсификации цветов, доводя их до крайности – семя попало в нужную почву. А пока что он потрясен новыми открытиями: никогда дядя не видел настолько радостную природу. Фруктовые сады заражают его жизненной силой, которая находит отражение на палитре. Пока что нет и намека на выгнутые стволы и искривленные ветки, которые появятся на полотнах художника в период нервного расстройства. Я наблюдаю прекрасные поля и узнаю изображения, созданные Ван Гогом: такое ощущение, будто ты действительно попал в рай, где даже самые жестокие вещи кажутся возвышенными.

Яркий пример тому – коррида.

Ты знаешь, что я непостоянен в работе и что увлечение цветущими садами не продлится долго – возможно, скоро им на смену придут другие зрелища […]

Вчера я видел корриду – против быка вышли пять мужчин с бандерильями и кокардами; один из тореадоров, перепрыгивая через барьер, сильно ударился пахом. Это был сероглазый блондин, вел он себя довольно хладнокровно. Говорят, он не скоро восстановится после удара. Одет он был в голубой с золотом камзол, совсем как маленький рыцарь на картине Монтичелли, висящей у нас дома – где три фигуры в лесу. Бой быков – необычайно красивое зрелище, особенно когда светит солнце и вокруг толпа людей.

Именно публика занимает Винсента больше всего. Художник рисует не поединок человека и зверя, не напряженность, которая создается между ними на арене, а потухшие лица зрителей, направляющихся к выходу. Арлезианки в белых шалях, завязанных на груди, мужчины, обсуждающие только что увиденное представление, и лишь на заднем плане – овации публики в честь тореро. Дядя упорно сохраняет свою позицию стороннего наблюдателя, смотрящего на все происходящее как бы с краю.

Арль привлекает туристов в первую очередь развалинами римского периода, к которым относится и амфитеатр, где устраивают корриду, – Винсента этот аспект, похоже, не интересует вовсе. Виды, воспетые интеллектуалами со всей Европы, не вызывают в нем никаких эмоций. Даже когда Ван Гог отправится в исторический некрополь Алискамп, где парочки предаются любви среди древних саркофагов, его внимание привлекут высокие тополя, которые он тут же перенесет на холст: деревья возвышаются, пересекая вертикальными линиями пространство картины. Дядя внимательно следит за цветением деревьев, отмечает сезонные изменения, возвращаясь по нескольку раз в одни и те же места. Он – исследователь живописи, или, по его же собственным словам, японский художник-монах, наблюдающий природные циклы.

Где бы я ни был – все здесь говорит мне о дяде. Даже то, что не сохранилось физически, осталось в памяти людей благодаря отпечатку личности Ван Гога.

Ослепительные цвета

Приехав в Арль, дядя снимает комнату у Альбера и Катрин Каррель, которые сдают номера на втором этаже своего ресторана. Эйфория первых дней, когда каждый уголок города становится источником новых открытий, «вновь заставляющих кровь бежать по венам», довольно скоро сменяется ощущением дискомфорта: дядя начинает сетовать на плохое обслуживание и высокие цены, постоянно ощущает себя обманутым. Еда ужасная, вино – «настоящая отрава». Хозяева трактира, со своей стороны, начинают выказывать недовольство в связи с тем, что на лестницах все время расставлены картины, места общего пользования завалены оборудованием для живописи, а балкон – сохнущими полотнами. Из места для ночлега комната Винсента превращается в убежище-студию, где он сидит взаперти целыми днями и экспериментирует с красками и лаками. Долго так не могло продолжаться.

Благодаря небольшой сумме денег, полученной в наследство от дяди Сента, 1 мая Ван Гог снял для работы комнату в новом помещении, которое он будет называть Желтым домом, и покупает туда мебель. Спустя неделю он съехал от Каррелей и поселился совсем рядом с новой студией, у Жозефа и Мари Жину в «Кафе де ла Гар» на площади Ламартин. Это известное заведение в Арле, одно из немногих кафе, открытых круглосуточно, пристанище попрошаек и изгоев, которым разрешается спать на столах, если только они в состоянии оплатить себе кружку пива.

После дней, проведенных в полях, где дует свежий ветер, и в садах, наполненных ароматом персиковых деревьев, Винсент не мог не поддаться обаянию арлезианской ночи. Это родина Сезанна, воспетая Петраркой и Золя, которого Ван Гог очень хорошо знает, однако его кисть предпочитает пронзать тлетворный воздух и едкий аромат излюбленного кофе местных бродяг.

Он создает картину «Ночное кафе» за три сеанса: бильярдный стол посреди зала, освещенного лампами, которые играют отблесками желтого, обволакивая деревянный пол; стулья, лицо владельца Жозефа, стоящего сбоку в белой униформе. За столиками сидят парочки, их тела обмякли от алкоголя, а в углу мужчина заигрывает с проституткой. Комнату согревает камин, отражающийся в зеркале. Мы вдыхаем напряженную и нездоровую атмосферу заведения, нам передается царящее здесь отчаяние – похожее впечатление возникает от картин Эдварда Хоппера. Стены кафе пылают алым цветом, вступая в резкий контраст с зеленым потолком. Интенсивность цветов показывает, насколько Ван Гог может быть резким: вступив в непосредственный контакт с природой, он решает сосредоточиться на чистых цветах, которых в реальности не существует, и делает их все более подчеркнутыми и нарочитыми, отказываясь от полутонов.

Я попытался выразить в красном и зеленом человеческие страсти. Комната окрашена в кроваво-красный и тускло-желтый, посередине – зеленый бильярд, четыре люстры лимонно-желтого цвета распространяют вокруг оранжево-зеленое сияние. Вся картина – сплошное столкновение разных вариантов зеленого и красного, которые перемежаются с фиолетово-синей гаммой, в которую окрашен спящий за столами сброд – люди выглядят совсем маленькими и ничтожными в пустой комнате с высокими потолками. Кроваво-красный и желто-зеленый оттенки бильярдного стола, к примеру, контрастируют с нежно-зеленым, в стиле Людовика XV, прилавком, на котором стоит ваза с розами. Белые одежды трактирщика в адском пекле отсвечивают лимонно-желтым, бледно-зеленым и глянцевым.

Я довожу цвета до крайности, несколько изменяю сюжет, но никогда не выдумываю картину целиком из головы – природа уже подготовила сцену, мне осталось только раскрыть ее в творчестве.

Глядя на картину, я полностью теряю ориентиры – те, что всегда находил в прошлых работах дяди. Произвольный выбор цвета, попытка передать сюжет и атмосферу экстравагантными и неправдоподобными цветами – пусть даже эффектными – ставят в тупик. Возможно, я остался верен старомодным вкусам той эпохи, для которой картины Винсента выглядели чересчур дико. Нужно иметь смелость и силу, чтобы взаимодействовать с его произведениями.

Вместо того чтобы просто воспроизводить увиденное, я предпочитаю использовать произвольные цвета – так я добиваюсь большей выразительности.

Южная мастерская

Постепенно рай, обретенный Ван Гогом в Провансе, превращается в территорию напряженного ожидания: художник боится, что его надежды не оправдаются. В действительности есть одна идея, которая не дает покоя с самого приезда на юг, – более того, возможно, что именно она и привела его сюда.

Винсент хочет создать сообщество художников по образцу Барбизонской школы – объединения французских реалистов – или же воспроизвести в Арле креативную и захватывающую атмосферу кружка, возникшего в XVI в. в лесу Фонтенбло. Он убежден, что живописцы могут развиваться только в кругу себе подобных – еще лучше, если они живут под одной крышей и делят повседневный быт.

С этой мыслью 1 сентября 1888 г. он покидает «Кафе де ла Гар» и снимает целое крыло в Желтом доме – два этажа, то есть в общей сложности восемь комнат. Ему нужно больше места, чтобы пригласить к себе единомышленников, которые, он уверен, не заставят себя долго ждать. Чтобы придать уютности помещению, он украшает стены своими полотнами.

Двух художников Винсент ждет с особым нетерпением: своего бывшего ученика и близкого друга Эмиля Бернара и Поля Гогена, который в это время набирает популярность благодаря вниманию и продвижению его картин с подачи Тео. Оба они в данный момент находятся на севере Франции. Эмиль – милый юноша, к которому дядя очень привязан, – шлет ему серию эскизов в комиксовой манере, выполненных в публичных домах Бретани. Гоген же тип довольно странный: женат на датчанке, отец пятерых детей, однако проживает в одиночестве в Понт-Авене, где экспериментирует с северными пейзажами. Харизматичный человек, радикальных взглядов, он сразу покорил Винсента, который начинает проявлять к нему знаки внимания и активно зовет переехать в Прованс, расписывая ему местные красоты – в первую очередь краски южной природы.

Трое художников скрепляют творческий союз, обменявшись автопортретами, – древняя традиция, до сих пор распространенная у японцев. Бернар отправляет Винсенту картину в голубых тонах, «чуть больше, чем просто набросок», на которой его лицо помещено слева, а на стене можно разглядеть эскиз портрета Гогена. «Моему друггу Винсенту» – гласит надпись в правом верхнем углу полотна, лишняя буква «г» в слове «друг» словно пародирует гортанное произношение, с которым голландец Ван Гог говорит по-французски. Таким образом, полотно объединяет всех трех товарищей по цеху.

Гоген с радостью подхватывает эту забавную идею, создавая ответный автопортрет. Слева мы видим Поля, подмигивающего зрителю, справа на стене – холст с хорошо узнаваемым остробородым профилем Ван Гога: в руках он держит палитру, продев в нее палец. Фоном служат желтые обои в цветочек, в правом нижнем углу над именем автора шутливая надпись – «Другу Винсенту, отверженные». Гоген пытается сгладить пафос дяди, одержимого амбициозной идеей основать «тропическую мастерскую» – место, где зажгутся светила нового искусства, – нотой иронии: он сам, Эмиль и Винсент в Арле – всего лишь трое отверженных.

Дядя получил обе картины 1 октября. Тронутый сюрпризом, он решает посвятить своим товарищам автопортрет, над которым как раз работает в данный момент. Короткая борода, исхудавшее лицо, бритые волосы и удлиненные глаза, в подражание японцам – дядя изображен на бирюзовом фоне, прописанном длинными мазками. Вверху с трудом видна надпись – «Моему другу Полю Гогену». Спустя двадцать дней Гоген приедет к нему в Прованс, тогда как Бернар так и не присоединится к творческой группе – в том числе потому, что по прошествии нескольких недель долгожданная совместная идиллия двух художников обернется трагедией.

Какая же цель объединяет искателей прекрасного? Что они собирались делать в маленьком провансальском городке, в тесных привокзальных комнатках, которые обходятся в пятнадцать франков в месяц? Я задаюсь вопросом не первый год, и даже моя мать с ее природной рассудительностью не сумела дать на него вразумительный ответ. Как жаль, что я не смог посетить Желтый дом – он обрушился из-за бомбардировок во время Второй мировой войны. Возможно, побывав там, я бы смог лучше прочувствовать настроения Винсента, предшествующие прибытию его товарища. Мне кажется, у этих настроений есть нечто общее с теми идеалами, которые старалась привить мне моя мать: в 1888 г. коммунистические идеи постепенно охватывают Европу. До большевистской революции еще далеко, но Маркс и Энгельс уже активно продвигают мысль о том, что человек может полноценно развивать свою индивидуальность только в рамках сообщества себе подобных.

Ты не можешь одновременно слать деньги и ему в Бретань, и мне в Прованс. Тебе было бы выгоднее, если бы мы с ним разделили твою помощь – пусть будет, скажем, 250 франков в месяц, зато так ты станешь регулярно получать не только мои работы, но и работы Гогена.

Помимо чисто экономических выгод проект создания сообщества художников в Провансе тесно связан с идеей о том, что искусство способно преображать мир. Для Ван Гога живопись существует не только для эстетических целей, для декорирования стен в домах и церквях – это самая настоящая серьезная дисциплина. Необходимость обмена опытом, которую Винсент испытывает уже не первый год, является частью более глобального, долгосрочного и конкретного проекта.

Мне близка идея о том, что искусство – то, что нужно разделить с другими, оно не должно замыкаться в себе. Именно поэтому я и предпринял свою поездку: мне важно понять, почему энтузиазм Ван Гога и творческая энергия его живописи не смогли убедить публику приобретать его картины. По сути, дядя создает сотни полотен с единственной целью – поделиться эмоциями с другими людьми, заставить их почувствовать счастье от знакомства с миром. Увы, почти никто, за исключением пары близких друзей, не откликнулся на призыв художника.

В окружении моделей

Пока Ван Гог живет в Арле, исследует и осваивает в живописи его природу, он постепенно начинает окружать себя людьми, которые помогают ему в повседневных нуждах и мало-помалу начинают привязываться к нему. Как случалось и прежде, сами того не желая, они становятся его моделями.

Дело не в том, что люди стесняются позировать для портрета – я думаю, что натурщики отказываются работать со мной из-за того, что мои портреты кажутся им «уродливыми», поскольку я делаю слишком сильный акцент на цвете. Так, проститутки не хотят компрометировать себя, боясь, что их будут высмеивать за такой портрет. Право же, руки опускаются, когда понимаешь, сколько всего можно было бы создать, если бы люди были более отзывчивы. Но я не готов просто сказать себе: «Зелен виноград», просто смириться с тем, что никто не хочет мне позировать. Я упорно и терпеливо ищу новых натурщиков.

Несмотря на то что дядя съехал из «Кафе де ла Гар», мадам Жину согласилась позировать ему. Возможно, это не самая идеальная натурщица, но Винсент и не требует многого: он, по его же словам, написал ее «за час, на желтом фоне, лицо серое, одежда в темных тонах – черная краска и настоящая прусская синяя. Она сидит на стуле из оранжевого дерева, облокотившись на зеленый стол».

Истина в том, что дядю интересует не сам объект, а цветовое решение. Описывая полотно, он уже не в первый раз демонстрирует свою способность рисовать словами. «Арлезианка» – так сегодня называют эту картину – неоднократно становилась предметом изображения для Винсента: он воспользуется также сеансами, во время которых она позировала Гогену. Взгляд Ван Гога настолько цепкий, что ему достаточно нескольких мгновений, чтобы уловить энергетику сюжета: он не старается передать линиями выражение лица и характер, а предоставляет подобную задачу цветовым контрастам.

Я бы хотел написать портрет одного своего друга, художника, человека мечтательного, для кого работать означает то же самое, что для соловья – петь: такова его природа. Это белокурый мужчина. Я бы хотел вложить в картину всю любовь и уважение, которые испытываю к нему. Для начала я изобразил бы его таким, какой он есть, как можно более достоверно. Но завершенной работа будет тогда, когда на сцену выйдет свободный колорист. Я доведу до крайности золотой цвет волос, добавив оранжевые тона – хром, бледно-лимонный. За его плечами вместо банальной стены комнаты я напишу бесконечность. Я сделаю простой фон из самого богатого, самого интенсивного синего, который мне удастся получить, и создам простой контраст: белокурая голова на фоне роскошного фона будет смотреться как звезда, загадочно сияющая в небесной синеве.

Еще до того как с Винсентом случился кризис, который сильно ослабил его как физически, так и морально, он уже выработал свой стиль: жутковатые тона, цвета на грани правдоподобного. Живописать пейзаж или человека, используя кричащие оттенки, – продуманный выбор, отпугивающий, может быть, потенциальных коллекционеров, но именно он стал основой уникальности творческого почерка Ван Гога.

Во время создания портрета происходит нечто действительно замечательное. Молодой художник, о котором говорит Винсент, – Эжен Бош, бельгийский поэт и живописец, с которым дядя знакомится в Арле летом 1888 г. В середине июля он уговорил коллегу позировать ему: так родилась картина, которая хоть и останется на стадии эскиза, но зато удостоится почетного места: художник поместит ее в рамку и повесит на стену своей спальни. Как и в случае многих произведений Ван Гога, за полотном стоит красивая жизненная история. Дружба с Бошем станет одним из важнейших событий в дядиной судьбе.

Спустя год после создания портрета Бош вместе с сестрой Анной, тоже художницей, посетит выставку, на которой будут экспонироваться в числе прочих картины Винсента. Брат с сестрой – выходцы из семьи производителей керамики, они собирают частную коллекцию, состоящую в основном из произведений их друзей-художников. Анна приобретет полотно Ван Гога «Красные виноградники» за четыреста франков. Оно изображает склон, окрашенный бордовым цветом виноградной листвы, который разбавляют фигурки крестьянок, собирающих урожай. Вдоль склона извивается река, в ней отражается свет закатного солнца. Это единственная картина, которую Ван Гогу удалось реализовать при жизни по адекватной цене. Все остальные проданные полотна – либо жест вежливости со стороны коллег, либо заказ кого-то из родственников, либо случайность. Анна же сознательно стремится к тому, чтобы пополнить свою коллекцию работой Ван Гога. Может быть, ею руководит творческое чутье, может, ей интересна личность Винсента, о котором она так много слышала от брата, так или иначе, нет никаких сомнений, что покупка – результат встречи двух чувственных натур. Незадолго до смерти дядя попросит мою мать передать Эжену его портрет в знак благодарности: он понимает, что так работа попадет в надежные руки и украсит дом, где любят искусство – любят по-настоящему, смело и без предрассудков.

Предрассудки – то, что помешало Ван Гогу добиться успеха. Чем больше я окунаюсь в атмосферу французской провинции, тем больше понимаю, что дурная репутация Винсента, сложившаяся еще до появления в его палитре экстравагантных цветов, образующих резкие и некомфортные для взгляда сочетания, уже заранее отпугивала потенциальных клиентов.

Не случайно в Арле дядя окружает себя в основном людьми простых сословий. В городе живет немало представителей интеллектуальной среды, чье экономическое положение позволило бы поддержать карьеру молодого живописца. Винсент, однако же, общается в основном со служащими и мелкими торговцами, они – единственные люди, на которых можно положиться даже в самые непростые моменты.

Каждый из них станет его персонажем.

Почтальон Жозеф Этьен Рулен помогает дяде отправлять письма и полотна брату Тео. «Сократический» облик ностальгирующего республиканца настолько покоряет Винсента, что он напишет целых пять его портретов. В его лице читаются мягкость и внимание, с которым он относится к своим клиентам, – точно так же, как к членам семьи: жене Августине, четырехмесячной дочке Марсель, одиннадцатилетней Камилле и сыну Арману – семнадцатилетнему подростку. Винсент пишет их всех, он создает целую галерею персонажей, улавливая изменчивые выражения детей – то озорные, то настороженные.

Я очень ждал встречи с ними, но, к сожалению, почти сразу после создания полотен они перебрались в Марсель. Никто не смог мне дать о них никаких сведений.

Зато, будучи в Арле, мне удалось пересечься с Полем Эженом Милле, лейтенантом полка зуавов, ставшего еще одним из героев дядиных картин. Он уже в возрасте, но отлично помнит художника, о котором говорит искренне и просто.

Это был странный человек – горячая голова, как многие солдаты. Однако ж солдатом он не был – никаких наклонностей к военному делу. Художник? Ну конечно, художник! Он рисовал весьма достойно, но когда брался за кисть – я старался уходить куда подальше, избегая высказываться о его работах, чтобы не поссориться. У него был вспыльчивый характер, в минуты гнева он казался сумасшедшим.

Винсент никогда не старался выглядеть тем, кем не был на самом деле. Он всем показывает свой крутой нрав, а потому мало с кем ладит. Помимо художников, которых он считает действительно достойными и способными дать ценные рекомендации, он общается лишь с теми людьми, со стороны кого не боится встретить осуждение.

Постоянный обмен мнениями с Тео периодически приносит Винсенту откровения: так, в какой-то момент он сравнивает яркие цвета своих полотен с хромолитографиями – эстампами, используемыми в рекламных целях. Такие картинки очень по душе простому народу, с которым дядя так много общается.

Люди, покупающие хромолитографии, – пишет дядя, – гораздо более искренние и настоящие, нежели завсегдатаи парижских бульваров, которые расхаживают по салонам.

Конечно, это не вершина эстетики, – отвечает мой отец, – но в них есть что-то притягательное и истинное. Кто сказал, что мы понимаем больше, чем простые люди, отдающие предпочтение цветным картинкам? Разве очарование, которое они в них находят, не сродни удовольствию знатоков, рассматривающих музейные шедевры? Теперь в твоих полотнах появилась эмоциональная сила, которой хромолитографии, конечно же, лишены. Со временем твои работы будут становиться все лучше и лучше, и в один прекрасный день их оценят по достоинству.

Тем не менее звездный час Ван Гога все не наступает. «Нужно немного подождать», – говорит мой отец. Однако ни один из братьев так и не дождется: положительные отзывы о творчестве Винсента появятся уже после смерти их обоих.

По правде говоря, именно в те месяцы в одном из парижских журналов публикуются первые официальные критические заметки по поводу некоторых картин. Тео послал на IV выставку Общества независимых художников три полотна Ван Гога – два пейзажа Монмартра и одну городскую сцену. Гюстав Кан посвящает им несколько строк своей рецензии, опубликованной в Независимом журнале.

Ван Гог рисует мощными мазками крупные пейзажи, не сильно заботясь о значении и точности выбираемых тонов. Такое ощущение, что возле шпалеры разбросано множество разноцветных книг: подобный сюжет хорош для этюда, однако до картины недотягивает.

На суровый отзыв Ван Гог ответит просто:

Я более чем согласен с тем, что пишет Кан.

Дядя потихоньку учится не принимать в штыки подобные высказывания. Он понимает, что в его обучении есть пробелы, к тому же ему в какой-то мере импонирует статус вечного ученика.

В спокойном и умиротворенном настроении он готовится принять Гогена у себя в Желтом доме. Однако предвкушение увлекательного совместного приключения довольно скоро будет перечеркнуто неконтролируемыми реакциями Винсента, который пока еще не знает, что находится на краю бездны. Пройдет всего два месяца, и его поглотит беспробудный кошмар; многое для меня до сих пор остается непонятно, даже после моего путешествия. Это обстоятельство извиняет в наших глазах Ван Гога, который пал жертвой желаний и грез, оказавшихся больше и сильнее его самого.

ЕЩЕ ОБ АРЛЕ. НИКТО НЕ ВИНОВАТ

Сентябрь 1888 г. Винсент пишет Гогену:

Я часто думал о вас, так что если и объявился только теперь, то лишь потому, что не хотел писать пустых фраз […] Я только что снял четыре комнаты в домике в Арле. Я решил, что если есть художник, который хотел бы познакомиться с югом и который, как и я, настолько поглощен своей работой, что готов вести монашескую жизнь и ходить к женщинам не чаще, чем раз в две недели, а в остальном не склонен понапрасну терять время, то для меня это был бы идеальный товарищ. Я несколько страдаю от своего одиночества и изоляции, так что буду говорить с вами прямо. Вы знаете, что мой брат и я высоко ценим вашу живопись, самое большое наше желание – чтобы вы немного развеялись […] Вы могли бы отправлять моему брату по одной картине в месяц, с остальными же вы вольны поступать, как вздумается.

Его слова полны пафоса и одновременно смирения. Дядя нашел подходящего человека для задуманного им проекта и не скупится на похвалу, чтобы вовлечь того в предприятие. В послании Винсента сквозит фальшивый альтруизм, особенно когда он выражает обеспокоенность состоянием Гогена. Очевидно, что он приглашает коллегу не на каникулы, а для осуществления творческой миссии, которая подразумевает выполнение определенных обязательств. Однако Гогену дядя рисует исключительно радужную возможность сочетать отдых с ненапряженной, размеренной работой.

Весьма вероятно, что в игре, где Винсент занял позицию ухаживания по отношению к неприступному Гогену, последнего привлекала в большей степени перспектива получать финансовую помощь от Тео, чем компания его брата. Как бы то ни было, Винсент возлагает большие надежды на сотрудничество и в последующие дни после отправки письма с головой погружается в работу.

Я рассчитываю произвести на Гогена впечатление, так что пока я жду в одиночестве его приезда, все, что мне нужно, – работать как можно больше. Его появление наверняка внесет перемены в мою творческую жизнь – надеюсь, что это пойдет мне на пользу. А пока что я очень горжусь тем, как украсил свой дом: он похож на расписной кусок терракоты.

Сегодня каждый знает, какая обстановка была в комнате Ван Гога в Арле – человеческая любовь к подглядыванию и чрезмерный интерес к личной жизни художника сделали свое дело: одно из самых знаменитых его произведений – изображение интерьера спальни в Желтом доме. Винсент бросил вызов самому себе, из которого он вышел победителем, о чем свидетельствует решение воспроизвести повторно данный сюжет, с минимальными вариациями. В течение многих лет я рассматривал изображения, пытаясь представить себе, как дядя неуверенными шагами перемещается в тесном пространстве с кривыми стенами. Похоже, что межкомнатные перегородки возводили наспех – во всяком случае, такой вывод можно сделать из чертежа квартиры, отосланного Винсентом моему отцу в одном из писем летом 1888 г.

Над кроватью Ван Гога легко узнаются портреты Эжена Боша и Жозефа Рулена – вероятно, он очень дорожит их отношениями, раз чувствует необходимость видеть друзей рядом с собой каждую ночь. С ними он чувствует себя защищенным. Рядом с окном мы видим зеркало, полотенце и одежду. В углу стоят маленький туалетный столик и два стула. Кровать кажется гигантской – такое ощущение, что она занимает все свободное пространство: пропорции кровати искажены, словно мы рассматриваем ее через выпуклую линзу. Предметы не имеют тени, полотно лишено темных частей – на нем преобладают простые и четкие цвета, как на японских эстампах. Для первой версии Ван Гог сам выбрал раму белого цвета – весьма оригинальное решение, если учитывать, что в самом изображении белый цвет отсутствует.

В очередной раз Винсент показывает: сами предметы не важны, значение имеет только цвет.

Здесь цвет – это все, своей простотой он придает вещам значительность и вместе с тем воплощает идею отдыха, вызывает желание поспать. Одним словом, созерцание картины дает отдохнуть голове, а точнее, воображению.

Стены бледно-фиолетового оттенка.

Пол – красная плитка.

Кровать и стулья желтые, цвета свежего сливочного масла.

Одеяло и подушка светло-лимонные.

Покрывало алое.

Окно зеленое.

Туалетный столик оранжевый, поднос для умывания синий.

Двери цвета сирени.

В комнате с закрытыми окнами нет ничего лишнего, и в то же время в ней заключено все.

Сегодня фиолетовый и сиреневый выцвели, приобретя голубой оттенок, однако время пощадило красный и желтый – и яркие пятна словно передают трепет ожидания. Проходят недели, а ответа от Гогена все нет и нет. Винсент в нетерпении, он не может найти себе места и пытается занять себя хоть чем-нибудь, лишь бы не бездействовать.

Тем временем наступила осень, дневной свет становится более тусклым, солнечные лучи менее яркие, цветовые контрасты в природе постепенно сглаживаются. Ночь же по-прежнему свежа и уютна, горящие фонари и свет ресторанных окон придают ей оживление. Неказистые местные улочки преображаются в свете газовых ламп, которые окутывают дымкой лица и одежды посетителей, сидящих за столиками кафе. Излюбленным местом дяди было заведение на Пляс-дю-форум – он часто сидит там в одиночестве, вооружившись мольбертом, холстом и красками. Винсент представляет собой довольно необычное зрелище – настолько, что о нем даже пишут в местных газетах.

В журнале «Хроника творческих и музыкальных событий» 30 сентября 1888 г. появилась небольшая заметка под названием «Бронзовый человек».

Господин Винсент, художник-импрессионист, работает – как рассказывают местные – на одной из площадей нашего города в свете газовых фонарей.

Ван Гог довольно скоро становится предметом насмешек. В первые восемь месяцев жизни в Арле он ограничивается работой в полях и рисованием моделей, так что его присутствие вызывает разве что сплетни. Но, когда дядя начинает бродить по городу и пытается рисовать сцены и людей без разрешения, добродушный настрой местных жителей резко меняется. Винсент подливает масла в огонь: он прикрепляет к шляпе свечи, чтобы они освещали холст, – в таком виде просто невозможно остаться незамеченным. Ходячий фонарь. Пока он чудит в своей комнате или в загородных садах, это никого не волнует, однако, когда дамы в мехах понимают, что за ними следят, поднимается волна недовольства.

Я нашел способ преодолеть темноту ночи и беловато-бледный свет луны: самая обыкновенная свеча способна придать изображению богатые желто-оранжевые тона.

Ван Гог по-прежнему выбирает позицию наблюдателя, находящегося с краю: глядя на его полотна, мы словно подглядываем за вечерней жизнью города, подслушиваем разговоры людей в кафе. Должно быть, уже поздно: половина столиков пусты, люди спешат домой по выложенной брусчаткой улице. На веранде кафе под желтой перголой, выступающей на тротуар, осталось всего несколько посетителей. Они пьют, их лица невозможно разглядеть. Большие желтые фонари освещают всю террасу – стену, пол – и отражаются в булыжниках мостовой, придавая им фиолетовый оттенок. Ритмичными мазками дядя передает неровность брусчатки, которая совсем не изменилась с того момента до наших дней.

Я вспоминаю первоначальный набросок, где почти все пространство было занято террасой кафе: на картине Ван Гог расширил улицу вправо, сбалансировав таким образом холодные и теплые тона, желтое освещение и темноту ночи, посетителей кафе и прохожих. Винсент демонстрирует способность уравновешивать разные элементы, не впадая в крайности, – через каких-то пару недель равновесие нарушится. А пока что небо над Арлем выглядит спокойным и безмятежным.

Мне часто кажется, что ночь богаче в плане красок, нежели день.

В скором времени, с 20 по 30 сентября, дядя вернется к ночной теме, выбрав в качестве места действия берега Роны: мы видим пожилую пару, которую художник застиг врасплох во время прогулки по набережной. Они смотрят на него растерянно, а позади водная гладь отражает ночные огни Арля и звездное небо. У нас дома говорили, что Ван Гог в совершенстве воспроизвел расположение светил той ночью, что похоже на правду: дядя отличался скрупулезностью, вниманием к каждой детали. Кроме того, данное полотно стало для Винсента важной творческой победой: ночной вид на Рону написан с использованием всего двух цветов – синего и желтого, тех самых, при помощи которых он копировал Вермеера. Ван Гог соединяет их в самых разнообразных оттенках, создавая объемы и тени, сочетая рельефность и экзальтированные мазки. Движения кисти ведут за собой взгляд зрителя – заставляют парить землю на пристани, пронизывают водный поток, льются вдоль бульвара, который тянется параллельно бухте, озаряют небо, зажигая ковш Большой Медведицы.

Похоже, Винсент остался доволен видами ночного Арля: в письмах, которые сопровождают полотна, он даже позволяет себе ноту самоиронии.

Не знаю, что бы сказал о моем творении господин Терстеег, который, глядя на полотно Сислея – самого умеренного из импрессионистов, – произнес следующее: «Меня не покидает мысль, что художник, написавший эту картину, был нетрезв». Мою картину он наверняка счел бы следствием белой горячки.

Ван Гог вдруг начинает ощущать себя великим художником, которому не под стать караулить людей за столиком в кафе и стучаться в дверь борделей, посещаемых зуавами. Он как будто впервые обернулся и, глядя на пройденный путь, осознал, что забросил огромное количество картин, которые на самом деле доказывают, что он настоящий, серьезный живописец.

Осознание, однако, омрачается горестной мыслью: почему никто не хочет покупать его произведения? Почему он по-прежнему существует только лишь за счет поддержки Тео? Винсент с нетерпением ждет прибытия Гогена, он жаждет поскорее услышать его мнение – ожидание постепенно превращается в тревогу.

Я прямо-таки сгораю от нетерпения узнать, что будет делать Гоген. Самое главное – не разочаровать его; впрочем, я убежден, что для него весь план – лишь пустой каприз.

Ван Гог опасается, что Гоген принял приглашение только из стремления к финансовой стабильности, что интерес к проекту южной мастерской с его стороны – лишь притворство. Их совместное существование, таким образом, начинается под знаком неопределенности.

Странная ролевая игра

Поль Гоген прибыл в Арль 22 октября 1888 г.

Первую ночь он остановился в «Кафе де ла Гар», где обратил внимание на мадам Жину. Затем он отправляется в Желтый дом, разбирает привезенные вещи и приспособления для живописи. Дядя радуется как ребенок: он буквально прыгает от счастья, говорит без умолку о местных красотах, обсуждает планы совместной работы. Теперь Винсент может гордо смотреть в лицо арлезианцам – отныне он не одинок!

Ван Гог предчувствует, что в его жизни грядут перемены, ему не сидится на месте. Дядя понимает, что после работы с Гогеном его живопись уже никогда не будет прежней. В какой-то мере Винсента можно назвать мистиком. Он считает себя гением-аутсайдером, чей талант вот-вот вспыхнет, как яркая звезда. Своего рода непризнанный пророк, подобный Христу, – скоро весь мир заговорит о нем.

Тео Ван Гог продал от моего имени керамику за 300 франков, – пишет Гоген своему другу Клоду-Эмилю Шуффенекеру незадолго до отъезда на юг. – В конце месяца я планирую отправиться в Арль и, возможно, задержусь надолго – работа там позволит мне не беспокоиться о деньгах, по крайней мере до тех пор, пока я не стану знаменит. Пока что мне обещали ежемесячное жалованье.

Первые дни недели вместе обещали быть настоящей идиллией. Осень принесла в Прованс новые краски – теплые, ностальгические. Холода пока еще не настали, так что можно было спокойно проводить время на природе. Некрополь в Алискампе пылает закатными красками, жители не спеша бродят по парку под сенью высоких кипарисов и ветвистых тополей. Сады оживились от новых, совершенно невероятных фиолетово-голубых оттенков. В полях работают женщины среди шпалер, похожих на призраки. Такой Прованс – меланхоличный, нерадостный – мы находим на полотнах Гогена. Своей тоской он заражает Ван Гога, который вместе с другом возвращается к прошлым сюжетам и находит совершенно иные решения.

Сколько недоумения во мне вызывали разные версии «Сеятеля»! То, что за образец была взята картина Милле, я усвоил от матери еще в детстве, однако совершенно непонятно было, что так сильно изменило облик засеянного поля в ноябрьской версии по сравнению с первоначальной, написанной в сентябре. В первом варианте яркое солнце оттеняет красно-голубое поле, герой полностью слит с пейзажем; во второй версии регистр меняется кардинально. Фигура сеятеля изображена против света: он вырезан на переднем плане, словно тень, задавленная болезненным солнцем, которое окрашивает горизонт зеленым. Снизу изображено дерево: плоское и угрюмое, оно врастает в пейзаж, как на мрачном японском эстампе.

Все суета и тлен. Природа не рождает, а убивает. Как так получилось, что присутствие Гогена столь сильно омрачило душевное состояние Винсента?

В действительности Поль уже давно мечтал о поездке в тропики и видел в Арле лишь запасной вариант. Он заставил Ван Гога ждать и мучиться от неизвестности не один месяц – приехав же, не выказывает никакой радости. Напротив, он ведет себя высокомерно и грубо, обвиняет Винсента в том, что тот затащил его в провинциальную дыру, где неоткуда черпать вдохновение. В странной ролевой игре Гоген командует, а Ван Гог – смиренно подчиняется. Временами ситуация доходит до абсурда: Винсент пытается успокаивать и опекать Поля, тем самым вызывая еще большее раздражение.

Их отношения хорошо иллюстрирует портрет, который Гоген посвятил Ван Гогу: на нем Винсент показан сверху вниз, будто втоптан в землю. Дядя изображен работающим над «Подсолнухами»: его лицо напряжено, лоб нахмурен от усилий, рука неуверенно держит кисть – он похож на карикатуру самого себя.

Моя мать объяснила мне их отношения лучше, чем кто-либо другой, словно сама была свидетельницей тому, что происходило в Арле:

Дело в том, что Винсент, у которого и так нервы были на пределе, оказался в подчиненном положении перед лицом холодной логики Гогена. Между ними завязался конфликт: они постоянно спорили, сидя в тесном Желтом доме и куря трубку, – разумеется, это не добавило Винсенту уверенности и спокойствия. «Ваш брат слишком распаляется – надеюсь, мне удастся его успокоить со временем», – пишет Гоген Тео вскоре после прибытия в Арль.

На деле же его отстраненное и высокомерное поведение только усугубляет создавшееся напряжение.

Расстроенный и обескураженный, Ван Гог делится с Тео переживаниями по поводу того, что все пошло не так, как задумано.

Похоже, у Гогена вызвали разочарование провинциальный Арль и Желтый дом, где ему приходится работать, но больше всего его разочаровал я. На самом деле ему тоже приходится нелегко, не меньше, чем мне. Но трудности – скорее внутри нас, нежели вызваны внешними обстоятельствами.

У Винсента даже в мыслях нет обижаться – напротив, он смотрит на своего товарища с каким-то слепым обожанием. Гоген приехал – мечта наконец сбылась, и дядя даже вообразить себе не может возможность разрыва. Но уже к началу декабря совместное существование становится невыносимым.

В Арле я чувствую себя чужим, – пишет Гоген моему отцу. – Мы с Винсентом плохо ладим, особенно когда разговор заходит о живописи. Его кумиры – Доде, Добиньи, Зим, великий Руссо, а я их всех терпеть не могу. Те же, кем восхищаюсь я – Энгр, Рафаэль, Дега, – вызывают в нем презрение. Я вынужден отвечать: «Да, господин мой, вы правы», – только чтобы он не злился. Моя живопись ему нравится, однако, когда я работаю над картинами, он всегда находит, к чему придраться. Винсент – романтик, я же в большей степени – примитивист. Что касается цвета – он ищет случайность в смешении красок (как Монтичелли), я же, со своей стороны, решительно отвергаю всякого рода мазню.

Разве после таких слов между двумя людьми может быть что-то общее? Во мне закипает гнев, когда я вижу, с каким презрением относится Гоген к дяде – будто считает его болваном, наивным простаком. Его совершенно не интересует, что у Винсента в душе, он даже не пытается понять его странности.

Слушая рассказы моей матери, перечитывая письма, пересматривая картины, написанные в Арле, я прихожу к выводу, что все художники – законченные эгоисты, не способные поставить себя на место другого. Для них существует только их дело, личный успех, они готовы что угодно принести в жертву своей карьере, даже нарушить спокойствие близкого человека – лишь бы не нарушали их собственное. Между Ван Гогом и Гогеном сложились отношения на грани садомазохизма, в которых Поль доминирует, задает правила игры, выбирает, что, где и как рисовать, фиксирует результат и выносит свои безапелляционные суждения, в то время как Винсент прогибается под волей товарища, довольствуется тем, что украдкой рисует своих бывших натурщиков в профиль, пока те позируют для Гогена, адаптирует палитру под его вкусы. Порой дядю угнетает подчиненное положение, он пытается возражать, высказывать собственные мысли, но в ответ получает только пренебрежение.

В середине декабря, после двух месяцев, проведенных в Арле, Гоген не выдержал.

Дорогой господин [Тео] Ван Гог,

Я был бы вам очень признателен, если бы вы выслали мне часть денег, вырученных от продажи моих картин. Я вынужден вернуться в Париж; мы с Винсентом совершенно не можем существовать мирно – мы решительно не сошлись характером, а между тем нам обоим необходимо спокойствие для дальнейшей работы. Он – человек незаурядного ума, я его очень уважаю и уезжаю с сожалением, однако повторяю вам: отъезд совершенно необходим.

Тео, в свою очередь, пишет дяде, пытается убедить его быть посговорчивее – в результате ему удается помирить двух художников.

Однако это было только затишье перед бурей.

Кризис

В прошлое воскресенье в 20:30 мужчина по имени Винсент Вангог [sic], художник, родом из Голландии, явился в дом терпимости № 1, спросил некую Рейчел, а затем вручил ей […] свое ухо, сказав следующее: «Храните этот объект с любовью», – и ушел. О данном действии, очевидно совершенном в состоянии аффекта, сообщили жандармам, которые на следующее же утро отправились домой к вышеупомянутому мужчине. Его обнаружили лежащим на кровати без каких-либо признаков жизни. Беднягу срочно госпитализировали.

Все случилось вечером 23 декабря. Что на самом деле произошло в Желтом доме – мы никогда не узнаем. Известна только версия Гогена, которую Ван Гог подтвердил на допросе в полиции.

Таким был финальный аккорд в бесконечной череде ссор.

Поль заявил Винсенту, что уезжает навсегда, и вышел из дома, хлопнув дверью. Тот последовал за ним, бормоча что-то себе под нос. Неровные шаги за спиной насторожили Гогена – он обернулся и, увидев в руках своего товарища бритву, бросил на него испепеляющий взгляд.

Дядя повернулся и побрел домой в отчаянии. Он не злится, он напуган. Больше всего боится, что Гоген его оставит.

За несколько дней до того Винсент узнал о предстоящей свадьбе Тео и Йоханны. Бегство Поля и свадьба брата спровоцировали в его голове что-то вроде короткого замыкания, которое окончательно расшатало психику. Давая показания полицейским, художник сообщил следующее: вернувшись домой, он решил отрезать себе мочку правого уха.

Ничто уже не будет, как раньше. Ван Гог достиг дна.

Великодушный и мягкий по характеру, он не нашел другого выхода, кроме как обратить гнев против себя самого. Он злится на Гогена и на моего отца, но ощущает чувство вины и решает наказать себя.

Я не разделяю мнение о том, что Винсент лишил себя уха, чтобы заглушить воображаемые голоса, которые раздавались в его голове той ночью. Я не врач и не могу научно объяснить подобную реакцию; скорее всего, желание дяди отрезать себе ухо связано с тем, что этот орган выступает в роли канала, через который он воспринимает резкие слова Гогена, произнесенные той ночью, так же как и слова Тео из писем. Примечательно, что пострадала часть тела, не участвующая в процессе живописи. Ван Гог никогда не поставил бы под угрозу работу – она была для него всем. Весьма вероятно, что в тот вечер он сильно перебрал и уже не мог контролировать свои действия.

Не стану отрицать: вместо того чтобы регулярно и обильно питаться, я поддерживал в себе силы с помощью кофе и алкоголя. Однако, чтобы дойти до пронзительной желтой ноты, которой я достиг в ту ночь, мне пришлось изрядно потрепать себе нервы.

Изнурять свое тело, доводить себя до состояния, близкого к галлюцинации, – все это, конечно, способствует творческому процессу, но сильно расшатывает психику.

Однако возникает вопрос: зачем отдавать отрезанную мочку уха проститутке?

На мой взгляд, этот жест – свидетельство высокого самомнения Винсента. Он не считает себя лузером, ничтожеством: он – художник с большой буквы, в каком-то смысле пророк. Ван Гог уверен, что в один прекрасный день его полотна будут стоить бешеных денег, а потому убежден, что какую-то часть его тела необходимо сохранить как реликвию. Вручая ухо Рейчел, он произносит слово «объект». Дядя считает, что в будущем оно станет объектом восхищения для его поклонников. Надо сказать, он не ошибся.

В момент глубочайшего одиночества, совершив предосудительный в глазах общества жест – членовредительство, – Ван Гог ищет принятия среди женщин легкого поведения, которые, он знает, его не осудят и не будут ничего требовать. После долгих дней путешествия по следам дяди я наконец начинаю понимать его, и именно душевный кризис и сумасбродный поступок Винсента позволили мне поставить себя на его место: когда правила здравого смысла перестают работать, даже мой ум, привыкший рассуждать логично, теряет всякую точку опоры.

Вот что рассказывала мама.

В канун Рождества (мы с Тео были помолвлены и собирались вместе отправиться в Голландию; пока что я жила в Париже у моего брата Андриса Бонгера, с которым были дружны Тео и Винсент) пришла телеграмма от Гогена, который просил Тео немедленно прибыть в Арль. Вечером 23 декабря в состоянии сильного нервного возбуждения после очередной ссоры с Гогеном Винсент отрезал себе часть уха и принес его в дар женщине легкого поведения по имени Рейчел.

Тео срочно садится в поезд и едет в Прованс. Рождество он провел в больнице с Винсентом.

Они не виделись много месяцев, с того самого момента, как дядя покинул Париж. Находиться с ним рядом после нервного срыва было непросто: отец сильно переживал и волновался за него. Я вижу, как Тео обнимает Винсента, пытается успокоить, вытирает ему слезы и своим присутствием старается дать понять, что тот не одинок.

Я побывал в арльской больнице Отель де Дьё, куда госпитализировали Ван Гога: атмосфера там неуютная, можно сказать, спартанская; больные лежат на деревянных койках с высокими бортиками, так что они не могут ни упасть с кровати, ни нормально пошевелиться.

Пока я был рядом, у него периодически наступали моменты просветления, но затем он вновь погружался во мрак теологических и философских кошмаров. На Винсента было больно смотреть, особенно когда он, раздираемый страданиями, пытался плакать и не мог. Он слаб в борьбе и столь же слаб в страдании. На данный момент ничего нельзя сделать, чтобы как-то облегчить его болезнь, которая кажется неизлечимой […] Надежд мало; но за свою жизнь Винсент сделал достаточно, он страдал и сражался слишком долго. Если пришел его конец, то на все воля Божья, но при одной мысли об этом у меня разрывается сердце.

В первые дни в больнице состояние Ван Гога только ухудшается: он преследует медсестру, никого не пускает к своей кровати и натирается углем[4]. Больница достаточно хорошо оснащена, чтобы решить проблему с ухом, но совершенно не рассчитана на пациентов с психическими недугами. Единственное решение, которое предлагает доктор Феликс Рей, чтобы избежать новых прецедентов, – поместить Винсента в изоляцию, а затем перевезти его в Марсель или Экс-ан-Прованс, где есть специализированные больницы для людей с психотическими расстройствами.

Впервые Ван Гогу поставлен диагноз «ментальное расстройство» – теперь это уже не просто подозрения близких, но научно засвидетельствованный факт.

Тео покидает Арль с тяжелым сердцем. Его несколько утешает лишь то, что персонал арльской больницы готов заботиться о Винсенте, а почтальон Рулен обещал посещать его каждый день. Его также часто навещает уборщица Тереза Бальмуассьер – женщина сорока девяти лет, мать восьми детей и бабушка большого количества внуков. Внимательная и заботливая, именно она помогла Ван Гогу с перевязкой в ночь ссоры с Гогеном.

Все против одного

Винсент воспользовался периодом временного спокойствия в больнице, чтобы написать портрет доктора Рея – они провели вместе несколько часов в приятной беседе.

Четвертого января дядя чувствует себя уже достаточно хорошо, чтобы написать письмо Тео.

Пишу из кабинета доктора Рея, с которым тебе довелось познакомиться лично.

Я пробуду в больнице еще несколько дней, а после всерьез намерен вернуться домой. Я совершенно спокоен, прошу тебя только об одном – не волнуйся за меня, потому что тем самым ты сильно меня обеспокоишь.

Неожиданно дядя пошел на поправку, и уже 7 января его выписали.

Он возвращается в опустевший Желтый дом – Гоген сбежал, оставив после себя лишь несколько книг. Винсент кладет их на стул, где обычно сидел его товарищ во время творческих сессий, и пишет одну из самых трогательных своих картин. Обыкновенный колченогий стул, стоящий на красном ковре, превращается в аллегорию внезапно нахлынувшего одиночества.

На какое-то мгновение Ван Гога посещает мысль о том, что его проект создания содружества художников провалился, что связь с Гогеном потеряна безвозвратно. И все же он не может злиться на товарища за то, что тот его покинул. Остается лишь ощущение внутреннего дискомфорта, да и оно пропадает быстро.

Скажи мне про нашего друга Гогена – я его сильно напугал? Интересно, почему он так больше и не появился? Вы, должно быть, уехали вместе.

Наверное, он соскучился по Парижу – там он чувствует себя как дома, не то что здесь. Передай ему, что я жду от него письма и по-прежнему думаю о нем.

Вот наивный! Еще спрашивает, почему Гоген больше не объявлялся! Кто знает, может, сумасбродный поступок Винсента – попытка обратить на себя внимание?

Если действительно все было так, я бы не удивился: подобное поведение под стать эгоцентричному типу, каким он был.

На следующий день Ван Гог отправляет письмо Гогену, в котором умоляет своего коллегу не говорить в Париже плохо о нем и о том, что произошло в Желтом доме. Дядя боится, что их раздор навсегда испортит его репутацию – возможно, он надеется, что если не Гоген, то еще кто-нибудь примет его приглашение, и мечта о «тропической мастерской» в один прекрасный день все-таки воплотится.

Оправившись после нервного срыва, дядя словно забывает о случившемся и начинает жить заново: он строит планы на будущее как ни в чем не бывало.

Уважаемый господин,

Позвольте добавить пару слов к письму вашего брата и успокоить вас относительно состояния его здоровья, – пишет доктор Рей Тео. – Я счастлив сообщить, что мои прогнозы оправдались: состояние нервного перевозбуждения оказалось временным. Уверен, что через несколько дней он окончательно поправится. Для меня было очень важно, чтобы он сам написал вам о своем здоровье. Я вызвал его к себе в кабинет, мы поговорили: что было полезно и ему, и мне.

К сожалению, доктор ошибался. Ментальное здоровье дяди по-прежнему крайне нестабильно.

Сидя дома в одиночестве, Ван Гог вновь впадает в состояние психоза. И теперь Гоген совершенно ни при чем.

В почтовом ящике Винсент находит приглашение на официальную помолвку Тео и Йоханны, запланированную на 9 января.

Должно быть, приглашение было отправлено еще до Рождества, когда мои родители думали, что он сможет принять участие в церемонии. Теперь же слишком поздно, чтобы ехать в Амстердам, плюс ко всему новость вновь вызывает в дяде тревогу: он вспоминает объятия брата и боится того, что после помолвки лишится этого права и потеряет любовь Тео навсегда.

И без того напряженную ситуацию усугубляют арльские мальчишки: они собираются толпами вокруг Желтого дома, карабкаются по подоконнику, подглядывают за Винсентом в окно, как за диким зверем. Слухи о том, что произошло, разлетелись быстро, и местные жители стали проявлять к дяде нездоровый интерес. Еще в ту октябрьскую ночь, когда он вышел на улицу рисовать, увешанный свечами, как ходячий фонарь, арлезианцы решили, что за странным типом нужно приглядывать.

Уже три дня, как он одержим мыслью, что его хотят отравить. Повсюду ему мерещатся отравители и отравленные, – жалуется Рулен в письме Тео. – У меня сердце не на месте от слов Винсента. Как бы мне хотелось уберечь его несчастную, измученную душу!

Несмотря на все проблемы, второй приступ длится недолго, и Ван Гога довольно скоро выписывают. Однако не прошло и двух недель, как к нему домой явилась полиция. Дядю препроводили в участок, где ему пришлось провести под наблюдением несколько дней. Полицейские вынуждены прибегнуть к неприятной и весьма сомнительной процедуре, так как получили специальное распоряжение мэра. Дело в том, что тридцать жителей Арля направили главе города петицию против художника.

Местные чувствуют себя в опасности, зная, что Винсент свободно разгуливает по улицам. Он совершил насилие над собой, а значит, вполне может покалечить и других.

Он предается пьянству, в результате чего пребывает в состоянии перевозбуждения и не понимает, что делает и говорит. Особенно опасность угрожает женщинам: он распускает руки и позволяет себе непристойные разговоры в их присутствии. Господин Винсент Ван Гоге [sic] всерьез болен; однако констатируем, что у умалишенного случаются моменты просветления. Пока что Ван Гоге не представляет опасности для общественного порядка, но мы опасаемся, что рано или поздно он сотворит что-нибудь.

Письмо завершается просьбой выдворить Винсента из города, дабы все могли вздохнуть спокойно, и поместить его в психиатрическую лечебницу, где за ним будут ухаживать должным образом.

Какое разочарование для Винсента: он мечтал стать уважаемым человеком, чей талант вызывает восхищение, а в результате превратился в изгоя, угрозу общественному спокойствию. Сложно сказать, как я бы себя повел на месте арлезианцев, – возможно, я тоже испугался бы за безопасность женщин и захотел бы избавиться от непредсказуемого элемента, разгуливающего на свободе. Нужно побывать в их положении, чтобы понять их мотивы. Дядя оказался в изоляции, так что ему ничего не остается, кроме как подчиниться воле местных властей и отправиться на лечение, пусть даже в отсутствие обострения.

Ван Гог сам попросит перевести его в психиатрическую лечебницу Сен-Поль-де-Мозоль в Сен-Реми-де-Прованс. Он узнал о клинике благодаря Саллю, протестантскому пастору, который помогает ему в тот период по просьбе Тео.

Рисовать, рисовать и еще раз рисовать

Хотя болезнь обостряет ощущение неуверенности, в эти недели Винсент создает несколько шедевров – одни из любимых моих картин, в особенности потому, что они являются частью большого замысла.

Сдается мне, я не душевнобольной. Как видишь, картины, которые я написал в период между обострениями, проникнуты спокойствием и ничуть не хуже прежних.

С неожиданным хладнокровием Винсент вновь взялся за полотно «Колыбельная», начатое незадолго до первого приступа. На портрете изображена мать, держащая в руке веревку, с помощью которой она качает ребенка в колыбели, – в ее чертах узнается Августина Рулен, жена почтальона. Винсенту удалось передать характер женщины – простой и полный человечности. Покорное и мягкое выражение, взгляд опущен, руки сложены на животе. Ван Гог, во власти собственных видений, делает из нее земную Мадонну, утешающую и заступающуюся за одиноких рыбаков. Он ищет образы, которые помогут преодолеть людские страхи, в первую очередь его собственные.

За год он создает пять версий картины, варьируя оттенки красного и зеленого и по-разному реализуя цветовой контраст. Сам образ воспроизводится почти без изменений, уверенно, как будто вырезан из картона. Дядя выбрал необычное пространственное решение: одной лишь черной горизонтальной линией обозначен переход между полом и стеной с элегантными обоями в цветочек. Винсента не сильно беспокоит тот факт, что уровень пола не выровнен слева и справа от фигуры. Он позволяет себе ошибки в композиции: не в форме сила его произведений, а в цветовой гамме, которая становится все более свободной и энергичной.

Женщина, одетая в зеленое, с оранжевыми волосами, выделяется на зеленом фоне с розовыми цветами. Верхние ноты сырого розового, сырого оранжевого и сырого зеленого разбавлены бемолями красных и зеленых оттенков. Эти полотна я бы разместил напротив подсолнухов, чтобы те служили своего рода канделябрами или лампадами равной величины, – таким образом, весь ансамбль состоял бы из семи или восьми полотен.

Настоящее откровение, гениальная идея, в точности соответствующая психоделическим экспериментам художников – современников Ван Гога конца 1940-х.

В эскизе, намеченном Ван Гогом в письме, одна из версий «Колыбельной» представлена в окружении двух ваз с подсолнухами, а по замыслу их должно было быть аж двенадцать штук: планировалось, что они составят фриз, который мог бы украсить интерьер ресторана или гостиную жилого дома. Кто угодно впал бы в бредовое состояние перед таким цветочным изобилием. Ван Гог уже находится во власти бреда, однако ему удается чудесным образом сохранить ясность в момент конструирования образа.

У зрителя чаще всего возникает соблазн трактовать «Подсолнухи» как неправильные, искаженные образы, плод больного воображения – в действительности же в основе их создания лежат точный расчет и переплетение форм, неестественное только на первый взгляд. Исследователи разглядели в расположении цветов (речь о варианте с бо́льшим количеством бутонов) спиралевидную линию, соотносящуюся с последовательностью Фибоначчи[5]. Я не устаю удивляться: находясь в острой фазе болезни, Винсент изобретает самые сложные, самые выверенные композиции из всех, что когда-либо создавал.

Болезнь не путает его ум, а толкает на все более радикальные художественные решения. Погрузившись в бездну своего безумия, он создает шедевр, не уступающий по популярности «Джоконде» Леонардо.

Этап седьмой. Сен-Реми-де-Прованс. Внешнее спокойствие

Папа с мамой решили пожениться спустя неделю после того, как начали встречаться. Первым шагом к их новой, супружеской, жизни был поиск подходящего жилья: квартира Тео на Монмартре находится слишком далеко от работы, чтобы иметь возможность заходить домой в обеденный перерыв. Бесконечно влюбленный в жену, отец тут же начинает искать место, где они могли бы свить свое семейное гнездо. Довольно скоро он нашел квартиру у подножия холма, номер 8 по улице Сите Пигаль.

Йоханна, находившаяся на тот момент в Амстердаме, и Тео, не имевший возможности уехать из Парижа, регулярно обмениваются письмами, обсуждают идеи относительно ремонта, покупки мебели, выбора тканей (у меня до сих пор хранится письмо, к которому Тео приложил кусочек ткани для занавесок). Все их мысли посвящены тому, как обустроить уютное жилище, куда они переберутся после свадебной церемонии, состоявшейся 18 апреля 1889 г. После медового месяца в Брюсселе, что длится всего сутки, они приезжают в Париж, где Тео уже подготовил новый дом, украсив его цветами. Йо была в полном восторге.

Тео так добр и галантен со мной, – пишет она тете Виллемине, – нам так хорошо вместе. С самой первой встречи мы поняли друг друга, словно были знакомы всю жизнь […] Все отлично, и я прилагаю все усилия для того, чтобы содержать дом в чистоте и порядке.

Должно быть, семейная идиллия внушала отцу чувство вины. В те дни он шлет Винсенту послание, в котором пытается утешить его, дать понять, что они по-прежнему близки. Однако эффект получается прямо противоположный.

Как же мучительно – думать о тебе, запертом в четырех стенах в окружении умалишенных, да еще и когда за окном весна. Мне больно сознавать, что, пока я наслаждаюсь счастьем, ты, должно быть, переживаешь самые ужасные моменты в своей жизни.

Зачем он это пишет? Разве такие слова могут принести утешение?

Читая его строки, я задумываюсь о том, насколько неоднозначно вел себя порой мой отец: он мог быть заботлив и вместе с тем удивительно циничен.

В психиатрической лечебнице

На следующий день после свадебной церемонии, прошедшей в его отсутствие, Ван Гог добровольно ложится в клинику, поддавшись давлению полиции и местных жителей Арля. Спустя неделю он прибывает в Сен-Поль-де-Мозоль с официальным письмом от Тео. Винсент, всю жизнь мечтавший о том, как, вооружившись рекомендательным письмом от брата, предстанет перед известными коллекционерами или владельцами крупной галереи, направляется сквозь сад к входной двери психиатрической клиники, держа в руках следующее послание.

Прошу допустить моего брата Винсента Виллема Ван Гога, 36 лет, рожденного в Гроот Зюндерте (Голландия) и ныне проживающего в Арле, к лечению в вашу клинику. Указанная персона выражает согласие на госпитализацию. Прошу вас поместить его среди пациентов третьей категории.

Пока Тео и Йоханна вкушают первые моменты счастья супружеской жизни в новом доме, Винсент, находящийся за шестьсот километров от них, покидает Желтый дом, с которым было связано столько надежд и стремлений, и едет в приют для душевнобольных.

Восьмого мая в 8:51 дядя в компании преподобного Салля садится на поезд, идущий из Арля в Тараскон – первую остановку на железнодорожной линии Арль – Париж. Там они пересаживаются на узкоколейку, поезд не спеша пыхтит среди возделанных полей. Хотя расстояние до Сен-Реми всего пятнадцать километров, поездка занимает полдня.

Расположенный на фоне крутых скалистых холмов, городок Сен-Реми-де-Прованс выглядит очаровательно: вдоль покрытых булыжником улочек здесь и там примостились небольшие домики. Исторический центр окружен зеленым бульваром, а за ним простирается характерный для юга Франции пейзаж, сотканный из оливковых деревьев, перемежающихся виноградниками и кипарисами. Воздух наполнен ароматами дикого тимьяна и розмарина, повсюду стрекочут цикады. Выйдя за пределы города, я направляюсь пешком к древнему монастырю Сен-Поль-де-Мозоль, на протяжении тысячи лет являющемуся местом паломничества.

Сегодня внутренний дворик в романском стиле открыт для посещения: все больше и больше поклонников Ван Гога хотят увидеть собственными глазами то место, где художник написал самые известные свои картины в период с 8 мая 1889 г. до 16 мая 1890 г., незадолго до смерти.

Рекламный плакат конца XIX в. описывает Сен-Поль как maison de santé – «дом здоровья». На нем изображена обрамленная зелеными деревьями группа зданий с церковью посередине, стоящая на фоне сельского идиллического пейзажа под сенью Малых Альп. Текст рекламы восхваляет местный климат, благодаря которому Сен-Реми не уступает Ницце и Каннам, – создается ощущение, что перед нами первоклассный курорт.

На самом деле это приют для пациентов, которых в ту эпоху называли aliénés – «помутившиеся умом», и жизнь здесь сильно отличается от описанной на рекламном постере, в чем Винсент вскоре убедится. Я думаю, что в будущем заведение должно приспособиться под нужды все растущего потока туристов, что ищут в здешних стенах след Ван Гога и горят желанием побывать в комнатах художника и лицезреть пейзажи, увековеченные на его полотнах. Это довольно сильное впечатление, которое я испытал на собственном опыте.

Добраться до приюта в наши дни стало гораздо проще, однако, вступая на территорию Сен-Поль-де-Мозоль после приятной прогулки меж оливковых деревьев и сосен, понимаешь, что за шестьдесят лет здесь практически ничего не изменилось. Цветущая аллея ведет от ограды ко входу, возле него сидит дежурная сестра в черном платье и белом головном уборе. Монастырь был основан около 1000 г., до сих пор сохранились отдельные элементы, восходящие к XII в.; он находился в управлении францисканцев, которых выселили после Французский революции. В 1807 г. доктор Луи Меркюрен приобрел данную территорию с целью организовать обитель для душевнобольных; посередине возвышается церковь, отделяющая женскую половину от мужской, куда поместили Ван Гога.

Меня поразило, что выход из мужской половины в сад совершенно не изменился со времени пребывания дяди, который запечатлел его на холсте. Широкий проход заканчивается дверью в зеленый сад, окруженный оградой, где Винсент любил проводить время в умиротворении. Вода и по сей день стекает в круглую ванну фонтана, изображенного во многих работах дяди. Коридор с того времени был несколько заужен, но палаты больных сохранили первоначальный вид: скромная обстановка, окна выходят во внутреннюю часть. Комната Винсента находится на втором этаже, стены в ней того же желтого цвета, что и при дяде, – их он украсит своими картинами, которые будет создавать одну за одной. Тео добился того, чтобы брату выделили два помещения: одно служило спальней, другое – студией.

В тот день, когда Ван Гог поступил в лечебницу, в ней находились всего лишь восемнадцать пациентов мужского пола: с этими людьми ему предстоит делить горести в течение целого года.

Несмотря на то что некоторые из больных кричат и бредят практически постоянно, здесь преобладает дружеская атмосфера. Местные говорят, что необходимо терпеть других, чтобы они терпели тебя, и приводят также другие верные и справедливые аргументы, так что это правило неукоснительно соблюдается. Между нами царит взаимопонимание: к примеру, иногда я беседую с одним из товарищей, который в ответ бормочет нечто несвязное, однако не боится отвечать. Когда у кого-то случается припадок, остальные проявляют участие и заботятся о том, чтобы он не навредил себе. То же самое касается и тех, кто страдает приступами гнева.

Винсент довольно быстро привыкает к новой обстановке. Страх навсегда остаться заложником душевной болезни уступает место желанию побыть некоторое время в спокойствии, целиком посвящая себя работе в перерывах между одним приступом и другим, между кризисами и непредвиденными ситуациями.

Сегодня прибыл новый пациент. Он так взволнован, что все крушит и кричит днем и ночью; он рвет даже смирительные рубашки и до сих пор не может успокоиться, несмотря на то что практически весь день проводит в ванне. Он сломал кровать и всю мебель у себя в комнате, еду опрокидывает со стола вместе с тарелкой. На него грустно смотреть, однако санитары ведут себя терпеливо, что в конце концов даст улучшение.

Во времена Ван Гога люди мало что знали о причинах психических расстройств, и методы лечения были довольно примитивны. Активно практиковалась гидротерапия: больных дважды в неделю по два часа заставляли принимать ванны в овальных бочках с ледяной водой: подобная процедура в глазах науки того времени способствовала успокоению нервов. В конце XIX в. еще не существовало психоанализа и психотерапии: несчастных больных пичкали бромом, изнуряли клизмами и кровопусканиями, а иногда даже приковывали цепями к кровати или подвешивали к потолку в самых настоящих клетках для пыток – бедняги болтались в них, пока не угомонятся.

Дядя тоже подвергся экзекуциям, выдержав их с терпением и стойкостью.

Конечно, есть и более тяжелые случаи, больные неопрятные и даже опасные для окружающих, но они находятся в другом отделении. Мне прописали ванны дважды в неделю по два часа, желудок мой значительно восстановился по сравнению с тем, что было год назад, – так что я намерен продолжать терапию. Здесь мне лучше, чем где-либо еще, к тому же я занят работой – природа просто фантастическая. Надеюсь, что через год лечения я смогу лучше понять, на что я гожусь и чего хочу. Это поможет мне найти ресурс, чтобы начать жить заново. Возвращаться в Париж или ехать еще куда-то меня абсолютно не тянет. Тут я чувствую себя как дома.

В сущности, Винсенту повезло: он рисковал попасть в приют в Марселе, который представлял собой тюрьму, переделанную в клинику: в нем содержалось около тысячи пациентов. Или в Экс-ан-Прованс, где было около семисот постояльцев. Он просто затерялся бы в огромной массе психических больных и вряд ли мог бы рассчитывать на внимание со стороны персонала, и уж тем более на возможность гулять по полям в период ремиссии.

В Сен-Реми проживают чуть больше сорока больных – мужчин и женщин, есть бильярдный зал, музыкальный кабинет, студия для письма и рисования. Медики гордятся тем, что в их лечебнице «человеческое сочувствие окончательно победило жестокость, прежде преобладавшую в обращении с пациентами». Процедуры выполняются без принуждения, персонал старается по возможности обходиться без использования смирительных рубашек и цепей. Психиатрическая клиника руководствуется принципами «вежливого и доброжелательного обращения».

Винсент сразу понимает, что он на особом счету: хотя средства Тео позволяют поместить его только к пациентам третьей категории, в Сен-Поле не практикуется массовое размещение: каждый пациент содержится в отдельной комнате. Так что хотя бы ночью у них есть возможность побыть в спокойствии, не слыша стоны и крики тяжелых больных. Из окна, на котором установлена металлическая решетка, открывается вид на пшеничное поле, пламенеющее под жарким солнцем, а за серебристой листвой оливковых деревьев темнеют кипарисы у подножия Малых Альп. Ван Гог не раз напишет пейзаж во время пребывания в клинике: он посвятил долгие часы созерцанию этого уголка Прованса, изучил все многообразие линий и цвета.

Дядя приезжает сюда в самое благодатное время года. Весна в самом разгаре, больничный сад, отгороженный от внешнего мира высокими стенами, просто великолепен – настоящий райский уголок, доступный только пациентам клиники. Ничего с тех пор не поменялось.

Дядя бродит по тропинкам, выбирает цветы для натюрморта. Его первая картина, написанная в Сен-Реми, изображает букет фиолетовых ирисов, среди которых выделяется один белый цветок. Ван Гог просто не мог пройти мимо: ирисы – излюбленные цветы японских художников.

Другие пациенты с изумлением взирают на странного типа с отрезанным ухом, устанавливающего мольберт у них в саду и рисующего картины одну за другой. К счастью, они ограничиваются тем, что наблюдают за художником издали, не отвлекая его от работы.

Когда я пишу в саду, все постояльцы собираются, чтобы посмотреть на меня, и могу тебя заверить, что ведут себя сумасшедшие гораздо более тактично, нежели почтенные жители Арля.

На их фоне дядя выглядит практически здоровым: он меньше других подвержен приступам, немногословен, спокоен и сосредоточен на своем деле.

Оказавшись здесь, в цветущем уголке спокойствия, который пощадила война, возле фонтана, как и прежде источающего воду, я думаю об ирисах Винсента, о белом бутоне, затесавшемся среди фиолетовых цветов. Что символизирует такой контраст? Может быть, именно так себя ощущает дядя в тот момент? Когда-то давно, рассматривая натюрморт, я обнаружил, что изначально белый цветок тоже был фиолетовым, как и остальные, и лишь позднее Винсент высветлил его. Удачное решение придает равновесие композиции, но помимо прочего намекает также на жизненную ситуацию дяди. Больной и хрупкий, как и другие товарищи по клинике, он в то же время отличается от них.

Первые недели Ван Гог проводит на территории лечебницы. Он рисует сад, других пациентов, которые бродят вдоль стен, вид из окна второго этажа, интерьер своей комнаты – банки с красками, бутылки на подоконнике. Дядя много читает на разных языках, которые помнит не хуже, чем прежде: на французском, немецком, английском и, конечно, голландском. Он выписывает себе книги из Арля, что-то присылают бабушка и тетя: романы Вольтера, братьев Гонкур, Эмиля Золя, пьесы Хенрика Ибсена в немецком переводе. Его увлекает современная литература, поскольку авторы много внимания уделяют теме изгоев: такие персонажи подвергаются героизации и являют собой образец самых глубоких и сложных человеческих эмоций. Эти произведения особенно созвучны миропониманию Винсента. Он уже давно не пишет отверженных, однако по-прежнему уверен, что изучать их мир через творчество – занятие поистине увлекательное.

Винсент поглощает книги, куря трубку, и воображает сюжеты для будущих произведений.

Самые интересные сюжеты приходят в голову, когда куришь трубку, – пишет он Тео. – Я работаю без устали с утра до ночи, день за днем, запершись в студии, чтобы ни на что не отвлекаться.

Пробыв в клинике несколько недель, Ван Гог завоевал доверие директора и персонала, так что отныне ему позволено выходить за территорию – разумеется, не в одиночестве.

Чаще всего художника сопровождает Жан-Франсуа Пуле, который работает в Сен-Поле водителем. Следуя своей давней традиции, Винсент пишет с молодого человека портрет, который тот отсылает матери. Должно быть, женщина не смогла оценить картину – в скором времени сведения о ней теряются.

К моему великому удивлению, на момент моего посещения лечебницы Пуле оказывается еще жив. Ему почти девяносто лет, он живет в больничном флигеле и хорошо помнит дядю. Жан-Франсуа рассказывает, что Винсент всегда носил рабочую одежду, ходил неопрятный, как бродяга. Никогда не смеялся и говорил медленно, с сильным голландским акцентом. Его потрепала жизнь, однако когда он начинал рисовать, то «как будто забывал свою тоску».

Пуле открыл для меня имя еще одного юноши, который предстает на картинах дяди с жизнерадостным выражением, в светлой рубашке и зеленой шляпе, практически сливаясь с зеленью лужайки, тот персонаж работает – картина называется «Садовник». Его зовут Жан Барраль – он стоит, улыбаясь, среди олив, подкарауленный дядей во время перерыва. Образ излучает оптимизм и безмятежность. Пуле рассказал мне, что 15 мая 1890 г. жена Барраля умерла при родах, после чего на его лице навсегда поселилась тень скорби. Ван Гог об этом никогда не узнает: он уехал на следующий день после случившейся трагедии. Однако радость, которую, возможно, Жану больше не суждено было испытать, пережила и его самого благодаря кисти Винсента.

Просветление в безумии

Ван Гог посвятил по меньшей мере четырнадцать полотен и столько же рисунков пшеничному полю, что виднелось из его окна в Сен-Поле, всегда выбирая один и тот же ракурс: ограда клиники очерчивает линию горизонта, за ней возвышаются Малые Альпы. Меняется только цвет поля, в зависимости от времени года. Как и Моне со стогами сена, Винсент внимательно наблюдает изменения погоды и света, однако у него отсутствует научный интерес к природе, характерный для импрессионистов. Он одержимо повторяет один и тот же сюжет в разное время года не из-за желания показать изменения окружающей атмосферы, контуров и консистенции объектов (как было у Моне, чьи соборы будто тают в летнем зное). Поле было единственным пейзажем, позволявшим взгляду художника разгуляться, выйти за пределы клиники: выбор в данном случае продиктован насущными потребностями и отсутствием альтернатив.

Не один месяц дядя работает над привычным видом, узнавая его с каждым разом все лучше и лучше и пользуясь возможностью сосредоточить внимание на деталях. Интересно наблюдать движение пшеницы: растрепанная ветром в июне, когда побеги едва проросли, покрыв землю бледно-зеленым ковром, она загорается желтым в июле, кудрявясь и образуя завитки, которые перемежаются с фигурами крестьян, а затем в сентябре поля вновь пустеют и приобретают светлый, почти белесый оттенок. В ноябре землю поливают потоки дождя, как будто царапающие полотно, и окутывают панораму призрачным светом. Затем дело идет к весне, солнце вновь заливает все светом, цвета становятся более сочными, достигая своего апогея в мае: по полям рассыпаны в изобилии кустики всех оттенков зеленого, каждый раз расположенные по-новому. Винсент изображает один и тот же клочок земли, с коровниками вдалеке и одиноко стоящими деревьями слева, однако каждое полотно дышит жизненной силой и поражает вниманием к деталям. Это поистине уникальная способность дяди – следовать задуманному проекту во что бы то ни стало, даже находясь на лечении в психиатрической клинике, где плохо кормят, заставляют делать анализы и малоприятные водные процедуры.

На самом деле, судя по количеству картин, созданных Ван Гогом во время нахождения в лечебнице, его состояние было относительно стабильным: бо`льшую часть времени он был спокоен и сосредоточен. Как я понял из переписки и воспоминаний очевидцев, за год в Сен-Реми Винсент пережил четыре кризиса.

Мой отец дает поистине тонкое и поэтичное описание состояния здоровья дяди.

Гений блуждает в лабиринте своего разума, его траектории столь непредсказуемы и загадочны, что в любой момент он может потерять равновесие и низвергнуться с вершин в бездну.

Творческая сила Ван Гога достигает максимума в период ремиссии, а затем он вновь становится жертвой приступов безумия, угнетающих и полностью выбивающих его из колеи.

Когда-нибудь очередной припадок навсегда лишит меня возможности творить, […] но я делаю все, что могу, чтобы поправиться, – подобно человеку, который решил утопиться, но вдруг обнаружил, что вода слишком холодная, и вот он плывет обратно к берегу.

В прошлом, когда Винсент заводил речь о самоубийстве, то всегда говорил об этом как о поступке дурном и отталкивающем. Теперь все иначе: идея суицида завораживает его. Дядя переживает глубокую депрессию, так что меня ничуть не удивляет, что ему приходят в голову подобные мысли.

В самые тяжелые минуты Ван Гог действительно испытывает судьбу, подвергая свою жизнь опасности. В середине июля 1889 г., во время экскурсии в древнеримскую пещеру, дядя, работая над картиной, попытался отравиться красками. Он спасся только благодаря бдительности сопровождающего: тот вовремя оказал помощь, вызвав у него рвотный рефлекс. Примерно тогда моя мать узнала о том, что беременна, и Тео, вне себя от радости, сообщил брату новость.

Будущей зимой, скорее всего, в феврале — я родился 31 января 1890 г., – мы надеемся стать родителями малыша, которого назовем Винсент, если ты согласишься быть ему крестным.

Это конец. Хотя в письмах дядя делает вид, что рад моему рождению, на самом деле в нем вновь просыпается тревога. Страх быть брошенным, который он в течение долгих месяцев пытался загнать в самый дальний угол сознания, вновь вырвался на поверхность.

Во время приступов Ван Гог пытается есть грязные предметы, попадающиеся под руку, но потом все забывает: остаются лишь дурной привкус во рту и трудности с глотанием в течение нескольких недель. После подобных выходок дяде разрешают рисовать только углем – использование красок и чернил исключается. На какое-то время его даже помещают в палату на первом этаже с железной кроватью, стулом и дверью без ручки, чтобы он не мог закрыться изнутри. Посетив ее, я ощутил всю убогость положения художника в тот момент. Винсенту не разрешают даже заходить в студию до тех пор, пока он окончательно не поправится.

Только в сентябре он снова начинает писать красками. Попытки самоубийства больше не повторяются, остаются только кошмары, которые, как кажется, тоже постепенно сходят на нет.

Доктор Пейрон абсолютно прав, когда говорит, что я не сумасшедший в полной мере, потому что мои мысли ясны и прозрачны в перерывах между приступами. Но во время атак я впадаю в ужасное состояние и полностью теряю контроль.

Срывы могут произойти в любой момент. В канун Рождества, спустя ровно год после ночи в Арле, с Винсентом неожиданно случилось помутнение, без всякой видимой причины. Он в очередной раз попытался проглотить краски, затем выпил парафин, что украл у служащего, заполняющего масляные лампы, и впал в ажитацию. Он не в состоянии адекватно реагировать и отвечает на вопросы бессвязным бредом.

Я уже не знаю, где нахожусь, мой разум блуждает без цели.

Должно быть, то же чувство охватило его во время одной из немногих поездок, совершенных им в Арле за время пребывания в лечебнице. Дядя довольно быстро восстанавливался после приступов, так что Пейрон предоставил ему разрешение съездить к друзьям в феврале 1890 г. Однако он так и не доехал до Жину и не вернулся в клинику вечером, из-за чего доктор был вынужден отправить Пуле на поиски. Юноша найдет Винсента лежащим у дороги, в сильнейшем похмелье.

Наверное, самым длительным стал кризис, случившийся в середине марта того же года: Ван Гогу пришлось сделать паузу в занятиях живописью на целых два месяца, так как каждый раз, когда он, казалось бы, идет на поправку, с ним случается новый припадок. Дядя мучается, не отвечает на вопросы и твердит, что его хотели отравить.

Мне в тот момент не исполнилось еще и двух месяцев. Папа продолжает писать обо мне дяде, тот как будто игнорирует мое существование, пока в один прекрасный день не сообщает о том, что посвятил мне картину. Он высылает ее почтой, умоляя Тео не продавать полотно.

На нем ветвь миндального дерева, с которой я с тех пор ни разу не расставался.

В Провансе миндальные деревья цветут первыми: они распускаются уже в феврале, предвещая наступление весны. Сен-Реми знаменит своими миндальными рощами, и поздней зимой пейзаж вокруг Сен-Поля особенно неповторим: деревья покрыты белыми цветами, источающими сладостный аромат. На первый взгляд может показаться, что дядя написал ветвь миндального дерева на фоне синего неба, лежа на земле. Однако если присмотреться, то перед нами не одна ветвь, а целых три – они переплетены с изысканным мастерством. Мысль о том, что этот образ возник в период между двумя тяжелейшими психическими кризисами, переполняет меня любовью и восхищением. Скорее всего, дядя сорвал ветвь, принес в студию и изобразил ее в манере, типичной для японских художников, воображая, что она внесет яркую и свежую ноту в интерьер моих родителей, заняв почетное место над колыбелью новорожденного.

Он всегда с большим интересом рассматривает картины дяди Винсента, – пишет ему моя мать 28 марта, – но особенно его завораживает ветвь миндального дерева, которую мы повесили над кроватью.

Поразительно, как в таком маленьком ребенке уже проявляется личность […] иногда он смотрит на меня совсем как взрослый, будто хочет сказать: ну что ты собралась со мной делать – я и без тебя уже все знаю. И взгляд у него такой внимательный и выразительный, как у настоящего философа.

Моим родителям настолько полюбилась картина, что они впоследствии перенесли ее в столовую – самое посещаемое место в доме, чтобы все гости могли любоваться шедевром. Я всегда воспринимал образ на ней как отражение самой лучшей, самой светлой части дядиной души, той, что способна тонко чувствовать жизненную силу, процесс постоянного обновления в природе, – такое впечатление, что именно живопись была спасительным якорем, который не раз вытаскивал его из отчаяния. В своем личном рейтинге дядиных картин я ставлю данное произведение в один ряд с другим шедевром, созданным в Сен-Реми, – «Звездной ночью», которая, напротив, олицетворяет темную половину его измученной души.

Волна света

Нечего удивляться, что кризисы во время пребывания в Сен-Реми случаются с Винсентом все чаще. Его окружают беспокойные больные, от которых трудно спрятаться, а из дома приходят волнующие новости, что возбуждает сильные эмоции и провоцирует перепады настроения. Если рождение любимого племянника вызывает в дяде подавленность, то новость о продаже картины «Красные виноградники» его воодушевляет и вселяет надежду на дальнейшее развитие карьеры. Несколько дней спустя он получает также копию первой статьи, которая полностью посвящена его работе. Критик Альбер Орье использует сильные выражения, описывая кипарисы Ван Гога, – «черные тени из ночного кошмара». Именно в психиатрической лечебнице дядя превращается в поистине самобытного художника и достигает максимального градуса выразительности, который принесет ему посмертную славу.

Я не устаю теряться в завитках, которые разливаются по ночному небу, – сколько раз я упрекал мать в том, что она поторопилась с продажей картины. К счастью, после неоднократной смены владельца и нацистских конфискаций она оказалась в США, и в 1941 г. ее приобрел Нью-Йоркский музей современного искусства – наконец-то «Звездная ночь» обрела надежный и достойный приют, о котором Винсент мог только мечтать. Трудно представить, но мой отец раскритиковал полотно, посчитав его остановкой, даже регрессом в творческом развитии дяди: звезды слишком огромны, весь пейзаж – просто несуразная детская фантазия. После столь сурового приговора Винсент причислял «Звездную ночь» не иначе как к этюдам, наброскам, не заслуживающим его автографа.

На деле же картина представляет собой квинтэссенцию самых новаторских и самых глубоких авторских решений, ее по праву можно считать творческим завещанием Ван Гога. Пейзаж Сен-Реми показан сквозь призму личного видения художника. Колокольня церкви непомерно высока, а исторический центр, напротив, сведен к скромной группе домиков с освещенными окнами. Это, пожалуй, главное отличие, которое бросается в глаза, когда смотришь на реальный Сен-Реми из палаты Винсента: в конце XIX в. агломерация уже была гораздо более мощной, чем на его картине.

Изображение больше напоминает японские горные деревушки, в которых мне довелось побывать в годы учебы: я с удовольствием исследовал самые отдаленные уголки страны. Домики дяди рождают то же чувство бренности и хрупкости жизни, которое я испытывал, глядя на сгрудившиеся крыши пагод. В каких-то окнах горит свет – значит, еще не слишком поздно. Растущая луна мерцает в своем желтом нимбе, как будто солнце зажглось посреди ночи. Ее блики передаются звездам и закручиваются в вихрь, увлекающий за собой облака. Ты как будто чувствуешь порыв южного ветра, который разносит свечение по картине.

Я не первый, кто сравнивает эту волну ночного света с морем, которое изобразил Хокусай в одном из самых известных своих произведений. Если я правильно помню, японские художники как раз стремились к созданию «живого, дышащего мира»: они представляют природу как постоянное движение, процесс, не имеющий четких границ и равновесия. Именно у кумиров-японцев Винсент учится превращать кипарисы в темные языки пламени, преграждающие взгляд, леса – в комки листвы, намеченные быстрыми движениями кисти, горы – в извилистые холмы. Было бы заблуждением сводить вихреобразные завитки к симптомам невроза, приравнивать результаты творческого поиска Винсента к бесконтрольным жестам сумасшедшего, неспособного выстраивать композицию.

Как раз наоборот – этим шедевром Ван Гог доказал, что смог выработать уникальный художественный язык.

Какие результаты десятилетних исследований Винсента мы можем видеть на картине? В первую очередь способность комбинировать цвета: художник смягчает передний план, оставляя его темным, чтобы свет мог ярче вспыхнуть на заднем плане. Нарушение законов перспективы и ощущение хаоса – элементы нового живописного языка, изобретенного Ван Гогом и доступного лишь ему одному.

Дяде не с кем было разделить открытия. С каждой новой картиной он все лучше овладевает новым методом, но чувствует себя все более одиноким.

Местная обстановка начинает невыносимо тяготить меня. Я терплю уже больше года; мне нужен воздух, я чувствую себя раздавленным скукой и болью. И к тому же мне надо работать, а здесь я попусту теряю время. Почему, скажи мне, ты так боишься, что со мной что-то случится? Этого не стоит бояться (поверь мне, с тех пор как я здесь, я повидал немало – припадки и приступы психоза тут обычное дело); самое главное – знать, что несчастье может произойти в любой момент. Уверяю тебя, что не так просто постоянно жить под надзором, как бы хорошо к тебе ни относились, жертвовать своей свободой, быть изгоем общества и понимать, что у тебя в жизни есть только одно – любимая работа, которой ты готов отдавать всего себя.

Как только дядя выбрался из последнего кризиса, он уже не думает о возможных последствиях.

Больше нет времени ждать.

Винсент отправил Тео сотни полотен и чувствует, что получил от Прованса все, что мог. Местные пейзажи исчерпали себя десятками повторений. Теперь главное – уехать, а значит, необходимо убедить брата в том, что его психическое здоровье пошло на поправку.

Ван Гог покидает юг Франции 17 мая 1890 г. Картины, которые останутся в Сен-Реми, будут использоваться не по назначению: местные мальчишки будут бросать в них дротики, а садовники – закрывать ими брешь в водостоке.

Ван Гог нащупал ту дорогу, что приведет его работы к успеху, однако до признания еще очень далеко. Сейчас ему нужно лишь немного спокойствия. Встреча с Тео должна пойти ему на пользу.

Или нет.

Этап восьмой. Овер-сюр-Уаз. Что мне еще остается?

Я прибыл в Овер-сюр-Уаз солнечным утром, прямо как дядя Винсент. Для меня, как и для него тогда, это последний этап пути. Воздух жаркий, но дует свежий ветерок. Я чувствую усталость и вместе с тем духовную наполненность.

Похоже, я близок к разгадке, искомой уже много дней, во время путешествий по следам дяди, сравнений писем и свидетельств очевидцев, изображений на картинах с реальными пейзажами. Почему картины Ван Гога, которым в наши дни поклоняются, не были оценены при жизни?

Я узнал для себя много нового о дяде. В работу он вложил массу трудов и усилий, а в отношения с близкими – много страсти. Он часто заблуждался в видении ситуации, что порой определяло его дальнейшую жизнь и карьеру. Неудачи и поражения не сломили Винсента – наоборот, они подпитывали в нем самолюбие и желание продолжать двигаться в выбранном направлении, пусть даже методом проб и ошибок.

Вместе с тем у меня остались вопросы. Как дядя мог продолжать писать, зная, что его полотна не продаются? Как в течение десяти лет он спокойно существовал за счет Тео, сознавая, что его работы ни для кого, кроме них двоих, не представляют ценности и интереса? Годы, месяцы, недели прошли в поисках собственного стиля, в отработке уверенной линии, в экспериментах с цветовым решением. У кого угодно опустились бы руки. Но Винсент чувствовал мощную поддержку со стороны Тео, который всегда шел навстречу любым его требованиям.

Я не только изучил места, связанные с Ван Гогом, и переписку между братьями, но и материальные вопросы.

Первое упоминание о помощи со стороны Тео относится к июню 1880 г. – именно тогда Ван Гог принял решение стать художником.

В Эттене я узнал, что ты выслал мне пятьдесят франков; что ж, я их принял. Принял с неохотой и тоской, но сейчас я испытываю затруднения и нужду, что мне еще оставалось делать? Я должен поблагодарить тебя. Для того и пишу.

Желание попробовать себя в роли художника – попытка найти выход из экзистенциального кризиса. Винсент не знает, за какое дело взяться, но чувствует неотвратимую тягу к рисованию. Семья в очередной раз решает пойти ему навстречу.

В 1881 г. мой отец назначен главой филиала галереи «Гупиль и Ко» на бульваре Монмартр в Париже. Дедушка очень обрадовался этому известию: наконец-то один из его сыновей профессионально устроен и может помочь другому – непутевому бедолаге, который не в состоянии подыскать себе работу.

Очень любезно с твоей стороны, что ты взялся оплачивать расходы Винсента. Сможешь ли ты заботиться о нем и дальше или лучше, чтобы это продолжал делать я? Прошу, скажи мне откровенно.

Я вдруг понял, что щедрость Тео продиктована в том числе желанием освободить отца от бремени. Из писем видно, что никто уже не надеется, что Винсент когда-нибудь станет финансово независимым. Он не способен удержаться ни на одной работе, вечно позорит семью неадекватным поведением и совершенно не умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Дядя чувствует мир в душе только тогда, когда рисует. Тео не остается ничего другого, кроме как создать ему все условия для занятий живописью – им движет в гораздо большей степени любовь, нежели вера в талант брата.

Помощь становится регулярной с 1882 г. Винсент получает деньги, где бы он ни находился. Сумма варьируется от ста до ста пятидесяти франков в месяц, в зависимости от непредвиденных расходов и новых проектов.

Будучи инженером до мозга костей, в том числе в сентиментальных и семейных вопросах, я пересчитал сумму по валютному курсу, чтобы понять, насколько ее было достаточно, чтобы обеспечить потребности одинокого человека.

В те годы сто пятьдесят франков соответствовали приблизительно семидесяти пяти голландским флоринам – сумма вполне приличная, если учитывать, что брабантский рабочий мог содержать семью из семи человек на восемь флоринов в неделю, а ткач зарабатывал и того меньше. Винсент для себя одного имеет в распоряжении вдвое больше. С июня 1882 г. Тео начинает делить ежемесячное жалованье на три транша, которые отправляет первого, десятого и двадцатого числа каждого месяца, о чем его попросил сам Винсент, боявшийся растратить всю сумму сразу. Получение денег, постоянная тема в их переписке, всегда вызывает вздох облегчения у Ван Гога: обычно его письмо брату открывается словами благодарности и заканчивается просьбой прислать очередной перевод.

Если за два года пребывания в Париже сведений о полученных суммах нет, то в Арле субсидии от брата выросли значительно: с февраля по октябрь 1888 г. Винсенту пришло от Тео в общей сложности около двух тысяч трехсот франков, то есть двести двадцать – двести шестьдесят франков ежемесячно. Дядя оправдывает увеличение расходов необходимостью снять жилье побольше, купить мебель и подготовить почву для организации южной мастерской. Если сравнить цифру с жалованьем почтальона Жозефа Рулена, которое составляет сто тридцать пять франков, при том что у того пять человек на иждивении, то дела у Ван Гога идут вполне неплохо. Что касается госпитализации в Сен-Реми, то вместе с проживанием «счет Винсента» обошелся моему отцу в три тысячи триста десять франков за год.

Для рисования требуется много денег, но меня угнетает чувство, что я постоянно в долгу перед тобой, это так унизительно. Как бы я хотел, чтобы это прекратилось!

Дядя периодически испытывает вялые упреки совести и понимает, что его расходы рискуют стать для Тео неподъемными. Однако угрызений хватает только на одно письмо – в действительности Винсент убежден, что другого выхода нет. Его миссия настолько значительна, что любая жертва оправданна, раз приносит хотя бы временное облегчение. Из писем Ван Гога явствует, что, с его точки зрения, деньги брата – не безвозмездное финансирование, а лишь аванс за картины, получаемые еженедельно в огромных количествах. Благодаря им в один прекрасный день Тео разбогатеет и будет вознагражден с лихвой.

Увы, он все не наступает, что сильно расстраивает Винсента. Даже продажа «Красных виноградников» не изменила ситуацию: четыреста франков – лишь капля в море долгов перед братом и поставщиками материалов для живописи. После смерти Ван Гог остался должен больше девятисот франков продавцу магазина «Тассе & л’От» и почти четыреста папаше Танги – сумма накопилась всего за год.

Благодаря семье и в первую очередь моему отцу Винсент мог позволить себе относительную свободу действий на протяжении всей карьеры. Миф о бедности дяди не имеет ничего общего с реальностью: его формированию во многом способствовали просьбы и жалобы в адрес Тео, обнаруженные в переписке. На самом деле Винсент ни в чем себе не отказывал – денег хватало на материалы, краски и холсты, на оплату жалованья натурщикам, на аренду студии и даже на посещение публичных домов. Все его капризы непременно удовлетворялись, даже самые невероятные, как то покупка сотен эстампов, журналов и мебели для Желтого дома, где он задумал оборудовать южную мастерскую.

Тео остался верен данному им обещанию и финансировал все проекты Винсента, какими бы рискованными и сумасбродными ни были его решения.

Даже тогда, когда спустя год реабилитации дядя решает уехать из Сен-Реми, где ему стало слишком тесно.

Париж уже не тот

Как только Винсент решил сменить обстановку – ничто уже не может его остановить. Теперь в его пользу сыграл тот факт, что приступы стали случаться гораздо реже: состояние дяди кажется гораздо более стабильным и ровным. Тео попытался было возразить, но без толку – тогда он отправил в лечебницу запрос на выписку. Готов поспорить, что доктор Пейрон несколько покривил душой, делая в табеле напротив фамилии «Ван Гог» отметку «здоров». Это понимает и мой отец: он высказывает опасения по поводу того, сможет ли Винсент добраться в одиночестве из Сен-Реми в Париж.

Дядю же только раздражает излишняя забота.

Я проявил столько терпения, никому не сделал ничего плохого – разве справедливо, что ты хочешь приставить ко мне надсмотрщика, будто я агрессивное животное? Нет уж, покорно благодарю. Если в дороге со мной случится приступ – на каждой станции есть врачи, они знают, что делать, я не буду сопротивляться.

Таким образом, в мае 1890 г. не совсем здоровый психически человек, покинув приют для душевнобольных, прибывает на вокзал в Арле, садится на поезд и пересекает половину Франции, чтобы вернуться туда, откуда бежал два года назад. Он разочарован тем, что так и не смог организовать сообщество художников, что попал во власть злых языков и предрассудков, сильно поколебавших его уверенность в себе. Единственное, что греет его душу, – огромное количество полотен, созданных за это время. Он выработал индивидуальную манеру живописи и создает картины, в которых угадывает будущие шедевры, хоть и стесняется заявить об этом вслух. И уж конечно, он вовсе не намерен причислять себя к умалишенным.

Дядя без особых приключений добрался до Парижа, где поселился в доме моих родителей. Моя мать приняла его тепло – теперь она ему «как сестра». Йоханна – не единственная новость для Винсента: в квартире еще есть я, четырехмесячный младенец. На фото тех лет у меня растерянный взгляд, как у всех новорожденных; я активно реагирую, проявляю любопытство к любому жесту, звуку, запаху. Тео и Йо воспользовались приездом Винсента, чтобы устроить крестины. Когда дядя, согласившийся быть крестным, держит меня во время церемонии, у него дрожат руки. Он не чувствует себя в состоянии позаботиться даже о себе, не говоря уже о ком-то другом, тем более о таком маленьком и беззащитном создании, каким был я в тот момент.

Из рассказов матери я понял, что Винсент чувствовал себя у нас относительно спокойно, хоть и понимал, что для него это временное пристанище. Он бродит по дому, наблюдает за мной с умилением, то и дело останавливается в недоумении, разглядывая собственные картины, развешанные повсюду, беседует с моим отцом о живописи, обсуждает планы на будущее.

О том, чтобы выйти в свет, пока не может быть и речи. Дядя не готов вновь броситься в омут с головой. Он по-прежнему боится очередного срыва.

Мы пробовали приглашать гостей, однако Винсент довольно быстро убедился в том, что парижская суета ему только во вред. Все, чего он жаждал, – снова приступить к работе.

Тео зовет в гости Тулуз-Лотрека, Писсарро, Бернара, пытаясь собрать вокруг брата друзей, которые окружали его до отъезда на юг. Однако это почти всегда визиты вежливости, во время которых никто не решается перейти границу ни в творческом, ни в эмоциональном плане. Болезнь, перенесенная Винсентом в Провансе, внушает опасения даже самым смелым его товарищам. Да и о чем можно говорить, сидя в мещанской обстановке за чашкой чая? В кафе, за бокалом абсента и опиумной трубкой или в мастерской, где художники работают плечом к плечу, рождаются действительно новаторские проекты. Ван Гог еще слишком слаб психически, чтобы вновь покорять парижскую творческую сцену. Уже через пару дней становится ясно, что необходимо подыскать альтернативу.

Ненадежный доктор

Мой брат так давно мечтал познакомиться с вами, что предпочел приехать к вам сразу, вместо того чтобы дожидаться в Париже. Надеюсь, вы не станете возражать, если он проведет в вашем городке несколько недель и, пользуясь случаем, будет писать этюды. Брат уверен, что поладит с вами, кроме того, он надеется, что возвращение на север заставит болезнь отступить, тогда как длительное пребывание на юге только ухудшило бы его состояние.

Тео уверен, что смена декораций, в том числе климата и круга общения, положительно скажется на психическом здоровье Винсента. Он предпринимает очередную попытку пристроить брата – на сей раз в нескольких километрах от Парижа, чтобы иметь возможность в любой момент приехать, если вдруг случится новый приступ. Камиль Писсарро посоветовал ему обратиться к Полю Гаше – специалисту по нервным болезням, человеку эксцентричному и увлекающемуся живописью. Среди его друзей художники-реалисты Гюстав Курбе и Арман Готье; стены его дома украшают картины импрессионистов, а на трюмо выставлены диковинные безделушки.

Его дом полон темного, почти черного антиквариата, есть несколько эскизов импрессионистов. В целом этот экстравагантный тип произвел на меня скорее положительное впечатление.

Гаше с удовольствием принимает дядю у себя в Овер-сюр-Уаз: «случай Ван Гога», о котором он так много слышал, представляется ему довольно любопытным. Винсент в глазах доктора – интересный пациент: он страдает от нервных срывов, но их легко держать под контролем, используя настойку листьев наперстянки, показанную при эпилептическом и компульсивном расстройстве. Ван Гог – художник-одиночка, одержимый желанием рисовать. Гаше с удовольствием дискутирует с ним об искусстве и дает рекомендации относительно новых мест и сюжетов – более того, он сам готов выступить в роли модели.

Я написал портрет Гаше – он сидит с меланхоличным, скучающим выражением, некоторым оно, быть может, покажется ухмылкой. Как бы то ни было, я убежден, что, в отличие от безмятежных образов на античных портретах, лицо современного человека пронизано экспрессией и страстью, каким-то напряженным ожиданием, граничащим с криком отчаяния. Грусть в нем сочетается с мягкостью, ясностью и мудростью. Я намерен сделать еще несколько портретов – думаю, это будут сильные работы.

Доктору посвящены две картины: он сидит, подпирая щеку рукой, скривившись в скучающей гримасе; на столе лежат книги и ветка наперстянки. Винсент пытается передать грусть и разочарование человека, занятого нелюбимым делом: вместо лечения пациентов он хотел бы посвящать все время рисованию. Гаше даже придумал себе псевдоним – Поль фон Риссель и так подписывает свои картины – пейзажи и натюрморты, довольно примитивные.

Не думаю, что стоит надеяться на доктора Гаше. Во-первых, он, похоже, болен еще больше, ну или, во всяком случае, не меньше моего. Когда слепой ведет за собой слепого, оба рискуют угодить в пропасть.

Тео, по-видимому, не придает значения сомнениям Винсента – он всячески пытается их развеять, считая, что в Овере состояние брата стабилизируется.

В поисках равновесия

Чтобы избежать новых приступов, Винсент решает загрузить себя работой по максимуму. Он бросил пить и старается соблюдать размеренный режим, превращаясь в методичного работника искусства – казалось, от былого буйства и кошмаров не осталось и следа. В последние недели своей жизни Ван Гог как никогда продуктивен: он создает по нескольку полотен в день: в общей сложности восемьдесят работ за два с лишним месяца. В основном это этюды, поиски творческих решений для пейзажей и предметных композиций, однако в некоторых произведениях он достигает поистине новых высот. Сложно обвинять отца в том, что он не прислушался к жалобам дяди и убедил его остаться: ничто не предвещало трагической развязки.

Овер – маленький городок в часе езды от Парижа, настоящий рай для художников: извилистые поля, живописная речка и колоритные местные жители не раз становились предметом внимания импрессионистов. Буколический[6] облик местечка – коттеджи с соломенной крышей и неспешное течение реки Уаз – не мог оставить Винсента равнодушным. Он довольно скоро освоился и разгуливает по поселку – всегда одними и теми же маршрутами, в одно и то же время. Каждое утро дядя выходит из дома с мольбертом, палитрой и маслом и работает на пленэре, вне зависимости от погоды – его не пугает ни проливной дождь, ни палящий зной, ни кромешная тьма. Он наслаждается вновь обретенной свободой, словно зверь, которого выпустили из клетки.

Местные любезно проводили меня в излюбленные места Винсента, в первую очередь в гостиницу, где он остановился, – пристанище художников, настоящий приют спокойствия и вдохновения.

Я был растроган.

В Оберж Раву ведет прямая дорога: дядя встает в пять утра и отправляется рисовать, в полдень возвращается на обед, а во второй половине дня работает в так называемой комнате художников на первом этаже, недалеко от входа. Вечером ужинает в компании других постояльцев и около девяти ложится спать. Он воздерживается от алкоголя и пребывает в хорошем настроении. В гостинице проживают еще два художника – голландец Антон Хиршиг и испанец Мартинес де Вальдивиелсе, они часто собираются все вместе, чтобы побеседовать об искусстве. Нетрудно догадаться, что владельцы отеля позируют Винсенту: он изображает госпожу Раву за фортепиано и вдохновляется невинным обликом ее тринадцатилетней дочери Аделины – в качестве вознаграждения за длинные сеансы он дарит им копии портретов. Размеренный ритм жизни способствует улучшению эмоционального состояния Ван Гога и положительно сказывается на творчестве.

Я стараюсь жить сегодняшним днем. Погода стоит великолепная. Здоровье тоже пошло на поправку: я ложусь спать в девять и встаю в пять почти каждый день. Очень надеюсь на радостную встречу после моего долгого отсутствия. И еще надеюсь, что моя кисть здесь станет увереннее, чем была до отъезда в Арль. Синьор Гаше исключает рецидивы болезни и уверяет, что на данный момент все идет отлично.

В июне Тео и Йоханна едут в Овер – навестить Винсента. Меня они тоже берут с собой.

Дядя встречает нас на вокзале, держа в руках подарок – гнездо, о котором я уже рассказывал: я бережно храню его с тех самых пор. В маленьком городке в окрестностях Парижа дядя вспомнил увлечения своего детства, те счастливые годы, когда он лазил по деревьям и собирал гнезда. Это позволило ему вернуться к давним сюжетам: теперь, по прошествии лет, они выходят легко и непринужденно. Глубокая и искренняя любовь к природе всегда жила в сердце Винсента.

Я часто, очень часто думаю о твоем малыше и жду не дождусь, когда он вырастет и сможет приезжать в деревню. Деревня – идеальное место для ребенка. Как бы я хотел, чтобы вы с Йоханной навестили меня вместе с сыном во время каникул, вместо того чтобы ехать в Голландию, как обычно.

Мама с папой приняли его приглашение.

У меня не осталось воспоминаний о том дне, когда мы вчетвером гуляли вдоль берегов Уаз, однако моя мать не раз мне о нем рассказывала. Это была ее последняя встреча с Винсентом: он был спокоен, ласков и, казалось, наконец обрел внутреннюю гармонию.

Откровения

Переживая заново давно забытые чувства, Ван Гог решает сделать шаг назад, к старым сюжетам. В разговоре с Тео он признается, что хотел бы вновь обратиться к копированию рисунков из книг по анатомии, над которыми провел немало бессонных ночей в начале творческого пути.

Дядя пытается найти опору, нащупать ориентиры, что помогут ему уверенно продолжать карьеру. Выработав собственный творческий почерк, он желает вернуться к базовым принципам и упорядочить полет фантазии выверенными, сознательными движениями кисти. Он боится, что импровизация обернется для него блужданием впотьмах.

Пришли мне их как можно скорее – я бы очень хотел заново попытаться скопировать карандашные этюды Барга, особенно обнаженные фигуры. Я проделаю эту работу довольно быстро, все шестьдесят листов за месяц – прошу тебя прислать мне экземпляр и обещаю не замарать его и не испортить. Если я сейчас не займусь изучением пропорций и человеческого тела, то в будущем у меня возникнут трудности. Надеюсь, ты не сочтешь мою идею абсурдной или бесполезной.

Мне понадобились годы, чтобы осознать важность дядиной просьбы. Раньше я объяснял ее чувством неуверенности и страха художника, не владеющего в должной мере основами рисунка. И только теперь, когда мне почти шестьдесят, я, кажется, понимаю, что было у него на уме. После стольких написанных картин вновь сесть за учебники по классической анатомии – значит вывести свое мастерство на качественно новый уровень. Винсент всегда старался держать себя в форме, зная, что гениальность в живописи – это результат уверенного владения техникой. Он способен интуитивно, почти не думая, набросать образ – теперь пришла пора поработать над вариативностью, разнообразием жестов, неожиданными эффектами. После сотен фигур крестьян, деревьев и домов он желает вновь обрести уверенность в изображении кистей, мышц рук и ног. Размеренность его жизни в Овер-сюр-Уаз породила стремление к правильности образов.

Неожиданный поворот в сторону традиции заставляет дядю нанести визит вдове Шарля-Франсуа Добиньи, живущей здесь же, неподалеку: женщина старательно блюдет дом и сад, созданные руками мужа двадцать лет назад.

Я побывал там: все осталось практически без изменений. В доме устроили небольшой музей, где можно полюбоваться декоративными панно, над которым художник работал вместе с Домье и Коро: элегантные пейзажи, проникнутые онирической[7], беззаботной атмосферой, поднимаются по стенам высотой пять метров, увенчиваясь деревянным потолком, из-за чего создается ощущение, будто ты все еще на улице: природа словно проникает сквозь окна и окутывает коридоры, гостиные, спальни и мастерскую. Ван Гога, похоже, не сильно заинтересовали образы Добиньи: при всем уважении к авторитету коллеги он не чувствует дыхания природы в его картинах. Зато сад покорил дядю: он пишет его неоднократно: розы, цветущие пышным цветом посреди главной аллеи парка, деревья вдоль ограды и хозяйку дома, мелькающую вдалеке, словно изящная весталка в миниатюрном эдеме.

В первые недели пребывания в Овере кисть Ван Гога рождает настолько уверенные и оптимистичные образы, что даже не верится, что это его рук дело. Он трансформируется в импрессиониста: создает плавные переходы, сглаживает контрасты, аккуратно дозирует розовый, зеленый, желтый и синий. Линия менее извилистая, цвета более академичные, менее кричащие.

Сегодня, пересматривая дядины произведения, я прихожу к выводу, что он способен творить шедевры лишь в те моменты, когда надвигается очередной кризис: рациональное начало ослабевает, и каждая новая картина превращается в незабываемое приключение.

Что же до картин, написанных в саду Добиньи, – на меня они навевают скуку. Душевное равновесие и осознанность полезны для здоровья, но, увы, не для искусства.

Лишь вновь окунувшись в пшеничные поля, Винсент создает нечто гениальное. Еще недавно он наблюдал их издалека: стоя за решеткой больницы Сен-Поль, Винсент извел на них литры желтой краски и десятки кистей. И вот теперь он вновь гуляет среди колосьев.

Я увидел в жнеце – размытой фигуре крестьянина, который сражается с полуденным зноем в надежде, что его мучениям скоро придет конец, – аллегорию смерти, собирающей урожай – человеческие души. Если хочешь, он – полная противоположность сеятелю, созданному мной ранее.

Усилия человека, возделывающего землю, препятствия, которые ставит ему на пути природа: в таких образах-откровениях для Ван Гога заключен смысл существования. Его гений не укладывается в рамки импрессионизма, он воспринимает жизнь гораздо шире и глубже. Гораздо уместнее было бы причислять Винсента к художникам-символистам, способным видеть в окружающей реальности откровения и стремящимся добраться до истинного, глубинного смысла вещей. Картины Ван Гога с годами становятся богаче в смысловом плане, они словно окна, открывающие нам другие миры. Десять лет назад крестьяне, совершающие скромную трапезу, поглощая картофель, представляли собой прообраз земли и метафору бедности, но не более того. Да, они рождают в сердце Винсента сильные эмоции, сочувствие, даже страдание, однако не превращаются в универсальные символы, отражающие судьбу всего человеческого рода. Едва ли они могли стать для художника ключом к пониманию его собственного бытия.

Психическое нездоровье способствует не только преображению художественного языка Ван Гога, но также меняет его мировосприятие, в том числе видение природы – теперь он не просто воспринимает ее физически, но и наполняет экзистенциальным, этическим, духовным, даже мистическим содержанием.

Я пришел к таким выводам после долгих бесед с дядиными друзьями-художниками, которые присутствовали на его похоронах в Овере и в последующие годы активно способствовали признанию его творчества. Они подружились с моей матерью и часто бывали у нас дома.

Человек простой, среднего культурного уровня, я многие годы старался держаться подальше от вопросов искусства, которые так долго не давали покоя моему отцу и матери. Письма Ван Гога стали для меня откровением, помогли проникнуть в смысл его картин.

«Пшеничное поле с воронами» – одно из самых значимых произведений Винсента, критики называют его авторским завещанием. Шедевр, сопоставимый со «Звездной ночью»: расширенный план, нервные, надломленные мазки, чистые цвета.

Это полотно вселяет тревогу.

Желтое поле – территория жизни, разрезающая его тропа теряется, уходит в пустоту, вороны же олицетворяют кошмары, терзающие художника. Я всегда считал, что подобное прочтение – выдумка Йоханны, попытка привлечь внимание публики к отчаянному и страстному художнику, дошедшему до крайней стадии депрессии. На самом деле черные птицы действительно выглядят угрожающе. Долгие годы такая интерпретация казалось мне слишком упрощенной, чтобы объяснить сложную личность, какой был Ван Гог. Теперь я убежден, что не существует более четкого и лаконичного определения переживаниям, которые испытывал дядя в тот момент: черные вороны для него – зловещие предвестники смерти.

Обида

Все случилось в воскресенье, 27 июля 1890 г. Улицы города были пусты, магазины закрыты. Винсент, как обычно, вышел из дома, когда все еще спали, и направился в сторону квартала Шапонваль – его облюбовали парочки для любовных свиданий: они спускаются к реке, садятся в деревянные лодки и плывут против течения, чтобы скрыться от посторонних глаз за ивовыми ветками. В то утро, однако, Винсент не собирался рисовать. Он держал путь в сторону небольшой фермы (ныне несохранившейся). Дядя прошел в калитку и, дойдя до кучи навоза, собранного для удобрения полей, выстрелил себе в грудь. В кармане у него нашли пистолет, который одолжил ему месье Раву, чтобы распугивать воронов.

Смерть наступила не сразу.

Винсент цепляется за жизнь, хотя всего мгновения назад пытался расстаться с ней.

У дяди хватило сил вернуться в отель и подняться в номер – там он упал замертво. Все повторилось точь-в-точь, как полтора года назад: Ван Гог будто копирует события рождественской ночи 1888 г., когда он отрезал себе ухо, только теперь исход будет гораздо более плачевным.

Владельцы гостиницы заметили следы крови на лестнице и поняли, что их гость в опасности. Они вызвали доктора Гаше, а тот, в свою очередь, сообщил обо всем Тео – отец помчался в Овер.

Увы, слишком поздно. Даже срочная госпитализация в местную больницу не спасла бы Винсента. Двадцать девятого июля 1890 г., после двухдневной агонии Ван Гог умер на руках у брата.

Ему было тридцать семь лет, мне – шесть месяцев. Он закончил свой путь – я еще только начинал жить.

Конечно, я не видел всего, что случилось в последующие часы после смерти дяди, но то, что рассказывала мне мама, поселило в моем сердце горькое и щемящее чувство, от которого я до сих пор не могу избавиться.

Местный священник отказался отпевать самоубийцу – может, это было даже и к лучшему, учитывая, что Ван Гог к концу жизни окончательно потерял доверие к религии. Друзья и коллеги, съехавшиеся в Овер для прощания с Винсентом, устроили траурный зал в отеле, в гостиной художников. На похоронах были Люсьен Писсарро, Эмиль Бернар (свои эмоции от происходящего он запечатлел в мрачной картине), Шарль Лаваль, Папаша Танги, дядя Дрис и доктор Гаше. Стены траурного зала решили украсить полотнами дяди, найденными у него в комнате.

Такой была его первая персональная выставка.

Посмертная речь, произнесенная доктором у гроба, потрясла всех.

Наконец-то Винсент обрел душевный покой, который так долго искал. Жизнь была ему в тягость – и лишь теперь, на смертном одре, как это часто случается, все поют ему дифирамбы.

В тот день там была моя мама, вместе со мной.

Чем больше я думаю о случившемся, тем больше убеждаюсь, что Винсент был гигантом, – напишет Йоханна в дневнике. – Не проходит и дня, чтобы я не любовалась его полотнами. И каждый раз я нахожу в них что-то новое, какую-то новую идею. […] Я думаю о нем как о художнике и представляю себе титана. Он знал так мало счастья в жизни, и у него совсем не осталось иллюзий.

Винсент мог только мечтать о таких похоронах: его, как настоящего художника, провожают в последний путь товарищи по ремеслу.

Однако запоздалое признание таланта Ван Гога уже не могло заполнить пустоту, приведшую его к самоубийству. Последнее письмо дяди звучит поистине обескураживающе.

Написанные на скомканном клочке бумаги, который обнаружили в кармане его брюк, слова ранят, словно острый нож.

Я не раз тебе говорил, что ты не просто торговец холстами Коро: я всегда считал тебя причастным к созданию моих картин, даже в какой-то мере автором некоторых из них. Несмотря на полную неудачу, постигшую мои полотна, они по-прежнему дышат спокойствием. Это самое главное, что я должен сообщить тебе в тот момент, когда я стою на пороге отчаяния, когда отношения между живым художником и продавцом мертвых стали особенно напряженными. Ради работы я готов рискнуть жизнью – ради нее я и так уже практически лишился рассудка, что поделать! Но ты ведь не можешь торговать живыми людьми – сколько я тебя знаю, насколько могу судить, ты всегда вел себя в высшей степени человечно. Что мне еще остается?

Ван Гог покончил с собой, потому что не смог вынести того, что его картины никому не нужны.

Последняя фраза звучит как обвинение в адрес Тео. Угрожающий вопрос, который оказался страшнее любого оружия, – он надолго лишит сна моего отца и во многом станет причиной его собственной смерти.

Этап последний. Разгадка

Супруги Раву были настолько потрясены смертью Ван Гога, что приняли решение не сдавать никому номер 5. Поднявшись спустя шестьдесят лет после трагических событий по лестнице отеля, я открываю дверь – передо мной предстает пустая, мрачная комната. Находиться в ней мучительно.

Я наполняю пустое пространство всеми воспоминаниями, всеми сведениями, которые мне удалось раздобыть за несколько недель моей поездки, и в очередной раз задаю стенам главный вопрос.

Мы были бандой балбесов, лет по шестнадцать-двадцать: нам нравилось издеваться над этим чудаком, когда он проходил мимо нас, вечно одинокий и молчаливый, в бесформенной белой рубашке и дешевой соломенной шляпе, какие продавались на каждом углу, – он же свою всегда украшал голубой или желтой лентой. Я вспоминаю с огромным стыдом, как однажды швырнул в него обгрызенный кочан капусты. Что поделать? Мы были слишком молоды, а он был слишком странным. Каждый день он шел в поля рисовать – вечно с трубкой в зубах, большой и сутулый, с безумным взглядом.

У него всегда был такой вид, как будто он готов в любую минуту броситься бежать, он ни на кого не смотрел – возможно, из-за такой его манеры мы все время подтрунивали над ним. Он никогда не вел себя агрессивно, даже когда был пьян, что случалось нередко. Только узнав о том, что он изувечил себя, мы поняли, что он действительно был сумасшедшим, и тогда испугались по-настоящему. Я часто вспоминал его: он был таким хрупким и так сильно нуждался в любви, а мы обрекли его на отчуждение, оставили один на один с его одиночеством, гениальным и ужасным.

Вот что я услышал из уст одного пожилого арлезианца. Его слова как нельзя лучше дают почувствовать суеверный страх, который испытывали окружающие к Ван Гогу, заставляя тем самым его страдать.

Несколько лет назад Антонен Арто опубликовал эссе, и оно произвело на меня сильное впечатление. В нем автор называет Винсента «самоубийцей, которого убило общество», утверждая, что дядя покончил с собой не потому, что не мог больше выносить груз своего существования, а потому что его подтолкнуло к суициду окружение.

Ван Гог убил себя в порыве безумия, устав от неудач, и произошло это, когда все наконец начало складываться хорошо. И как только он раскрылся в полной мере как художник, общественное сознание решило наказать его за то, что он не такой, как другие.

Мне не совсем ясно, что имеет в виду автор под «общественным сознанием», однако в ходе путешествия я убедился, что Винсент покончил с собой, потому что за недолгую жизнь встретил гораздо больше хулителей, чем ценителей своего творчества. Данное обстоятельство поселило в нем внутренний конфликт, но вместе с тем закалило его характер и дало стимул к совершенствованию собственной живописи, пусть даже развитие было порой бессистемным и лишенным четкой направленности.

Главной ошибкой Ван Гога было то, что в жизни он полагался лишь на одного человека, и им был Тео.

Да, вы не ошиблись, я действительно считаю это ошибкой: дядя никому не доверяет так, как моему отцу. Он делится с ним сомнениями, восторгами, результатами творческих исканий. Винсент не стесняется признаваться Тео в своей неуверенности и ждет от него мудрых и бескорыстных советов, которые непременно пойдут во благо.

Непрекращающийся обмен мнениями спровоцировал развитие взаимной зависимости между братьями, которая сильно влияет на внутреннее состояние обоих.

Иногда в их переписке возникают конфликтные моменты, объясняющие многое.

В 1884 г. напряженность между ними достигла своего пика. Это важный этап их взаимодействия: Тео и Винсент пишут друг другу жесткие слова, демонстрируют взаимную нетерпимость. Переписка в тот период обнажает новые стороны их отношений, которые становятся все более болезненными и тревожными.

Думаю, ты прав, когда говоришь, что мне нужно продолжать совершенствоваться, однако же и тебе стоит проявить больше старания в том, что касается продажи моих работ. За все время ты не продал ни одного моего рисунка – ни за дорого, ни за дешево, – скажу больше, ты даже не пытался. Пойми, не то чтобы я злился на тебя, но нам следует быть честными друг с другом.

Если так будет продолжаться и дальше, я не смогу терпеть. Ты, безусловно, можешь по-прежнему говорить со мной начистоту. Что же до того, что мои рисунки не продаются, то тема стара как мир и я даже не хочу вновь к ней возвращаться. Вместо ответа отправляю тебе новые полотна и продолжу поступать так и дальше, не прося ничего взамен. Однако ж я требую, чтобы ты был откровенен со мной – что крайне важно для меня – и не стеснялся сказать честно, намерен ли ты стараться ради меня или считаешь это ниже своего достоинства.

Порой Винсент даже угрожает брату – поскольку думает, что тот нарочно действует ему во вред.

Что ж, старина, мы оба живем в реальном мире, и если не хотим навредить друг другу, то нам следует говорить открыто. Просто скажи: «Я не готов этим заниматься» – ничего страшного, я не обижусь. Но почему я должен думать, будто ты – всевидящий оракул? Ты утверждаешь, что публике не понравится тот или иной мазок и т. д. Знаешь, даже если и так, у меня складывается ощущение, что факт больше раздражает тебя как торговца картинами, нежели публику, о которой ты говоришь. Я уже не раз замечал: ты сам первый не принимаешь мои работы. Я хочу, чтобы обо мне услышали, Тео, а с тобой я так и остался в той же точке, что и несколько лет назад, когда только начинал. Твои суждения о моих теперешних картинах – «почти то, что нужно, но…» – это ровно то же самое, что ты писал мне, когда я прислал тебе первые брабантские эскизы из Эттена – слово в слово. Повторяю, история продолжается уже давно. Я боюсь, что ты так и будешь всю жизнь говорить мне одно и то же – тогда мне лучше сменить тактику и наладить связи с другими торговцами, чтобы мои работы наконец-то стали продаваться. Я вижу, что они тебе неинтересны. Подобное безразличие с твоей стороны меня очень ранит, и я предвижу, что его последствия будут плачевными […], что в один прекрасный день я совершенно охладею к тебе.

По мнению моей матери, сохранившей в сердце глубокую любовь к отцу даже после его смерти, Тео всегда был очень деликатен и ненавязчив, предлагая покупателям картины и знакомя их с новыми именами художников: он предпочитал дать им возможность самим выбрать то, что нравится, в зависимости от индивидуальных вкусов и предпочтений. Отец был слишком привязан к художественным идеалам прошлого, чтобы восхищаться оригинальностью Ван Гога. Он предпочитает мастеров начала века и активно продает их полотна, восторгается экспериментами импрессионистов, их чувством цвета. Образы же, создаваемые братом, вызывают у него большие сомнения, хоть он и не имеет достаточно смелости, чтобы прямо признать это.

Винсента раздражает нарочитая вежливость Тео, он подозревает, что неуспех во многом связан с тотальным неверием брата в его талант.

У меня такое ощущение, что ты просто не хочешь никому показывать мои работы и на данный момент не собираешься менять позицию по отношению ко мне. Я не стану спорить, прав ты или нет. Ты наверняка возразишь, что у других продавцов мои картины тоже остались бы невостребованными, с той лишь разницей, что ты хоть и не занимаешься активно продажей моих работ, но, во всяком случае, платишь мне деньги, тогда как другие никогда бы на такое не согласились, а без денег я просто не смогу двигаться дальше. И тем не менее я очень расстроен тем, что в наших отношениях появилось лицемерие. Ты ведь понимаешь, что для меня гораздо важнее сейчас заработать пять флоринов, нежели получить от тебя десять в виде подачки. Ты сам не раз писал мне, что никогда не прилагал усилий для того, чтобы мои картины продавались, не делаешь этого сейчас и не планируешь делать в будущем. Такова твоя позиция как торговца (что, в моих глазах, вполне извинительно) и как брата (что, на мой взгляд, совершенно недопустимо).

Громкие обвинения становятся предметом оживленных дискуссий между братьями в течение многих недель. Они практически доходят до ненависти, однако родственные узы оказываются сильнее.

Тео старается не реагировать на обвинения. Каждый из них не раз помышлял навсегда разорвать отношения, но между ними существует настолько сильная связь, какая бывает между близнецами.

Мысль о том, чтобы расстаться навсегда, обоим кажется невыносимой.

Будь же справедлив и дай мне идти своей дорогой. Говорю тебе, я абсолютно не намерен ссориться и не стану, но я не могу молча сидеть и смотреть, как ты чинишь препятствия моей карьере. Что я, по-твоему, буду делать в деревне? Самое большее, я могу поехать туда с деньгами, покупать там краски и нанимать моделей. В деревне у меня нет никакой возможности – абсолютно никакой – погрузиться в работу, тогда как в городе существует хотя бы небольшая надежда на успех. Я не буду чувствовать себя спокойно, пока не найду себе единомышленников в городе. Вот первое, чем я планирую заняться. Возможно, мое пребывание здесь будет сопряжено с определенными трудностями, но в конечном счете таково единственно правильное решение.

Ван Гог пишет письмо Тео из Антверпена в 1886 г. Это особый момент в его творчестве, так как впервые дядю окружает воодушевляющая атмосфера, где его принимают как художника, несмотря на отсутствие академического образования. Винсент нашел способ восполнить свои пробелы и чувствует, что успех не за горами. Тео же советует ему вернуться к родителям, потому что в данный момент сам испытывает материальные затруднения и боится, что ему не хватит денег содержать брата.

Деньги.

Иногда мне кажется, что они повлияли на творческое развитие Ван Гога ничуть не меньше, чем психическая нестабильность. И уж определенно наложили отпечаток на взаимоотношения с Тео.

Самая большая проблема состоит в том, что, каково бы ни было его состояние здоровья, его жизнь полностью отрезана от внешнего мира. Но если бы ты знала Винсента, как знаю я, ты бы поняла, насколько сложно угадать, что можно и нужно для него сделать в данный момент. Я рассказывал, что он уже давно наплевал на общественные устои. Его поступки, манера одеваться обнаруживают в нем человека неординарного, которого люди склонны принимать за сумасшедшего.

В его манере разговаривать есть что-то такое, что вызывает в людях либо глубокую симпатию, либо, наоборот, категорическую антипатию к нему […] Кроме того, еще одно соображение заставляет меня отговаривать его от возвращения в Париж. Здесь есть много того, что он хотел написать, но по каким-то причинам не мог. Модели отказывались позировать, а на улице работать запрещено. Его вспыльчивый характер неоднократно приводил к весьма неприятным сценам, которые настолько выбивали брата из колеи, что потом к нему еще несколько дней невозможно было подойти, а затем он и вовсе возненавидел Париж. […] Надеюсь, что когда-нибудь он найдет женщину, которая настолько полюбит его, что согласится разделить образ жизни; однако это будет непросто […] Его женщиной могла бы стать лишь та, что побывала на самом дне человеческих страданий.

Никогда мой отец не был так откровенен. Он послал письмо своей будущей жене, когда та на несколько месяцев уехала из Парижа в Голландию.

Тео постоянно сомневается в брате: он неоднократно высказывает свои опасения в письмах маме, тетям, бабушке и дедушке и никогда – самому Винсенту. Более того, посылая деньги, он призывает его не сдаваться, поддерживает в самых смелых решениях, дает советы относительно жизни и работы.

Что же на самом деле он думал о творчестве Винсента?

Именно в ответе и кроется разгадка тайны Ван Гога, ради которой я отправился в свое путешествие: почему рынок отвергает его талант?

Я уверен, что, если судьба дарует ему еще несколько лет жизни, он станет знаменит. Он из разряда тех идейных новаторов, чей талант задыхается в повседневной рутине. К тому же у него доброе сердце, он все время пытается действовать на благо других. Тем хуже для них, если они не хотят или не могут понять этого.

Тео ждет подходящего момента, но он все никак не наступает.

Странно: отцу по идее должно быть выгодно продвигать имя Ван Гога, ведь месяц за месяцем он вкладывает деньги в никуда, не получая взамен ничего, кроме картин. Тео как никто другой может физически осязать масштабы трудов Винсента: каждую неделю поступают новые холсты, постепенно заполняя полки, шкафы, целые комнаты. Большинство работ лежат в свернутом виде, без рамы. Похоже, никто и не собирается их выставлять: словно пряча от посторонних глаз.

Почему Тео занялся организацией личной выставки только спустя месяц после смерти брата? Что им движет – боль, угрызения совести? Почему он не решился на подобное, пока Винсент был жив?

Может быть, считал творчество дяди чересчур провокационным?

Странно, ведь отец всегда поощрял передовые идеи, помогал импрессионистам задолго до того, как те получили официальное признание. Он успешно продает несколько полотен того же Гогена, тяготевшего к кислотным цветам и искаженным формам ничуть не меньше Ван Гога. Тео общается с эксцентричными художниками вроде Тулуз-Лотрека и поддерживает эксперименты Сера. Но, когда речь зашла о том, чтобы воспользоваться своим влиянием и всерьез рекламировать дядины работы, он ведет себя на удивление сдержанно. Да, с годами появились критики, давшие положительную оценку живописи Винсента, но Тео почему-то по-прежнему прислушивается к голосу тех, кто судит его брата по поступкам, а не по творческим заслугам.

Если бы они не находились в тотальном симбиозе, вероятно, все сложилось бы совершенно иначе.

Тео – я убежден – испытывал страх того, что Винсент, пожав первые плоды успеха, больше не будет в нем нуждаться. Мой отец понимал, что не сможет перенести разрыв. Именно поэтому самоубийство брата так подкосило его.

Подобные предположения небезосновательны.

Несостоявшиеся сделки

Альфонс Портье – молодой арт-дилер, что в 1886 г. живет вместе с Тео на рю Лепик, еще до приезда Винсента в Париж. Он продает полотна Ренуара, Сезанна, Тулуз-Лотрека. У него глаз наметан и чутье ко всему новому. В 1885 г., когда Тео показал ему эскизы к «Едокам картофеля», он одним из первых оценил работы Винсента.

Тео сомневается: он не верит, что Портье сможет продать картины.

Он, пожалуй, в большей степени энтузиаст, нежели хороший торговец.

Дядя, напротив, скорее склонен оказать доверие Альфонсу.

Не стоит сразу падать духом – нам ведь с тобой все равно нечего терять, даже если он ничего не сможет продать в ближайшее время. Главное, чтобы он не переставал выставлять мои картины, а я продолжу посылать их ему.

Впервые между Винсентом и Тео встал другой галерист.

На горизонте обрисовался потенциальный источник заработков, который может дать финансовую независимость, а вместе с ней и долгожданное моральное удовлетворение, признание и материальный достаток.

Довольно скоро, однако, энтузиазм Портье поубавился, а затем и вовсе иссяк. Казалось бы, нет никаких видимых причин для такого резкого поворота.

У меня есть одно подозрение.

В коммерческом неуспехе Ван Гога виноват мой отец. Во время поездки я нашел тому не одно доказательство.

Тридцатого марта 1886 г. бабушка переезжает из Нюэнена. У нее дома скопилось немало красок, кистей и полотен Винсента, недавно покинувшего родительский дом.

Вместо того чтобы отправить все Тео, она запечатывает картины в сундуки и оставляет их плотнику из Бреды. В результате многие произведения оказались утеряны.

Может, мы недостаточно внимательно отнеслись к тому, что нашли, – пишет бабушка Анна Тео.

Почему же он не посоветовал ей быть внимательнее? Почему позволил полотнам кануть в Лету?

В 1888 г., возвратившись из Прованса, Ван Гог встречается в Париже с несколькими торговцами. Дядя уже достаточно уверен в себе как в художнике: в один прекрасный вечер он отправляется пешком с папкой рисунков в галерею «Баг и Ко», которая заинтересовалась одним из произведений, написанных в Арле. Вернувшись домой в тот вечер, Винсент пытается убедить Тео подписать контракт с ними, чтобы иметь возможность продать свои работы. Однако же никакого контракта так и не заключили – более того, брат всеми способами старается сократить пребывание Винсента в Париже и, наконец, подыскивает ему жилье в деревне, подальше от всех. Особенно от торговцев картинами – он хочет сохранить за собой эксклюзивное право продавать работы брата.

Не поймите меня неправильно.

Я вовсе не пытаюсь сказать, что мой отец препятствовал карьере дяди из ревности – такое объяснение было бы слишком банальным. Отношения между ними были гораздо более сложными. Сопоставив некоторые обстоятельства, я предполагаю, что сомнения Тео относительно Винсента были гораздо сильнее, чем преклонение перед его талантом.

Ван Гогу было важно не столько доказать что-то коллекционерам и торговцам, сколько сломить скепсис собственного брата. Он гораздо больше страдал от его сомнений, читая их между строчек писем, нежели от оскорблений, которым подвергался на улицах Арля. Сколько раз Винсент просит проявить чуть больше активности в плане продвижения его полотен – и все безрезультатно.

Самая большая моя мечта – чтобы ты когда-нибудь выставил мои картины в той же витрине [рядом с импрессионистами. – Прим. авт.]. Что поделать, мы нынче все сходим с ума по импрессионистам, и мой долг – продолжить их дело, так чтобы благодаря своим произведениям занять заслуженное место.

Его полотна выставляются в витрине Папаши Танги, в некоторых других магазинах художественных товаров и ни разу – в галереях парижских бульваров. Многие проявляют интерес к картинам Ван Гога, однако в глазах Тео все они – бесперспективные продавцы. При этом мой отец – один из гуру в мире французского авангарда, многие смелые коллекционеры обращаются к нему за советом. Ему ничего не стоило убедить их сделать ставку на творчество брата.

Тео, истинный представитель рода Ван Гогов, просто не может выйти за рамки буржуазных принципов.

Когда Винсент решает жениться на проститутке, он угрожает лишить его содержания. Когда тот страдает от невозможности продать собственные полотна, живя в самом сердце парижской творческой среды, – брат отправляет его на юг, устав от совместного проживания. Когда кто-то из торговцев хочет подписать контракт, Тео предостерегает его о том, что Винсент – человек ненадежный и ветреный.

Он любит брата всем сердцем, но абсолютно не верит в него.

То, что постоянные сомнения напрямую связаны с невозможностью оставить Винсента, подтверждают психологи. Нервные срывы, больница, постоянные просьбы о помощи и прочие проявления тревоги убеждают Тео в том, что брат не справится один. Без него он пропадет.

И он прав: в какой-то определенный момент – после истории с Гогеном – в Винсенте лопнула струна, натянутая уже долгие годы. Между братьями развивается взаимная зависимость, которая приведет обоих к трагическому концу: Винсент покончит с собой, Тео погрузится в глубокую депрессию.

Их отношения, удивительные и яростные, можно описать последней фразой Винсента.

«Что мне еще остается?»

По сути, в конце пути – и моего тоже – дядя осознал глубинный смысл творчества: он создает картины для того, чтобы заполнить пустоту, которую оставили пережитые эмоции в воображаемом мире его близких – в первую очередь его брата. Тео – alter ego Винсента, нить, связывающая его с реальностью. В результате пустота поглотила дядю: он погрузился на дно, утянув за собой и моего отца.

Сразу после смерти Винсента Тео заболел: незначительные проблемы со здоровьем вылились в неизлечимую болезнь, осложненную депрессией, связанной с потерей брата. Он угас за полгода, оставив нас с матерью одних – я тогда едва достиг годовалого возраста.

В действительности Тео и Винсент не оставят нас никогда: те образы и слова, которыми они обменивались, всю жизнь будут рождать внутри нас все новые и новые вопросы.

Список цитируемых произведений

Натюрморт с капустой и деревянными башмаками, декабрь 1881, Эттен

Картон, масло, 34×55 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Дюны, август 1882, Схевенинген

Картон, масло, 36×58,5 см

Частная коллекция, Амстердам

Национальная галерея, сентябрь – октябрь 1882, Гаага

Мел, акварель, перо и чернила, бумага, 37,9×56,6 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Скорбь, октябрь 1882, Гаага

Уголь, бумага, 44×27 см

Галерея современного искусства, Уолсолл

Сеятель (по мотивам Милле), декабрь 1882, Гаага

Карандаш, кисть, тушь, бумага, 61×40 см

Фонд П. и Н. де Боэр, Амстердам

Копающие картофель. Пять фигур, август 1883, Гаага

Холст, масло, 39,5×94,5 см

Частная коллекция, Гамбург

Вересковая пустошь и повозка, сентябрь 1883, Гаага

Акварель, гуашь, бумага, 24,9×35,7 см

Художественный музей Кливленда, Кливленд

Фермерские домики в роще, сентябрь 1883, Гаага

Холст, масло, 28,5×39,5 см

Музей Иоанна Павла II, Варшава

Две женщины на вересковой пустоши, октябрь 1883, Нью-Амстердам

Холст, масло, 27,8×36,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Пейзаж с церковью в сумерках, октябрь 1883, Дренте

Картон, масло, 36×53 см

Частная коллекция

Ткач у открытого окна, июль 1884, Нюэнен

Холст, масло, 67,9×93,4 см

Новая пинакотека, Мюнхен

Крестьяне за посадкой картофеля, август – сентябрь 1884, Нюэнен

Холст, масло, 66×149 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Прихожане, покидающие реформатскую церковь в Нюэнене, октябрь 1884, Нюэнен

Холст, масло, 41,5×32 см

Местонахождение неизвестно

Портрет крестьянки в темном чепце (неоконченный), декабрь 1884, Нюэнен

Холст, масло, 47,5×34,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Едоки картофеля. Этюд, февраль – март 1885, Нюэнен

Холст, масло, 33×44,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Голова крестьянки в белом чепце, март – апрель 1885, Нюэнен

Холст, масло, 42×33,1 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Едоки картофеля, апрель 1885, Нюэнен

Холст, масло, 82×114 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Старая церковная башня в Нюэнене, май 1885, Нюэнен

Холст, масло, 65×80 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Натюрморт с Библией, апрель 1885, Нюэнен

Холст, масло, 65,7×78,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Натюрморт с тремя птичьими гнездами, сентябрь– октябрь 1885, Нюэнен

Холст, масло, 33×42 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Пристань с кораблями в Антверпене, декабрь 1885, Антверпен

Картон, масло, 20,5×27 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Портрет женщины с распущенными волосами, декабрь 1885, Антверпен

Холст, масло, 35,2×24,4 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Череп с горящей сигаретой, январь – февраль 1886, Антверпен

Холст, масло, 32,3×24,8 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Женский торс спиной, весна 1886, Париж

Картон, масло, 40,5×27 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Вид на крыши Парижа, июнь 1886, Париж

Картон, масло, 30,1×40,8 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Пологая дорожка на Монмартре, весна 1886, Париж

Картон, масло, 22,2×16,3 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Ваза с маками, васильками, пионами и хризантемами, лето 1886, Париж

Холст, масло, 99×79 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Мулен де ла Галетт, лето 1886, Париж

Холст, масло, 45,4×37,5 см

Художественная галерея и музей, Глазго

Ваза с красными маками, лето 1886, Париж

Холст, масло, 56×46,5 см

Художественный музей Уодсворт Атенеум, Хартфорд

Пара ботинок, сентябрь – ноябрь 1886, Париж

Холст, масло, 38,1×45,3 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Летнее кафе на Монмартре (Ла Гингетт), октябрь 1886, Париж

Холст, масло, 50×64,5 см

Музей Орсе, Париж

Монмартр – каменоломня и мельницы, июнь – июль 1886, Париж

Холст, масло, 32×41 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Агостина Сегатори в кафе «Тамбурин», февраль – март 1887, Париж

Холст, масло, 55,5×47 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Автопортрет в серой фетровой шляпе, зима 1886–1887, Париж

Картон, масло, 42×34 см

Городской музей, Амстердам

Автопортрет, весна 1887, Париж

Картон, масло, 41×32,5 см

Институт искусств Чикаго, Чикаго

Вид Парижа из комнаты Винсента на рю Лепик, март – апрель 1887, Париж

Холст, масло, 45,9×38,1 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Парочки в парке д’Ардженсон в Аньере, май 1887, Париж

Холст, масло, 75×113 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Ресторан Sirene в Аньере, лето 1887, Париж

Холст, масло, 54×65,5 см

Музей Орсе, Париж

Мост над Сеной в Аньере, лето 1887, Париж

Холст, масло, 54,9×73,3 см

Частная коллекция, США

Автопортрет в соломенной шляпе, лето 1887, Париж

Картон, масло, 35,5×27 см

Детройтский институт искусств, Детройт

Портрет Папаши Танги, осень 1887, Париж

Холст, масло, 92×75 см

Музей Родена, Париж

Японизери: цветение сливы (по мотивам Хиросигэ), октябрь – ноябрь 1887, Париж

Холст, масло, 55,6×46,8 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Японизери: мост под дождем (по мотивам Хиросигэ), октябрь – ноябрь 1887, Париж

Холст, масло 73,3×53,8 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Японизери: куртизанка (по мотивам Кесай Эйзен), октябрь – ноябрь 1887, Париж

Холст, масло, 100,7×60,7 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Итальянка (Агостина Сегатори?), декабрь 1887, Париж

Холст, масло, 81,5×60,5 см

Музей Орсе, Париж

Автопортрет перед мольбертом, декабрь 1887 – февраль 1888, Париж

Холст, масло, 65,1×50 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Пейзаж со снегом, февраль 1888, Арль

Холст, масло, 38,2×46,2 см

Музей Соломона Гуггенхайма, Нью-Йорк

Мясная лавка, вид из окна, февраль 1888, Арль

Картон, масло, 39,7×33,1 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Цветущая ветка миндаля в стакане, март 1888, Арль

Холст, масло, 24,5×19,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Цветущий персик (Воспоминание о Мауве), март 1888, Арль

Холст, масло, 73×59,5 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Фруктовый сад с цветущими абрикосами, март 1888, Арль

Холст, масло, 64,5×80,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Вид Арля с пшеничного поля, июнь 1888, Арль

Холст, масло, 73×54 см

Музей Родена, Париж

Долина Ла-Кро близ Арля и Мон-Мажур на заднем плане, июнь 1888, Арль

Холст, масло, 73,4×91,8 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Сеятель в лучах заходящего солнца, август 1888, Арль

Холст, масло, 64×80,5 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Зуав, июнь 1888, Арль

Холст, масло, 65,8×55,7 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Пшеничное поле со снопами и жнецом, июнь 1888, Арль

Холст, масло, 53×66,5 см

Национальный музей, Стокгольм

Портрет почтальона Жозефа Рулена, август 1888, Арль

Холст, масло, 81,3×65,4 см

Музей изящных искусств, Бостон

Натюрморт: ваза с двенадцатью подсолнухами, август 1888, Арль

Холст, масло, 92×73 см

Новая пинакотека, Мюнхен

Эмиль Бернар

Автопортрет с портретом Гогена, сентябрь 1888, Понт-Авен

Холст, масло, 46×56 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Поль Гоген

Автопортрет «Отверженные», сентябрь 1888, Понт-Авен

Холст, масло, 44,5×50,3 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Автопортрет. Посвящается Полю Гогену, октябрь 1888, Арль

Холст, масло, 61,5×50,3 см

Художественный музей Гарвардского университета, Кембридж

Вход в общественный парк в Арле, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 72,4×90,8 см

Коллекция Филлипса, Вашингтон

Портрет Эжена Боша, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 60,3×45,4 см

Музей Орсе, Париж

Желтый дом, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 72×91,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Терраса ночного кафе на Пляс-де-Форум в Арле, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 81×65,5 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Портрет Милле, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 60×49 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Ночное кафе, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 70×89 см

Художественная галерея Йельского университета, Нью-Хейвен

Звездная ночь над Роной, сентябрь 1888, Арль

Холст, масло, 73×92 см

Музей Орсе, Париж

Комната Винсента в Арле, октябрь 1888, Арль

Холст, масло, 72,4×91,3 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Поль Гоген

Ночное кафе в Арле (мадам Жину), ноябрь 1888, Арль

Холст, масло, 72×92 см

ГМИИ имени А.С. Пушкина, Москва

Арлезианка: мадам Жину с книгами, ноябрь 1888, Арль

Холст, масло, 91,4×73,7 см

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Алискамп, ноябрь 1888, Арль

Холст, масло, 73×91 см

Коллекция Ставроса С. Ниархоса

Красные виноградники в Арле, ноябрь 1888, Арль

Холст, масло, 75×93 см

ГМИИ им. А.С. Пушкина, Москва

Сеятель на закате, ноябрь 1888, Арль

Холст, масло, 73,5×93 см

Коллекция Эмиля Бюрле, Цюрих

Мадам Рулен с младенцем, ноябрь – декабрь 1888, Арль

Холст, масло, 63,5×51 см

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Портрет Камиля Рулена, ноябрь – декабрь 1888, Арль

Холст, масло, 40,5×32,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Портрет Армана Рулена, ноябрь – декабрь 1888, Арль

Холст, масло, 65×54,1 см

Музей Фолькванг, Эссен

Портрет Марселя Рулена, декабрь 1888, Арль

Холст, масло, 35,2×24,6 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Стул Поля Гогена (пустой стул), ноябрь 1888, Арль

Холст, масло, 90,5×72,7 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Танцевальный зал в Арле, декабрь 1888, Арль

Холст, масло, 65×85,5 см

Музей Орсе, Париж

Арена в Арле, декабрь 1888, Арль

Холст, масло, 73×92 см

Эрмитаж, Санкт-Петербург

Ваза с двенадцатью подсолнухами, январь 1889, Арль

Холст, масло, 95×73 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Автопортрет с перевязанным ухом и трубкой, январь 1889, Арль

Холст, масло, 51×45 см

Коллекция Ставроса С. Ниархоса

Портрет доктора Феликса Рея, январь 1889, Арль

Холст, масло, 64×53 см

ГМИИ им. А.С. Пушкина, Москва

Колыбельная (портрет мадам Рулен), январь 1889, Арль

Холст, масло, 92,7×73,7 см

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Автопортрет с перевязанным ухом, январь 1889, Арль

Холст, масло, 60,5×50 см

Институт искусства Курто, Лондон

Палата в больнице в Арле, февраль – март 1889, Арль

Холст, масло, 74×92 см

Коллекция Оскара Рейнхарта, Винтертур

Портрет почтальона Жозефа Рулена, апрель 1889, Арль

Холст, масло, 65×54 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Внутренний двор больницы в Арле, апрель 1889, Арль

Холст, масло, 74×92 см

Коллекция Оскара Рейнхарта, Винтертур

Ирисы, май 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 74,3×94,3 см

Центр Гетти, Лос-Анджелес

Фонтан в саду больницы Сен-Поль, май – июнь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Бумага, черный мел, тростниковое перо, тушь, 49,8×46,3 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Пшеничное поле со жнецом и солнцем, конец июня – начало сентября 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 72×92 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Кипарисы с женскими фигурами, июнь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 92×73 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Звездная ночь, июнь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 73,7×92,1 см

Музей современного искусства, Нью-Йорк

Оливковая роща, июнь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 73×92 см

Музей Креллер-Мюллер, Оттерло

Пшеничное поле со жнецом и восходящим солнцем, сентябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 73,2×92,7 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Автопортрет, сентябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 65×54,2 см

Музей Орсе, Париж

Портрет молодого крестьянина, сентябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 61×50 см

Национальная галерея современного искусства, Рим

Пьета (по мотивам Делакруа), сентябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 73×60,5 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Комната Винсента в Арле, сентябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 57,3×73,5 см

Музей Орсе, Париж

Пшеничные поля за больницей Сен-Поль, сентябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 59,5×72,5 см

Музей Фолькванг, Эссен

Портрет пациента больницы Сен-Поль-де-Мозоль, октябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 32,2×23,3 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Вестибюль больницы Сен-Поль-де-Мозоль, октябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Бумага, мел, гуашь, масло, 61,6×47,1 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Проход в больнице Сен-Поль-де-Мозоль, октябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Бумага, черный мел, гуашь, 65,1×49,1 см

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Сеятель (по мотивам Милле), октябрь – ноябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 80,8×66 см

Коллекция Ставроса С. Ниархоса

Ущелье Перуле, октябрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 32×41 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Сад больницы Сен-Поль, декабрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 72×91 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Огороженное поле на восходе солнца, декабрь 1889, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 71×90,5 см

Частная коллекция

Первые шаги (по мотивам Милле), январь 1890, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 72,4×91,1 см

Музей Метрополитен, Нью-Йорк

Полуденный отдых (по мотивам Милле), январь 1890, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 73×91 см

Музей Орсе, Париж

Цветущие ветки миндаля, февраль 1890, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 73,3×92,4 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Арлезианка (мадам Жину), февраль 1890, Сен-Реми-де-Прованс

Холст, масло, 60×50 см

Национальная галерея современного искусства, Рим

Церковь в Овер-сюр-Уаз, июнь 1890, Овер-сюр-Уаз

Холст, масло, 93×74,5 см

Музей Орсе, Париж

Портрет доктора Гаше с веткой наперстянки, июнь 1890, Овер-сюр-Уаз

Холст, масло, 68,2×57 см

Музей Орсе, Париж

Портрет Аделины Раву, июнь 1890, Овер-сюр-Уаз

Холст, масло, 67×55 см

Частная коллекция, Швейцария

Маргарита Гаше за фортепиано, 26–27 июня 1890, Овер-сюр-Уаз

Холст, масло, 102,5×50 см

Художественный музей, Базель

Пшеничное поле с воронами, июль 1890

Холст, масло, 50,5×103 см

Музей Ван Гога, Амстердам

Благодарности

После книг про Караваджо, Леонардо, Рафаэля и Микеланджело, выпущенных совместно с издательством Sperling & Kupfer, мы решили посвятить очередное исследование относительно современному художнику Винсенту Ван Гогу, который открыл для меня новые горизонты. Шаг довольно смелый как для автора, так и для издательства. После стольких лет совместной работы я благодарю Sperling & Kupfer за оказанное мне доверие, за эффективное сотрудничество, за то, что они с таким вниманием читают, критикуют и публикуют мои слова.

Элизабетта Албьери, Арианна Комотти и Марияроза Милези заботятся о моем тексте, проявляя огромное терпение и профессионализм.

Валентина Кастеллани уже настолько хорошо знает меня, что виртуозно оттачивает шероховатости моего стиля без ущерба для первоначального замысла.

Спасибо!

Книги, публикуемые мной в издательстве Sperling & Kupfer, успешно продвигает замечательная команда: Паола Кавиджоли, понимающая, насколько важна для меня идея популяризации культуры; Мария Элиза Форесто, мудрый и чуткий промоутер; Алессандра Фриджерио, умеющая устраивать бесподобные презентации; Маргерита Крепакс, чудесный начальник пресс-службы.

Спасибо!

И наконец, что бы я делал без Кьяры Меллони и Ирене Пепичелло из агентства Sosia & Pistoia? Скорее всего, пал бы жертвой нервного срыва, как Ван Гог.

Спасибо!

Примечания

1

Укиё-э – направление в изобразительном искусстве Японии, получившее развитие с периода Эдо. Слово «укиё», дословно переводящееся как «плывущий мир», является омофоном к буддистскому термину «мир скорби», но записывается другими иероглифами. Стиль укиё-э относится к ксилографии, печатной графике на дереве или оттиске на бумаге. Создателем укиё-э считается живописец и график Хисикава Моронобу. – Прим. ред.

2

Японская живопись завоевала европейский авангард в 1860 году, а к концу десятилетия предметы восточной культуры стали обычным явлением. Многие художники вдохновлялись японским искусством, и каждый по-своему использовал характерные приемы. Появился даже специальный термин – «японизм», а для более поверхностного понимания было введено еще и слово «японизери». – Прим. ред.

3

Президент США Дональд Трамп после инаугурации в 2018 г. попросил у руководства нью-йоркского Музея Гуггенхайма одолжить ему «Пейзаж со снегом» Ван Гога во временное пользование для украшения Белого дома. Директор музея Нэнси Спектор ответила отказом, предложив в качестве альтернативы работу Маурицио Каттелана «Америка» – унитаз из золота 750-й пробы.

4

Известно, что во время одного из приступов Винсент пытался умываться углем, после чего его поместили в изолятор больницы. – Прим. ред.

5

Леонардо Фибоначчи – математик из Пизы, живший в XII веке. Выделил в развитии природных элементов числовую последовательность, согласно которой каждое число равно сумме двух предыдущих: 1–1–2–3–5–8–13… Ее легко проследить в распределении лепестков розы в бутоне, в форме брокколи и в соотношении острых краев кленового листа. – Прим. перев.

6

Буколики, или буколическая поэзия – пастушья поэзия, возникшая из сицилийско-греческих пастушьих песен. Находится посередине между эпосом и драмой и посвящена поэтическому изображению пастушеского образа жизни. – Прим. ред.

7

Ониризм – психическое расстройство, подострый делирий с галлюцинозом и спутанностью сознания, напоминающий сновидное помрачение сознания. – Прим. ред.

Content

Костантино д’Орацио
Таинственный Ван Гог. Искусство, безумие и гениальность голландского художника

Введение. Ван Гог глазами Ван Гога

Основные действующие лица порядке их появления в жизни Ван Гога

Основные места и события

Основные источники

Проклятие имени Винсент

Этап первый. Боринаж. Творческое становление

Первые рисунки

Несостоявшаяся встреча

Мятежное начало

Снова дома

Этап второй. Гаага. Сердце и кисть

Гаагская идиллия

Свой среди рабочих

Любовная одержимость

Один против всех

Встреча с Тео

Этап третий. Нюэнен. Внутри картины

Очутиться внутри картины

Новоиспеченный мастер

Первые конфликты

Этап четвертый. Антверпен. Первый шедевр

Цвет земли

Новое потрясение

Погрузиться в хаос

Этап пятый. Париж, дорогой мой Париж!

Свой среди художников

Вместо отца

Провальная стратегия

В зеркале

Кризис и бегство

Этап шестой. Арль. Японская мечта

Очарование природы

Ослепительные цвета

Южная мастерская

В окружении моделей

Странная ролевая игра

Кризис

Все против одного

Рисовать, рисовать и еще раз рисовать

Этап седьмой. Сен-Реми-де-Прованс. Внешнее спокойствие

В психиатрической лечебнице

Просветление в безумии

Волна света

Этап восьмой. Овер-сюр-Уаз. Что мне еще остается?

Париж уже не тот

Ненадежный доктор

В поисках равновесия

Откровения

Обида

Этап последний. Разгадка

Несостоявшиеся сделки

Список цитируемых произведений

Благодарности

Примечания