Маляр Евгений Анатольевич

Гибель «Венеции». Детективная повесть начала XX века [litres самиздат]

В оформлении обложки использована историческая фотография (открытка) города Вольска с сайта https://www.liveinternet.ru/users/4991716/post238044325/. Автор неизвестен. Город Вольск – прототип Волгска, фигурирующего в повестях.

Список действующих, а иногда и бездействующих лиц:

Ордынцев Николай Арефьевич – титулярный советник, молодой человек в чинах небольших, но подающий надежды.

Тетя Груня – его квартирная хозяйка;

Филиппов Петр Константинович – приказчик;

Филипповы Константин Иванович и Пелагея Петровна – его родители;

Сидор Матвеев – другой приказчик;

Паша Милевский – цыган, исполнитель романсов, – так он представлялся, а как его звали на самом деле, узнать уже не представляется возможным;

Николай Матвеевич Жуков – городской голова;

Дионисий Иванович Ждан-Пушкин, коллежский советник – полицмейстер, начальник Ордынцева;

Тимофей Яковлевич – брандмейстер;

Триандафилов Аркадий Иванович – купец второй гильдии, хозяин крупного торгового дела;

Анастасия – его дочь, очень красива;

Роза Штрамбуль – роковая дама, или, по крайней мере, таковой выглядит, учительница женской гимназии;

Володька Быков – веселый выпивоха лет за тридцать, с хорошей памятью;

Прочие жители уездного города Волгска по состоянию на 1903 год.

I

30 мая 1903 года. Пропавший приказчик

Титулярный советник Ордынцев сидел, упираясь локтем в зеленое сукно канцелярского стола. Кабинет его располагался на первом этаже полицейского управления, и сладкий запах яблонь будоражил, навевая вольнодумство. Хотелось сбежать со службы, помчаться на берег, скинуть опостылевший вицмундир, размашистым бегом рассечь воду, плюхнуться пузом в Волгу, и в туче брызг почувствовать себя мальчишкой лет десяти – двенадцати.

Так нет же, сиди, ломай голову, что там случилось с этим самым приказчиком, Филипповым, «Петром Константиновым сыном, 1877 года рождения, уроженцем города Волгска Саратовской губернии, русским, православного вероисповедания».

История случилась, в самом деле, в духе американского литератора Эдгара По, загадочная и непонятная. Был приказчик, – и нет приказчика. Вечером, в среду, покинул лавку «Колониальные товары» купца второй гильдии Триандофилова, что на Маховой улице, и, по показаниям продавцов, свернул вправо. И все.

Если бы влево – можно было бы подумать, что упал в реку. А вправо – ряд торговых лавок с террасами, из-за которых Маховая напоминает какую-то североамериканскую улицу, «стрит» в провинциальном городке, вроде той, что изображена в журнале «Нива». Деться там некуда.

Так вот, не пришел он домой, родители прождали до утра, и пришли в полицейский участок, а оттуда рапорт направили ему, Ордынцеву, для проведения следственных действий. А какие могут быть действия? Опросил всех, кто мог что-либо знать, – кто-то видал Петьку из окна, с кем-то он поздоровался, а потом следы терялись…

А доложить надо, что да как, а то влетит от начальства под первое число. В Волгске, уездном городе, давно ничего загадочного и непонятного не происходило, служба титулярного советника текла лениво и беспечно, и – вот тебе, бабушка, Юрьев день!

Сам городок был интересным, последнее десятилетие переживал стремительное развитие, связанное со строительным бумом, охватившим империю: дымили трубами круглые сутки два больших цементных завода: бывшего немецкого колониста, а нынче Саратовского купца Д.Б.Зейферта и «СПб. Глухоозерского акционерного товарищества по производству портланд-цемента», шумели мельницы, прокладывались новые ветки железной дороги, пристани и дебаркадеры день и ночь отгружали товары, садили-высаживали пассажиров, сновали пароходы, плеща колесами. Бывший австрийский подданный Вормс открыл пивоваренный завод. Работники из других губерний охотно переезжали в этот благодатный край, где рыбы водилось столько, что если она была менее аршина, то ею, вяленой, топили печки. Людей новых было много, но все они, как на подбор, были законопослушными. Тем удивительнее было все необычное.

Просидев до конца дня с этими грустными размышлениями над чистым листом бумаги, и так и не придумав, что на нем написать, Ордынцев аккуратно убрал свой стол, запер ящики на ключик, и покинул управу. Пройдя по Маховой, он еще раз осмотрел окрестности «Колониальных товаров», прошел предполагаемым маршрутом Филиппова до того места, где его видели последний раз, до центральной площади, застроенной знаменитым итальянским архитектором по заказу мецената, купца Злобина, полюбовался колоннадой Гостиного двора, достаточно величественной, хоть и не такой как в Санкт-Петербурге (оно и понятно – все в пропорции), и направился к своей квартире.

Гулять ему уже не хотелось, он прошел по Московской, лелея призрачную надежду, что встретится ему этот загулявший где-то Петька Филиппов, и все решится само собой.

Как и следовало ожидать, надежды оказались тщетными, домой титулярный советник пришел в скверном настроении, наспех поужинал тем, что предложила квартирная хозяйка тетя Груня, а именно – отварной телятиной, хлебом и помидорами, прилег на кушетку почитать «Губернские ведомости», да так и заснул тяжелым сном еще засветло. Как показали дальнейшие события, поступил он правильно, выспаться заранее ему было просто необходимо, хотя об этом Ордынцев еще не знал.

II

31 мая 1903 года. Пожар

Ровно в два пополуночи раздался громовой стук в дверь его комнаты, и зычный бас городового Бурцева возвестил:

– Венеция горит, господин титулярный советник!

Тут надо уточнить: горел не итальянский город Венеция, который, как всем известно из упомянутого уже журнала «Нива», стоит на воде, и тушить его было бы, очевидно, нехитрым делом, а монополька «Венеция», что на Рыночной улице, за базаром. Венецианского в том кабаке только и было, что два белых лебедя, нарисованных на вывеске, да и то весьма сомнительно, что птицы эти обретались в Италии – мало ли где еще они водятся.

А так – бревенчатый сруб, окна маленькие, вечно накурено – дым коромыслом, а знаменито заведение музыкой, тоже не итальянской. Каждый день играл и пел в нем цыган Паша Милевский, так он представлялся гостям. Игра его на гитаре была виртуозной, а пение отличалось душевностью.

Исполнялись цыганские и русские народные песни. Не было вечера, чтобы подгулявшие посетители не просили его несколько раз спеть «Ту балвал», «Сено ворошил», «Ах, зачем эта ночь» или «Сухой бы корочкой питалась…». Детишки толпились на деревянном тротуаре, а прохожие замедляли шаг, заслышав зычный Пашин баритон.

Милевский отбился от проходившего табора лет пять назад, пришел к хозяину «Венеции» татарину Бамуту и предложил свои услуги музыканта. Кабатчик денег ему не платил, только кормил. Паша жил тем, что давали ему посетители, впрочем, ему хватало, а монопольщик быстро смекнул, какая удача ему привалила: на цыгана ходили, как на концерт, и пили, расчувствовавшись, немерено. Пашу даже хотели переманить конкуренты, но тот был верен человеку, давшему ему кров и пищу в тяжкую годину.

Быстро натянув на себя мундир, Коля Ордынцев (мы уж так его будем величать – он еще молодой человек, двадцать три года, а Николаем Арефьевичем предоставим его звать начальству и просителям), стремглав помчался вслед за городовым в сторону рынка, где стоял уже сильный запах горелого добра.

– Здравия желаю, Тимофей Яковлевич! Ну что тут? – спросил он, запыхавшись от бега, у пожилого брандмейстера, руководящего тушением пожара.

– Да что… Не пустили мы огонь дальше, а здесь все погорело. Смотрите-ка Николай, тут по вашей части. Очаг пожара – снаружи. Это точно, вот, с того угла началось, а может, с другого. Выйти никто не смог, так и нашли всех у дверей, ломились, ан не вышло. Окна чай, узкие, а дверь, очевидно, задраили снаружи, пес его знает как, да только ясно мне, – злодейство это. Сгоревших – семь человек, там и Паша, и Бамут, и еще люди, да их и узнать-то непросто. Вот неладное дело какое!

Пока Ордынцев протоколировал происшествие, подъехало начальство, полицейское и городское. Небрежно козырнув, полицмейстер, коллежский советник Дионисий Иванович Ждан-Пушкин мрачно осмотрел тлеющие угли.

Городской голова Николай Матвеевич Жуков не менее угрюмо посматривал на Иванова. Думал он думы горькие, что вот мол, давно в Саратове хотят от него избавиться, а тут уже второе нехорошее происшествие за четыре дня, и теперь уж спросят – а куда ты смотришь, а, городской ты голова? И никому нет дела, что не может городничий всегда и везде все видеть, где какой кабак загорится, а где приказчик загуляет. Им только оказию дай – и полетит головушка буйная в бурьяны пыльные придорожные. Должность-то выборная, конечно, но так уж повелось, что дружить с губернатором нужно, необходимо просто, иначе не усидишь долго. А не хочется в отставку, ой, не хочется!

Подозвав пальчиком к себе поближе Ждан-Пушкина, он мрачно зашипел на ухо ему нечто такое, отчего лицо последнего приобрело еще большую озабоченность. Вроде и не подчиняется полицмейстер городскому голове, а тоже ладить надо… Поманил тот мизинчиком к себе Ордынцева, и тоже стал ему нашептывать. Каким-то внутренним чутьем Ждан-Пушкин понял, что другим, не таким, как городничий с ним, тоном надлежит разговаривать ему с подчиненным.

– Ты, голубчик, Коленька, не подведи уж, меня, старого. Давай, утречком сядем, потолкуем, что тут делать. Два у нас казуса вышло, так давай-ка хоть один разгребем с тобой, ты ученый, прогрессивный, в столицах бывал, не то, что мы тут, в медвежьем краю.

– Так точно, господин коллежский советник! А ложиться спать я уже не буду, – Коля ткнул пальцем в сторону Волги, где уже занимался бледно-розовый рассвет.

– Вот и молодца! А я все-таки пойду, по-стариковски подремлю часик-другой. Ты давай, пока один покумекай! А я приду, и вместе еще подумаем.

– Есть, господин коллежский советник! – браво ответил Ордынцев, еще не ведая, удастся ли ему утешить старика своими логическими построениями. Конечно, хотелось бы. Если полетят головы, то и ему несдобровать, хотя, по правде, ему терять особенно нечего, не то, что господам Жукову и Ждан-Пушкину.

То, что произошло утром, картину запутало еще более. Приехали из Рыбного двое мужиков, и привезли утопленника, прибившегося к берегу. На ноге – обрывок веревки, остатки одежды довольно безликие.

Рыбнинские требовали компенсации своих издержек на перевоз тела, подробно и со смаком описывая, какие неудобства испытали, проделав путь с таким ужасным грузом, впрочем, вопрос решили довольно быстро, и рыбаки удалились, чтобы частично пропить полученные деньги.

Пропавшим числился только Филиппов – послали за его родителями. То, что произошло далее, было настолько кошмарным, что сознание Ордынцева просто отказывалось воспринимать события: на него нашло какое-то отупение, видимо, как защитная реакция психики.

Старики рыдали взахлеб, узнав в утопленнике сына, и ничто не могло ни утешить, ни хотя бы умерить их скорбь. Сам Коля не испытал еще по младости лет больших горестей, но его глубоко тронули переживания пожилых родителей, потерявших свою опору в старости, и вообще весь смысл своих жизней. Не в силах более слышать их плача, он вышел из помещения морга.

Ему еще предстояла неприятная обязанность объяснять Филипповым необходимость медицинского вскрытия тела их сына. Однако на удивление старики согласились сразу, и более того, сказали, что сына, скорее всего, убили, и они желают, чтобы злодей непременно понес наказание.

Может, хоть эта мысль поддержит их, подумал Николай, и, пользуясь моментом, как бы между прочим, спросил Константина Ивановича, не подозревает ли он кого-то конкретно. Отец покойного стушевался вначале, а затем, с какой-то безнадежной решимостью произнес: «Его рук это дело, злодея. Триандофилов, паук, сыночка нашего сгубил!»

От дальнейших комментариев, однако, воздержался, и вообще говорить перестал, вновь предавшись своему горю.

Из морга городской больницы, выстроенной, кстати, тем же Злобиным, титулярный советник отправился в управление, и, к своему удивлению, застал там самого полицмейстера. Вытянувшись в струнку, он доложил:

– Господин коллежский советник! Статский советник Ордынцев прибыл из городского морга, где производил опознание трупа!

– Коленька, давай без церемоний, называй меня просто Дионисием Ивановичем, мы сейчас с тобою будем о серьезных делах говорить. Так что, давай-ка простыми словами и поподробнее, что видел, что слышал, что говорят и прочее…

– Госпо… простите, Дионисий Иванович, даже не знаю, с чего начать. Утопленник – искомый нами приказчик Филиппов. Так что не исчез он, и не испарился. На первый вопрос мы ответ с Вами получили, но вот как он в Волге оказался? Ну да ладно, мы отложим это дело на потом.

– Ты давай, по науке, чему там вас в университетах учат, покажи, как ты соображать умеешь. А уж я в долгу не останусь, верь Коля мне, я человек слова.

– Так вот, Дионисий Иванович, о «Венеции». Установили следующее: смертоубийство содеяно умышленно, погибли семь человек, среди них:

– Бамут, хозяин питейного заведения, татарин;

– Паша Милевский, цыган;

– Кипрей, грузчик с пристани, в городе недавно, и о нем известно мало;

– Сидор Матвеев, приказчик;

– Джамал, молодой помощник хозяина и его соплеменник;

– Проня, пожилая кухарка;

– Федор Солдатов, рабочий с завода Зейферта.

Личности установлены по списку людей, не явившихся домой в течение суток с высокой степенью достоверности. Согласитесь со мной, Дионисий Иванович, что для того, чтобы так зверски умертвить стольких людей, требуется весомая причина. Кто-то очень осерчал на кого-то из погибших, а может, и не на одного. Вот и рассмотрим весь список.

Итак, кто мог быть зол на Бамута? Разве что кто-то из обиженных им пьяниц – он порой отказывался наливать им вино в долг.

Однако, люди это крайне ничтожные, на такое злодейство вряд ли способные. И все же, исключать такую возможность полностью я бы не стал.

Теперь Паша, цыган. Никто в городе вроде бы не желал ему худого, врагов он не имел, приятелей же, напротив, было множество. Однако следует, мне кажется, учитывать возможные последствия несколько излишнего внимания к нему со стороны некоторых экзальтированных поклонниц. Не месть ли это обманутого супруга? Такая версия имеет право на существование. И еще, не цыгане ли убили своего бывшего собрата за отказ от кочевой жизни? Недавно здесь опять проходил табор…

– Да, Коленька, нравится мне Ваша хватка. И эта вот версия, с цыганами, она могла бы устроить всех, и виновные наказаны бы были, и вообще…

– Я, Андрей Моисеевич, осмелюсь Вам смиренно напомнить, что это – только версия. Пока нет никаких признаков, что к делу причастны цыгане.

– Да, да, Коля, продолжай, ты рассуждаешь здраво, а меня, старика не слушай. Давай, давай.

– Извините, я продолжаю. Про Сидора Матвеева я пока сведений не собрал, у меня не хватило на это времени, но я…

– Ничего, ничего Коля, я понимаю, ты же не вездесущ.

– Зато, что касается трех последних фигурантов – то я установил точно – публика крайне безобидная.

Кипрей, по словам других грузчиков, в «Венеции» был впервые, забрел туда видимо случайно, а человеком был беззлобным, мухи не обидит.

Джамал вообще по-русски почти не говорил и в город не выходил, кухарка страдала слабоумием, Федор же был тихим пьяницей, и, кроме водки интересовался лишь цыганскими душещипательными романсами, зачем и ходил в злополучный кабак.

Теперь о планах: нынче я хотел бы узнать, где работал приказчиком Матвеев, а также установить, кто еще был в «Венеции» и успел уйти до пожара. Если мои усилия увенчаются успехом, то означенные лица будут мною допрошены на предмет установления возможных конфликтных ситуаций, а также определения того, не является ли кто их них поджигателем.

– Ну, Коленька, ты меня не разочаровал. Умница, светлая голова! Запиши-ка все это в рапорте на мое имя, особенно про цыганскую версию. Уж я тебе продвижение-то выхлопочу! Уж я… – с этими словами полицмейстер вышел из-за стола, пожал Ордынцеву руку, и, видимо довольный, удалился, а Николай сел писать рапорт.

От этого почтенного занятия отвлек его мальчишка – посыльный, притащивший пакет из анатомички. В медицинском заключении о смерти Филиппова содержались сведения, озадачившие титулярного советника.

В воду приказчик попал уже мертвым: в легких вода не обнаружена. Но еще более странным было то, что никаких прижизненных ранений покойный не получил. То есть вообще никаких, не то, что могущих повлечь смерть. Опять же, все органы – в порядке, ни тебе разложения печени, или там сердечных хворей. И ядов никаких не выявлено. Здоров как бык, только мертвый. Отчего он умер? Если его убили, то как?

В бесплодных раздумьях над этими вопросами прошел весь оставшийся день. Что ж, утро вечера мудренее, подумал Коля, и пошел домой. Только засыпая, вспомнил, что ничего не ел с прошлого вечера, но вставать не было уж сил.

III

2 мая 1903 года. Купец Триандафилов

Утром, придя на службу, Николай опять был удивлен. На этот раз ждал его еще один человек, который при других обстоятельствах даже не удостоил его бы и кивка головой, а теперь – нате вам, явился, – купец Триандафилов Аркадий Иванович, собственной персоной, при этом чем-то очень озабоченный. По версии отца погибшего (убитого?) Филиппова – злодей. Однако никакими доказательствами это предположение не подкреплено.

– Здравствуйте, Николай Арефьевич – зычно и приветливо произнес гость, крепкий, жилистый мужчина лет пятидесяти, с бородой, одетый по купеческому обыкновению в тройку хорошего сукна, при золотых часах на массивной золотой же цепочке.

– Здравствуйте, Аркадий Иванович, – почтительно ответил титулярный советник, поклонившись, – Чему обязан высокой чести видеть Вас?

– А беда у меня! – было видно, что купец воспринял слова о высокой чести, как должное, – оба приказчика из «Колониальных товаров» сгинули. Одного давеча в Рыбном сыскали, а другой нынче на службу не явился. Вот, думаю, не сгорел ли он в «Венеции»? Весь город гудит об этом пожаре.

– А как фамилия этого второго? – с надеждой в голосе спросил Николай.

– А Матвеев, Сидором звать. Так, конечно, стервец, да товар знает хорошо. Он в лавке после покойного Петьки второй человек. Вот Петенька, царствие ему небесное, тот правильный парнишка был, и знающий, и, главное, честный. А Сидор-то под его присмотром, да со своей памятью… Вот так в паре они у меня и управлялись, ежели кто хворал, то подменяли друг дружку, но это редко. Здоровые они, как кони.

– Увы, господин Триандафилов, теперь о них обоих можно лишь в прошедшем времени говорить, – Николай перекрестился, купец тоже.

– Да-а. Это ты меня расстроил. Ну что ж, пойду сам чаями-кофеями торговать на Маховую. Пока теперь найдешь кого толкового, да обучишь, да натаскаешь… Ну, бывай здоров, советник – советчик… – было ясно, что купчина утратил интерес к произошедшим трагическим событиям сразу, и, по всей видимости, навсегда.

Купец Триандафилов происходил из бедной семьи и начинал свой путь простым лодочником. Молодец он был крепкий, к тому же смекалистый и малопьющий. Зарабатывал неплохо, но так бы и возил грузы и людей с правого берега Волги на левый и обратно до старости, если бы не случай.

А было так: вечером, идя под парусом, увидал Аркашка, как мужики на дебаркадере крепко кого-то лупасят. Били не на шутку, с хеканьем, звуки доносились по воде аршин за сто, а потом с размаху бросили этого бедолагу через борт в Волгу. Тот поплыл, неловко загребая, – было видно, что тяжко ему, голова плохо варит: избит сильно.

А мужики с дебаркадера за баграми сгоняли, и неспешно побрели вдоль воды, поглядывая, куда он направится, так что к правому берегу путь был заказан, а до левого – более версты, время осеннее, не дотянет.

Однако все равно поплыл, деваться, чай, некуда. Аршин через двести Аркашка его подобрал, отвез в свою неказистую избу на отшибе, где проживал с маманей престарелой. Очухали его они маленько.

Так познакомился лодочник с Яшкой – картежником. Тот в благодарность и выучил Аркадия некоторым своим фокусам. Карты в его руках так и летали друг за дружкой, вот она дама – а вот уже король.

Всех премудростей, лодочник, ясное дело, не постиг, тут много лет надо, только в остроге и есть столько времени на науку такую, но учеником он был прилежным и способным, в искусство крапа вник основательно.

Полгода примерно, до весны, прожил Яшка у них на всем готовом, а потом исчез не прощаясь, прихватив, однако, два четвертных радужных билета, что маманя на похороны свои берегла. Ну да ладно, наука того стоила, хотя мать до самой смерти, уже в большом купеческом доме, корила сына за излишнюю доверчивость.

Гадить, а именно так Аркадий для себя обзывал это занятие, у себя в родном городке лодочник, теперь уж бывший, не стал. Поехал в губернский город Саратов, применил навыки в гостинице «Империал», да так успешно, что сразу разбогател более чем на тысячу.

Пошуровал немного, шальные деньги ударили в голову, пропил и проелдал с мамзельками рублей триста, и отчалил в Нижний, потом в Пензу, после в Саранск… Ну, да гастроль была длинная…

Несколько раз бывал, как говорят шулера, «на грани фола», но ничего, провинциальная внешность и волжский простоватый говорок располагали и усыпляли бдительность. В Астрахани еле ноги унес от «коллег», которые чуть не поставили его на нож, но Матушка-владычица сохранила его грешную жизнь. И понял Аркадий, что все, хватит.

Вырученных денег собралось довольно для обзаведения своим делом – первой лавкой колониальных товаров. Такую Аркадий видел в Саратове, там были кофеи-чаи – индийские, цейлонские и китайские, перец, корица, кардамон, сахары всевозможные, белые и коричневые, сласти восточные и прочее – очень ему понравилось. Вот с этой самой первой лавки и пошло его процветание.

Женился, остепенился, родили они с супружницей дочку Настю, построили красивый большой дом с электричеством, водопроводом и заграничным нужником, в общем, зажили.

Жену, правда, вскоре Триандафилов схоронил, после родов она хворала, а через два года преставилась. Жениться более он не стал, жил бобылем, отдавая весь час торговому делу. С работниками Аркадий Иванович был крут, но, по его собственному мнению, вполне справедлив. Бил только за дело, а платил хорошо, больше, чем другие хозяева за такую же работу.

– Извините покорнейше, Аркадий Иванович, не соблаговолите ли ответить мне на вопросик-другой по сути ведомого мною следствия? – нашелся спросить Ордынцев.

– А чего, валяй. Мне не жалко, – махнул купец рукой.

– Не знаете ли Вы, с кем в компании мог пойти в «Венецию» Ваш работник Матвеев?

– А пес его знает. У него друзьяков есть несколько, а так, кто ему нальет, тот уже и друг. А сам наливать Сидор не спешил, нет… Экономил. Вот и наэкономился. А вот позавчера я его видал в этаком кураже, даже удивился. Сдается мне, что с Володькой Быковым они вместе из лавки выходили, а может я и обшибаюсь.

– Спаси Бог Вас, Аркадий Иванович, Вы мне крепко помогли.

– Да че уж там… Давай, бывай, если чего надо, то не стесняйся, заходи прямо в дом, доложишь человеку, что мол чиновник из полиции, пропустят – я упрежу.

IV

3 мая. Похороны и поминки

На следующий день были назначены похороны несчастных. В городке, где все друг дружку знали, настроение было траурным. Народу собралось много: соседи, сослуживцы, друзья-приятели и просто зеваки.

Николай тоже пошел, «из оперативного интересу», как объяснил он начальству, да и просто из любопытства. Бамута и Джамала похоронили два дня назад по магометанскому обычаю татары, остальных поделили так: Кипрея и Проню – за городской кошт на участке для неимущих, Солдатова – за счет купца Зейферта, на заводе которого он трудился, а расходы на погребение обоих приказчиков и цыгана Паши взял на себя купец второй гильдии Триандафилов, о чем было пропечатано объявление в «Волгском листке». Филипповы, однако, от помощи отказались, что чуть не привело к скандалу, дело с трудом удалось замять.

Процессия торжественно и медленно прошла по притихшим солнечным улицам, кони в султанах глухо топали по брусчатке, было очень тихо. Гора, нависшая над городом, всей своей вечною огромностью как бы говорила – все пройдет, и счастье, и горе, а я так и буду возвышаться над берегом Волги, и другие люди, иные поколения будут смотреть на меня и думать о том же, о чем вы сейчас.

На старом кладбище, где ветви смыкались над дорогой наподобие свода, процессию приветствовал юродивый Прошка, живущий весь год в своей хибарке на погосте. Многие люди протянули ему булки, конфеты и калачики, взятые специально для него, и Прошка благодарил их своей беззубой и бессмысленной улыбкой. Посетители кладбища верили, что, угощая его, приближаются к блаженству грядущего века.

Настоятель Крестовоздвиженской церкви протоиерей отец Стефан Каверзнев, известный своим праведным поведением, отслужил молебен, и при словах «и прости грехи вольныя и невольныя…» у многих на глаза навернулись слезы.

Обратила в очередной раз внимание на себя учительница женской гимназии Роза Штрамбуль, – когда все бросали горсти земли, она швырнула в разверстую пасть могилы Паши Милевского красную розу.

После похорон Филипповы, опять же, пригласили гостей на свои, отдельные поминки, не желая, очевидно, причащаться к оплаченному Триандафиловым богатому поминальному обеду со стерляжьей ухой и печеным бараном, так что публика разделилась: самые преданные и добрые приятели Петьки пошли к ним на небогатое угощение, большинство же – в ресторан «Парадиз».

Николай пришел в некоторое замешательство: куда же ему идти? Но, рассудив здраво, пришел к поистине Соломонову решению: он побывает и тут, и там – служебное положение дает ему такое право.

У Филипповых он сразу увидел Володьку Быкова. Голодный блеск карих глаз выдавал его похмельное состояние. К тому же, он был голоден и в самом буквальном смысле. Первые три рюмки выпили молча, Николай с расспросами не лез, и только когда заговорили, оживленно перебивая друг друга, как это водится на поминках, он, не спеша, подошел к объекту своего интереса.

– Послушайте, Владимир, не знаю, как по-батюшке…

– Лукич я. Да ладно, называйте меня просто Вовой. Из полиции что-ль?

– Некоторым образом…

– Ну, спрашивайте-с. Я готов-с.

– Вспомните, пожалуйста, что вы видели, или слышали в «Венеции» тем несчастливым вечером.

– Все видел! Все слышал! Но ничего не помню. Крепко был выпимши-с. Отшибло память мне начисто-с! Как пришел – помню, как пили – помню, а как домой добрался – хоть убейте-с! А ведь мог уснуть за столом, или под оным, скажем. Верно говорят – пьяного Бог бережет-с!

Быков щедро сдабривал речь словоерсом, Коле это мешало, но он терпел.

– А может, вспомните когда? – с надеждой в голосе спросил Ордынцев.

– А может и вспомню, но сумлеваюсь очинно. Но, ежели чего-с, то сразу и всенепременно-с!

Оценив вероятность такого события, как весьма низкую, Ордынцев тепло попрощался с убитыми горем родителями Пети, и направился в «Парадиз», ресторан, принадлежащий купцу Триандафилову. Добрался он туда через час примерно, и застал поминки в той стадии, когда, выпив первые рюмок пять-шесть натощак, гости испытывают некую эйфористическую смесь эмоций: с одной стороны, жалко покойных, а с другой – хорошо, что еще не за наших душ упокоение пьют.

Все вспоминают трогательные и смешные эпизоды своего общения с ушедшими навеки, при этом ненавязчиво подчеркивая свою особую близость с ними. Одна Штрамбуль, как всегда, вела себя нетипично, но это уж у нее манера такая, всегда быть не как все. Она курила папиросу с длинным мундштуком и молчала.

В городе Штрамбуль появилась года четыре назад с выражением лица, как бы говорящим: «как же здесь все провинциально и скучно, но я встряхну этот городок!» Сразу же устроилась на службу в женскую гимназию учительницей французского языка.

Родом она была откуда-то то ли из Херсонской губернии, то ли из Одессы, уж туману Роза напустить умела. Гимназистки обожали новую учительницу за дух эмансипации, который витал вокруг нее невидимым эфиром. От нее так и веяло чем-то новым, современным, прогрессивным.

Какими-то намеками Роза дала понять окружающим, что здесь она не просто так, что имеет какое-то отношение к социал-демократическому подпольному движению, при этом напрямую никому ничего не говоря. Черта оседлости не касалась ее, принявшую православие, хотя Роза всегда подчеркивала свой атеизм и непримиримое отвращение ко всяким клерикалам, ясно давая понять, что это была лишь юридическая хитрость.

Одевалась она обычно в черное длинное платье и широкополую шляпу с вуалькой, вела себя крайне раскованно, не стесняясь опрокидывала рюмку-другую водки в компании, а примерно разок в неделю ходила в «Венецию», как она говорила – «на Пашу». Очень любила романс «Две розы», а цыган это знал, пел для нее специально, однажды она даже, расчувствовавшись, при всех, обняла его и поцеловала в щеку.

Красавицей Роза не была, но, как метко выразился один заезжий коммивояжер фирмы «Зингер», «что-то французистое» было в ней. Грустные восточные глаза, какой-то древнегреческий профиль, вечная загадочная улыбка одними уголками рта, маленькая родинка над верхней губой, даже несколько излишняя худоба и угловатость – все это шло ей чрезвычайно и составляло вместе с мрачноватым нарядом единый ансамбль в стиле «модерн».

Главной же причиной ее привлекательности была, несомненно, абсолютная непохожесть на здешних красавиц, коих, кстати, было немало. Многие мужчины заглядывались на нее, но подойти не решались: все те качества, что привлекали в ней, также и отпугивали.

Поговаривали, что инженер Павлов с Меркульевской мельницы дошел до той черты в своем восхищении Розой, что уже не придавал значения ни репутации, ни стилю поведения своей пассии. Однако ответного чувства его разнообразные безумства не вызвали – судя по всему, он казался Розе скучным и заурядным. Инженер сидел за столом неподалёку с очень унылым видом, который, впрочем, вполне соответствовал поводу застолья.

Николай подсел к Розе и представился.

– Ах, так Вы из полиции? – с некоторой брезгливостью в голосе спросила Штрамбуль.

– Да из полиции. Сатрап! – довершил свое представление Коля, знакомый еще с университетской скамьи с «прогрессивными идеями».

– И чего же Вам угодно? – стряхнув пепел с папиросы длинным красивым ногтем, и выдохнув дым тонкой струйкой, томно поинтересовалась Роза.

– А совсем немногого, я хотел поинтересоваться, что Вам известно о последних часах существования питейного заведения «Венеция».

– О последних часах – ничего. А так, бывала я там, и водку пила, и икрой закусывала, и романсы Пашины слушала. А что, нельзя?

Николай оставил при себе соображения о таком времяпровождении учительницы гимназии, в конце концов, двадцатый век на дворе, прогресс, свобода, равенство и все такое… Выпитые у Филипповых две рюмки слегка шумели в голове и требовали подкрепления извне.

– А давайте-ка выпьем водки! – решил применить нестандартный метод дознания Ордынцев.

– А давайте! – согласилась Штрамбуль.

Выпили не чокаясь.

– Значит в злополучный день, позавчера, Вы в «Венеции» не были?

– Нет, не была. Что-нибудь еще? – поинтересовалась Роза со скукой в голосе.

– Нет, не смею Вас более беспокоить и отвлекать от скорбных мыслей. Простите великодушно, – и Николай покинул «Парадиз».

Слегка выпив и закусив, он почувствовал усталость. Нестандартный метод ведения следствия тоже не дал никаких результатов. Дело не клеилось, никто ничего не видел и не слышал. Молодому человеку вдруг стало жаль себя.

Он рано лишился родителей, они замерзли по дороге из Актарска – метель занесла тракт, сани замело снегом… Это ему рассказали потом, когда он стал что-то понимать.

Воспитывался в Саратове, в приходском приюте и, благодаря талантам и стараниям тамошних учителей, получил неплохие начальные знания по разным предметам. Затем – университет, юридический факультет – как сироту его обучали бесплатно, назначено было даже ежемесячное пособие.

Николай проявил способности, был замечен, и по окончании учебы направлен в Волгск на должность следователя по досудебному разбирательству. Здесь жила раньше его бабушка, на каникулы каждое лето он ездил к ней, поэтому воспринял свое назначение с радостью. Все в городе напоминало о счастливых и беззаботных месяцах, проведенных здесь.

И вот – не справится с заданием полицмейстера, крышка его карьере, конец надеждам, ждет его серая жизнь чинуши…

Встретил Тимофея Яковлевича, брандмейстера. Поздоровался.

– А я Вас как раз видеть хотел, – приветливо отозвался пожарный – я не знаю, полезно ли Вам будет это узнать, но кабак подожгли керосином. Это мы точно установили. Еще и четверть разбитую нашли неподалеку. Без горючего вещества никак невозможно поджечь строение, – брандмейстер был специалистом во всем, что касалось возгораний, и с видимым удовольствием пустился в подробные пояснения:

– Если, скажем, взять обычные шведские спички, то, сколько их не подноси к дому, никак не загорится. Ведь для воспламенения предмета нужно сперва его, – что? – подкрутив ус, спросил Тимофей Яковлевич, заранее торжествуя свое превосходство в знании этого предмета.

Молодой чиновник и вправду не нашелся, что ответить.

– Прогреть до температуры воспламенения, вот что! – радостно произнес брандмейстер, расправив свои пышные усы – А с керосином очень даже запылает-с!

В голове у Коли мгновенно сработали какие-то неведомые механизмы, он подумал, что и вправду за эту ниточку еще не тянул.

– Спасибо Вам огромное, Тимофей Яковлевич, Вы, возможно, спасли всю мою будущность! – прокричал Ордынцев уже развернувшись и на бегу.

Он мчался к ближайшей москательной лавке Триандафилова, который владел в городе, кроме всего прочего, и почти всей хозяйственной торговлей, миновал Соборную площадь и свернул за банком влево. Затем умерил шаг и, зайдя внутрь, уже спокойно спросил, кто покупал третьего дня керосин.

В маленьком городке все знали друг друга, и, хотя керосина было отпущено немало, приказчик перечислил покупателей по памяти. Ордынцев составил список и направился в следующую лавку. Там, в густом запахе дегтя, среди блестящих жестяных ведер и развешанных по стенам хомутов, он повторил свой вопрос.

К семи вечера, уставший, но довольный, он, наконец, завершил свой обход. Во рту было сухо, хмель выветрился, очень хотелось спать. Особых результатов от своих следственных действий Коля не ожидал, ведь злоумышленник мог не покупать керосин специально, а владеть им давно, применив к случаю. Но все же можно было смело доложить начальнику своему, полицмейстеру, коллежскому советнику Дионисию Ивановичу Ждан-Пушкину, что вот, мол, не бездельничал, а работал. Тем более что тот должен был наведаться в управление утром завтрашнего дня.

Когда усталые глаза сомкнулись, какая-то неясная тревога посетила его душу, но ненадолго, и Коля уснул крепким и спокойным сном человека с чистой совестью.

V

4 мая 1903 года. Показания Быкова. Визит в купеческий особняк

А утром вместо полицмейстера у дверей своего кабинета Коля увидел Володьку Быкова. Тот с утра напоминал какого-то фантастического жестяного человека в своей порыжевшей, словно ржавой шляпе с узкими полями и тульей в виде усеченного конуса, с большим ртом, длинным носом и острым кадыком. Завершал сходство с каким-то символом нового промышленного века его трескучий с похмелья, дребезжаще-металлический голос.

– Здравия желаю, ваше превосходительство! – повысил в ранге Ордынцева Быков, обдав того густым запахом крепкого перегара.

– И Вам того же! – ответил на приветствие Коля – Чем порадуете?

– Я вчерась выпил изрядно-с, что было у Филипповых после двенадцатой рюмки, не помню-с, но зато вспомнил весь вечер в «Венеции»!

– Ну, ну, голубчик! Давай, рассказывай! – Ордынцев аж заерзал на казенном стуле.

– Значитца так дело было. Сперва, как обычно, музыка там, наливали, пили, потом снова-с…

– Да Вы к делу, пожалуйста! – не выдержал Коля, он уже прижал стальное перо к листу бумаги.

– Ну, к делу… И сказать как-то неловко-с… – замялся Быков.

– А что ж неловкого-то?

– Да вот что. Сидор Матвеев баял, что, мол, барышню какую-то того-с… Ну, имел ее, да рассказывал в подробностях, так, мол, а после эдак-с, а после еще как-то. Мужики ржали, один Паша сидел подале, не слушал, да слыхал, наверное, наигрывал что-то свое, цыганское, грустное. А Сидор, похабник, все подробностей поддавал-с, может и привирал чего-то, так мол, что не хотела она, а терпела, даже глаз не прикрыла, не пикнула, только смотрела на него с ненавистью, а он, гад, оттого еще больше удовольствия получал, распалялся значит…

– А что за барышня, говорил?

– Да говорил, наверное, да я-то толи не услышал, толи не запомнил-с. Булькало во мне около полуштофа уже-с…

– Так. Теперь давайте-ка сформулируем рассказанное Вами на бумаге, – и Николай вывел своим каллиграфическим почерком:

«Протокол

Со слов Быкова Владимира, Луки сына, подсобного рабочего из лавки «Колониальные товары», что по улице Маховой, дом 23, проживающего на улице Троицкой, дом 9, 1871 года рождения, русского, православного, следует, что он свидетельствует:

30 апреля 1903 года в трактире «Венеция» пострадавший Сидор Матвеев рассказывал присутствующим гостям сего заведения, также пострадавшим, что вступил в половую связь с неустановленной пока дамой, причем обстоятельства были таковы, что дама согласия на этот акт не давала, но и возражать не смела. Очевидно, имел место случай принуждения к половой связи путем оказания морального давления, что является уголовным преступлением.

Подтверждаю показания

Владимир Быков

5 мая 1903 года

г. Волгск Саратовской губернии»

Володька подписал бумагу, Коля, довольный собой за складно составленный документ, убрал его в папку, почти пустую, и, прощаясь со свидетелем, поблагодарил за столь хорошую память. Быков слегка сжал свои тонкие губы, видимо уловив в словах титулярного советника некоторую иронию, хотя Николай был совершенно серьезен. Напоследок он спросил:

– Володя, скажите мне, пожалуйста, если сможете, а двери заведения, когда Вы уходили, были заперты, или открыты?

– Открыты-с. Если бы закрыты – я бы лбом о них ударился, да и начадили табачищем, страшное дело-с, вот Бамут и распахнул проветрить, а потом и закрывать не стали по весеннему времени. Ржание мужицкое по всему околотку слыхать можно было-с!

Тут Коля понял вдруг, что рассказанная история по непонятной причине возбудила его в самом непристойном смысле. «Да, женится тебе пора, юноша» – сказал он себе, последнее время он часто разговаривал сам с собою, мысленно, конечно.

Николай вывел себя из неуместной ажиотации вопросом, требующим раздумий: «Что это за дама – инкогнито? Штрамбуль, что ли? Кто еще из женщин фигурирует в деле?» Но додумать он не успел. Только ушел гость один – ан в дверях уже другой. Полицмейстер с серьезным, даже мрачным выражением лица поздоровался за руку.

– Ну что там, Коля у тебя, а то мне Жуков всю плешь проел: что, мол, и как?

– Да вот, Дионисий Иванович, такие дела, – и Ордынцев кратко изложил свои действия и их результаты в последние три дня.

– Так что же, цыганы не причём, выходит? – недовольно спросил полицмейстер.

– Да ничего, ваше превосходительство, не указывает на их причастность. Ведь известные нам факты говорят о том, что поджог, скорее всего, являет собой месть за чью-то поруганную честь, причем поджигателем может быть как сама жертва Матвеева, неизвестная нам пока, так и муж или отец сей дамы.

– Да полноте, Коленька, Вы так верите этому Быкову, а ведь это он в прошлый год переполошил весь город своим рассказом про якобы виденного им в Волге крокодила. Мы уже и версии выстроили, дескать, сбежал из зверинца или цирка шапито, а после узнали, что Володька этот купил по подписке «Жизнь животных» Брема вкупе с «Народоведением» Ретцеля, ну и, начитавшись сих трудов, спьяну вообразил себе невесть что. А крокодилом было обычное бревно-топляк! Как он еще и лодочников наших за зулусов не принял, – они загорелые летом чрезвычайно, а у Ретцеля и картинки, изображающие негрские народы есть. Не повторение ли этой истории видим мы сегодня? Особенно же меня тревожит в Ваших изысканиях упоминание фамилии благодетеля нашего города и мецената, господина Триандафилова. То есть не самого Аркадия Ивановича, а его дочки Анастасии, но какая разница?

Тут Николай понял, чем растревожился, отходя ко сну, его уставший мозг. Действительно, приказчик последней из посещенных им лавок указал в числе покупателей керосина дочь купца. Вернее сказать будет, даже не покупателей, Анастасия просто взяла стеклянную четверть этой вонючей жидкости, и попросила записать на нее. Приказчик даже не сразу вспомнил об этом. Когда же Ордынцев удивился вслух, что родная дочь такого богатого человека сама ходит в лавку, то получил ответ продавца:

– Ничего особенного-с, девицу хозяин воспитывает как свою преемницу. Сыночка-то Бог не дал-с. Она не белоручка – сама ходит по всем домашним делам и отцу помогает во всем.

Так что наличие столь известной фамилии в списке было вполне оправдано, тем более что практически все остальные были, что называется «ни ухом, ни рылом» – или люди преклонных лет, или посланные за керосином ребятишки.

– А я все-таки хотел бы разъяснить этот пердюмонокль, Дионисий Иванович. Хоть бы для того, чтобы развеять все подозрения, – Коле было неловко признать, что он попросту второпях упустил такой важный момент в своем расследовании.

– Эх, батенька, да кто же Вас пустит в этот дом? Туда не всем вход дозволен… – назидательно поднял указательный палец полицмейстер.

– А вот и пустят, Дионисий Иванович, Аркадий Иванович сам мне предложил заходить к нему, ежели надобность служебная будет, – с видимой скромностью, как бы мимоходом заметил Ордынцев, тайно же наслаждаясь произведенным на своего начальника впечатлением.

– Ай ты стервец, Коленька, ай ты башибузук! Знать, понравился ты Аркадию Ивановичу, знать положил он на тебя глаз, может, и виды уже какие имеет на твою светлую головушку! Мне так запросто к Триандафиловым в особняк не зайти, а ты – на тебе, милости просим! Знаешь что? А давай–ка сходим вместе, ты меня начальником своим и вроде как учителем представишь. А я, может, по большей своей опытности, расследованию пользу принесу.

На том и порешили. К купцу отправились незамедлительно, идти было недалеко. Вокруг большого дома был выстроен высокий каменный забор, возле железной калитки новшество – электрический звонок.

Нажав на большую медную кнопку, дождались прихода лакея. Тот, предварительно доложив хозяину, бывшему дома в этот утренний час (не было еще и десяти), открыл замок и проводил гостей в кабинет.

Дом купца второй гильдии был хоть и просторен, но обставлен просто, без затей. Полы из струганных досок, беленые стены и потолки, кадка с пальмой – вот и все. В углу кабинета негромко, но как-то внушительно щелкали своим механизмом дорогие напольные часы «Павел Буре», у окна – хорошей работы письменный стол, за которым, перебирая накладные и счета, восседал хозяин на жестком венском стуле.

– Чем могу быть полезен, господа? – приподнял бровь Триандофилов, поздоровавшись.

– Да так-с, Аркадий Иванович, сущий пустячок, – начал разговор Дионисий Иванович, – выяснились кое-какие обстоятельства, и Николай хотел побеседовать с Вашей дочерью с Вашего же позволения.

– А она-то здесь каким боком? – удивился Аркадий Иванович.

– Да, собственно, почти никаким-с. Что-то формальное… – неопределенно пошевелил пальцами Ждан-Пушкин.

– Ну да ладно, пусть поговорят, она дома, у себя, читает, наверное, как обычно.

Триандофилов ткнул пальцем куда-то вверх, туда, где была, очевидно, комната девушки.

В этот миг только хорошо знающие купца люди, – а таких было немного, – могли бы угадать в его глазах чувство возникающей симпатии. Ему действительно понравился этот молодой человек: образован, энергичен, деловит, вежлив и не суетлив.

– А мы с Вами можем тут по-стариковски побалакать, – пресек он попытку полицмейстера встать. Дионисий Иванович в самом деле желал своим присутствием предварить какие-то неуместные с его точки зрения вопросы со стороны своего подчиненного, но купец рассудил по-своему, пусть, дескать, молодежь пообщается. Парнишка вроде неплохой, хоть и небогатый, да смекалистый. А что толку от зажравшихся барчуков? Мало ли что у них выйти может, а не выйдет – так на нет и суда нет.

Вообще, обыкновенно, Триандафилов умел предвидеть возможные варианты развития событий и привык направлять действия людей, создавая ситуации для себя по крайней мере беспроигрышные.

Итак, Коля поднялся на второй этаж и постучал в дверь горницы.

– Здравствуйте, Анастасия Аркадьевна, – и слова приготовленного приветствия остались недоговоренными, так ошарашен был чиновник увиденной им красотой.

Он и ранее издалека видал дочь Триандафилова то выходящей из пролетки, то в городском театре, то прогуливавшейся по набережной или горсаду, но так близко – впервые. Издалека – что? Только и можно было оценить, что гордую осанку, да легкую походку, а сейчас он имел случай разглядеть вблизи ее глаза, лицо. И было на что полюбоваться: черты ее были столь благородны и совершенны, что просто дух захватывало. Глаза – серые, волосы – русые, длинная коса, но это ведь это ни о чем не говорит, – перо и бумага не могут передать всего очарования юной красавицы. Девушка была явно не в духе, но вид смущенного чиновника в вицмундире был столь комичен, что она улыбнулась.

– Да здравствуйте же, и говорите, чем я могу быть Вам полезна? – приветливо спросила она.

– Да я хотел спросить лишь насчет керосина… Брали Вы его в лавке?

– Да, брала третьего дня, – ни тени жеманства в интонации, и этим Коля еще более был очарован.

– А зачем? У вас же электрика везде? – все же спросил он, скорее просто, чтобы продолжить беседу. Не молчать же, как истукан.

– А я очень люблю по-старинке читать вечерами, при живом огне, не нравится мне это электричество, мертвящее оно какое-то, – и Коле очень отчего-то понравилась эта уютная ее консервативность.

– А что же Вы читаете? – опять же, чтобы беседа продолжалась, спросил Ордынцев. Да хоть бы и не кончался никогда этот разговор!

– Ах, сейчас – сочинение господина Мельникова-Печерского, «На горах». А «В лесах» уже прочла. Так интересно, просто оторваться не могу! – улыбнулась Настя.

– Весьма наслышан об этом романе. Дадите почитать? – смелея, попросил Коля.

– Извольте, отец недавно из Москвы привез мне в подарок. Он у меня такой добрый. И внимательный какой! – девушка улыбнулась немного грустно, – всегда так занят, а обо мне помнит, каждый раз что-то привозит. И непременно что-нибудь такое хорошее!

– Скажите, а бутыль у Вас сохранилась? – все же вспомнил Коля о цели визита.

– Какая бутыль? Отец бутыли не привозил, – рассмеялась Анастасия.

– Простите, Анастасия Аркадьевна, я неловко сказал, – огорчился Ордынцев своему косноязычию.

– Да зовите же меня Настей, так удобнее будет! Вы про керосин опять? Так он вышел весь, я выкинула бутыль пустой.

– Да как же, целая четверть?

– Да вот так – у нас в погребе электричества нет, инженер Шмитц сказал, что это опасно, сырость. И на чердаке нет, – там пожароопасно, это уже Тимофей Яковлевич запретил. А в конюшню и сами не захотели вести провода, незачем.

– Да, выходит, три лампы заправить надобно. Ну что ж, теперь понятно. Извините меня за беспокойство. Я не посмел бы Вас тревожить никогда, если бы не столь прискорбные обстоятельства…

– Да уж, весь город говорит. Такой ужас, – девушка округлила глаза, что сделало ее красоту вовсе ослепительной, по крайней мере, для Коли. А наверное, не только для него одного бы, да никого более в горнице не было.

– Я пойду, спасибо Вам за помощь, – повернулся было к выходу молодой чиновник, смущаясь даже поднять глаза.

– Вы книгу забыли, – девушка взяла с этажерки роман и протянула его Коле, – она уже разрезана.

– Спасибо, я, знаете ли, не могу Вам, Настя, обещать наверное, что верну скоро, ведь пока следствие идет, занят я весьма…

– Да не торопитесь же, я уже прочла!

Так попрощался Николай с Настей, унося с собою книгу, ставшую вдруг очень ценной для него, и надежду увидеть ее снова.

Всю дорогу до управы он, к огромному удивлению полицмейстера, промолчал. Ждан-Пушкин ожидал расспросов, он очень хотел поделиться впечатлением от беседы со столь значительной в городе фигурой, но ему не хотелось заговаривать об этом первым. Так ничего и не дождавшись, полицмейстер закурил подаренную купцом дорогую сигару, и сам несколько раздраженно спросил, о дальнейших планах.

– Я, Дионисий Иванович, сейчас в городскую женскую гимназию, навести справки о Розе Штрамбуль. Затем – на телеграф, послать запрос о ней же по месту ее прошлого жительства, – было видно, что планы Ордынцев составил заранее и отвечает механически, думая о чем-то другом.

– Ну, давай, давай, Коля. Ты непременно найди виновного, а уж я… Ну да я уже говорил. А как дочка-то? – Ордынцев лишь рукой махнул в ответ.

Директриса гимназии сообщила, что Роза Марковна Штрамбуль из бердичевских евреев, крещеная, 22-х лет прибыла из Новороссийской губернии, из города Одессы, так она, по крайней мере, обозначила в анкете, заполняемой при приеме на службу. Прошлое место она указала – Мариинская гимназия на улице Новосельского, что в Одессе, дом № 77 (Угол Гулевой).

НАЧАЛЬНИКУ = ПОЛИЦЕЙСКОГО = УПРАВЛЕНИЯ = ГОРОДА = ОДЕССЫ = ПРЕОБРАЖЕНСКАЯ=44 = ЗАПРОС = ПРОШУ = СООБЩИТЬ = ИЗВЕСТНЫЕ = ВАМ = ФАКТЫ = БИОГРАФИИ = БЫВШ=УЧИТЕЛЬНИЦЫ = МАРИИНСКОЙ = ГИМНАЗИИ = РОЗЫ = МАРКОВНЫ = ШТРАМБУЛЬ = КАК=ТО = УЧАСТИЕ = ПРОТИВОЗАКОННОЙ = ДЕЯТЕЛЬНОСТИ = ПОДПОЛЬНЫХ = КРУЖКОВ = СОЦИАЛ=ДЕМОКРАТОВ = РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ =И=Т=П = ОТВЕТ = НА = ЗАПРОС = ПРОШУ = ДАТЬ = СРОЧНО = НЕОБХОДИМ = ДЛЯ = РАССЛЕДОВАНИЯ = ТЯЖКОГО = ПРЕСТУПЛЕНИЯ = ТИТУЛЯРНЫЙ = СОВЕТНИК = ОРДЫНЦЕВ = ГОРОД = ВОЛГСК = САРАТОВСКОЙ = ГУБЕРНИИ

Итак, Коля Ордынцев выполнил всю необходимую работу и теперь мог задуматься о результатах своей деятельности. Основная версией была такая: некая дама подверглась психологическому давлению со стороны Матвеева, либо имел место шантаж, в результате которого тот склонил ее к половой близости. Чем именно шантажировал приказчик эту даму неясно, как и то, кто она. Затем в пьяном виде Сидор похвалялся этой своей якобы амурной победой перед посетителями «Венеции». Возможны такие варианты:

Первый: поджигательница присутствовала при этой похвальбе. В этом случае она (или он, если убивец – мужчина, близкий опозоренной даме) покинула монопольку, сбегала за керосином и совершила поджог. Да при этом двери закрыла, замотав дверные ушки проволокой – так показал осмотр пепелища.

Второй: жертва или поджигатель, а Коля допускал возможность того, что это разные люди, услышал громкие и неприличные возгласы Матвеева, раздававшиеся по окрестности питейного заведения через открытые двери. В этом случае все заканчивается опять же походом за горючим и поджогом с лишением посетителей возможности покинуть пылающий кабак.

Штрамбуль могла быть в «Венеции», хотя и отрицает это. Возможно, что Роза – вообще женщина авантюрного склада, и готова на многое ради достижения поставленных целей. Таковой она, по крайней мере, выглядит.

Тем временем было у Коли еще одно занятие – он читал Мельникова-Печерского. Романов Ордынцев прочел в своей жизни немного, в приюте основной литературой были духовные книги и учебники, затем – университет, там – юридические справочники, кодексы, сборники речей знаменитых адвокатов.

Теперь интересно было приобщиться к художественной литературе, особенно к такому авантюрному роману. Но дело было не только в перипетиях персонажей, Коле хотелось как-то стать ближе к Насте, понять, чем она интересуется, и вообще поскорей ее увидеть. Поэтому довольно толстый том он почти одолел буквально за две ночи, с перерывами на сон, конечно.

Опять же, для продолжения разговора Николай взял, да и подсчитал, сколько керосину надобно, чтобы заполнить одну лампу, а пока читал ночами, то и расход его установил экспериментально. И вот что странно: даже при условии круглосуточного горения трех ламп, не получалось, что выгорела вся четверть за три дня. И штофа не выходило. Об этом тоже можно было поговорить, но Николай и в мыслях не допускал, что Настя как-то причастна к событиям вокруг «Венеции».

VI

5 мая 1903 года. Две розы

Наутро пришел почтальон, принес телеграмму из Одессы. Распечатав бандерольную ленточку, Николай прочел:

ТИТУЛЯРНОМУ = СОВЕТНИКУ = ОРДЫНЦЕВУ = ГОРОД = ВОЛГСК = САРАТОВСКОЙ = ГУБЕРНИИ

ОТВЕТ = ВАШ = ЗАПРОС = СООБЩАЕМ = УКАЗАННАЯ = ШТРАМБУЛЬ = РОЗА = МАРКОВНА = УВОЛЕНА = МАРИИНСКОЙ = ГИМНАЗИИ = СВЯЗИ = УТРАТОЙ = ДОВЕРИЯ = ПОДОЗРЕНИЮ = НЕЗАКОННОЙ = ПРАКТИКЕ = ОБУЧЕНИЯ = ИНОСТРАННЫМ = ЯЗЫКАМ = ЧАСТНЫМ = ОБРАЗОМ = УКЛОНЕНИИ = НАЛОГОВ = ДЕЯТЕЛНОСТИ = СВЯЗАННОЙ = ПОДПОЛЬНЫМИ = ОРГАНИЗАЦИЯМИ = ТЕРРОРИСТОВ = СОЦИАЛ = РЕВОЛЮЦИОНЕРОВ = НЕ = ЗАМЕЧЕНА = ПОМОЩНИК = ПРИСТАВА = БУЛЬВАРНОГО = УЧАСТКА = ВАСИЛЬЕВ

«Ну, дела!» – подумал Коля, – вот так революционерка, инфернальная дама! Выперли из Мариинской гимназии за нелегальные частные уроки. Но поговорить с ней все равно нужно. А сначала – встречусь ка я с Настей.

В приподнятом настроении Ордынцев вышел из управления на Московскую, свернул направо, затем – налево, на Караванную, миновал ряды лавок, театр, и подошел к заветному особняку. Пропустили его почти сразу, доложив предварительно Анастасии Аркадьевне.

Встретила она его приветливо, правда, Коле показалось, что девушка и в этот раз чем-то встревожена. Похвалив роман и поговорив о нем, Ордынцев поблагодарил Настю за книгу, извинился, что пока не дочитал, и перешел к теме своего посещения:

– Настя, а все же, сколько керосина Вы залили в лампы?

– Ну, я ведь Вам рассказывала, Коля, может я что-то и напутала, но уходит у нас этого проклятущего керосина просто прорва какая-то. Блох им у дворовых псов прислуга травит, может и приворовывают сколько-то, мне за всем не уследить, – глаза девушки потемнели от неподдельной грусти. Николай даже подосадовал на себя за то, что так ее расстроил.

– Ну да Бог с ним, с керосином, Настя. Мне вот что не дает покоя: кажется мне все время, что пропажа Петра Филиппова и гибель его связана с делом «Венеции». Как связана – не знаю, а чувствую, что неспроста все это в одно время произошло. Эксперт мне сказал, что смерть наступила за сутки примерно, а может и более до пожара, так что он поджигателем быть не мог. Видали люди, что шел он от набережной. Никто не заметил, как шел обратно, а выловили тело в реке. Как такое могло получиться?

– Да, загадка… – Настины зрачки расширились, отчего глаза ее сделались совсем черными. «Как же она хороша!» – сверкнула мысль у Ордынцева,

– Но Вы, Коля, правильно сказали: «не заметили». Это ведь не значит, что не шел он обратно, могли и не увидеть. А вдруг выпил где, да и упал в воду? – как-то беспечно махнула она ладошкой.

– Да нет, не был он пьян, да и не тонул. Вообще неясно, почему умер. А вот скрыть его труп пытались, на ноге – петля, значит, груз привязывали, только веревка оборвалась.

– Да что Вы? Ах, какая же у Вас служба интересная! Вот вы, Коля книжку хвалили, а тут ведь такие загадки и тайны, что и в романе не прочтешь! – девушка вложила в эту фразу самое искреннее восхищение и профессией, и умом своего собеседника.

– Право, Вы преувеличиваете, Настя. Ничего особенного. Больше бегаю, спрашиваю, думаю, потом – докладные записки, отчеты начальству. А вот сказать, кто поджег, не могу, так, одни догадки…

Ордынцев читал где-то, что скромность украшает настоящего мужчину. На самом деле более всего в продолжение всей беседы ему хотелось произвести на девушку впечатление человека умного, даже и остроумного, бывалого и рассудительного, как часто это бывает с молодыми людьми, неискушенными в любовных делах. Только сделать это нужно было ненавязчиво, исподволь.

Проговорив с полчаса, Николай вышел из особняка на улицу и неспешно побрел к набережной, без особой цели, так, просто погулять, подумать и привести свои мысли в порядок. Однако еще одна встреча не дала сбыться его намерению.

У сходней на дебаркадер, справа, прямо у ограды набережной, стояла Роза, и задумчиво смотрела на проходящие по Волге плоты, кажущиеся издалека беспорядочными нагромождениями бревен. Они плыли по течению, на некоторых были сооружены шалаши, иногда кверху вился дымок костра.

– Здравствуйте, Роза. Я гляжу, вы смотрите на страдания трудового люда, вынужденного сплавлять эти неподъемные груды леса ради наживы богатеев? – с иронией в голосе спросил Коля.

– А, сатрап? – тоже с изрядным ехидством отозвалась учительница, – приветствую Вас. И зря Вы насмехаетесь над идеями. Вот пробьет час… – в голосе девушки зазвучала патетика.

– И уроки французского будет возможно давать детям богатых родителей, не платя налогов? Я сомневаюсь… – добродушно парировал Николай, решив не отвечать сарказмом на сарказм.

Роза слегка смутилась, но быстро овладела собой. С обыкновенной для нее иронией, вскинув тонкую бровь, она произнесла:

– А, Вы, Николай, таки неплохой работник, начальство, очевидно довольно Вами. Не думала, что про мой «махен-гешефт» здесь так легко узнать.

– Так ведь в двадцатом веке живем, телефон, телеграф, электричество, и вообще прогресс! Ну да ладно, мне эти ваши прошлые неприятности, Роза, вообще неинтересны. Я ведь подумал, а вдруг это Вы взяли, да и подпалили «Венецию»? От такой решительной дамы чего угодно ожидать возможно.

– Ой, да что Вы, Коля! – замахала руками в сетчатых перчатках Роза, – ведь в пожаре этом погиб такой самородок, такой талант! Я все вспоминаю, как Паша пел про две розы:

Одна из них белая-белая

Была как улыбка несмелая,

Другая же алая-алая

Была как мечта небывалая,

И обе манили и звали, и обе увяли, увяли…

– И плакать хочется! – Голос у учительницы был небольшой, но красивого низкого тембра с легкой хрипотцой, вызванной, очевидно, дурной привычкой к табакокурению. Кстати, она тут же потянулась рукой к ридикюлю, за пачкой папирос.

– А насчет всего этого халоймеса с уроками, так должна Вам сказать, не оправдываясь, конечно, что мне лишние пару копеек очень даже не вредили в Одессе, –там все очень дорого. И если бы мадам Шмуклер-Коровина не страдала словесным недержанием, то никто ничего не узнал бы. Так нет, она мне делала рекламу, и таки сделала. Конечно, никаких заявлений от нее не добились, спасибо и на том, она сделала из себя дурочку, но хватило и слухов, чтобы меня выставили из Мариинки без всяких рекомендаций. Я нашла вакансию в Волгске по объявлению в одной московской газете, вот приехала сюдой. И теперь мне очень даже неплохо. А Вы не скажете в гимназии ничего? – вдруг как-то жалобно спросила Роза, и совсем по-детски добавила:

– Я больше не буду!

– Роза, я уже выбросил и копию своего запроса, и ответ из Одессы. Вы мне неинтересны, в расследовании, я имею в виду, – последнюю часть фразы Николай произнес с некоторым нажимом.

– Коля, а пойдемте в кофейню «На паях», я Вас угощу чудным напитком. Для сатрапа Вы ужасно милый юноша! – с улыбкой предложила Роза.

– Я не против, – улыбнулся в ответ Ордынцев, и они пошли вверх по Московской, свернули на Базарную, и уже через какую-то четверть часа присели за столик на тенистой террасе.

Кофейня «На паях» славилась очень вкусным кофе и мороженым. По улице мимо них гордо прошествовали три верблюда, погоняемые казахами в пестрых полосатых халатах. Временами на местный рынок, который все же чаще называли на восточный манер базаром, приходили караваны, в честь них даже улицу в центре города назвали. Они доставляли разные восточные сладости и специи, а обратно везли вяленую и соленую рыбу, сушеные яблоки и грибы, настолько душистые, что ими пахли уже не только навьюченные корзины, но и сами верблюды.

Потекла беседа, в которой каждый старался перещеголять другого в остроумии и знании жизненных вопросов, причем речь Розы была щедро пересыпана очень колоритными южными выражениями, значение которых Коля угадывал порой только по смыслу всей фразы. Молодой чиновник не отставал, рассказывал всякие смешные происшествия из своей небогатой практики. Так и прошел вечер, а потом Ордынцев проводил Розу к дому, где она квартировала, и очень довольный и собой, и своей новой знакомой, пошел домой спать.

VII

6 мая 1903 года. Визит к Филипповым

Утром, размышляя о произошедшем разговоре, Николай пытался привести свои мысли в какой-то порядок, что было весьма непросто. То, что Роза произвела на него впечатление личности незаурядной, было ясно, однако, представить ее в роли жестокой поджигательницы было трудно. Натурой она была открытой, а то, что ходили слухи об ее, якобы, чуть ли не бомбистком прошлом, так сама она прокомментировала это со смехом, – мол, хотела создать романтический ореол вокруг себя.

Опять же, убийство – дело непростое, и удар для психики ощутимый, не говоря уже о том, что подвигло бы ее на этот шаг, то есть вынуждение к неприятной для нее связи. Так что, с высокой вероятностью, Ордынцев для себя решил, что Штрамбуль не поджигала «Венецию». Не походила она ни на жертву, ни на палача.

Другая дама из круга подозреваемых, Настя, тоже непохожа была на убийцу. Тип лица совсем не соответствовал физиогномической теории Чезаре Ломброзо. А вот жертвой ее представить себе можно было. А вдруг кто-то отомстил за нее? Может, отец? Мужчина он серьезный и решительный, – эти качества на его лице обозначены ясно. И разговоры про него ходят… И что-то предполагают родители Филиппова. Вот с кем надо поговорить!

И Николай пошел к Филипповым, на полпути поймал извозчика, не пожалел двугривенного, так торопился. Застал их, слава Богу, дома.

– Здравствуйте, Константин Иванович и Пелагея Петровна! – поздоровался чиновник.

– Здравствуйте, здравствуйте, – поздоровались осиротевшие старики.

Они, конечно, были печальны, но, как отметил про себя Ордынцев, вполне вменяемы, и готовы к разговору. Пелагея Петровна вышла на двор хлопотать с самоваром, на столе появилось земляничное варенье, булки и масло в деревянной масленке. Константин Иванович молчал, и, чтобы сгладить неловкость, Коля попросил разрешения закурить. Курил он редко, но сейчас случай был подходящий. Хозяин предложил выйти на крыльцо, и протянул кисет с самосадом. От крепкого табака Ордынцев отказался, задымил своей папиросой.

– Итак, с чем пожаловали? Не напали на след злодея? – поинтересовался хозяин.

– Да вот, кажется, напал. Предположения имеются.

– Не поделитесь ли?

– А я и пришел к вам поделиться своими, и выслушать ваши. Мне кажется, Вы умолчали об очень важных для моего расследования вещах.

Тут хозяйка позвала к чаю. За столом Константин Иванович достал бутылку казенной водки, запечатанной сургучом, открыл ее и разлил в три стопки.

– Ну, помянем сына нашего убиенного! – поднял он свою.

Все молча не чокаясь выпили. После третьей неловкое молчание нарушил сам хозяин:

– Вот что, Коля, можно я буду так тебя звать? – Ордынцев кивнул.

– Так вот, тяжело тебе будет, Коля, это дело вести. Скажу я тебе все, что знаю, а ведь это – тайна, и не только наша.

Была у сынка нашего, Петеньки любовь большая, к дочке этого убивца, купчины Триандафилова. Уж как там у них все завязалось, не знаю, но снюхались они, как говорится, к горю нашему!

Хозяйка покосилась на мужа, укоризненно покачала головой, но промолчала.

– От родителей ведь ничего не скроешь, ходил он как чумной, разговаривать с нами почти перестал, а я его припер, ну он мне и открылся! Что похаживает к ней, Настьке, да так, чтобы не знал никто. Только шила в мешке не утаишь, видно прознал злодей, да и убил нашего Петю каким-то изуверским, хитрым образом, и в Волгу бросил. И сошло бы ему все с рук, кабы веревка не порвалась. А остальных тоже, душегуб, сжег, чтобы следы замести, видно знал что-то кто из них. Скорее всего, – охальник этот, Сидор. Он или помогал ему тело нашего сыночка топить, или просто видел чего… Только ой, не дадут тебе за жабры взять злодея, богат он шибко и связи везде. Но у нас одна надежда – на тебя. Выведешь, Коля, его на чистую воду, – честь тебе и слава, и наша благодарность извечная. Бога за тебя молить будем, пока живы, а помрем – на том свете за тебя заступниками и просителями перед всеми святыми станем! Больше нечем нам тебя отблагодарить, бедные мы…

Ордынцев не стал рассказывать старикам всего того, что он выяснил. Многое не стыковалось с версией Филипповых, но какая-то часть мозаики вдруг засияла свежими красками в его воображении.

Так вот чем Матвеев мог шантажировать Анастасию! Да, если бы отец ее узнал все, то страшно себе даже представить, что сделал бы, – гнев такого человека не знает границ! И все же представить себе Триандафилова со стеклянной банкой керосина в ночи возле кабака, Коля, как ни старался, не мог. Не хватало воображения. Наутро он запланировал еще один визит в купеческий особняк.

VIII

7 мая 1903 года. Сундук

С книгой в портфеле, раненько, в полдевятого, он уже нажимал медную кнопку звонка, и опять был беспрепятственно пропущен.

– Здоров, здоров, чиновник полицейский, – улыбаясь, протянул широкую, как лопата, ладонь хозяин дома.

– Здравствуйте, Аркадий Иванович, – официально поздоровался Коля.

– Ну как твое расследование?

– Своим чередом, Аркадий Иванович, но есть несколько вопросов.

– Ну, давай, а то я тороплюсь. Видишь ли, нашел подходящих приказчиков, одного даже у Семенова переманил, только ведь товара они моего не знают, учить их надо, чтобы от зубов все цифры отскакивали…

– Аркадий Иванович, вспомните, пожалуйста, а что Вы делали вечером того дня, когда пропал Филиппов?

– А, так ты, никак, меня подозреваешь? – добродушно рассмеялся купец, – Так ведь не мог я. У меня, э… как там у вас, полицейских это называется? Пес его знает, вспомнить слова не могу… Алиби у меня, – вот! До половины восьмого – переучет в лавке на Караванной делал, все меня видели, потом домой, поужинал и к Настьке поднялся, дочурке своей. С ней, почитай, часа полтора прогутарил о том, о сем, да и спать лег. Так что не бросал я Петю в Волгу, чай не Разин я, а он – не княжна! Да пойди, сам спроси у нее! – все это Триандафилов высказал с такой непосредственностью, что не поверить ему было выше Колиных сил. Спросив разрешения, он поднялся в горницу Анастасии.

– Здравствуйте!

– А, прочитали книгу? Это ведь только первая часть, – девушка говорила быстро, и Ордынцев уловил тревогу, как будто думала она совсем об ином, а слова нужны были только для отвлечения.

Николай осмотрел комнату. Убранство было более чем спартанским: цветы в горшках на подоконнике и подвешенные на макраме, кровать и большой сундук в углу. Присесть можно было только на него. «Да, не балует Триандафилов дочку» – подумалось ему.

– Прочитал, и мне весьма понравилось, увлекательное чтение! Я бы взял продолжение с превеликим удовольствием, – Николай никак не мог решить, как бы перейти к главному.

– Я дам Вам почитать, только подождите, вторая часть у меня внизу, я давеча закончила ее, – девушка поднялась и вышла из комнаты, а Коля, оставшись один, прошелся к окну, затем вернулся, и, сам не зная зачем, открыл сундук. Внутри было почти пусто, так, два одеяла и стопка вышитых полотенец, как он понял, Настиной работы. Коля тихо закрыл крышку, и вовремя, – сделай он это на несколько секунд позже, и не избежать бы глупого положения.

– А вот и я! – девушка протянула вторую часть романа. И тут Коля решил ничего не говорить ей. Незачем демонстрировать осведомленность раньше времени.

– А можно ли снова к Вашему батюшке зайти?

– А отчего же нет? Он Вам, Коля, очевидно симпатизирует! – Настя улыбнулась, и молодые люди попрощались.

Николай постучал в дверь кабинета, скромно вошел, извинившись, и спросил:

– Аркадий Иванович, а Вы, когда с дочерью разговаривали, стояли, или сидели?

– А чего мне стоять, в ногах правды нет. Присел, конечно.

– На сундук?

– На него! Там больше некуда. У дочки просторно, незачем дом лишними вещами захламлять!

– И как, простите великодушно, долго вы беседовали?

– Да уж, наверное, более часу.

– Скажите, пожалуйста, а Сидор Матвеев был ли в доме в это время?

– Да, а как это Вы догадались, Коляша? Он у меня нечастый гость, а тогда как раз выручку заносил, да и остался бумаги сверять. Когда ушел я не видел.

Скромно умолчав о причинах такой своей проницательности, «Коляша» попрощался и вышел. Какие-то догадки блуждали в его мозгу и требовали облачения в словесную форму.

Придя домой, он позвал свою квартирную хозяйку, тетю Грушу, и испросил дозволения залезть в ее сундук. От неожиданности глаза владелицы недвижимости стали очень большими и круглыми.

– Матушка-владычица! Да на кой ляд Вам это надобно, Коленька? Там барахла всякого…

– Очень, очень надобно! И не просто залезть, а чтобы Вы непременно сели на него сверху! – тут уж глаза хозяйки настолько округлились, что титулярный советник всерьез начал опасаться за их сохранность, – это будет Ваша, тетя Груша, помощь следствию!

Что делать, помощь, так помощь. Хозяйка очень уважала Колю за ученость. Ворча для приличия, она стала доставать пыльные салопы, лисью шубу, ватные одеяла, и много-много чего еще. Затем приглашающим жестом указала: «Милости прошу!». И Коля залез в сундук.

Сперва было просто скучно, потом душновато. Еще позже – в глазах забегали маленькие цветные огоньки, затем стало совсем невмоготу, но Коля терпел. И уже теряя сознание, он стукнул, что было мочи, кулаком вверх, в крышку сундука.

Удар вышел слабым, но тетя Груня услыхала, крышку открыла, а наш следователь стал жадно, то краснея, то бледнея, вдыхать свежий воздух, вытаращив глаза. В тот момент, когда сознание его угасало, он вдруг понял все, ясно увидел, что было и как. С тяжелым сердцем, не отвечая на любопытные расспросы хозяйки, он ушел к себе и лег спать.

IX

8 мая 1903 года. Признание

Утром на службе Николая ждало письмо. Вот оно, полностью, с сохранением всей пунктуации и орфографии:

«Здравствуйте, Коленька!

Я давеча поняла – Вы меня разоблачили. Да, это я спалила этот чертов кабак. Но давайте по порядку.

Не ведаю, прознали или нет Вы про мою распутность. Прознали, наверное. Петины родители Вам, видимо все рассказали, у него не было секретов от них. Больше никому бы он не сказал. И это я виновата в его гибели.

Увлеклися мы друг дружкой – страсть! И ведь понимала я, что нет у меня с ним будущего, разные мы, и тятенька никогда бы его не принял, хорошего мнения он был о Пете, как о работнике, а человеком считал недалеким. И не в деньгах тут дело, тятя сам вышел из низов, вот Вы бы ему подошли в качестве зятя, а теперь я и сама понимаю, что прав бы он был.

Вы такой умный, спокойный, рассудительный, начитанный и ученый, что отцу моему было бы не страшно оставить на вас все свои дела, не сейчас, конечно, а когда время бы пришло, а мне было бы интересно с Вами и никогда не скучно.

А Петя, – что Петя? Помните, у нас в городе был несколько лет назад случай? Да нет, не помните, вы тогда учились. Так вот, сын купца Бортникова, Володя, хороший мальчик, студент, будучи на каникулах дома, влюбился в цыганку из табора, Зару, очень красивую. И она его полюбила, да так, что сказала своему отцу: хоть зарежь меня, а я уйду к Володе.

И Бортников сказал – женишься на цыганке – ты мне не сын. И цыгане ее отпускать не хотели, да все впустую. Добились своего, главный цыган, барон, как называют у нас, у цыган иначе его должность звучит, разрешил Заре уйти из табора, и Бортников-отец смирился с выбором сына.

Обвенчались они и стали жить вместе, да только наскучила Зара Володе вскоре. О чем ему с ней говорить? Все «золотой мой», да «серебряный мой», вот и все разговоры. В общем, бросился он с обрыва на каменистый берег, да и убился, сердешный. Весь город плакал, когда хоронили его. А кто виноват? Да сам же! И я так же повела себя, не в урок был мне Володин пример.

Петя залазил ко мне через окно по яблоне, а ключ от задней калитки я ему дала. И вот, в тот страшный день, он был у меня, а тут отец. Залез Петя в сундук, и задохнулся там, ничем себя, да и меня тоже, не выдал.

А когда ушел тятенька, то я увидала его мертвым, и не знала, что делать, а этот змей, Сидор вдруг вошел ко мне, и все сразу понял, сообразительный он был, и давно подозревал нашу с Петей связь.

И предложил мне помощь, чтобы концы в воду, но расплату потребовал, уж Вы, Коля, догадаетесь, какую.

А что мне было делать? И вот, после всех этих ужасов и мерзости, я, проходя мимо «Венеции» случайно, услыхала, как он похваляется, да еще и от себя выдумки добавляет, а эти кони ржут! Ну я и дала волю гневу, а дальше Вы знаете! Жалко мне людей невинных, ой, накажет меня Бог! Взяла я на душу смертный грех, и нет мне прощения!

Вот и вся история, прощайте, Коля, не поминайте лихом, не увидите Вы меня более.

Анастасия.

P.S. А книгу возьмите на память!»

Николай долго держал в руках лист бумаги, – минут пять. Нового ему это письмо сообщило мало, разве что незначительные подробности. И вдруг он подскочил со стула, и помчался к особняку Триандафилова. Ведь ясно – Настя на себя руки хочет наложить!

Но оказалось иначе. Анастасия исчезла из дому, пропала также значительная сумма денег из сейфа купца. Сам он сидел за своим столом совершенно разбитый, и даже не поздоровался в ответ на Колино приветствие.

– Да, Коляша, вот она – расплата за грехи мои тяжкие, – невнятно и вяло лишь смог проговорить он, и Ордынцеву стало пронзительно жаль этого сильного, много повидавшего на своем веку, и, безусловно, незаурядного человека.

Эпилог

Анастасию объявили в розыск, да без толку, Россия большая.

Дело вызвало широкий общественный резонанс, Ордынцева повысили в должности и прибавили жалованья.

Триандафилова никто ни в чем не обвинял, но сам он чувствовал свой грех, и однажды пришел пешком в небогатый домик Филипповых, низко им поклонился, прося о прощении, при этом все трое горько расплакались, а потом Константин Иванович и Пелагея Петровна усадили гостя пить чай с вареньем, который вскоре сменил традиционный для России более крепкий напиток.

Прощаясь, Аркадий Иванович пообещал заботиться о стариках, и слово свое держал, пока мог. Года два Филипповы ни в чем не нуждались, пока дело не пришло в упадок, а магазины «Торгового дома Триандафилова» не поглотили более расторопные купцы-конкуренты.

Коля и Роза несколько месяцев встречались, и, в конце концов, поженились. Отношения их были непростыми, а когда через три года начались революционные волнения, совсем осложнились, тем паче, что уже родился у них сын.

А еще спустя одиннадцать лет все вообще полетело вверх тормашками. Случилась революция, затем – переворот, гражданская война.

И вот, после того, как повстанцы, в числе которых было много немецких колонистов и зажиточных крестьян, разгромили продотряд, в городе появился карательный полк красных. Командовала полком женщина, и вряд ли смогли люди признать в ней Настю Триандафилову, купеческую дочку, разве кто из старожилов. Полк зверствовал отменно, и сама командирша, по свидетельству очевидцев, лично убила многих, не разбирая, были ли они виноваты перед большевиками, или нет.

Но об этих событиях будет рассказ уже в другой книге.

Content

Маляр Евгений Анатольевич Гибель «Венеции». Детективная повесть начала XX века [litres самиздат]