Девяшин Павел Николаевич

Соколиная охота

Глава первая

Граф Киселев никогда не любил пышных выездов. Будучи человеком государственного масштаба, да притом самого что ни на есть высочайшего толку, он, министр государственных имуществ, держался самых простых правил и обыкновений. Потому никому из поздних прохожих и в голову бы не пришло предположить в мчащейся сквозь наледь и мокрый снег карете столь важной особы.

На пятьдесят втором году жизни Павел Дмитриевич знал наверняка, что покой и праздность – есть удел человека без цели и что истинная благодетель заключается преимущественно в движении и скорости. Уходящий 1839 год, который заканчивался сегодня, пролетел так стремительно, точно желал угодить графу, в полной мере соответствуя его представлениям и взглядам.

И даже теперь, в эту последнюю и праздничную дату, Киселев занял весь свой день почти до отказа всевозможными делами и службами. До полуночи оставалось всего несколько часов, но прежде чем отправиться, наконец, домой и выпить бокал-другой шампанского в кругу любезных сердцу друзей, министру оставалась еще одна встреча. Пожалуй, самая важная.

По дороге его захватила непогода, он долго кружил меж занесенных столичных улиц и прибыл к огромному итальянского вида палаццо со значительным опозданием. Не в присутственные часы, как хотел, а много позже, когда уже было совсем темно. Карета, снабженная отменно смазанными полозьями, имела самый обыкновенный облик и смотрелась в сравнении с другими упряжками, вытянувшимися ровной линией вдоль чугунной ограды, как уличный кот среди благородных гепардов.

Павел Дмитриевич отворил слепую от инея дверцу и, мелко перекрестившись, шагнул на мощенный черным булыжником тротуар. Ветер сей же миг кинул ему в лицо липкие хлопья и попытался сорвать с головы высокий цилиндр, однако не преуспел, чиновник придержал головной убор рукой, и хлопнул с досады открытой дверцей. Затянутое ледяным узором стекло жалобно задребезжало, но устояло.

Граф самым неприличным образом выразился по матери, покрепче запахнул на мундире бобровую шубу и поспешно отвернул голову назад, давая студеному порыву чуть приутихнуть. Взору открывался привычный ландшафт зимнего города. Казалось бы, что на него глядеть? Снег, вьюга и тяжелое декабрьское небо – ничего необычного. Однако был в этом пейзаже некий тревожный знак.

«Какой разительный контраст», – думал Павел Дмитриевич. – «С одной стороны улицы первостатейный сицилийского мрамора особняк, принадлежащий второму человеку в империи, графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, а с противоположной: черные осколки жилых зданий, трущобы и самые какие только бывают злачные на свете места. Бедность, косность и мерзость».

Граф упрямо тряхнул головой. Велев слугам дожидаться у кареты, он торопливо зашагал к дому начальника тайной полиции.

Дом этот по праву мог считаться архитектурной достопримечательностью столицы. Выходя одной своей стороной на респектабельный бульвар, другой громоздился над улочкой убогой и грязной, откуда, заплутав в снежных заносах, пожаловал возок Павла Дмитриевича. Граф знал, что подобное расположение имело особенный смысл. Это была своего рода демонстрация беспристрастности государственной власти, закона, стоящего на страже интересов всех социальных слоев общества. Как чистой публики, так и простого люда.

Отворивший министру швейцар, даром, что при ливрее и пышных бакенбардах, статью и повадкой напоминал жандармского вахмистра. Для пущего сходства недоставало только эполет да сабли на ременной перевязи. Киселев совершенно не удивился сверхъестественной осведомленности привратника, с порога, заявившего, дескать, его высокопревосходительство об этот час обыкновенно изволят ухаживать за фикусом и просят их высокопревосходительство пожаловать к ним туда, прямиком в зимний сад.

Миновав анфиладу бесчисленных залов и пышно обставленных комнат, они оказались в маленькой передней, отделявшей приемные помещения от внушительного размера оранжереи, крытой толстым зеленоватым стеклом. Здесь швейцар сдал Павла Дмитриевича с рук на руки другому слуге, дежурившему по вечерам неотлучно при графе Бенкендорфе. Сей молодцеватый субъект, имел настолько свирепую наружность и идеальную выправку, что у министра рассеялись последние сомнения, перед ним – Его Императорского Величества Отдельного корпуса жандармов офицер. Притом, не из последних.

– Здесь обождите, – сказал он строго и важно, опустив светские церемонии и всякое положенное к обстоятельствам титулование. – Доложу-с.

Камердинер исчез за дверью. Граф, временно предоставленный самому себе, скинул с плеч тяжелую шубу, оставил цилиндр, трость и принялся с беспокойством прохаживаться взад-вперед, безотчетно подкручивая превосходный пшеничный ус. Антураж передней был очень простой, смотреть решительно не на что, потому Киселев глядел все больше под ноги и невольно как бы прилип взором к сияющему в черно-белую клетку полу.

«Точно шахматная доска», – подумалось ему с некоторой иронией, – «точно мы с графом в шахматы играем! Сравнение, пожалуй, пошлое, но суть подхвачена правильно. На кон поставлены жизни! Игра опасна, каждый ход может подвести к последней черте, потому и продумывается до мелочей. Теперь, когда оппоненту фактически поставлен шах, совершенно невозможно стало ни отступиться, ни, упаси Господь, оступиться. Как говорится, грудь в крестах, иль голова в кустах».

Минуту спустя дверь отворилась вновь. Изнутри помещения послышался зычный и ровный голос давешнего слуги:

– Пожалуйте, господин министр!

***

Александр Христофорович Бенкендорф стоял среди буйно цветущей зелени с серебряной лейкой в руках и с видимым расположением глядел на вошедшего Киселева. Он до того лучился приязнью, что даже шагнул посетителю на встречу шага три-четыре.

Руководитель политического сыска, невзирая на поздний час и приближающееся торжество, встретил нежданного гостя ласково. Не чинясь. Он обращался к Павлу Дмитриевичу с дружеской обходительностью, благостно улыбался и цитировал Евангелие. Однако визитер был с гостеприимным хозяином строг и, уклонившись от праздной беседы, поспешил поскорее разъяснить, в чем состоит цель его приезда.

– Александр Христофорович, вам отлично известна высочайшая воля и государственная линия в отношении крестьянского вопроса.

– Вы хотели сказать, дорогой Павел Дмитриевич, ваша линия и ваша воля?

Министр пожал плечами, не обратив внимания на ироничный тон графа.

– Хорошо. Пусть будет моя воля. И она такова: я считаю, ваше сиятельство, что бунташные настроения, столь популярные ныне в нашей отчизне, следует преодолевать, прибегая не к реакционным мерам, а к реформаторским. Насилием…

– Ах! – всплеснул руками Бенкендорф. – С места в карьер! И сразу о высоких материях.

– …Насилием, наверное, вообще нельзя ничего добиться, кроме ответного насилия. Куда более эффективным методом искоренения революционной заразы, на мой взгляд, является государственная поддержка самого бесправного и самого большого сословия – крестьянства. Дай мужику защиту и у государя не будет более преданного и надежного слуги. Господам революционерам не на кого станет опираться, раздувая свои крамольные теории и строя бесконечные козни. Они не станут поливать российские мостовые собственной кровью. Эти говоруны только и умеют, что пить кофе со сливками, философствуя где-нибудь на солнечной террасе в Берлине или Цюрихе.

– Весьма оригинальная мысль, друг мой, и даже похвальная! Но что же вы хотите от меня?

– Отдайте мне князя Арсентьева.

Шеф третьего отделения с наигранным удивлением вскинул брови.

– Дмитрия Афанасьевича?

– Да. Помещик заигрался. Слухи о его жестокости в обращении с крепостными вышли далеко за пределы губернии, в которой он имеет честь проживать.

– Наслышан, наслышан! – Бенкендорф покачал головой, стараясь не растрясти редкие напомаженные кудри. – Несусветное безобразие, Павел Дмитриевич! Этому немедленно должен быть положен конец.

– Только не вашими излюбленными методами! Знаю я, как третье отделение решает подобные проблемы. Концы в воду и все шито-крыто. Предоставьте дело мне, обещаю, изувер Арсентьев станет первой ласточкой в череде грандиозных судебных процессов в отношении лиц дворянского звания, порочащих честь России. Простой люд должен видеть и понимать заботу государства. Об этом нужно греметь, дабы все осознали, что в русском краю царит просвещение и вера в права человека. Это будет спасительно для отчизны, для государя и для нас с вами. Россия в глазах международной общественности выйдет из числа опальных и встанет в единый ряд с первейшими в истории державами. Заявляю прямо, я прибыл к вам всего прежде для того, чтобы нам в этой точке объясниться и впредь не толкаться локтями.

Александр Христофорович с мягкой улыбкой поманил графа за собой, куда-то вглубь тропического Эдема.

– Вот-с, – обвел он рукою свой сказочный сад, – более трехсот квадратных саженей деревьев, цветов и иных посадок. Здесь у меня собраны самые разнообразные плоды. Клубника, бананы, лимоны и даже гранат.

Киселев подумал, что ослышался и довольно невежливо поинтересовался:

– Причем здесь ваша оранжерея, граф?

– Ну как же! На ее примере я выскажу вам собственное мнение о предмете нашего разговора. Вы же простите старику любовь к аллегориям?

Павел Дмитриевич нетерпеливо повел плечом, но промолчал.

– Всякому лужку неприлично зарастать только полевыми травами, сколь полезными бы они не были. Скучно! Потому природа наградила нас яркими и пышными цветами. Однако, строя дом в дремучей куще, человек непременно подстраивает ее под себя. Отсекает лишнее, оставляя только то, что соответствует его представлению о пользе дела и красоте. Но не достаточно единожды обуздать стихию, за ней нужен неустанный контроль. Стоит на мгновение утратить бдительность и все… пиши пропало, кругом безраздельно воцарится сорняк и хаос. Только опытному садовнику по силам содержать свой зеленый остров в порядке и надлежащей чистоте. Не трогать лишнего, но безжалостно выдергивать каждый пустоцвет и после, обернувшись в конце утомительного дня на результат своих трудов, усладить, наконец, взор картиной сочных и геометрически выверенных клумб. Так устроена разумная жизнь. Ну, согласитесь, глупо садовнику в стремлении вырастить самый большой кабачок шептать ему комплименты и показывать картинки с гигантскими тыквами, а после, когда облагодетельствованный корнеплод вымахает, в лучшем случае, до стандартных размеров, пенять ему, что тот незаслуженно почил на лаврах. Нет, здесь поможет только прополка!

Тут терпение Киселева лопнуло как мыльный пузырь.

– Люди, по-вашему, Александр Христофорович, сплошь пустоцвет? Впрочем, соглашусь, Арсентьев самый настоящий сорняк! И да, сорняки, нужно выпалывать, но делать это следует цивилизовано – в перчатках и при помощи соответствующих инструментов, аккуратно. Не драть голой рукой, попутно затаптывая обеими ногами ни в чем не повинные цветы.

Бенкендорф нисколько не смутился и вдруг сделал Павлу Дмитриевичу вопрос:

– Признайтесь, господин министр, это вам барон Коршаков про князя-то Арсентьева проболтался? Откуда вы могли знать, что формуляр на этого, безусловно, несимпатичного сиятельства покоится на моем столе в текущих бумагах? Право, не отвечайте, я и сам теперь вижу, что Коршаков. Что ж, это он не нарочно, это только так-с… Милый старикашка, наш с вами барон. Знаете, граф, он нынче больше в грезах, да, пожалуй, в кураже, но все одно держится самого тузового общества и обществом этим ценим. К слову сказать, приходится мне дальним родственником по супруге. Хе-хе! Люблю его светло и невинно, а почему так – не могу понять и сам.

Киселев нахмурился.

К сему моменту он уже понял, что начальник третьего отделения, кажется, не желает воспринимать его всерьез и от затеи своей, касательно заигравшегося князя, нипочем не отступится. Никакого суда Бенкендорф, конечно, не потерпит, боится, что в ответ фраппированное дворянство затеет против помазанника какой-нибудь великосветский заговор. Арсентьев может быть сколько угодно мерзавцем, но публичная порка титулованной особы – настоящая пощечина русской элите. Нет, сорняк выдернут с корнем, и перед его императорским величеством ляжет доклад о приключившемся с опальным помещиком несчастье или о какой-нибудь выпавшей на его долю тяжелой болезни.

Сверкнув глазами, Павел Дмитриевич коротко поклонился, показывая, что разговор окончен.

– До свидания, ваше высокопревосходительство! Рад, что нам удалось, наконец, поговорить по душам и обменяться суждениями. Еще раз прошу, не вмешиваться в дело Арсентьева! Я сам отличным манером все обустрою, только не ставьте мне в колеса этих ваших полицейских палок.

Поклонился и граф Бенкендорф, коротко сказал с улыбкой:

– Благодарю за откровенную беседу, Павел Дмитриевич, и за доставленное удовольствие вас лицезреть!

Поздний посетитель с достоинством удалился и более своей персоной дом начальника тайной полиции не удостаивал. Вызов состоялся, перчатка была брошена.

***

До дома Павел Дмитриевич добрался всего за четверть часа до полуночи, в ту минуту, когда его уже перестали ждать. В малой зале, перед почти прогоревшим камином, неподвижно стояла Джаелл.

Киселев привез ее лет пять назад из Букарешта. К тому времени его брак перестал существовать. Природа позаботилась о том, чтобы всякий человек, кем бы он ни был, и какого бы положения ни занимал в свете, отчаянно нуждался в любви и в желании быть кому-то одновременно полезным и благодарным. Особенно, если этот человек разменял шестой десяток, и у него нет детей.

Девушка почти не имела изъяна. В переводе с румынского имя Джаелл означало «дикая козочка», что в полной мере соответствовало ее характеру и служило отражением натуры. Она могла с утра до ночи гулять по саду или дому, напевать что-то себе под нос и не интересовалась решительно ничем, кроме самого графа, к которому успела искренно привязаться и даже по-своему полюбить.

– Paul, vite, verser un peu de champagne, la fête sur la porte! (франц. «Поль, скорей налей шампанское, праздник у двери!»), – произнесла молодая румынка, с легким беспокойством заглядывая в глаза Павлу Дмитриевичу.

Министр выдавил из себя улыбку, вздохнув, откупорил протянутую слугою бутыль и наполнил стоящие на изящном столике фужеры. Киселев рассеяно слушал веселое щебетание подруги, изредка что-то отвечал и даже смеялся ее шуткам, но мысли его были далеко.

Затея с Арсентьевым крайне тонка и опасна, думал граф. Всего несколько часов назад государь, лично выслушав его доклад, ответил:

– Ну что, Павел Дмитриевич, попробуй!

Сам император доверился ему. Каково! Если сделать неверный шаг, можно раз и навсегда загубить карьеру. С другой стороны, победа сулит настоящий взлет, такой, что дух захватывает; под самые облака и даже выше.

При этом нельзя недооценивать Бенкендорфа. Спокойный сон государя-императора этот ловкий и осторожный во всех решительно отношениях господин ставит много выше интересов справедливости и даже репутации отечества. Потому скорее сбреет начисто свои знаменитые бакенбарды, нежели допустит огласку злоупотреблений русским дворянином властью над челядью. От одной только мысли о методах охранки волосы на голове встают дыбом!

Третье отделение – мощнейший полицейский механизм в Европе. Притом приспособленный не только для охранения правопорядка, но и не чурающийся грязной, а порой и откровенно преступной, работы. Скажем, даст с утра Александр Христофорович некие распоряжения относительно самодура-помещика и уже за ужином сможет небрежно обронить в беседе с Николаем-де нет и не было никогда никакого князя Арсентьева, а Киселев ваш – изрядный выдумщик и тщеславный мечтатель, если не хуже.

А если и мечтатель, что в этом плохого? Разве не здорово было бы поставить единственным судебным процессом Россию на одну полку с Европой? Еще как здорово! Триумф справедливости и равенство всех перед законом – вот истинный венец социальной политики государства. И пусть идут к черту все, кто смеет утверждать, будто эта мысль опережает свое время, по меньшей мере, лет на сто!

С такими вот мрачными думами Павел Дмитриевич явился домой, с ними встретил праздничную минуту, с ними же и удалился, черней тучи, в опочивальню.

Он пробудился ранним утром от глубокого чувства тревоги, но уже в совсем ином ключе. В комнате находился кто-то посторонний. Инстинктивно нащупав под подушкой рукоять пистолета, с некоторых пор появилась у графа привычка брать с собой в спальню заряженное оружие, Павел Дмитриевич открыл глаза.

– Господин Киселев, – тронули его за рукав ночной рубахи чьи-то настойчивые пальцы, – прошу извинить меня за вторжение, но дело не терпит отлагательств! Срочная депеша.

Чиновник молча приподнялся на локте и, похлопав ресницами, вгляделся в лицо разбудившего его человека.

– А, это вы? Что случилось? Кто вас впустил?

– Ваша… сожительница. Она здесь, за дверью, Джаелл! Бога ради, время не ждет, граф! Проснитесь же, наконец! Джаелл!

Немедленно скрипнула дверь. Девушка приблизилась к министру вплотную, заглянула ему в лицо и дрожащим от сдерживаемых слез голосом произнесла:

– Поль, мы танцевали с ним всего только третьего дня, помните? Бедный, бедный дедушка…

Киселев нахмурился, силясь разобраться в происходящем.

– Известно ли вам, что барон Коршаков сегодня ночью покончил с собой? – глаза раннего посетителя лихорадочно блестели, но не от слез, как у чувствительной Джаелл, а от едва скрываемого азарта.

Киселев отнял руку от кавалерийского пистоля и энергично потер лицо, как бы сгоняя остатки сна.

– Как?

– Найден повесившимся в собственном кабинете. На шнурке от фрамуги, где шторы.

– Это не самоубийство, – проговорил граф с видимым удовлетворением и даже с некоторой уверенностью.

– Вне всяких сомнений.

Павел Дмитриевич испытал абсурдное облегчение. Значит, после разговора с ним Бенкендорф поспешил заткнуть дыру, через которую произошла утечка информации. Столь решительные и грубые действия могли означать только одно – Арсентьев действительно представляет для третьего отделения большой интерес. Александр Христофорович оценил потенциал задуманного судебного процесса.

Граф троекратно перекрестился и невпопад заметил:

– Всякого ожидал, но что бы так… Лихо. Экого паука уморил, родственник.

– Перестань ради Всевышнего, Поль! – возмутилась вдруг девушка. – Ни в какие ворота!

– Ну, не бранись, лапушка! Сказано, не человек – кремень. Первый сорт.

Павел Дмитриевич с хитрецой поглядел на своего ночного визитера.

– Кого бы мне послать к князю?

– А мне уж, ваше высокопревосходительство, грешным делом, помнилось, что вы о том и не заговорите. Стало быть, едем к Арсентьеву?

Глава вторая

Ах, знали бы вы, какие чудесные яблоки нарождаются в здешних местах этой порой! Ах, какие стоят золотые погоды! Палящие жары, еще две недели тому назад нещадно иссушавшие многочисленные речушки и озерца, обильно затянутые камышом, обыкновенно к этому времени прекращаются. Сменив гнев на милость, летний зной уступает место теплому бархату ранней осени. Стройные могучие леса в причудливом хороводе пушистых елок, сосен да красавиц берез еще величественно переливаются в солнечных лучах густой темной зеленью. И лишь кое-где уже искрится в ветвях веселая желтизна и яркий игривый багрянец. Еще слышится нестройное пение пичуг и гудение деловитых пчел над пашнями и лугами, раскинувшимися по обе стороны ухабистого столбового тракта. Темной извилистой лентой вьется он от станции до станции, петляя средь лесов и полей, и завершает свой бег у городской заставы.

Дорогой этой, мерно поскрипывая колесными спицами и потешно качая рессорой на частых кочках, поросших высокой и уже изрядно бледнеющей крапивой, катила легкая карета, запряженная двумя низкорослыми лошадьми. Черногривой гнедой да светло-рыжей игреневой. Несмотря на свой невеликий рост, лошадки резво трусили по основательно наезженной колее и производили впечатление чрезвычайной выносливости. Карета была сплошь покрыта въедливой дорожной пылью и, казалось, вот-вот развалится.

На стареньком, скрипучем, но весьма еще уютном сидении расположился русоволосый молодой человек, с живым любопытством изучающий дорожные пейзажи. Правильные черты лица, большие зеленые глаза и добродушная улыбка – располагали к себе каждого, кому доводилось хоть на кратчайший срок свести с ним знакомство. На глаз молодому человеку можно было бы дать приблизительно лет двадцать пять или даже немногим более. Одет он был в строгом соответствии с модой современных россиян. Длинные светлой шерсти панталоны в клетку, пюсовый фрак и зеленый бархатный жилет. На шее изящным черным цветком красовался платок, концы которого прятались под жилет, а рядом, на сидении, покоился снятый за ненадобностью черный же цилиндр при шелковой ленте. Трости молодой человек не имел вовсе, компенсируя себе ее отсутствие наличием продолговатого атласного свертка, который ни на минуту не выпускал из рук, нетерпеливо поигрывая натуго перетянутым шнурком.

Нетерпение молодого человека, ненавязчиво сквозившее в беспокойном движении пальцев, самым что ни на есть простительным образом, объяснялось длительностью путешествия. Он выехал из Петербурга примерно месяц тому назад, аккурат на Петров день, и с тех пор, по собственному его выражению, наблюдал жизнь как бы со стороны.

Дорожные будни пронеслись перед глазами яркими мозаичными картинками, будто в калейдоскопе, новомодном изобретении господина Брюстера. Леса и поля, озера и реки, почтовые станции, вечно нетрезвые смотрители, постоялые дворы с покосившимися крышами и грязные трактиры, часто напоминающие хлев, с такими, впрочем, ценами, какие не найдешь и в самых респектабельных ресторациях.

В пути он встретил начавшийся и успевший закончиться полный сочными травами сенокос, а за ним и необременительные по своей строгости Госпожинки. И вот уже в осенний мясоед, сытую пору частых свадеб и веселья, наконец, приблизился к конечной точке своего непростого маршрута. Лошади, далеко разнося по округе пение звонкоголосых колокольчиков, с каждой минутой приближали его к уездному городу с неизвестным всякому столичному жителю названием Курган, что в Тобольской губернии.

– Скажи-ка, братец, далеко ль еще до заставы? – окликнул молодой человек восседавшего на козлах кучера, чуть приоткрыв невеликое оконце, расположенное в передней части кареты.

– Да куды там! Таперичка, почитай, уж недалече. До темноты оно непременно-с, барин, уж как положено, до темноты-то, – с охотою откликнулся кучер, облаченный в видавший виды кафтан, и, завидев впереди очередную кочку, слегка натянул поводья, желая чуть замедлить бег лошадей. – Тпрууу!

Вздохнув, узник кареты откинулся назад и извлек из-под мягкой отороченной кистями подушки, вот уже который день служившей ему единственным предметом комфорта, аккуратно сложенную газету. Сквозь страницы ее вдруг с легким шелестом выпорхнул бумажный листок, испещренный мелким, совершенно не каллиграфическим почерком, и едва качнувшись в воздухе, скользнул под пружинное сиденье. Это была подорожная, выписанная на имя отставного штаб-ротмистра Ивана Карловича Фалька.

Водрузив упавший документ рядом с собой, молодой человек решительно развернул газету и, в который раз, пробежал глазами первую страницу. Он приобрел ее близ Александро-Невской лавры в самый день отъезда и за время, проведенное в дороге, изучил буквально вдоль и поперек. Однако более развлечь себя было нечем. Чтение – единственное из доступных в условиях каретного заточения занятий, способное хоть как-то развеять скуку.

Сверху по центру, прямо под монограммой с изображением пчелы в окружении дубовых листьев, помещалась крупная надпись «Северная пчела». Чуть ниже и шрифтом помельче было выведено: «№ 49, вторник, июля двадцать восьмого 1840 года». А затем уже и вовсе едва заметно: «выходит по вторникам, четвергам и субботам, годовая цена за 156 нумеров: в С.П. Бурге 40 рублей, с пресылкою 50 рублей».

Петербуржец поводил пальцем по строчкам.

Карету ощутимо потряхивало на колдобинах и капризные буквы все норовили разбежаться в разные стороны. Наконец, он остановился на нужной статье и углубился в чтение. Статья, озаглавленная как «Виктория русского оружия», была выдержана в бравурно-патриотическом тоне и старательно предрекала непременную победу этого самого оружия на Кавказе, причем в самых скорейших перспективах. Автор, смакуя мельчайшие детали, которые он сам же, весьма вероятно, и сочинил, строчка за строчкой повествовал о недавнем сражении на реке Валерик, завершившемся разгромом северокавказских горцев.

На взгляд Ивана Карловича, делалось это очень уж прямолинейно и незатейливо. Несмотря на безусловное сочувствие оказавшимся в тяжелом положении войскам и любовь к отчизне, Фальк никак не мог отделаться от ощущения некоторой гадливости и полагал, что статью изрядно «пересиропили». Если кто-то громко и неутомимо твердит о своей правоте и избранности, значит, есть сомневающиеся!

Штаб-ротмистр давно уже пришел к выводу, что подобного рода неоднозначность теперь правит бал во всем. Это касается не только дел армии и Кавказа, но и статского общества.

Все больше головы захлестывает хмель либерализма. Вслед за безумцами, вышедшими в двадцать пятом на сенатскую площадь, появляются новые веяния и кружки. Похлеще старых. Все больше проникается чувством собственного достоинства простой мужик, не умеющий зачастую прочесть свое собственное имя. Да что там, многие из доморощенных «робеспьеров» затруднились бы даже с уверенностью назвать сегодняшнее число. А все туда же, свободу им подавай! Равенство. Братство.

Пресса оставаясь, пожалуй, единственным глашатаем и источником публичной мысли, всеми силами стремилась сгладить общественное напряжение. Завершалась статья вполне закономерно, плавно переходя от восхищений к увещеваниям, призывая «усмирять в сей тяжелый час для русской отчизны бурные порывы к чужеземному, к неизвестному, к отвлеченному в туманной области политики и философии и умножать, где только можно, число умственных плотин».

Иван Карлович снова вздохнул и задернул штору, растянулся на скрипучем сиденье и миг спустя погрузился в глубокий, болезненный сон.

Из тревожной дремоты юношу вывел голос кучера.

– Просыпайся, ваш бродь! Никак прибыли, уж вон и застава.

***

Не обманул умудренный опытом и сединами ямщик, к городу подкатили до темноты. Впрочем, когда миновали заставу, дневное светило уже основательно клонилось к горизонту, прячась за кромкой леса. Лес этот почти вплотную подступался к самой городской окраине, точно имея твердое намерение ежеминутно видом своим выказывать, мол, не задавайтесь, не обманывайтесь люди, что держитесь теперь цивилизованного общества, да носу своего не дерите, потому все одно в глуши живете.

Застава представляла собой громоздкий, сработанный из долгой лесины шлагбаум, не отличающийся особым изяществом и бонтоном, полосатую будку, с кое-где облупившейся краской, да крохотную сторожку-кордегардию, изрядно потемневшую от частых непогод.

– Спишь, Курган! – грозно насупив брови, прикрикнул возчик на нерасторопного инвалида (инвалид – категория военнослужащих Российской Императорской армии; в данном случае не имеется в виду физическое увечье). – А ну, подымай свою палку! Не вишь, барина везу?!

– Не шуми, не шуми, ну чаго расходился! Слышу я, Степан, тебя как не слышать! – отозвался пожилой служака, спеша к подъемной цепи. На полпути он посторонился, уступая дорогу вылетевшему на шум унтеру.

Иван Карлович, больше привыкший к столицам, мимолетно подивился девственной пустоте городских улиц. Въезд в город не был перекрыт вереницами многочисленных карет и колясок, ожидающих всякая свой черед в строжайшем соответствии чину и званию. Не слышалось ни зычных команд вахтенных, ни ропота измученных ожиданием путников, ни ржания взмыленных коней. Вообще ничего. Только где-то поблизости неохотно ворчали псы.

– Как у вас тихо здесь, хорошо-с, – чуть слышно проговорил Фальк и с заспанным видом протянул дежурному документ.

Унтер, придерживая болтающуюся в ножнах саблю, принял бумагу и стал читать ее с обстоятельностью человека, привыкшего полагать себя изрядной величиной. Он долго шевелил губами, щурился и моргал, и наконец, проговорил:

– Да-с, тут у нас не Бог весть, какой Вавилон, ваше степенство! – затем вытянулся в струнку и, обращаясь уже к одному только своему подчиненному, гаркнул, что есть мочи. – Подвысь!

Едва шлагбаум медленно и со скрипом пополз вверх, едва унтер пропустил упряжку и взял под козырек, как русоволосый франт приник к узкому занавешенному окну и принялся с интересом рассматривать городок. Неширокие улочки были залиты мягким вечерним солнцем. По ним со звонким смехом носилась ребятня. Спешащие куда-то прохожие, по виду в основном из мещан, купцов да разночинцев, с неприличным любопытством провожали карету долгими, пытливыми взглядами.

Повсюду виднелись утопающие в зелени садов деревянные дома с резными наличниками, да строгие присутственные учреждения, кое-где даже воздвигнутые из камня. Ярким золотом отливали купола и кресты ладненькой церквушки, откуда благостным пеньем разносился по всей округе колокольный звон. Чуть дальше можно было разглядеть невысокую, хотя и громоздкую в отношении прочих строений, башенку пожарной каланчи.

Как и в прочих невеликих селениях, думал Фальк, всего только две вертикали – одна служит религиозной цели, другая воздвигнута из видов противопожарного обустройства. Обе – исторический результат древнерусского градостроительства.

Идиллическую картину завершали запахи. Воздух здесь полнился ароматом цветов, усеивавших бесчисленные дворы и палисадники. Близкая река добавляла ощущение приятной свежести.

Все это вдруг наполнило душу отставного штаб-ротмистра каким-то необъяснимым умиротворением, с юных лет крепко позабытым чувством домашнего уюта. Состояние было непривычным, и оттого тревожным. Позже об этом определенно следовало поразмыслить.

Пообещав себе как-нибудь на досуге вернуться к теме незнакомых мироощущений, Иван Карлович сам того не заметил, как очутился у крыльца длинного приземистого строения, свежевыкрашенного в желтый цвет. Карета слегка качнулась и тотчас остановилась, издав протяжный и, как вообразилось молодому человеку, полный ликования скрип, знаменующий окончание дальнего странствия.

Фальк открыл дверцу, спрыгнул с подножки и с видимым удовольствием потянулся.

– Что, Степан Андреич, никак почта? – прокряхтел он, завершая немудреный моцион и принимаясь вынимать с багажной полки объемистый дорожный саквояж.

– А как же, она самая и есть, ваш скородие! Вмиг доставили, как обещано, по всей форме, – пробормотал ямщик и ласково погладил по морде всхрапывающую кобылу. – Ишь притомилась, сердешная…

Петербуржец отлично понял маневр бородатого хитреца.

– Благодарю за службу! Вот, держи-ка, братец, канарейку на водку!

Он протянул оторопевшему от неслыханной щедрости кучеру желтенькую рублевую ассигнацию и одарил его тонкой, понимающей улыбкой. Не враз опомнившись, извозчик медленно, точно во сне, стянул шапку, и склонился чуть не до самой земли.

Лошадки, в отличие от кареты, Фальку не принадлежали. Он добирался на перекладных – старинным, чуть не с ордынских времен, способом, а посему освободившихся от тяжкого бремени почтовых скакунов отвели в стойло, покормить и хорошенько почистить. Коляску же откатили в нарочно возведенный на то каретный сарай.

Вообще-то сарай был предназначен для почтовых карет, тарантасов, бричек и прочих упряжек, которые использовались только для транспортировки грузов, а иногда и пассажиров, не имевших своего транспортного средства, однако для отставного штаб-ротмистра сделали исключение. Не в последнюю очередь благодаря активнейшей «протекции» облагодетельствованного ямщика.

– Ништо, ваше скородие! – деловито ворчал кучер. – Уж вы за экипажу свою не тревожьтесь. Ступайте себе, барин, мы дальше сами тут… как говорится, в лучшем виде!

Как только «экипажа» исчезла в полумраке сарая и за ней закрылись, наконец, массивные створки, Фальк снова поблагодарил кучера и тотчас зашагал к крыльцу почтовой конторы. Надлежало уладить дела с бумагами.

Темноватое помещение станции по вечернему времени пустовало, лишь за письменным столом поскрипывал пером дородный служащий с красным от чрезвычайного усердия лбом. Он принимал корреспонденцию у одного единственного посетителя, невысокого господина со смешными стеклышками на глазах.

Дабы избежать проблем с ночлегом следовало поторопиться, а потому, превосходно зная, как любят почтовые люди заводить пространные беседы со всяким новым человеком, держался штаб-ротмистр сухо, деловито и на приватности не напрашивался. Быстро разделавшись со всеми положенными формальностями, он пожелал станционному смотрителю здравствовать, выскользнул за дверь и немедленно нахмурился уходящему дню. Времени до ночи оставалось совсем немного, почитай так и не было вовсе.

***

Сжимая под мышкой свой неразлучный сверток и ухватив свободной рукой саквояж, Фальк покинул почтовое подворье и отправился на поиски извозчика. Он быстро пересек улицу, едва не угодив в невесть откуда взявшуюся грязную канаву, и только удалось ему счастливо избежать одного препятствия, как он тут же столкнулся с другим. Наскочил на перепачканного с головы до ног мальчишку в лихо задвинутом на самый затылок картузе при сломанном козырьке.

– Дяденька, дяденька, а хочите я вам гамаши начищу? Токмо деньгу наперед! – тоненько запричитал он, для наглядности размахивая тряпкой, что бы как можно понятней донести до потенциального клиента суть своего коммерческого предложения.

Вот, кажется, и отыскалась разгадка таинственному происхождению давешней канавы.

– Во-первых, следует говорить не «хочите», а «хотите», – улыбнулся штаб-ротмистр. – Во-вторых, ты вот что, дружок, сыщи мне коляску. Дам тебе пряник! Как? По рукам? Я тебя вон там стану дожидаться.

Он указал рукой на торговый ряд, находившийся здесь же, неподалеку. Постреленок с готовностью кивнул и, сверкая немытыми пятками, припустил выполнять поручение. Да не забыл, сорванец, по пути разогнать парочку воркующих голубей. Мальчишка, он мальчишка и есть, с него что взять?

Предоставленные минуты праздности Иван Карлович решил употребить с пользой и немного подкрепиться. Сегодня он не держал во рту и маковой росинки, скудный холодный завтрак не в счет, но искать трактир было решительно некогда, не говоря уже о том, сколько времени отнял бы обстоятельный, неторопливый ужин. Не без труда прогнав мысли о горячей похлебке и круглобоком самоваре, Фальк купил связку румяных бубликов, что источали на всю округу до невозможности манящие и головокружительные ароматы.

Звякнув дверным колокольчиком, он покинул купеческую лавку – по виду самую основательную во всем ряду, с резным крылечком и внушительной вывеской «Центральный магазин продовольственных товаров, церковной и иной утвари». Стоя подле порога, штаб-ротмистр покрутил головой налево – направо и, не найдя скамейки куда можно было бы приличному человеку присесть, принялся наскоро закусывать прямо так, не сходя с тротуара. Хотя тротуаром этот поросший травой участок земли можно было бы назвать с известной долей условности. Отправляя в рот кусочек за кусочком, он задумчиво смотрел по сторонам.

На улице стояла приятная вечерняя прохлада, не такая промозглая и мутная, как в столице. От длительного разглядывания Курган, как и всякий маленький городок, во многом выигрывал и выгодно отличался от своих громоздких собратьев.

Вот, громогласно призывая горожан навострить ножи и топоры, прошествовал мимо точильщик в малиновом жилете, неся через плечо небольшой точильный станок на деревянной раме. А вот стайка мальчишек с радостным смехом прокатила мимо старое колесо от телеги. Через два дома иная картина, там стоял, опираясь на метлу, дворник в белоснежном фартуке и лениво бранился со старухой, выплеснувшей со двора ведро воды.

– Игнатьевна, ну сколь раз тебе старой говорено, от того что ты на дорогу льешь только хужей делается!

– Чагой та хужей!? Это водицей-то? – все ахала она, вытирая руки о передник.

– Да говорю же, – терпеливо втолковывал ей дворник, – по жиже мести – все одно, что грязь мешать! Ты вон у себя в ограде делай что хошь, а здесь не моги мне! Ишь взяли волю, всю улицу мне измызгали. Одна воду льет, другой навовсе грязи понавел! – качнул он метлой в сторону канавы, что, по всей видимости, служила юному чистильщику обуви прямым источником дохода.

Молодой петербуржец улыбнулся. Нет, все-таки хорошо здесь, подумал он, хотя, наверное, и скучно.

Наконец в дальнем конце улицы показались дрожки извозчика. Вышедший небывалой статью и огромный, словно медведь, он степенно правил мохноногой лошадкой, важно восседая на облучке. Рядом с ним, притом с не менее важным видом, бежал Фальковский чумазый порученец.

В Петербурге или, скажем, в Москве основным промыслом таких беспризорников является торговля газетами, здесь, судя по всему, этаких заведений еще не наличествует. Губерния пока еще не обзавелась собственной типографией. Впрочем, оно и понятно, принимая во внимание местный политический колорит, обязанный своим пребыванием здесь событиям на сенатской площади в двадцать пятом году.

– Куды прикажите, барин? – поинтересовался извозчик, остановив упряжку подле Фалька.

– А что, братец, знаешь усадьбу князей Арсентьевых? – ответил Иван Карлович вопросом на вопрос и вручил мальчонке бублик вместо обещанного пряника. Тот подмене нисколько не огорчился, сунул угощение за пазуху и, завидев дворника, с удивительной поспешностью исчез за углом ближайшего дома.

Детина заметно переменился в лице, помялся мгновение-другое, раздумывая о чем-то своем, и пробасил извиняющимся тоном:

– Оно как не знать! Уж больно далече, ваш бродие. Ведь оно, почитай, через лес. Не серчай, барин, а только не повезу тудыть! Оно как хотите не повезу. Помилуйте, детки малые дома заждались, и кормилица вон пристала за день-то…

– Так ведь я в долгу не останусь! – воскликнул не ожидавший такого поворота событий штаб-ротмистр и тот же час принужден был отступить назад, дабы не попасть под копыта «приставшей кормилицы».

– Эх, барин… Прощения просим… – донеслось уже издалека.

– Чудно-с! Вот ведь на мою голову, какая неудача! – проговорил ему вслед Фальк и задумчиво поправил съехавший набекрень цилиндр.

Эх, и отчего, только нельзя было добраться на почтовых прямо до места?

Так и стоял он посреди улицы, точно ударенный обухом, разведя руки в стороны и глядя вслед удаляющимся дрожкам, когда сзади раздался тихий, по-кошачьи мягкий голос:

– Позвольте мне вместе с господином-извозчиком, принести вам глубочайшие извинения, милостивый государь! Боюсь, я стал невольным свидетелем случившегося и смею утверждать, что фортуна от вас совершенно не отвернулась! О, будьте на этот счет покойны-с. Она, напротив, оборотилась к вам всем своим замечательным ликом! В моем, выходит, лице. Хе-хе-с!

Отставной штаб-ротмистр поглядел назад и увидел перед собой давешнего посетителя почтовой конторы, которого он, торопясь поскорей завершить свои дела, четверть часа назад едва удостоил взглядом. Посверкивая стеклышками пенсне, незнакомец коротко поклонился.

Это был средних лет господин в черном элегантном сюртуке и брюках, в жилете из дорогого сукна. Руки его сжимали лакированную трость с массивным набалдашником. Лицо незнакомца обрамляла элегантная бородка, выдававшая в нем человека не государственного и притом самых смелых взглядов.

Фальк чуть приподнял цилиндр.

– Прошу прощения?

– Ах, видите ли, сударь, мне и самому нынче нужно в усадьбу к Арсентьевым! Смею ли я надеяться, что вы составите мне компанию? Ну, не смотрите на меня так, точно я вам на собственном горбу предлагаю прокатиться, хе-хе-с! У меня там бричка, чуть дальше по Дворянской… – пояснил незнакомец и небрежно махнул рукой.

Молодой человек машинально повел глазами в указанном направлении. Другой конец улицы таял в сгущающихся сумерках и разглядеть бричку, даже если она там действительно была, не представлялось возможным.

– Разрешите представиться. Нестеров, Вадим Сергеевич.

Иван Карлович назвал и себя.

Глава третья

В небесных сферах происходила истинная баталия. Полная луна серебряным светом, словно пиками, пронзала и рвала то и дело набегавшие на нее непроглядные полчища туч. Оттого вокруг становилось то светло, почти как днем, то вновь распространялась повсюду кромешная чернота.

Над лесом, проворно кружа между густых крон, бесшумной тенью летел огромный филин. Он чуть слышно взмахивал широкими крыльями и на какое-то время застывал в прохладном ночном воздухе, высматривая себе добычу. Внезапно его перьевые уши слегка колыхнулись, хищно изогнулись когтистые лапы, и он камнем бросился вниз, к земле. Казалось, ничего не могло помешать торжеству охотничьего инстинкта, и вдруг темноту пронзил луч желтоватого враждебного света. Филин с обиженным уханьем устремился прочь.

Чудесным светочем оказался стеклянный масляный фонарь. Он был прикреплен к старенькой бричке, поспешавшей по чуть заметной в ночи дорожной колее. Чадящий светильник едва выхватывал из черно-синей мглы силуэты деревьев и частые глубокие лужи, зеленоватой жижей блестевшие прямиком на пути.

– Так, значит, вы – доктор? – спросил Фальк, трясясь на жестком сиденье и по привычке не выпуская из рук длинный атласный сверток.

– Точно так-с, врач. У меня здесь собственная практика, – с готовностью отвечал новый спутник штаб-ротмистра.

От города до имения князя Арсентьева было не далеко, но столбовой тракт, приведший Ивана Карловича в Курган, остался в стороне и удобства оттого заметно поубавилось. Лесная дорога капризна и непредсказуема, особенно если преодолевать ее выпадает после заката. Все норовит она завести в глубокую чащу, а то и подцепить нежданного гостя сучковатой корягой, сунуть ее промеж колесных спиц.

Фальк в который раз порадовался своему нечаянному везению, и впрямь, выходит, удача не оставила его. Благодарение судьбе, не пришлось еще одну ночь провести в опостылевших гостиничных комнатушках, в компании мышей, холодной телятины и шумных соседей.

Помимо прочего, в лице Вадима Сергеевича он приобрел отменную возможность чуть больше разузнать про поместье Арсентьева – место, в котором ему предстояло провести несколько дней, а может статься, что и недель. Штаб-ротмистр, конечно, навел все необходимые справки еще в Петербурге, однако глупо было бы упустить случай. Кто как не человек бывающий, а то и живущий, у Дмитрия Афанасьевича может лучше поведать об имении и заведенных там правилах.

– Простите мне излишнее любопытство, – начал было Иван Карлович, но доктор Нестеров немедленно его перебил.

– Да вы спрашивайте, Иван Карлович, батюшка, спрашивайте! Это ничего-с, что я вас батюшкой-то называю? Оно не сочтите, Бога ради, за какую фамильярность. Видите ли, тут не столица, а потому все устроено гораздо проще, без фанаберии. Вы только вообразите, здесь даже к городничему на именины запросто являются в сюртуках. А! Каково!

– В самом деле? – заинтересовался Фальк. – И что же совсем не носят фраков?

Вадим Сергеевич с обезоруживающей улыбкой покосился на щегольской наряд отставного штаб-ротмистра.

– Совсем-с. Разве только я один. Да и то, сказать, только поначалу, голубчик вы мой, только поначалу!

– Боюсь что, в таком случае, мой гардероб станет прекрасным поводом для шуток, – похлопал Иван Карлович ладонью по саквояжу. – Выходит, вы – не здешний?

– Что вы-с, я в этих пенатах тоже новичок-с! Явился сюда на Ивана Купалу. Приехал в гости к старому боевому товарищу, да так и прижился. До того «пондравилось»! – ответил Нестеров и негромко рассмеялся.

Он вообще много смеялся и, кажется, был человеком веселым. Штаб-ротмистр приметил это еще в Кургане, формируя первое впечатление о своем свежеиспеченном знакомом. Пожалуй, такие люди приходились ему по душе.

Услыхав про боевого товарища, Фальк осторожно поинтересовался:

– Позвольте, ваше благородие, неужто вам приходилось принимать участие в военных действиях? Уж верно, на Кавказе?

– Полноте-с! Дорогой Иван Карлович, какие тут промеж нами благородия? Помилуйте-с! – поморщился доктор. – Прошу, давайте будем с вами по-простому! К чему чиниться? Ведь оно прямодушию верный убыток!

Штаб-ротмистр неуверенно улыбнулся в ответ, не до конца решив, как следует держаться с этим человеком. Веселость Нестерова имела явный привкус циничности. Не злобы, а самой обыкновенной насмешливости, присущей врачам и ученым, преклоняющимся исключительно перед авторитетом естественных наук. Других они не признают, а над правилами, установленными в обществе, снисходительно посмеиваются. Консервативно настроенный петербуржец укоризненно покачал головой.

Не подозревая, что стал объектом анализа молодого столичного сноба, Нестеров не без вдохновения продолжал, активно помогая себе жестикуляцией:

– В этих краях вообще все иначе, государь мой! Там – власть и порядок, ну или, по меньшей мере, к тому стремление. Там – бушуют страсти мировых масштабов, там – «декабристы» и Кавказ. Впрочем, «декабристы» как раз здесь, а не там, но вы же понимаете, что я имею в виду, любезный Иван Карлович.

Иван Карлович проявил любезность чрезвычайно внимательным и настороженным молчанием. Казалось, доктору не требовался собеседник, он обращался одновременно и к нему, и к самому себе.

«Декабристы-декабристы… кого же это он так приложил? Небось, бунтовщиков, часть из которых государь отправил сюда на ссыльное проживание. Как раз ведь в декабре переделку учинили», – мимоходом подумал молодой человек. – «А что, оригинальная дефиниция!».

– Отсюда все это кажется таким ненужным, – говорил Вадим Сергеевич, – наносным, искусственным. Посмотрите вокруг, друг мой, здесь физически ощущается вечность и красота. Признайтесь, разве не почувствовали вы что-то такое? Ах, мне не найти слов, я… и вы должны меня за это непременно извинить… часто забегаю мыслями наперед и оттого не умею лучше изъясниться. Впрочем, смею надеяться, что вы понимаете меня? Ну, оглянитесь же, оглянитесь!..

Оглядываться Фальк, понятно, не стал, все равно сейчас было невозможно что-либо разглядеть, да и к выдвинутому предложению явно следовало отнестись как к словесной фигуре, однако взволнованная речь доктора была ему и впрямь не так уж непонятна.

Он вспомнил, как почувствовал нечто подобное в первую минуту своего знакомства с городом Курганом. Однако был крепко убежден, что этому не следовало придавать особенного значения. Так, должно быть, происходит со всяким, кто приезжает в малое селение из более крупного и ощущает этакий дух первобытности. Впрочем, для излишне впечатлительной натуры в этом, пожалуй, действительно кроется ловушка. Тут главное – не увлечься.

– Вы только не потешайтесь надо мной, господин штаб-ротмистр, но я даже нашел себе здесь увлечение! Начал писать стихи-с … оттого, собственно, и остался. То есть, я хочу сказать, не оттого, конечно, а из-за некоего ощущения, которое делает возможным эти самые стихи сочинять… ну вот опять, видите, как путано излагаю… а, впрочем, не угодно ли, если я вам зачту-с? Да вот, пожалуй, хоть отсюда:

…Не хочу я больше строгости гранита,

Пристыли мне чугунные ограды!

Не сладок мне победы сизый дым,

И не желанны более военные награды!

Ах, право господа, я словно…

– Господь с вами, ваше бла… Вадим Сергеевич! Прекрасно вас понимаю! И про вечность, и про поэзию. Я и сам, в своем роде, не чужд высоких материй.

Какой бы длинной не была дорога, рано или поздно она приведет их в усадьбу его сиятельства. Фальку не терпелось узнать что-нибудь действительно важное, прежде чем их путь завершится.

Вот взять, к примеру, самого Нестерова. Любопытно, что он за человек, какого полета птица? Почему здесь? Доктор же, невзирая на изрядную словоохотливость, говорил не о том. Следовало немедленно оставить бесполезное словоблудие и повернуть беседу в практичное русло.

Молодой человек, воспользовавшись последней тирадой Вадима Сергеевича, вновь задал вопрос, на который несколько минут назад так и не дождался ответа:

– Позвольте поинтересоваться, о каких наградах идет речь? Они реальны или это просто образы? Вы, кажется, упомянули Кавказ?

– А? Как? – Нестеров словно только сейчас заметил устремленный на него взгляд. – Награды? Ну, разумеется, военный человек завсегда остается военным-с! Не так ли, господин отставной штаб-ротмистр? Кхм… Награды действительно есть. Я удостоился их еще в двадцать девятом, когда состоял корабельным лекарем на бриге «Меркурий». Да-с, на том самом, друг мой. Ходил под парусом в тех местах, где и зимой можно запросто обходиться без калош. Можете вы мне поверить?

– Батюшки! На том самом «Меркурии»? В русско-турецкую войну? – округлились и без того большие глаза Фалька.

Вадим Сергеевич лениво махнул рукой, но по всему было видно, что остался доволен достигнутым эффектом.

– Истинно так-с, Иван Карлович! Нос его, помнится, украшала резная фигура древнегреческого бога «Меркурия», в честь которого и был, как вы понимаете, назван наш корабль. Я и поныне отчетливо затвердил в своей памяти каждую его деталь. До мельчайших подробностей. Да-с! Это было знатное суденышко, занятные были времена-с. Ах, знали бы вы, друг мой, как переполняла меня гордость, когда глядел я сквозь пенные волны-буруны на мачту и вымпелы «Флоры». То есть как, вы не знаете «Флоры»? Сие есть фрегат, сударь вы мой. Фрегат Его Величества, что сопровождали мы из Варны в Одессу. Впрочем, вынужден на этом самом месте разочаровать вас, милостивый государь. Я не был участником того, как вижу известного вам, сражения, когда капитан Казарский в одиночку отбился от двух линейных турок. Мне, увы, пришлось сойти на берег некоторыми днями раньше. Хотя, как знать, быть может, это было очень даже кстати, признаюсь вам вояка из меня еще тот!

– Должно быть, из-за ранений? – предположил штаб-ротмистр, ничуть не разочаровавшись и, кажется, вовсе не обратив внимания на выказанный доктором в отношении самого себя скептицизм.

– Точно так-с! Вы правильно сейчас сказали, друг мой. Только не из-за моих ранений, а команды. Дело в том, что тремя, может, четырьмя днями ранее Александр Иванович – наш любезный капитан – тогда только-только получивший свое назначение на «Меркурий», предпринял смелый рейд на турецкий транспорт. Это случилось близ берегов Анапы. Мы взяли много пленных и почти совсем не понесли потерь, но раненных было в избытке. Я лечил каждого, вне зависимости от того православный он или турка. Всякий у Бога человек! Однако ресурсов, которыми располагает корабельный доктор, было, мягко говоря, недостаточно. Вот нам и пришлось покориться обстоятельствам и определить страждущих в ближайший дружественный порт. Врачебный долг не позволил мне покинуть своих пациентов в трудную минуту. Я, разумеется, по приказу капитана, остался с ними на берегу. А вечером того же дня «Меркурий» ушел. Тогда-то все и случилось.

– Честное слово, Вадим Сергеевич, вы самый настоящий герой! – воскликнул Фальк и шлепнул ладонью о колено. – А больше вы не плавали? И как вас после всего этого занесло в Курган? Я, признаться, изрядный охотник до подобных историй!

– Нет-с, Иван Карлович, не ходил-с! Вы человек сухопутный и не знакомы, может, с тонкостями морской терминологии, однако прошу вас впредь не допускать столь нелестных уху моряка ошибок. Да будет вам известно – плавает только… сор! Впрочем, возвращаясь, друг мой, к вашему вопросу, отвечу-с, что с той самой поры я навсегда покинул флот Его Императорского Величества и обзавелся частной практикой. Сначала в Москве златоглавой, а теперь перебрался в уезд. Потянуло что-то на старости лет к земле, на покой. Укатали крутые горки дряхлого конягу.

Фальк пробормотал извинения.

– Помилуйте, пустое-с, – беззаботно улыбнулся доктор, взгляд его лучился приязнью.

Какое-то время они ехали молча. Тишину нарушал только противный скрип неважно смазанного колеса.

– Так вы у Арсентьевых теперь стоите?

– Что вы, Иван Карлович! – откликнулся Нестеров. – Я в Кургане квартирую. Арендую флигелек у Сухаревского купеческого дома. Где, выходит, стоим, там и работаем-с. Оно и удобно так, и экономно. Не дворец, конечно, но для одинокого бобыля в самый раз. Вот приедет из Первопрестольной Варвара Захаровна моя с девочками, тогда и станем думать о расширении жилого пространства.

– Супружница?

– Точно так-с, сударь, – подтвердил догадку Вадим Сергеевич, – суженая-с! Со дня на день дожидаюсь. Они в монастыре нынче остановились с дочками, запамятовал как бишь его, Далматовский, что ли. Очень уж матушка моя религиозна. Прислала письмо. Так, мол, и так, прости, любезный друг, не смогла мимо этакой красотищи проехать.

Фальк сопроводил его слова согласным кивком.

– Эх, Варвара – голубиная душа-с! Всякий раз ищет спасения у попов. Дикость это.

– Отчего же дикость? Позволю себе в этой точке не согласиться с вами, Вадим Сергеевич! Каждый ищет спасения, где его сердцу легче. Утешение оно всем требуется, точно соломинка для утопающего! Сие, уверяю вас, явление универсальное, частность только в самой соломинке и сидит. Один находит ее в водке, другой укрепляется в вере, а кто-то подчас и вовсе… – Иван Карлович выдержал паузу, – …стихи пишет-с.

Нестеров удивленно поглядел на него, моргнул раз-другой, а затем вдруг разразился оглушительным хохотом.

– А вам палец в рот не клади, голубчик вы мой! Да-с, смех и грех называется! Да-с! Правы, стократ правы, милейший Иван Карлович! Каждый из нас – «человеков» – на свой лад сумасшедший. Всяк по-своему!

Штаб-ротмистр поймал себя на том, что вслед за Вадимом Сергеевичем растягивает губы в преглупой улыбке. Чуть помедлив, он снова заговорил:

– Так позвольте все-таки спросить, что ведет вас к Арсентьеву в столь поздний час? Надеюсь, вы не из-за меня пустились в этот путь?

– Видите ли, друг мой, князь Арсентьев мучается животом, а поскольку доктор, пользовавший до того местное дворянское сословие, приказал долго жить, его сиятельству больше не к кому обратиться. На всю округу кроме меня нет ни одной живой души, обладающей должным уровнем квалификации и опытом. Если, конечно, не считать нескольких фельдшеров из городской больницы, двух-трех повитух и престарелого мастера зубных дел.

– Так вы лечите самого князя?

– И князя, – согласился Нестеров, – и сестрицу их Софью Афанасьевну, и Вебера Константина Вильгельмовича – станового пристава, и даже самого городничего! – он опять негромко рассмеялся. – Только не подумайте, Иван Карлович, ради Бога, что от каких-то особенных заслуг! Так, за неимением!

– Вне всяких сомнений, вы к себе несправедливы! – уверил Фальк скромничающего слугу медицины.

– Вот и сегодня, – продолжил доктор, – чуть только уладил дела, сразу было к князю, раздобыл ему кое-какое снадобье, к слову сказать, преотменное! Но вышла заминка, прибыл нарочный от господина Бриген… Пардон, в целях соблюдения принципа конфиденциальности давайте с вами забудем фамилию, которую я только что произнес. Словом, у одного из моих пациентов приключился острый приступ подагры. После еще, как вам известно, заскочил на почту. Короче, припозднился. Да оно ведь для вас, Иван Карлович, даже и лучше вышло.

– О, безусловно! Вы даже и не представляете, насколько я вам благодарен! Право, только воображу себе очередной ночлег на постоялом дворе… брр! Нет уж, увольте, слуга покорный. Отныне, Вадим Сергеевич, я навеки ваш должник! Просите меня, о чем сами хотите, я не приму отказа! Кстати сказать, об отказах… Меня разбирает любопытство, почему городской извозчик не пожелал отправиться к князю? Неужели и впрямь леса испугался? – тут он понизил голос и перешел на шепот. – Здесь что, пошаливают, да?

Лицо титулярного советника впервые за все время приняло непривычно серьезное выражение. Он надолго замолчал, точно обдумывая, стоит ли отвечать на этот вопрос.

– Бывает, что и пошаливают. Как без того? Но боюсь, Иван Карлович, голубчик, что дело здесь в другом. Видите ли, местных больше тревожит не лес, а само поместье Арсентьевых.

– В самом деле? – нахмурился молодой человек.

– Поверьте, у них есть на то причины, и, признаюсь вам, что совершенно небезосновательные. Хотя большей частью все это, конечно, нелепые слухи и страшные басни. Не более того! Да вы, наберитесь терпения, друг мой, скоро сами все узнаете. Впрочем, вот я вас, о чем, стало быть, желал бы предуведомить…

Не успел он окончить фразы, как колесо экипажа с размаху налетело на древесный корень, что сверх меры разросся на пути. По светлому времени объехать его не составило бы особого труда, но только не теперь. Не в бледном мерцании фонаря.

Кони безо всяких трудностей и с видимым равнодушием перешагнули распростертое на дороге препятствие, однако бричке препона оказалась не по зубам. Коляску подбросило на добрую сажень и с изрядной силой швырнуло обратно. Стеклянный футляр светильника немедленно отозвался высоким жалобным звоном, и в один миг сделалось вокруг совершенно темно. Ну, хоть ты глаз коли.

Доктор, едва удержавшийся на облучке, мгновенно спохватился и поспешил остановить упряжку, дабы ненароком не наскочить на что-нибудь еще. Лошадки-умницы послушно встали, закивали вихрастыми головами.

– Проклятье! Вы целы, Иван Карлович? – послышался в кромешной тьме сдавленный голос Нестерова. – Не зашиблись? Где вы там?

Ответа не последовало. Лишь беспокойно всхрапывали кони.

– Господин штаб-ротмистр, да живы вы что ли? Иван Карлович, батюшка!

– Я невредим, Вадим Сергеевич, не извольте беспокоиться, – откликнулся Фальк, но отчего-то не здесь, не рядом, а откуда-то справа.

– Господи, как вы меня напугали! Тысяча извинений, сударь, недоглядел! Где вы? Да точно ль целы? Я…

– На что это мы так? На пень?

– Похоже на то. Пень или коряга, черт его разберет. Вот уж нежданно-негаданно!

Любопытно, подумал Иван Карлович, в минуту опасности Нестеров совершенно преобразился, из речи его полностью исчезли словоерсы, фразы стали короткими, точными. Он более не сопровождал их словесными кружевами. Скажите, какая интересная реакция. Не раз уже доводилось Фальку, невзирая на молодость, наблюдать как те или иные люди ведут себя в тревожной обстановке. Кто-то цепенеет, точно завороженный, кто-то начинает без умолка тараторить, а кто-то мгновенно мобилизуется и становится похож на сжатую до отказа пружину. Последнее качество обнаружилось и у доктора. По всему видать, военная косточка!

– Постойте-ка, что это здесь? – крикнул штаб-ротмистр. – Вроде не дерево!

– Что-что? Да где вы, в самом деле, Иван Карлович? Все вам шутки шутить, полноте! – Доктор явно беспокоился.

– Здесь я, в траве у дороги, видно выпал, когда столкнулись. Руки-ноги, кажется, целы. Повезло… Черт, не видно не зги!

Точно по заказу, в небесном сражении снова наметился коренной перелом. Горделиво сияющей луне, наконец, удалось отбросить от себя черные щупальца облаков, и все пространство вокруг залилось мягким таинственным сиянием.

Голоса обоих путников, внезапно приобретших возможность видеть, раздались практически одновременно.

– Бог ты мой! Что это?..

– Черт подери!..

Иван Карлович смотрел и видел перед собой яму, в которую чудом не свалился мгновение назад! От края страшного черного зева его отделяла всего одна пядь. За ямой покосившимися ветхими крестами щерилось небольшое кладбище, чуть не полностью затерявшееся в бурьяне. У самой дороги высился ладный часовенный столб. Всякий, приглядись он хорошенько, без труда мог бы разобрать иконку Николы Чудотворца, заботливо укрытую кем-то от дождя маленькой дощатой крышей. Огарки свечей и вытоптанная у основания часовенки трава указывали на то, что столб не был заброшен.

– Тут какая-то яма, – пробормотал Фальк, медленно вертя головой.

Этакая картина и днем кого угодно способна была лишить присутствия духа, а уж ночью и подавно довести до полусмерти, потому молодой человек невольно вздрогнул, когда рядом бесшумно выросла черная фигура Нестерова. Тот с угрюмым сосредоточием рассматривал что-то у себя в руках и отчего-то сжимал подмышкой трость, словно боялся ее потерять.

– Не яма, могила! Видно вырыли загодя, да не пригодилась. Сие есть «Баринов погост», – пояснил доктор, даже не взглянув на жуткий пейзаж. – Тут с давних пор хоронят арсентьевских крепостных.

Петербуржец приподнялся на локте и покосился на своего собеседника.

– Голубчик, оно, конечно, не мое это дело… – Вадим Сергеевич громко прочистил горло, – но ежели то не тайна, сокрытая за семью печатями, быть может, вы откроете мне какое у вас, собственно, дело к Дмитрию Афанасьевичу? – с этими словами он протянул Фальку чуть раскрывшийся от падения продолговатый сверток. Край атласной материи наполовину сполз и обнажил витые гарды двух дуэльных шпаг в дорогой оправе. Серебряные блики тотчас заиграли на холодных лезвиях. – Кто вы, собственно, такой, Иван Карлович?

По всему было видно, что доктору только сейчас пришло в голову поинтересоваться, в конце концов, кого он в своей беспечной любезности взялся доставить к князю. Не убийцу ли, не вора?

Молодой человек неторопливо поднялся на ноги, коротко отряхнул испачканные панталоны, затем фрак и с достоинством произнес:

– Я, Вадим Сергеевич, имею честь и удовольствие состоять в чине старшего фехтмейстера при Павловском кадетском корпусе. Ныне, правда, пребываю в отпуску. Явился сюда по личному приглашению его сиятельства князя Арсентьева с целью преподавания серии уроков. В партикулярном качестве.

Совсем немного времени понадобилось, разогнанным было тучам, что бы снова сбиться темной гурьбой или, выражаясь по-военному, перестроить прореженные неприятелем порядки, да навалиться, как следует, на опостылевшее небесное светило.

Учитель фехтования едва успел бросить взгляд на зияющую могилу, прежде чем вокруг вновь сгустилась тьма. Он проговорил, ни к кому особенно не обращаясь:

– Так значит, вы полагаете, все это не более чем страшные басни?

Глава четвертая

Ему снова повезло. Иван Карлович никогда не был баловнем судьбы и не причислял себя к счастливцам, повенчанным ее высочеством удачей. Однако иногда с ним приключалось совершенно удивительное!

У каждого время от времени бывают такие моменты, когда все не так как хотелось бы, все шиворот-навыворот. Скажем, ждешь ты пригожего солнечного дня, так обязательно проснешься утром под звуки ливня и раскаты грома, а если, к примеру, чаешь покоя, тотчас непременно понадобишься кому-нибудь и хорошо еще, если и впрямь без тебя никак не обойтись.

У Фалька же напротив, выпадала иногда череда невероятного везения. Вот и сегодня он единственно чудом ничего не повредил себе, когда выпал на ходу из коляски. Чудом не свергся в жуткую могильную яму, чудом не налетел на какое-нибудь дерево. Но самый главный фокус фортуны заключался в ином – досадное дорожное происшествие случилось у самой кромки, казалось, непреодолимого леса. Очутись на месте штаб-ротмистра кто иной, менее везучий, светильник обязательно бы разлетелся прямо посреди лесного массива и не миновать тогда горемыке по-осеннему холодных часов, проведенных в темной чащобе в ожидании утра. Далеко ли уедешь без фонаря?

Двигаясь на просвет, путники покинули Баринов погост, и исполинские деревья немедленно расступились в стороны, сжалившись над неразумными людьми. Бричка словно в глубокий омут окунулась в продуваемый вдоль и поперек веселым ветром ночной простор и неспешно покатилась меж полей, мало-помалу выбирая дорогу. Лошадки, приободренные открытым пространством и сладкой морковкой, заботливо припасенной доктором, сами находили путь, спеша поскорей очутиться в теплом пропахшем сеном стойле.

– Вадим Сергеевич, печевом потянуло, не находите? – спросил у своего спутника учитель фехтования, вытягивая шею.

Доктор Нестеров шумно втянул носом воздух и пожал плечами.

– Боюсь, Иван Карлович, мое обоняние значительно уступает вашему! Однако вы правы, поместье его сиятельства уже неподалеку. Видите, эти угодья? Здесь начинается арсентьевское приусадебное хозяйство, там дальше крестьянские избы, а уже за тем пригорком и сама усадьба.

– Плодородны ли у князя почвы? Должно быть, это составляет его основной доход?

– Что вы-с! – Вадим Сергеевич добавил в свой голос толику снисходительности, с какой обыкновенно учитель обращается к своим нерадивым ученикам. – В уезде столь развито земледелие, что всякая коммерция такого толка заранее обречена на фиаско, друг мой! Как вы могли обратить внимание, здесь даже и в самом городе чуть не у каждого в заводе свой огородик, своя, так сказать, латифундия-с.

Фальк не был до конца уверен в значении последнего слова, а потому предпочел на всякий случай промолчать и вновь уставился в ночь.

Упряжка спустилась в поросший ракитой овражек, что бы в следующий миг устремиться вверх по склону холма вслед за петляющей проселочной дорогой. Утомленные скакуны не без усилия взобрались на вершину, и перед странниками открылась живописная панорама, чарующая взор даже в неверном лунном сиянии.

Иван Карлович готов бы был поклясться, что сам Щедрин, профессор Академии Художеств, не нашел бы в этом зрелище изъяна, сочтя его достойным прославленной кисти.

Усадьба князя Арсентьева расположилась посреди небольшой уютной долины, огороженной холмами с одной стороны, да неширокой и по виду мелкой рекой – с другой. За этой речушкой и примыкающей к ней затянутой ряской заводью, что так таинственно посверкивала сейчас под ночным светилом, черной стеной высился сосновый бор, одновременно страшный и сказочный. Вот уж где, воистину, легко представить себе обиталище былинной нечисти.

Сам дом, в котором много лет проживал Дмитрий Афанасьевич Арсентьев, был выстроен в Александровском стиле и не уступал лучшим образцам современного зодчества. Ни великолепием белоснежных колонн, ни вычурностью лепнины на высоком фронтоне. Стены его были выкрашены желтой краской, крыша имела зеленоватый цвет, хотя в потемках не вдруг разберешь. От реки господский дом отделял старинный сад с аккуратно разбитыми тропинками. К высокой веранде, опоясывающей добрую половину строения, вела невеликая аллейка заботливо подстриженных кустов боярышника и сирени, кое-где разбавленная клумбами белых роз. А чуть поодаль, за крошечным прудом, у осинника, сгрудились подсобные сооружения, жмущиеся друг к другу точно цыплята в поисках тепла. Все эти амбары и конюшни, как видно, нарочно были отставлены поодаль неизвестным губернским архитектором, дабы не загромождали они своим неказистым видом барского жилища.

– Ба! Да у князя снова не спят-с! – проронил Вадим Сергеевич и добавил, встретив вопросительный взгляд учителя фехтования. – Как и всегда, к слову сказать. Видите ли, Дмитрий Афанасьевич обыкновенно изволят бодрствовать половину ночи и поднимаются ни свет ни заря. Они полагают, что человек и без того слишком подолгу спит. А с ним маются и прочие тамошние. Так уж у них устроено. Я пытался втолковать его сиятельству про чрезвычайную важность сна, но, увы, тщетно-с.

Действительно, несмотря на позднее время, в длинных окнах особняка плясали озорные огоньки. Призывно манили обещанием тепла и уюта. Фальк задумался, хватит ли его сегодняшнего везения еще и на ужин. Или это уже будет непомерная роскошь?

Однако вслух он заговорил о другом.

– Кстати, сударь, коль скоро вы упомянули про «тамошних», не затруднит ли вас, хотя бы в двух-трех словах, поведать мне, что за общество найду я у князя? Много ли домочадцев?

– В двух-трех словах? Помилуйте, дорогой мой Иван Карлович, тут не хватит, пожалуй, и ста! Нет-нет, гостей навовсе не много-с, просто мне не хотелось бы заранее вас предварять. Сами сейчас со всеми познакомитесь. Словом, уверяю, вам не будет здесь скучно!

Не удовлетворившись уклончивым ответом, Иван Карлович недовольно поерзал на сиденье и решил остаток пути посвятить молчаливому созерцанию приближающейся усадьбы. Взгляд его машинально перескакивал с одного объекта на другой. Там колодец с длинным журавлем, там собачья конура, там скотный двор, а дальше, кажется, баня. При желании Фальк взялся бы даже пересчитать количество ступеней у крыльца парадного подъезда.

– Добро пожаловать в имение Арсентьевых, милостивый государь мой! – доктор в приглашающем жесте повел рукой, точно сам бы владельцем этого имения. – Господин Фальк, вы не возражаете, если я стану править сразу к конюшне?

Не переставая с любопытством глазеть по сторонам, Иван Карлович рассеяно проронил звук, который при известной доле воображения легко можно было бы принять за согласие иль, на худой конец, заключить из него отсутствие каких бы то ни было возражений.

Бывший корабельный врач уверенно направил свой экипаж вокруг неглубокого пруда, не забывая поминутно снабжать молодого человека необходимыми, как ему казалось, комментариями.

– Здесь службы и сараи, или, как выражается Холонев, ферма-с. Там за речкой еще помещичья земля, славная на весь уезд пушниной, корабельной сосной и пасеками. А еще дальше у князя отъезжие поля, очень уж они охоту любят-с! Можете ли себе вообразить, нарочно для того содержится в местной псарне никак не менее двенадцати смычков гончих, да борзых числом около того же.

– Четырнадцать свор, Вадим Сергеевич, – произнес вдруг кто-то внушительным, чуть хрипловатым баритоном. – Теперь четырнадцать.

***

Из густой тени, падающей от бревенчатого угла конюшни, навстречу припозднившимся путникам двинулся высокий мужчина в сером дорожном пальто с кистями и поношенной ситцевой фуражке. Сапоги его влажно блестели.

– О прошлую неделю взяли еще собачек на ярмарке. Здравствуйте, доктор! Я тут карету раскладывал, чую, никак едет кто-то, прислушался. Ба! Так навовсе обо мне разговор-то… чудно-с право! С кем это вы приехали?

Вадим Сергеевич нисколько не стушевался, лишь расплылся в широкой улыбке, и без того почти никогда не покидающей его умного лица, ловким для своего возраста движением спустился с облучка и ответил, сверх меры затянув рукопожатие:

– Доброго вам прохладного вечера, любезнейший Владимир Матвеевич! Что-то поздненько вы за лошадками ходите-с! Катались куда? Ладно, мы, горемычные, ночь-полночь все в дороге, все в пути. Впрочем, – доктор одернул сам себя, – не пристало гостям задавать вопросов, не ответив сперва на те, что уже были заданы. Позвольте представить вам моего спутника. Господин Фальк Иван Карлович. Прибыли-с по приглашению его сиятельства. Будут обучать здесь шпажному бою.

Иван Карлович перемахнул через бортик коляски, приблизился к беседующим мужчинам и наклонил вперед свой гибкий стан.

Тот, кого Нестеров назвал Владимиром Матвеевичем обжег штаб-ротмистра пытливым взглядом и стянул фуражку, являя нечесаные кудри того же черного оттенка, что и жесткая щетина, украшавшая его щеки и шею.

– Как же! Давненько вас поджидаем, Иван Карлыч! Отчего задержались-то? Аль в дороге что стряслось-приключилось? Ничего, надеюсь, серьезного? В любом случае рады видеть вас в добром, как говорится, здравии. Я – Холонев. Управляющий.

– Безмерно рад знакомству, Владимир Матвеевич, – произнес Фальк, отметив про себя, что ему управляющий ручку отчего-то не протянул, не удостоил. – Действительно, в пути вышла некоторая заминка, однако подробности оной, я, с вашего на то дозволения, утром поведаю князю. Лично.

– Отчего же утром? Можно прямо сейчас, за ужином. Не угодно ли откушать чем Бог послал? Мы тут поздно садимся.

Фехтмейстер задумчиво потер переносицу и мельком покосился на Нестерова, тот всем своим видом как бы желал выразить: «Вот видите? Что я вам говорил!».

– Пожалуй, – неуверенно вымолвил Фальк. – Вот только куда уж в таком виде?.. Не затруднит ли вас, сударь, сперва отвести мне какую-никакую комнатенку, дабы я мог должным образом привести в порядок свой туалет?

– Вот с этим, сдается мне, теперь затруднительно, – Владимир Матвеевич снова водрузил на голову фуражку. – Ничего-с, что-нибудь придумаем. Пожалуйте за мной, господин учитель фехтования. Холонев для вас собственной хоромы не пожалеет. Айда вот сюда, срежем через «Колоссею».

Он сделал шаг-другой куда-то по тропинке, забирающей вправо, и, оглянувшись на мгновение, спросил:

– Доктор, а вы что же к нам не присоединитесь?

– Ступайте себе, господа, ступайте-с! – промурлыкал Вадим Сергеевич, вплетая пальцы в пышную гриву своего конька. – Я тут справлюсь и тотчас явлюсь, что волны морские на зов Посейдона.

– Ну, как знаете. Осторожно, штаб-ротмистр, здесь темно, не поскользнитесь на камушках, – отозвался черноволосый и, не мешкая более ни мгновения, отправился прочь, шумно топоча ногами.

Скажите, какая забота, подумал Иван Карлович, кивнул на прощание Нестерову и поспешил следом за управляющим, не позабыв при этом захватить из брички свой саквояж и шпаги, вновь бережно обернутые атласом.

Холонев коротко глянул через плечо.

– Что у вас там? Рапиры? Солидные, – заметил он уважительно.

Фальк не ответил, только крепче прижал к себе сверток, таящий оружие, обладающее помимо упомянутой солидности куда более значимое свойство – смертоносность. Петербуржцу решительно не симпатизировал этот хриплоголосый господин. Для управляющего у него были слишком дурные манеры. И потом, в каком смысле теперь затруднительно с комнатой? Сам же сказал-де, дожидаемся – мочи нет! Это что же выходит, ждали-ждали и не дождались? Странно. Честное офицерское, странно!

Арсентьевский камердинер шел, более не оборачиваясь, да так быстро, что Иван Карлович едва за ним поспевал, пытаясь не выпустить из виду серое пальто, неясным пятном расплывающееся в ночи. Молчание становилось неловким и даже невежливым, потому молодой человек решил-таки удовлетворить свое любопытство.

– А что, позвольте осведомиться, за «Колоссея» такая? Разумеется, если я правильно вас расслышал?

– Правильно расслышали. А вона, извольте поглядеть, коль интересуетесь, – с этими словами Владимир Матвеевич мотнул тяжелым заросшим подбородком на громоздкое сооружение, стоявшее опричь прочих построек.

Своим обликом таинственная «Колоссея» до странности напоминала огромную деревянную бочку, поставленную на попа и нечаянно позабытую здесь сказочным великаном. Один из краев этой бочкообразной конструкции был замкнут тремя ярусами широких сосновых скамей. Все вместе получалось ни дать, ни взять трибуны, обнесенные по кругу основательным забором с ровной площадкой по центру, образующей что-то вроде сцены.

Фальк присвистнул.

– Неужто его сиятельство поклонник Дурасовской затеи?

– Это вы про статского советника Дурасова, что основал у себя в усадьбе крепостной театр? – уточнил Холонев и остановился подождать засмотревшегося гостя.

С физиономии управляющего не сходила кривая ухмылка, столь гармонично дополнявшая колючий взгляд, что впору самому ему было взойти на подмостки и предстать перед публикой в образе картинного злодея.

– Точно так-с. Ныне Государь пожаловал ему действительного. Так вам приходилось слышать про Николая Алексеевича и его «прожекту»? – подивился отставной штаб-ротмистр.

– Знамо дело! К слову сказать, у них там ставят весьма недурные водевили. А вы что же, стало быть, думали, мы тут все темнота деревенская и в городах не живали? Нехорошо-с, Иван Карлыч, право!

– Что вы! – молодой человек с ловкостью дворцового интригана изобразил смятение. – Просто я полагал, что подобными развлечениями только мы, питерские, тешимся, ан выходит…

– Может, и выходит, – осек его Владимир Матвеевич и махнул рукой. – Идемте, идемте, а то мы с вами и к утру не доберемся.

И все же, что за неприятный господин! По всему выходит, человек образованный, а гонору-то, гонору! Из характера таков иль, может, из одного только форса? Нарочно он, что ли, пытается преподнести себя этаким сухарём? Вырисовывался яркий, но противоречивый образ – «просвещенный грубиян».

Впрочем, Ивану Карловичу не раз и не два приходилось наблюдать в людях удивительные метаморфозы, производящие во всякой живой душе такие колебания, что после в ней способны были запросто уживаться качества друг другу прямо противоположные. Скромность и разврат, начитанность и дикость. Или как в этом случае. Высокая образованность, сопровождающаяся совершенно хамскими выходками.

Нынче в Петербурге, например, не редко можно встретить провинциальных юношей, сыновей мелкопоместных дворян и купчин, приехавших в столицу для учебы. На момент поступления в университет от них за версту несет уездом и деревней. Но уже через год, а много два из скромных, прилежных молодых людей, сиречь домашних и до чрезвычайности тихих мальчиков, получаются сущие львы. Поклыкастей даже местных. Да и куда там местным! Спроси такого: «Дозволите ли огоньком одолжиться?». Услышишь в ответ надменное: «Не имею, сударь, привычки к табаку». Ни тебе уважительного взгляда, ни благочиния. Нет бы, как надлежит сказать: «ваше благородие» и «табаку-с»! Так какое, всенепременно бросят: «сударь» и «табаку». Сам еще вчера из «Замухранска», а уж манера важная, будто весь Невский на него через лорнетку глядит.

Нужно ли говорить, меняет человека среда, в которую он себя помещает. А ежели возможна метаморфоза «из грязи в князи», так неужели нельзя допустить и обратное перевоплощение, когда «из князи в грязи»?

Так, быть может, и Владимир Матвеевич, живавший по собственным его словам «в городах», здесь, в отдаленном сибирском уезде, вращаясь среди крепостных, изрядно зачерствел. Извинителен ли в таком случае гонор?

Фальк попробовал представить себя на его месте, каково это управлять имением? Как сладить с мужиком? Да ведь, если хорошенько подумать, он и говорить-то с ними толком не умел. Не понимал их. Не ведал ни чаяний, ни нужд. Только иногда жалел.

Вот о чем размышлял в эту минуту молодой фехтмейстер, бросая взгляды на своего провожатого. Более он не пытался завести разговор.

Глава пятая

Пять минут спустя Холонев вывел их прямиком к едва приметным воротцам, что отворяли изящную невысокую изгородь, отделявшую службы от помещичьего особняка. До просторной, почти открытой веранды было буквально подать рукой. Десятка с два шагов. Всего только и оставалось миновать неизменно дивные, в особенности по весне, кусты сирени. Обрумяненные мягким светом, льющимся из окошек усадьбы, они синели пышной листвой и тянулись продолговатой тенью к неподвижной калитке. Потому со стороны дома Фальк и Владимир Матвеевич казались сущими невидимками. И захочешь, не больно-то углядишь.

Мужчины шли в полном молчании, упругий газон заглушал звук шагов. Не выдали их и воротца, не скрипнули предусмотрительно смазанные петли, не продали, благодарностью отвечая за радение. Они уже почти достигли крыльца, когда с веранды вдруг послышалась взволнованная речь. До слуха отчетливо долетало каждое сказанное слово.

– Ах, мой милый брат, как вы можете меня так неволить? – колокольчиком заливалась раздосадованная чем-то девушка. – Pourquoi vous m'insultez? (франц. «Зачем вы оскорбляете меня?»).

Ей вторил мужской голос, жесткий и сухой, преисполненный непреклонной воли. Голос, привыкший повелевать.

– Софи, ma chèrie (франц. «моя дорогая»), к чему ты вынуждаешь меня вновь возвращаться к этой теме? Мне казалось, мы достигли согласия. Право же, ты разочаровываешь меня, сестра!

Иван Карлович набрал воздуха в грудь, дабы учтиво покашлять и обнаружить себя, однако Холонев удержал его за рукав. Послушаем, мол, что еще скажут. С хитрой улыбкой он приложил к губам палец, да еще подмигнул, словно озорник, целящийся из рогатки в новомодную застекленную витрину.

Между тем беседа на веранде продолжалась с нарастающим пылом.

– Нет, я решительно не понимаю… и отказываюсь понимать, отчего должна я связать себя браком с человеком, которого совсем не знаю?! Это противно, пошло… противоестественно, наконец! Да и как же без любви? Ведь я не люблю его! И не нужно так супить свои брови! Ну, скажите же хоть слово, что же вы молчите?

Фальк поморщился, будто от зубной боли, и невольно втянул голову в плечи, ожидая, что в ответ на столь разгоряченную тираду немедленно грянет самый настоящий гром. Вот сейчас, сию минуту! Однако ничего подобного не произошло.

Невидимый собеседник разгневанной барышни, к чести всех мужчин, сумел сохранить завидное самообладание и произнес ровным тоном, спокойно, едва ли ни ласково, как только отец мог бы говорить с проказницей-дочерью, вздорной, дерзкой, но оттого не менее любимой:

– Причем здесь любовь! Ты пойми, Софи, Николай Спиридонович не просто какой-то там насквозь пропахший чесноком купчина. С брюхом до колен и бородой-веником. Нет! То представитель нового сорта людей. По-европейски – коммерсант. И основателен он совершенно по-европейски. Поосновательней будет даже городничего. Николаус составит тебе блестящую пару, моя милая, и укрепит весь наш род. Кстати, давеча на суаре я имел оказию говорить с ним. Любопытнейший, признаюсь тебе, вышел у нас разговор. Между нами, он делал тебе авансы. Ну, что скажешь, Софьюшка? – говоривший помолчал несколько мгновений, предоставляя сестре возможность усвоить сказанное, и продолжил, чуть подпустив в интонацию стали, точно повар приправляющий блюдо щепоткой острого перца. – Не забывай, что ты – Арсентьева! А Арсентьевы никогда не совершают глупостей.

– Скажу, что девкой дворовой стану, в ногах ваших спать буду, только не выдавайте! А что до семейных корней, так укрепляйте себе сколько угодно, женитесь на Ольге Каземировне! Эвон, какой голубушкой она за вами вышагивает. Или вы думали, я того не вижу? А что касается глупостей, которых, как вы утверждаете, не делают Арсентьевы, я бы на вашем месте вообще промолчала! Мне удивительна даже мысль, что кто-то в здравом уме решит с нами породниться. Учитывая созданную вами репутацию…

Раздался резкий глухой стук, будто кто-то с размаха хватил кулаком по безвинной деревянной поверхности. Столу или дощатой стене.

– Своенравна ты, сестра! Сил моих нет! Только Господь-Бог знает, что ты там себе навыдумывала, – грянуло вслед за стуком. – Чем ты у нас грезишь? Петербургом? Парижем? Весьма дальновидно, ничего не скажешь! А что за несносная блажь эти твои полуночные гулянья в саду! Клянусь, если хоть один только раз я увижу в твоих руках сочинения господина Пушкина… Постой, быть может, виной всему этот твой велеречивый обожатель? А ты лучше за него выйди, то-то распотешишь!

– Ах, да причем здесь… – всхлипнула девушка и беспомощно умолкла, чувствовалось, что еще мгновение, и барышня не сможет сдержать слез.

Слушать дальнейший разговор становилось бессмысленно. Отставной штаб-ротмистр вежливо, но непреклонно отстранил нахмурившегося Владимира Матвеевича, а затем нарочно громыхнул свертком о саквояж. Звонко лязгнули отточенные клинки, и голоса тотчас смолкли, будто и не было.

Стремясь сохранить лицо, а заодно не поставить в еще более неловкое положение хозяев особняка, таковое суждение об участниках диалога следовало из контекста беседы, Фальк неторопливо преодолел ступени высокого крыльца, позаботившись придать своим чертам учтиво-приветливое выражение. За спиной его послышалось недовольное сопение, молодой человек украдкой обернулся. Позади сердито вышагивал Холонев.

Изнутри терраса оказалась не столь уж громоздкой. Учитель фехтования попутно отметил, что так оно даже комфортней. То была укромная пристройка с превосходными видами. В углу темнел небольшой круглый столик, крытый узорной скатертью, поверх горделиво высился пузатый тульский самовар. Тучные бока его густо отливали медью. Веселым хороводом пущены были вокруг стола затейливо плетеные стулья. То-то замечательно, должно быть, коротать здесь вечерние сумерки за кружечкой горячего душистого чаю! Что еще нужно для повседневного отдохновения?

Как и следовало ожидать, на веранде находились двое. Облокотившийся на вычурные перильца мужчина и молодая женщина, замершая прямо напротив окна. Приглушенный шторами свет позволял рассмотреть ее огромные голубые глаза, казалось бы, вовсе не предназначенные для слез. Трудно было поверить, что еще минуту назад это миловидное создание метало здесь гром и молнии, всем сердцем сетуя на брата.

Не красавица, подумал Фальк, разглядывая капризно поджатые губы и насмешливо вздернутый веснушчатый носик, однако и впрямь не лишена некоторой притягательности и очарования. На плечи ее был накинут легкий ватерпруф – тонкой шерсти летнее девичье пальто. Белая шляпка с причудливой окантовкой прикрывала золотистые локоны.

Волосы мужчины, гладко зачесанные назад, были ровно того же золотого оттенка, что и у сестры, разве серебрились кое-где благородной сединой и заметно отступали от высокого круглого лба. Тонкий нос, чуть заостренный книзу подборок и бакенбарды песочного цвета – все выдавало в облике его истинного хищника. Худощавое тело князя было облачено в брусничную венгерку, зауженную в талии и богато украшенную витыми шнурами на груди и рукавах. Всякому известно, как любят отставные офицеры наряжать себя в такие вот точно гусарские курточки, особенно те из них, кто оседает в провинциях. Длинные со штрипками панталоны также наводили на мысли о былой кавалерийской службе.

Арсентьев с молчаливым любопытством взирал на неожиданно появившегося гостя. Едва заметные стрелки морщин несколько оживляли его бесстрастный лик, наделяли отпечатком ума и самоуверенности. Отняв руки от перил и скрестив их на груди, помещик выпрямился, перевел взгляд куда-то за спину штаб-ротмистра. Вопросительно приподнял бровь.

– Ваше сиятельство, перед вами прибывший по именному приглашению мастер над шпагою из Петербурга – Иван Карлович Фальк. Имею честь и удовольствие рекомендовать-с! – каркающим вороном отрапортовал Владимир Матвеевич, затем сделал шаг вперед и указал раскрытой ладонью перед собой. – Иван Карлыч, разрешите представить вам радушных и благодетельнейших властителей сих земель. Вот-с, познакомьтесь, их сиятельства Дмитрий Афанасьевич и Софья Афанасьевна Арсентьевы. Как говорится, прошу любить и жаловать!

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – проговорил Иван Карлович, привычным движением приподнимая цилиндр, – знакомство с вами для меня большая честь!

Промолвив эти слова, он повернулся к княжне и с полным достоинства поклоном произнес:

– Софья Афанасьевна, слухи о вашей красоте более чем правдивы, fasciné (франц. «очарован»)!

– Благодарю, вы невероятно добры ко мне, сударь! Сomme un vrai gentleman (франц. «как истинный кавалер»), – музыкой прозвучало в ответ.

***

Пожалуй, не было еще на свете женщины, которая не обратила бы внимания на наряд впервые увиденного ей человека. В особенности если сей человек – молодой статный мужчина. Фальк физически ощутил на себе изучающий дамский взор и готов был буквально провалиться сквозь землю, прекрасно представляя, во что превратился его костюм после давешнего лесного приключения.

Однако на людях барышня владела собой ничуть не хуже грозного брата и, если и подивилась странному внешнему виду петербургского гостя, ничем этого не выдала. Одарив присутствующих вежливой улыбкой, она склонилась в элегантном книксене.

Здесь, да простит нам читатель необязательное, быть может, для хроники излагаемых событий, но совершенно необходимое для разъяснения персоны Ивана Карловича отступление, нужно заметить, что когда-то, еще в гимназическую пору, Фальк решил для себя, что всякий порядок зиждется, прежде всего, на традициях и мудрых установлениях предшествующих поколений. Трижды глупец заявляющий, что правила придуманы для того, чтобы их нарушать. Ведь стоит лишь единожды не последовать им, проявить малодушие и незримо зашатается что-то в человеке. Обрушится нечто такое, что делает его порядочным. Боязно даже и подумать, к чему способно привести пренебрежение правилами не одной отдельно взятой личностью, а целым поколением. Уж верно, культурному наследию человечества и вовсе наступит тогда неминуемый конец. Настанут первобытные времена. Без установления, безо всяких социальных условностей. На радость, господам нигилистам. Все мироздание рухнет, будто карточный домик. Не о том ли на свой лад толкуют святые отцы и самая православная церковь? Русскую расхристанную душу можно удержать в узде только духом.

Как это часто бывает, виновником, вернее виновницей, подобного рода «судьбоносных» открытий была девушка. Всякий солидный человек, пожалуй, без особых усилий способен вообразить себе всю опасность сердечной бездны, порождаемой романтизмом младых лет, и, конечно, помнит поступки, совершенные им во имя прекрасного. И не всегда те поступки бывают столь же высоки как чувство, их побуждающее. Ой, не всегда! Особенно, когда это чувство не взаимно…

Для полноты и стройности нашего повествования уж и того более не имеет значения и смысла история любви, поступков, падения и последующих злоключений молодого человека. Довольно знать, что юноша часто пресекал тогда морали и, поправ всякое приличие, бывал порой свински пьян. Из этого могла получиться самая обыкновенная история, каких из десяти девять, если бы не финал. Конец мытарствам положил случай, когда изрядно подгулявшего юношу настоятель Сергиевского всей артиллерии собора протоиерей Данков буквально вытолкал из храма раскуренным кадилом. Фальку стало до того горько, что он сел прямо на мостовую и утирая слезы все бормотал и бормотал: «Что я вам – бес? Нет, ну разве я бес?!».

Опомнившись, Иван Карлович накрепко положил себе позабыть тот полный смут и душевных терзаний период молодости и сделался с тех пор если не воинствующим поборником нравственности, это было бы невозможно, учитывая сферу его деятельности, то, по меньшей мере, адептом консерватизма. Так иногда случается у людей, бросает, что называется, из крайности в крайность. Дабы снова не обрушить свое с таким трудом восстановленное мироощущение он стал болезненно аккуратен во всем. В нарядах, этикете и особенно в отношениях с противоположным полом. Так оно часто бывает с привычками. Вроде бы из безделицы прилепилась, из дурости пустой, и понимаешь это и себя коришь, но поди отвяжись.

Вот таков был Иван Карлович. Человек высокой самоорганизации, перфекционист, он был убежденным сторонником всевозможных регламентов и инструкций. Ему на роду было написано стать придворным, чиновником или заводским конторщиком. Однако бойкий характер и неистребимая тяга к приключениям обеспечили молодому человеку совершенно иной – бесконечно далекий от идеалов морали – жизненный путь, никак, впрочем, не изменив педантичной натуры.

Потому рассудок его, дисциплинированно приученный не оставлять без внимания тончайшие отступления от заведенных в обществе правил, услужливо отметил небрежность Софьиного книксена. Княжна произвела ритуал девичьего приветствия скоротечно и весьма не прилежно, как-то совершенно по-домашнему. Странное дело, но в этом кротком и чрезвычайно милом движении присутствовал свой шарм. И вообще девушка была еще слишком юна, дабы придавать сколько-нибудь заметное значение каким бы то ни было церемониям и глупым условностям. Уж больно, что называется, зелен виноград.

Фальк поймал себя на том, что ему, вслед за самим городом, даже начинает нравиться этакая провинциальная непосредственность. Софья Афанасьевна до смелости откровенна с братом и напрочь лишена чопорности столичных матрон, Холонев тот и вовсе, кажется, не считает нужным скрывать от кого бы то ни было свою неприязнь, ишь каким волком зыркает исподлобья.

Все здесь выходило каким-то двухцветным. Черным, точно антрацит, либо исключительно белоснежным. Без оттенков. Да и к чему, если хорошенько задуматься, вообще нужны оттенки? К сожалению, большой мир утратил этакую искренность. Совершенно безвозвратно. Кажется, доктор Нестеров рассуждал сегодня о чем-то в таком роде.

– Мы ждали вас неделю назад, – вместо приветствия произнес Дмитрий Афанасьевич, возвращая тем самым Ивана Карловича с небес на землю.

Сказанное прозвучало сурово и требовательно. От вкрадчивой искательности, сквозившей в пригласительном письме, не осталось ни единого следа. Покоробленный резкостью и не привыкший давать отчеты всякому встречному, штаб-ротмистр немедленно сдвинул брови и сверкнул глазами, однако вовремя спохватился. Полученное им приглашение, в сущности, представляло собой учтивую форму найма. Явившись сюда, Иван Карлович фактически принял деловое предложение. Не говоря уже о том, что к письму прилагалась немалая сумма аванса («…на удовлетворение всяческих дорожных нужд и сопутствующих трат»). Разумеется, князь вправе был напомнить об этом припозднившемуся учителю фехтования.

Молодой человек помедлил, гадая, не последует ли продолжения, и вежливо сказал:

– В пути возникли некоторые непредвиденные обстоятельства. Если ваше сиятельство сочтет необходимым вычесть из моего гонорара неустойку или же вовсе расторгнуть контракт – я готов соответствовать.

– Оставьте, фехтмейстер! Я не для того выписал вас из столицы, чтобы выслушивать дорожные байки и тем более вступать в конфронтацию, разбирая аспекты договорной юриспруденции, – голос Арсентьева хлестал словно плеть. – В одном только потрудитесь вы меня удостоверить, когда сможете приступить к занятиям?

– Mein Gott! (нем. «Мой Бог!»). Да хоть бы и завтра! – не задумываясь, выпалил Фальк.

«Ты приехал сюда работать», – напомнил он себе еще раз. – «Так и работай! Молча. Вот тебе, и обаятельная уездная непосредственность».

Скрепив себя этой мыслью, молодой человек вздохнул и со всем доступным ему смирением приготовился принять очередной вызов, однако помещик заговорил вдруг совершенно по-иному:

– Превосходно! Право, что же это мы вот так сразу и о делах. Простите великодушно, Иван Карлович, боюсь, я совершенно позабыл о долге гостеприимства. Вам бы сейчас недурственно подкрепиться и вздремнуть часок-другой, не так ли? – он повернулся к управляющему. – Володя, сделай милость, устрой все наилучшим образом.

– Всенепременно-с! – проворчал Холонев, тиская в руках видавшую виды фуражку, и легонько подтолкнул отставного штаб-ротмистра плечом, мол, что вы стоите как истукан?

Иван Карлович с улыбкой промолвил:

– Премного благодарен, ваше сиятельство! Следует признать, что проделанный путь и в самом деле был несколько утомителен. Я буду поистине счастлив, составить вам компанию за ужином.

– Вот и чудно! – откликнулся Арсентьев, демонстрируя радушие. – Стало быть, Иван Карлович, увидимся через час. Холонев, проводи нашего гостя. Честь имею!

– Честь имею, – эхом вторил ему Фальк и добавил, не отводя взгляда от Софьи Афанасьевны. – Мадемуазель!

В ответ девушка снова изобразила незамысловатый книксен и произнесла, обаятельно грассируя:

– À tout al'heure! (франц. «Увидимся позже!»)

Тихий голос ее был едва различим в покойном шелесте листьев сирени и пении незримого хора сверчков. На сей раз Иван Карлович не нашел в движении княжны ни малейшего изъяна и галантно поклонился, а потому не заметил, как шелохнулась за окном расписанная цветами пукетовая (устар. «букетовая, украшенная букетами») занавеска.

Глава шестая

– Вот-с, пожалуй, и все наше невеликое «обчество», сударь мой Иван Карлович! При свете ясного солнышка разбредаемся по углам-закоулкам да вершим всякий свое. А чуть смеркается, летим, не жалея пестрых крыл, на огонек, что мотыльки на лампадку-с! – завершил доктор свою заковыристую речь, направленную на ознакомление новоприбывшего со всеми обитателями усадьбы, и придвинул к себе бутылку шампанского.

Фальк с любопытством разглядывал столовую и собравшихся в ней гостей. Он дежурно улыбался, вежливо раскланиваясь с каждым, кого представлял ему Нестеров.

Четверых присутствующих, включая хозяев особняка, несимпатичного управляющего и самого доктора, Иван Карлович уже знал. Еще с одним примечательным господином в полицейском мундире молодой человек свел знакомство назад тому час, в фойе. Через секунду после того, как расстался на крылечке с братом и сестрой Арсентьевыми.

Оказавшись внутри дома, фехтмейстер буквально натолкнулся на незнакомца, прогуливавшегося вдоль широких окон холла с не зажженной трубкой в руках. Тот мерил шагами пол и в задумчивости покусывал янтарный мундштук, ожидая, как видно, случая перемолвиться о чем-то с его сиятельством. Наградив вошедшего коротким изучающим взглядом, он поспешил себя отрекомендовать.

То был средних лет худосочный мужчина, приятный лицом и манерами. В первый миг Иван Карлович даже как-то смешался, до того удивительно было обнаружить столь безупречную привычку держать себя в провинциальном служаке. Еще мудренее было повстречать его здесь в такой час. «Золотые» (на самом деле, конечно, медные) пуговицы и погоны его темно-зеленого кителя, да еще оранжевые канты на обшлагах указывали, что владелец сего состоит на должности станового пристава и прибывает ныне в чине штабс-капитана. Константин Вильгельмович, так его звали, производил впечатление человека приветливого и обходительного. И фамилия у него хорошая. Вебер. Тоже, видно, из обрусевших немцев.

Двое прочих гостей оставались Фальку безызвестными. До сего момента.

Первым гостем, а верней сказать, гостьей, оказалась немолодая уже, но по-прежнему еще видная собой, хотя и без особой эффектности, купеческая вдова пани Листвицкая. Дама с чрезвычайно острыми чертами, придававшими лицу ее до крайнего удивления сходство с настоящим осиновым листом. Вторым незнакомцем был дурно одетый лет пятидесяти красноносый и ужасно неряшливый господин. Тучного сложения, с огромными залысинами и маленькими щелочками-глазками, в коих, к слову, читались и смысл, и ум. Звали его Мостовой Алексей Алексеевич.

Про Алексея Алексеевича доктор не особенно распространялся, да и, собственно, ничего кроме имени не поведал. О Листвицкой же говорил много больше и куда охотней, потому на нее молодой человек взглянул с удвоенным любопытством.

Всего, не исключая самого Ивана Карловича, выходило восемь человек. Не считая, разве, слуг, деловито сновавших за спинами трапезничающих и то и дело натыкавшихся на молодую непоседливую псицу – любимицу князя по кличке «Заноза». Доброе создание без конца вертелось у всех под ногами и норовило прошмыгнуть под стол, чтобы положить кому-нибудь на колени свою лохматую голову.

Ужинали, если не сказать полуночничали, в просторной и чинной зале. Помещение принадлежало к числу прочих парадных заведений особняка, наряду с холлом, гостиной, библиотекой и большой танцевальной комнатой, полы в которой были начищены столь ревностно, что запросто можно было разглядеть в них свое собственное отражение.

Все это пышное великолепие, повторяя в точности устройство иных богатых дворцов империи, расположилось аккурат за высокими окнами фасада. Комнаты в строгой последовательности и с тщательной продуманностью соединялись промеж собой массивными дубовыми дверьми с золочеными ручками и замысловатыми вензелями. Всюду были расставлены вазы со свежими цветами, висели картины и тканые полотна, курились ароматические свечи, зажатые в медных витых светцах. Хозяйские покои находились здесь же, в бельэтаже, в глубине дома, в той его части, что выходила прямиком к саду и речке. Спальни брата и сестры отделяла друг от друга горница со святыми образами, заменявшая Арсентьевым так и не достроенную часовенку.

Временных жильцов обыкновенно размещали в небольших, но уютных комнатушках наверху, в мезонине. Каждая светлица была заботливо обставлена мебелями, оклеена бумажными полосатыми обоями и непременно имела собственный балкончик. Именно такие вот немудреные апартаменты и были загодя отведены Ивану Карловичу. Еще седмицу назад. Однако три дня тому на пороге имения появилась Ольга Каземировна Листвицкая и приготовленное учителю фехтования жилье, за неимением прочего, тут же сменило квартиранта.

Листвицкая была женщиной незаурядной. Урожденная шляхтянка, она с младых ногтей привыкла знать себя особой гордой и обеспеченной. Ей, по слухам, не досталось ничего от умопомрачительной красоты матери, но того девушке никогда, кажется, и не требовалось, ведь для достижения успеха человеку довольно знать свои слабые стороны и уметь должным образом употребить сильные. Трудно сказать, что именно привлекало в ней мужчин. Острый ум, кажется, свойственный всем на свете дурнушкам, а может, папенькины капиталы? Так или иначе, кавалерам различных мастей, вьющимся вокруг Ольги Каземировны, а тогда еще попросту Оленьки, завсегда не было переводу. Ей пророчили успешный брак и самое высокое положение в обществе, но панночка огорошила всех, выскочив замуж за русского купца с не запоминающейся фамилией (не то Папышев, не то Пупышев) и укатив с ним в далекую Саратовскую губернию. Там у новоиспеченного супруга имелась в собственном владении небольшая мебельно-суконная мануфактура.

Ее старик-отец, известный крайне воинственными настроениями по отношению к России, невзирая на явные симпатии царя Александра польскому национальному движению, обиды так и не спустил. На все Царство Польское заявил он тогда, что Ольга ему больше не дочь. Затем все как-то само собой улеглось и о взбалмошной девице потихоньку забыли. Так разбегаются и затихают на воде круги, образованные ловко брошенным камнем.

Вновь заговорили о Листвицкой по истечению двадцати лет, когда пронеслась по округе печальная весть о безвременной кончине ее мужа. Беда приключилась на охоте позапрошлой осенью, как раз на Покров. Очевидцы сказывали, будто понесла лошадь. Горемыка-купец не удержался в седле и упал, да так неудачно, что сразу расшибся насмерть. Сгинул под копытами пегой любимицы. Обычное дело, что удивляться.

Не обошлось, впрочем, без кривотолков. Когда прознали о таинственном исчезновении Яшки, хозяйского конюха – нерадивого увальня, вечно дрыхнувшего на грязной соломе пьяным мертвецким сном. Охочий до водки и презираемый людьми, он был до странности любим лошадями и, если верить ходившим средь челяди слухам, даже имел над ними какую-то «необнакновенную» волю. Надо ли говорить, что в тот злополучный день именно Яшка закладывал барину скакуна.

О том разное болтали. Одни считали, что парень-де отомстил за что-то своему господину и дунул из губернии во все лопатки. Кто-то припомнил даже, а может и придумал, некий особенно крупный раздор, якобы вышедший между ними накануне.

Другие говорили, что видного промышленника руками слуги извели могущественные недоброжелатели. Таких, по слухам, у новопреставленного было в избытке.

Третьи до хрипоты спорили, утверждая, что все это банальный несчастный случай. Ну, с кем не бывает?

Ходили и вовсе уж небылицы, мол, не обошлось здесь без самой Ольги Каземировны. Сторонники такого умозаключения упрямо твердили про «Сui prodest» – следственный принцип, означающий в переводе с латыни: «Ищи кому выгодно». Оно и не удивительно, ведь все богатство покойного, согласно отыскавшейся у душеприказчика духовной, в полной мере отходило супруге.

Целый год понадобился Листвицкой дабы справиться, наконец, с осиротевшей без хозяйского попечения мануфактурой. Мало-помалу предприятие преобразилось, да так, что не узнать! Невзрачный хилый птенец обернулся белокрылым красавцем-лебедем. И вот теперь дела фабричные привели Ольгу Каземировну сюда, в отдаленный сибирский уезд, к Арсентьевым. Который день толковали они с князем о продаже леса, да все никак не могли сторговаться.

О приезде купеческой вдовы и возникшей в связи с этим обстоятельством проблеме его размещения, Фальку удалось по крупице, слово за слово, вытянуть из мрачноватого управляющего. Еще до ужина, когда шли заселять столичного гостя в Холоневские «хоромы».

После встречи с хозяевами дома Владимир Матвеевич скис настолько, что легко мог бы потягаться с оставленным на солнцепеке молоком недельной давности. Фехтмейстер поежился при одной только мысли о совместном проживании с сим малоприятным субъектом, однако из вежливости предложил Холоневу разделить с ним комнату и даже выдавил из себя некое подобие улыбки. К счастью, управляющий отказался. Убедившись, что гость надлежащим образом расположился и не испытывает каких бы то ни было неудобств, откланялся и был таков.

Куда он, интересно, отправился, обратно на конюшню? Ну, чисто бирюк!

***

Похоже, сделка не задалась, думал Фальк, лениво ковыряя вилкой в незамысловатом салате, поданным в качестве аперитива.

– Дозвольте признаться, Дмитрий Афанасьевич, меня глубоко сокрушает ваша жестокость! Отчего не жалко вам бедного девичьего сердца, и без того непомерно утомленного не женскими вовсе заботами? – укоризненно вопрошала Ольга Каземировна у его сиятельства, но слова, произнесенные вроде бы с просительной интонацией, никак не вязались с выражением ее лица и холодным, пронизывающим взглядом.

Убедившись, что сказанное в той или иной степени занимает каждого из присутствующих, гостья с лукавой улыбкой продолжила свою филиппику, театрально прижимая руки к груди:

– Мне известно, где вы весь день сегодня пропадали! Изволили ездить за реку, смотреть лес. Не так ли? В лице Владимира Матвеевича я приобрела ценнейшего друга и союзника. Он сообщил мне о вашем намерении оценить объем пригодного для поставки товара и, главное, его качество, сильно упавшее после прошлогодних пожаров.

– Вам, поистине, невозможно отказать ни в очаровании, ни в проницательности, дорогая Ольга Каземировна, – ровным голосом произнес хозяин особняка, вытирая губы батистовой салфеткой. – Ваш источник непревзойденно точен. Я действительно пожелал выехать сегодня на осмотр собственных владений, сударыня, дабы окончательно разъяснить для себя вопрос предложенной вами цены и, увы, нашел ее чрезмерно заниженной. Мне жаль, но я никак не могу принять ваши условия. Боюсь, вам следует поискать древесину где-нибудь в соседнем уезде. Впрочем, с моей стороны было бы взаправду жестоко, и даже вовсе не по-рыцарски, отказать даме в помощи! Володя, с коим вы отличнейшим образом поладили, подготовит рекомендательные письма к некоторым нужным людям. Полагаю, они охотно пойдут вам навстречу, едва только завидев на конверте мою облатку. Уверяю вас, мадам, слово Арсентьева кое-что весит в этих краях.

– Вы очень любезны, князь. Не знаю даже смогу ли я когда-нибудь возвратить вам этот долг! Впрочем, к чему принимать столь скоропалительные решения? Ох, эти милые, принципиальные мужчины! – Листвицкая обратилась к Софье в поисках поддержки, точно приглашая ее посмеяться над мужской принципиальностью. – Подобная твердость хороша лишь на поле боя, верно же, моя дорогая?

Комично нахмурившись и размахивая на манер кавалерийского палаша доверху наполненным бокалом, доктор шутливо протянул:

– Эскадроон, слушай мою командууу… приготовиться к бооою…

Раздались сдержанные смешки. Улыбнулся и Фальк, оценив попытку Вадима Сергеевича несколько сгладить возникшее напряжение. Полячка не удостоила шутника даже поворотом головы.

– Возможно, вы правы, Дмитрий Афанасьевич, – с показной робостью молвила она, – названная мной сумма и впрямь несколько занижена, но ровно в той степени, насколько завышена ваша! Посему молю вас не отвергать навовсе моего предложения! Полагаю, мы все-таки сможем прийти к консенсусу. Обоюдовыгодному. И потом, что тащиться в другой уезд! Если и здешние древесины вполне сносны. Приходилось ли вам слышать, какие на моей мануфактуре делают клавикорды? А какие столы! Вы и сами, говорят, первостатейный бильярдист и понимаете толк. Ну же, князь, проникнитесь, наконец, сочувствием к несчастной женщине! Не дайте захиреть моему производству, я в него душу вложила.

Вряд ли у этой «несчастной женщины» есть душа, решил Иван Карлович. Он со скучающим видом расправлялся с трапезой, но внутренне был собран и деловит.

Оставаясь внешне безмятежным, Фальк напряженно работал. Пристально наблюдая за людьми, сидящими за столом, он наскоро составлял на каждого из них психологический портрет. Например, что можно сказать про эту мебельную магнатку? Прямая осанка, педантичное расположение столовых приборов, строгое черно-серое платье с ажурными белыми манжетами и воротничком, волосы, тугим узлом собранные на затылке безо всякой вычурности современных дамских причесок – все выдавало в ней человека огромной внутренней дисциплины. Похоже, что жизнь этой немолодой вдовицы была устроена по самым строгим правилам. Выходило, пожалуй, резковато, как-то уж совсем не по-женски. Без рюшек.

Существует целая наука, способная многое поведать о человеке по его гардеробу, жестам и, конечно, мимике. Фальк в свое время прослушал на эту тему несколько обязательных лекций. В интересах службы.

Надо, впрочем, сказать, что даже обращение к профессиональному навыку выводить из частного общее – занятие в иные минуты не раз позволявшее молодому фехтмейстеру контролировать эмоции – на сей раз желаемого результата не принесло. К сему моменту им безраздельно овладело раздражение. Мысли скакали и путались.

Конечно, убеждал он себя, всему виной усталость и возникшая как следствие расшатанность нервов. Шутка ли отмахать столько верст? Впрочем, на нервы не было времени. Иван Карлович сделал глубокий вдох и потер виски. Не помогло.

В действительности причиной гнева молодого человека было не утомление, он в своем возрасте вообще не ведал такого слова. Его злили два неприятных открытия. Одно пустяковое, другое куда более серьезное.

Во-первых, прав был Вадим Сергеевич, мужчины здесь совершенно не носили фраков, отдавая свое предпочтение более удобным и практичным сюртукам, да и вообще уделяли внешнему виду заметно меньшее внимание, нежели это было принято в Петербурге или даже в Москве. Фальк же в своем щегольском наряде кремового цвета и с безукоризненно повязанным на шее платком чувствовал себя в обществе «сюртучников» в высшей степени неуютно, точно павлин, по случайности забредший в курятник.

Спасибо Софье Афанасьевне, выручила!

Девушка явилась к ужину в невероятной красоты платье-роброн, исполненном изумрудным шелком и перехваченном на талии широкою лентой цвета «аделаида» или, как говорили в этих местах, «оделлонида». Златые пряди ее были завиты по самой последней Парижской моде и ниспадали на открытые плечи водопадом искрящихся пружинок.

Судя по реакции окружающих и буйному выражению восторга, особенно рьяно прозвучавшему из уст мужчин, к числу привычек мадемуазель Арсентьевой вовсе не принадлежало обыкновение всякий раз трапезничать с этакой помпой. Прочие, как уже поминалось, облик имели самый заурядный.

Ох, если бы ни это ее волшебное убранство бедный штаб-ротмистр нипочем не смог бы отделаться от ощущения, именуемого соплеменниками Бонапарта: «Tu n'es pas dans ton assiette!» (франц. «Быть не в своей тарелке!»).

Во-вторых, и, разумеется, в-главных, к сему моменту окончательно стало ясно, что выполнить поставленную перед ним задачу будет значительно труднее, чем представлялось изначально. И без того не простая профессия, так нет! Вот вам, Иван Карлович, от судьбы дополнительный вираж.

***

Перед самым ужином в комнату Фалька пожаловал управляющий, с порога заявив, что пришел сопроводить дорогого гостя к столу, а заодно растолковать круг его новых, согласно условиям найма, обязанностей. Штаб-ротмистр как раз завершал свой вечерний туалет, оправляя перед зеркалом концы шейного платка, пряча их под белый с золотом жилет.

– Входите-входите, Владимир Матвеевич, я быстро.

– Да вы, Иван Карлыч, не тревожьтесь, продолжайте себе, а я пока баринову затею излагать стану, ради экономии времени. Ничего это вам?

Молодой человек пожал плечами, мол, излагайте, любезный, коль желаете. Не оставляя своего занятия, петербуржец поглядывал в отражение на черноволосого арсентьевского слугу и с каждым словом его заметно мрачнел.

– А давайте мы с вами, Фальк, рванем напрямки-с? К чему нам цирлихи-манирлихи-то разводить… excusez-moi (франц. «извините меня»). Его сиятельство Дмитрий Афанасьевич желают, чтобы вы, нимало не мешкая, прямо с завтрашнего утра, принялись обучать шпажному делу его крепостных, на кого укажут-с. Как есть, без утаек, по всей французской науке клинковой рубки. Вы, надеюсь, не позабыли прихватить с собой книжицу этого вашего прыткого галла? Слыхал, она презанятная. Правду сказать, сейчас у вас подопечный токмо один будет, но после появятся и другие, много других, уж будьте покойны! Впрочем, оно, может, и ничего-с, что теперь один еще мужик-то, так оно даже и к лучшему. У нас, видите ли, рапиры до сих пор не наличествуют. Обещали на той неделе из самого Тобольску заказ подвезти. Но и это ничего, ведь вы, я знаю, приехали при собственных клинках, верно-с?

Фальк молчал.

– А вы ожидали, сударь, что станете здесь княжича-барина какого учить, словно «цыпу-лялю»? Так нету у нас тут таких-то, не в заводе. Да ведь и чем крестьянин, по-вашему, плох? Он тоже, кажется, при руках, при ногах. Живой человек опять же? Ну-ну, не сердитесь, душа моя, эдак нахмуримшись стали. Так как, возьметесь, Иван Карлыч? Не передумали-с?

Фехтмейстер совершенно не ожидал ничего подобного и чувствовал себя, сказать по совести, изрядно огорошенным, хотя и был ко многому привычен и многое уже на своем веку повидал. Это уж низость, самая настоящая низость и сознательная подлость. Перед выездом из Петербурга ему ничего не сообщили об истинном положении вещей. Не сочли нужным предуведомить.

По-прежнему не произнеся не единого слова, Иван Карлович медленно кивнул. В любом случае, поразмыслил штаб-ротмистр, дело нужно исполнять, какими бы мерзкими особенностями оно не обросло. Отчего-то до ужаса захотелось выбранить этого неотесанного мужика, но тот, если подумать, был всего лишь гонцом, приносящим дурные вести. И все же кое-какое невинное удовольствие, пожалуй, можно было себе обеспечить.

Дождавшись от Фалька утвердительного жеста, управляющий торжествующе воздел в потолок узловатый палец.

– Так-то оно и славно-с! Пожалуйте тогда чуть свет на двор, часу в седьмом. Да шпаги-то, шпаги не забудьте!

Иван Карлович снова кивнул и, вдруг, точно повинуясь нахлынувшему порыву, решительно развернулся на каблуках, в два шага достиг письменного стола и схватил с него черный потрепанный бювар, да так резко, что опрокинул рукавом некстати подвернувшуюся малахитовую чернильницу, благо пустую.

Вернувшись на прежнее место, он с преувеличенной любезностью протянул обтянутую бычьей кожей папку оторопевшему Владимиру Матвеевичу.

– Что же вы, господин Холонев, документы под замком-то не храните? Там, верно, у вас бухгалтерия иль иные бумаги? Помилуйте, можно ли так? Ведь не ровен час! – промолвил штаб-ротмистр, машинально поправляя выбившиеся из куафюры русые локоны.

Бювар Фальк приметил чуть не сразу, едва только оказался в каморке, что отвел ему управляющий, а вернее сказать, уступил. В нем отыскались заляпанные чернилами обрывки каких-то листков с не читаемыми надписями. То были ровные строчки в два столбика. Все они здесь, что ли, стихи пишут? Черновики были тщательно осмотрены на свет свечи и отправились на место, как только петербуржец убедился, что разобрать нанесенный на них текст не представляется возможным.

Сначала фехтмейстер, разумеется, решил, что при первой же оказии деликатно исправит промашку, допущенную забывчивым хозяином. Теперь миндальничать расхотелось.

С губ Владимира Матвеевича моментально исчезла глумливая улыбка, ни дать, ни взять рисунок на песке, смытый речной волной.

– Что вы еще разнюхали? Пытались прочесть?

На мгновение в комнате воцарилась тяжелая, гнетущая тишина. Иван Карлович чувствовал, как в висках его бешено пульсирует кровь. Ему до ужаса захотелось сказать какую-нибудь колкость, что-нибудь беспременно досадное, но, словно робея этого своего желания, молодой человек устало поморщился и тихо обронил в ответ:

– Не имею, сударь, к тому привычки.

Холонев просверлил его гневным взглядом, сунул бювар подмышку и загромыхал по коридору тяжелыми сапожищами, предоставив штаб-ротмистру самостоятельно отыскивать путь в столовую.

Глава седьмая

Он вздрогнул от неожиданности, что-то мягкое и влажное коснулось под столом его колена. Иван Карлович приподнял край скатерти и украдкой скосил глаза, так и есть – «Щепка». Или как бишь там звать-величать четвероногую проказницу Дмитрия Афанасьевича?

Умная псица с осторожным любопытством обнюхала молодого человека и, как видно, совершенно удовлетворившись на его счет, бесцеремонно уселась в ногах. Выпростав наружу свой длинный язык, зверушка всем видом изображала, что никакие ароматы и вкусности ее нисколечко не занимают.

Что это за порода такая, часом, не ирландский ли сеттер? Экая длинная у нее шерсть. Каштанового цвета с красноватыми отливами, волнистая-преволнистая – не собака, а загляденье. Ба, а подшерстка-то и нет… ухоженная, словно барышня, даром, что при хвосте. Такая собака не для охоты – для красоты. Бегает, небось, себе с князем по саду, все игры играет, ластится. Не знает ни зла, ни работы. Оно и понятно, на то псарня имеется, дичь пусть вон борзые да гончие берут.

На ум Фальку пришло занятное сравнение, так иной человек вешает на стену турецкую саблю – потешить взор, обставить жилище. Авантажно получается. Навроде мебели. А, не приведи Господь, выпадет за Отчизну встать, возьмется за сабельку «стару» да «востру», с которой ни красоты, ни парадов знать не знал, ведать не ведал. Без завитушек, простую, но надежную.

Стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, учитель фехтования отщипнул от хлебной горбушки изрядный ломоть, обмакнул его в стоящий перед ним сonsommé – осветленный бульон по-французски – и незаметно переправил сие угощение под стол. Прямо к вездесущему псиному носу.

Однако, невзирая на старания, маневр его не остался незамеченным. О том явственно свидетельствовал хитрый, с прищуром, взгляд доктора Нестерова.

– Иван Карлович, батюшка, какой прелестный бульон, вы не находите? Нет, он решительно замечателен! Право слово, господа, я никуда отсюда не уеду, пока его сиятельство милостивейше не соблаговолит уступить мне своего повара. С места не тронусь, клянусь вам! Как, Дмитрий Афанасьевич, соблаговолите мне Семёныча-то? Ну, или хоть рецептик ба, один только рецептик! На меньшее я, право, не согласен! Что за прелесть, что за чудо…

Между тем лакомство перекочевало с Фальковской ладони в собачью пасть, и сеттер тотчас отправился на поиски «новой жертвы», облизав напоследок, вероятно, из соображений благодарности, пальцы своего нового друга.

– Ой, Занозочка! – вскрикнула вдруг Софья Афанасьевна, сидевшая чуть поодаль, – Здравствуй, моя хорошая, здравствуй красавица моя лохматая!

«Заноза», а вовсе не «Щепка», отметил про себя штаб-ротмистр. Губы его тронула невольная улыбка. Кличка подходила собачке как нельзя лучше.

Он почерпнул полную ложку воспетого Вадимом Сергеевичем бульона и отправил ее в рот. Что тут началось! Ивана Карловича в одно мгновение прошиб пот, шея и лоб его пошли густыми малиновыми пятнами, а на глазах выступили слезы. Принимая поданное блюдо за традиционное произведение французской кухни, Фехтмейстер совершенно не был готов столкнуться с чем-то настолько огненным. Ни тебе прованской утонченности, ни пикантной изысканности… Право, сущий Кавказ! Ай, да повар! Ай, да Семёныч! Фальк едва удержался не закашляться. Чувствуя, что на него смотрят, молодой человек не без труда заставил себя вновь потянуться к клубящейся паром похлебке.

– Я вижу, консоме «по-арсентьевски» пришелся вам по вкусу, милостивый государь мой, – заметил Вадим Сергеевич, поправляя затуманенное от горячего пара пенсне и отставляя в сторону свою тарелку, успевшую к тому времени показать дно.

– Иван Карлович, вам и правда понравилось? – почти одновременно с Нестеровым спросила мадемуазель Арсентьева и совсем по-девчоночьи наябедничала, – Многие не могут-с, им жжется! Алексей Алексеевич с Константином Вильгельмовичем даже не притронулись, говорят, диета воспрещает. А вот брат любят-с, они часто просят повара, чтоб беспременно покрепче. И меня с детства пристрастили, раньше тоже не могла, а теперь ничего-с, даже приятственно. Кроме того, невероятно полезно, правда, доктор? От такой крепости все бехтерии уходят-с!

– Бак-те-ри-и, сударыня моя, – поспешил поправить ее служитель медицины. – А в остальном вы совершенно правы-с, Софьюшка Афанасьевна. Бегут окаянные, точно с тонущего корабля мышки-с!

Девушка прыснула. Титулярный советник Нестеров, как видно, умел располагать к себе людей. Хорошее качество для врача. Всякому известно – добрый врач добрым словом лечит.

– Должен вам признаться, мадемуазель Софи, если мне будет позволено так величать вас, кушанье – достойно всяческих похвал! Оригинальное решение, здесь и французский дух, и русская удаль! – отозвался Фальк и с тем, чтобы продемонстрировать искренность своих слов, со вздохом принялся за добавку.

Бедная «Занозка», подумал он, заедая варево большущим куском хлеба. Понятно теперь, почему лохматое создание так спешно ретировалось.

Тут из дальнего конца стола раздался тихий елейный голосок тучного красноносого господина со смешной фамилией Мостовой:

– Полно, господа! Вас послушать, так лягушатники во всем наши учителя! Не извольте французить. Прошу, умоляю! Ну что за радость во всем им подражать? Известно ли вам, что я сейчас перед собой вижу? А, верней, кого? Так я скажу-с, отчего бы не сказать: вижу умных и образованных людей, талантливых, красивых. Умницы же вы, молодцы! Ну? Отчего, спрошу я вас, что ни блюдо, то Париж? Что ни вино, то Шампань?

Иван Карлович внутренне подобрался, он хорошо знал, что последует за этой репликой. Сейчас помянут русскую душу, вспомнят про грибочки, щи, забеленные сметаной, да не забудут про блины с красной икоркой. Заговорят о судьбах России.

Словом, разведут извечную борьбу Света и Тьмы, Западничества и Славянофильства. Вот только что из того Свет, а что Тьма, отставной штаб-ротмистр, сказать по чести, для себя пока еще не решил. Да и вряд ли это вообще решаемый вопрос. Без света нет теней, а без темноты невозможно познать, что есть свет. Такие или примерно такие вот беседы из века в век ведутся на Руси, в боярской ли горнице, на купеческом ли дворе, а ныне все больше в салонах да кабинетах, за столом и в комнатах для курения табаку. И только мужик, по-прежнему молча, сеет себе и пашет, давай ему Бог терпения.

Удивительно, но сладкоречивый Алексей Алексеевич продолжил говорить совершенно об ином:

– Вот вы, душенька моя, Софьюшка Афанасьевнушка, давеча приметили, что я от бульончика-то открестился, так пусть это не вводит вас на мой счет в заблуждение! Довольно только единого взгляда устремить на вашего покорного слугу, так сразу станет ясно, что я триклиний-то («триклиний» – древнеримское название столовой залы) сторонкою не обхожу и яствами заморскими навовсе не пренебрегаю! А совсем даже напротив, люблю, как говорится, и жалую. Да только жалую-то все больше не ваши, дорогой Вадим Сергеевич, французские угощения, ибо сие не страна – провинция-с, а самые что ни на есть подлинные итальянские разносолы. Особливо, господа, предпочтение свое отдаю я винам. О, знакомы ли вам чары сицилийских виноградников? Взять хотя бы пятнадцатилетнее янтарное «Пассито ди Пантелерия»…

– Сам император Коммод не постыдился бы такого напитка! Верно, Алексей Алексеевич? – ни к селу, ни к городу заметил хозяин особняка.

– Ваша правда, князь! Готов поклясться, этот божественный нектар не уступил бы и хваленому «Фалернскому»!

– Помилуйте, батюшка! – начал было Нестеров, но разошедшийся Алексей Алексеевич предупредительно вскинул свою пухлую ладошку.

– Погодите, сударь! Конца слушайте-с! Дайте докончить!..

Радуясь, что внимание окружающих целиком и полностью переключилось на раскрасневшегося, уж верно не от «Пассито ди Пантелерия», оратора, Фальк незаметно отодвинул от себя тарелку и позволил кому-то из слуг, крайне своевременно выросшему за спиной, наполнить бокал шампанским. Игристое вино сей же час радостно запенилось и забурлило, заиграло веселыми бликами в свете чадящих свечей. Неторопливо потягивая искристый напиток, Иван Карлович поочередно поглядел на каждого из присутствующих.

Доктор и господин Мостовой с жаром спорили о достоинствах и недостатках французской и итальянской кухонь, все больше зарываясь в политику.

Становой пристав Вебер с вежливым любопытством прислушивался к их разговору, не выпуская из внимания ни одного сказанного слова, а изо рта по-прежнему не зажженной трубки.

Ольга Каземировна, напротив, всеми доступными ей средствами выражала крайнее неудовольствие неожиданной переменой разговора. Вне всяких сомнений, она желала бы поскорей вернуться к обсуждению сделки и проявляла сейчас очевидные признаки нетерпения. По всему походило, что не видать купеческой вдове сибирской древесины как собственных ушей. Не ударить с князем по рукам.

Холонева, казалось, не интересовало вообще ничего. Кроме, разве что, супа.

Софью же главным образом занимал ирландский сеттер. Фальк, впрочем, не без оснований подозревал, что гладила она собачку, всего вероятней, для контенансу (франц. «для вида»), в то время как мысли ее были где-то далеко. Время от времени она таинственно поглядывала на новоприбывшего гостя. Не нужно быть гением, дабы сообразить, что из романтических видов.

Что до князя Арсентьева, то по лицу его, наоборот, невозможно было ничего разобрать. Не человек, а мраморное изваяние!

Петербуржец сделал еще глоток-другой и окончательно перестал слушать про неинтересное. Думами его безраздельно завладело смертоносное ремесло. Ему предстояла большая и кропотливая работа.

Поставленная задача совершенно не укладывалась в представления Ивана Карловича ни об институте преподавания фехтования, ни о том, что ожидало его здесь, в усадьбе. Если хорошенько подумать, чем обыкновенно занимаются фехтмейстеры? Круг их профессиональных обязанностей условно можно было бы разделить на три части.

В первую очередь это, конечно, деятельность штатного мастера над шпагой в многочисленных гимназиях, кадетских корпусах, лицеях, военных училищах и прочих казенных заведениях, в которых в нынешнее царствование, мягко говоря, не наблюдалось ни малейшего недостатка. Служба вроде той, какая была у гениального Александра Вальвиля, чей учебник Иван Карлович привез с собой. Пожалуй, трудно не согласиться с бытующим в обществе утверждением, что любой мало-мальски способный к фехтованию человек мог бы этот талант с легкостью преподавать, а считай, продавать, имей он под рукой такой вот замечательный учебник. Единственная трудность – безупречное владение французским, родным для автора, языком. Таким образом, умение держать шпагу и читать по-французски – есть залог успеха на ниве столь специфической педагогики. К счастью для себя, Фальк имел незаурядные способности и к тому, и к другому.

Чуть менее распространена была средь фехтмейстеров частная практика при, так называемом, домашнем обучении дворянских детей. Зачастую «домашний» учитель фехтования имел на своем попечении два-три именитых семейства, что было вполне достаточно для регулярного заработка и даже придавало обучающему, что особенно ценно, некий светский статус, часто взамен утраченному чину. Со всеми сопутствующими выгодами и связями. Подобное сотрудничество было взаимовыгодным, поскольку приносило неоценимую пользу и для нанимателей. Всякий отец, с печальным вздохом отсчитывающий преподавателю внушительные гонорары, мог быть твердо уверен, что его любимое чадо к концу обучения уж точно отличит рукоять от клинка. Чего нельзя в полной мере сказать про выпускников тех же училищ и корпусов, с которыми, как известно, там не особенно-то и церемонятся.

И, наконец, нужно упомянуть про совсем уж редкие уроки фехтования. Вообразите, некий баловень судьбы, назовем его господином N, решает вдруг проткнуть на дуэли другого любимца фортуны, назовем его господином M, но совсем не имеет необходимых для этого навыков. Куда он, спрашивается, побежит первым долгом? Такие случаи среди учителей фехтования почитаются наиболее сложными в виду крайне ограниченных сроков, отведенных на подготовку и занятия. Ведь сатисфакцию, как правило, не требуют слишком уж заблаговременно. Еще тяжелей бывает, когда к тому же самому фехтмейстеру обращается еще господин M, визави господина N, который уже имеет честь образовываться у этого учителя благородному искусству владения клинком. Обоих мастер учит с одинаковой сердобольностью, зная, что завтра один, вполне вероятно, прикончит другого. Тут главное, сработать в предоплату.

А что здесь?

Здесь от него требовалось обучить высокой науке крестьянина! Простого мужика. Да ведь что сможет уразуметь этот сиволапый увалень? Этот безграмотный пень, не имеющий ни представления, ни понятия.

А в письмишке-то об этом ни гу-гу, все больше «милостивый государь», да «пожалуйте на службу, окажите великую честь». Хитро! Нет, это ей-богу хитрее всего! И его Петербургский посредник, предоставивший Дмитрию Афанасьевичу все необходимые рекомендации, тоже предпочел умолчать об истинном положении вещей. Да ведь они ж его прямо в дураки записали! Как есть, в дураки!

Зачем, спрашивается, понадобился князю ученый шпажному ремеслу мужик? Для какой такой службы? Да ведь не один еще, другие, говорят, беспременно последуют! Никак господин Арсентьев возжелал себе соорудить домашнюю стражу? Или того интересней – потешный полк, точно такой, как у самого государя Петра Алексеевича?

Иван Карлович готов был поклясться, что он один за этим столом не знает правды. Если все это и секрет, то явно «секрет Полишинеля».

***

Фальк отставил пустой бокал и откинулся на спинку резного стула, посторонние мысли иссякли вместе с шампанским. Ивану Карловичу казалось, раздумье надолго увлекло его и отстранило от общей беседы, потому он изрядно удивился, обнаружив, что нелепый гастрономическо-политический диспут еще не окончен.

Нестеров и Мостовой точно пушечные ядра метали друг в друга аргументы, бесконечно противопоставляя панна-котту и бланманже, Сену и Тибр. И когда только они сумеют, вконец, довершить свой утомительный спор? Первой, как и следовало ожидать, не выдержала Листвицкая.

– Господа, господа! – громче всякой меры воскликнула она, очевидно из желания преодолеть голосом общий гомон. – Да послушайте же! У меня возникла замечательная идея! Почему бы нам с вами не устроить пикника? Едемте завтра за реку к ротонде?

– Как вы сказали? Пикник? К какой еще ротонде? – удивился Алексей Алексеевич.

– Гмм… – промычал себе в жидкую бороденку доктор.

– А отчего бы и нет? Поедемте, господа, прошу вас! – продолжила пани Листвицкая, не обращая внимания на заданные вопросы. – Будет весело. Представляете, природа, солнышко!.. Сыграем в «Же де Пом». Возьмем с собою бутылку-другую вина! Развеемся, да и я, в конце концов, увижу Сибирь в непосредственной к ней близости! Ведь чудесная оказия, право!

– Едем-с! Всенепременно едем-с! Госпожа Листвицкая, запишите меня первым добровольцем. Слышите? Всенепременно, первым! – заявил Вадим Сергеевич, едва услыхав про вино, и зачем-то вскочил на ноги, словно прямо сейчас предстояло ему отправляться в путь. Он, как видно, принадлежал к той удивительной породе человека, по которому никогда не скажешь, захмелел он или сам по себе таков.

– Конечно-конечно, милый доктор, – хихикнула Ольга Каземировна и даже сделала вид, что хлопает в ладоши. – Ну же, господа, смелей! Составьте нам компанию! Владимир Матвеевич, Софья Афанасьевна! Господин Вебер, уж вам-то грех отказываться! Вы не забыли о данном мне обещании?

– Об обещании, сударыня?

– Ну как же! Вы же сами утверждали, что довольно оказаться в местной чаще, дабы признать резонной установленную князем цену на древесину. Вы даже порывались мне все-все показать!

Пристав ответил ей укоризненной улыбкой.

– Помилуйте, Ольга Каземировна, ведь вы меня теперь совершенно выдали! По всей форме, с потрошками-с!

«С потрошками-с?» – подумал Фальк. – «Полицейский рассуждал о приемлемости цен на древесину? Обещал показать купчихе лес? Но зачем! Откуда ему вообще могут быть известны арсентьевские ресурсы? Должно быть, пристав ездил сегодня с князем и Холоневым за реку. Не потому ли он первым встретил меня в фойе, что за минуту до того прибыл вместе с помещиком к крыльцу и отдалился за дверь, внутрь дома? Надо полагать, единственно из деликатности, дабы не присутствовать при случившейся меж братом и сестрой размолвке».

– Так это был наш маленький секрет? – делано удивилась купеческая вдова и полным грациозности движением прикрыла пальцами рот.

Штаб-ротмистр машинально перевел взгляд на князя. Что он? Не удивляется ли этакой театральщине?

Его сиятельство удивляться совершенно не собирался. Происходящее было явно спланировано и, судя по всему, протекало под полным его контролем.

– Не берите в голову, моя дорогая. Я, конечно, уже дал свой ответ, и, поверьте, не привык идти поперек собственного слова. Однако штабс-капитан прав и вам следует лично увидеть лес, прежде чем вынести окончательный вердикт. Полагаю, после этого мы вновь сможем вернуться к оставленному обсуждению и прийти к взаимовыгодному для обеих сторон консенсусу. Разумеется, если вы согласитесь пересмотреть некоторые позиции своего предложения…

Ольга Каземировна дважды энергично кивнула. Произведенный с детской непосредственностью жест выдавил из Арсентьева невольную улыбку.

– Вижу, на благодатные почвы обронены семена сомнений. Заинтересовались, сударыня моя, призадумались! В самом деле – скатайтесь завтра на пикник, полюбуйтесь пейзажами, обозрите, так сказать, товар. Мысль и впрямь превосходная! Володя, распорядись насчет кареты и остального.

Холонев молча кивнул, заставив себя не долее чем на мгновение оторваться от ужина, и вновь уткнулся в тарелку.

Забавная пьеска! Иван Карлович подпер кулаком подбородок.

«Сие, должно быть, какая-то хитрая купеческая игра! Сперва продавец назначает одну цену, затем предлагает иную. И обе-то у него красные, обе-то себе в ущерб, в разорение. Покупатель упрямится: куплю – не куплю! Ну, чисто салочки! Не удивительно, отчего так затянулись несложные вроде бы переговоры».

– Потрясающе! – неожиданно восхитился Мостовой, протирая платочком свой лысоватый круглый лоб. – Нет, это совершеннейшее divide et impera (лат. «разделяй и властвуй»), господа!

– Что-что? – не понял Константин Вильгельмович, успевший снова принять невозмутимый вид и поместить промеж зубами охолощенный мундштук.

– О, за счастье почту пояснить, господин штабс-капитан, за превеликое счастье-с! – с показной услужливостью пропищал Мостовой. – Маневр несравненной Ольги Каземировны весьма глубок и блестяще коварен! Помните, дражайший Митридат, – обратился он к Арсентьеву с ужасающей фамильярностью, – я рассказывал вам третьего дня о древнеримском сенаторе Павле Теренции Варроне, что любил повторять: «Вбей клин промеж бывшими друзьями, одари их ласкою и властвуй, над которым пожелаешь!».

Все это комичный толстяк, до невозможности напоминающий опереточного персонажа, излагал важно, с видом заправского лектора – хоть сейчас в аудиторию – но, поймав на себе полный холодной ярости взгляд «железной» полячки, несолидно ахнул и поспешил оправдаться.

– Я в хорошем смысле, голубушка моя, в хорошем смысле! Вы, небось, что худое сейчас обо мне подумали-с? Дескать, Мостовой вас осуждает? Что вы! Навовсе нет-с! Да я вами, если угодно знать, положительно восхищен! Ну, какие там римляне? Какие сенаторы? Вы – Клеопатра-с. Клеопатра-с! Крутите, как пожелаете этими своими Цезарями и Марками Антониями…

– Однако же позвольте, государь мой, – вмешался вдруг доктор Нестеров, во-первых, вступаясь за честь дамы, хотя и видно было, что в подобном заступничестве она вовсе не нуждается, а во-вторых, спасая не на шутку разошедшегося Алексея Алексеевича от ее же гнева, – на эту тему я готов с вами поспорить-с!

Последняя фраза произвела на присутствующих буквально магическое действие. Предваряя новую словесную баталию, готовую разразиться с прежней силой, все, не сговариваясь и чуть не хором, принялись урезонивать горе-краснобаев. С положенной на то вежливостью, но совершенно непреклонно.

Господину Мостовому напомнили, что легендарная египетская правительница наигреховнейшим образом умертвила себя при помощи змеи и, вообще, дескать, сравнение не удачно в силу своей неблагопристойности. Фальк попробовал представить себе, как ядовитая кобра желто-коричневой лентой царственно выползает из плетеной корзинки, шипит, угрожающе покачивается и набрасывается на пани Листвицкую. Вообразил и поневоле пожалел несчастное пресмыкающееся.

Доктора же удалось отвлечь невинным вопросом по его, так сказать, профессиональной части. Софья Афанасьевна, отчаянно краснея, осведомилась у светила уездной медицины на предмет микстуры, способствующей стимуляции пищеварительной системы. Нестеров, оказалось, обещался нынче привести князю сие лекарство из Кургана.

И хотя Иван Карлович искренно полагал, что разговор о кишечных расстройствах, да еще и за столом, в приличном обществе крайне неуместен, он все же был рад, что пустых словоизлияний, тешащих самолюбие схлестнувшихся болтунов, удалось счастливо избежать.

Петербуржец коснулся серебряным ножом стенки пустого фужера. В этом доме, на удивление, подают весьма неплохое шампанское, пусть принесут еще.

Фальк улыбнулся ироничности происходящего. Алексей Алексеевич считает, что это Листвицкая интригует и манипулирует мужчинами, преследуя коммерческие цели. Совмещает приятное с полезным. Собирает в коллекцию пестрых «махаонов» и попутно добивается своего. «Махаоны», разумеется, полагают себя не бабочками, а пауками и уверены, что это они расставили хитроумные сети и завлекли туда ничего не подозревающую муху-купчиху.

В эту минуту княжна, получив от доктора Нестерова о привезенном снадобье утвердительный ответ, сопровожденный, как водится, пространными и велеречивыми разъяснениями о его беспрецедентной пользе, обратилась вдруг к Ольге Каземировне, чего, судя по удивленным физиономиям прочих сотрапезников и самой Листвицкой, прежде не делала ни разу:

– Ольга Каземировна, я нахожу ваше начинание весьма недурственным. Пикник – это изумительная идея! Отменная! Дозвольте сопровождать вас в путешествии. Я хотела бы лично продемонстрировать скромные красоты сего волчьего закоулка! А господа составят нам компанию, остерегут и от диких зверей, и от скуки. Верно, господа?

И тут уж отказа не случилось.

Все наперебой выразили полнейшее свое одобрение, а красноносый толстяк, мгновение назад обнаруживший обширные познания древней истории, даже повелел собой безраздельно располагать. За что, впрочем, тут же поплатился испепеляющим взглядом Владимира Матвеевича, который, кажется, впервые за все время выразил к застольной беседе неподдельный интерес.

– Иван Карлович, отчего же вы промолчали? – взволновано поинтересовалась Софья, стоило восторженным голосам чуть приумолкнуть. – Смею ли я надеяться, что вы отправитесь завтра с нами? Право же, это позволит вам наилучшим образом свести со всеми знакомство и перестать, наконец, нас чуждаться. Экой букой, изволили просидеть сегодня весь вечер! Так дело не пойдет!

Не успел ошеломленный Фальк найтись достойной репликой, он-то полагал, что молодая княжна лоббирует торговые интересы старшего брата, а между тем дело вновь выворачивало на романтизм, как князь Арсентьев заторопился дать ответ за него:

– Софи, mon chère (франц. «моя дорогая»), ты ставишь нашего гостя в неловкое положение! Видишь ли, на утро назначен первый урок. Боюсь, тебе не следует сейчас отвлекать Ивана Карловича. Он ведь не сможет тебе отказать, а между тем будет невероятно занят. Сие есть проявление неучтивости! А, кроме того, господин Фальк человек столичный и мне отчего-то кажется, что лесные прогулки по-нашему, как ты изволила выразиться, волчьему уголку, для него, ну совершенно не обольстительны.

– Позвольте, ваше сиятельство, – мелодично проворковала пани Листвицкая и звонко рассмеялась, – вы, право, слишком хорошо обо мне думаете. Что бы я пробудилась в раннем часу? Вот уж спасибо!

Учитель фехтования проследил взглядом за тем, как наполняется его бокал. Он не был до конца уверен, что следовало сейчас сказать, да и нужно ли произносить что-либо вообще и потому ограничился вежливой полуулыбкой.

– Засим, предлагаю выдвинуться не ранее, чем после полудня, – продолжила Ольга Каземировна с заговорщическим видом. – Позавтракаем, приведем себя в порядок, обстоятельно прихорошимся, да-да, не забывайте, милые мужчины, среди вас две прекрасных дамы, и тронемся в путь! Дорогая моя Софья Афанасьевна, я для себя посчитаю за великое счастье иметь вас в ближайших подругах. Перестанемте друг друга сторониться!

Софья шутливо приосанилась.

– Пикник позволит нам поближе сойтись, – полька возвысила голос. – Всем нам, господа, не так ли? Да и господин Фальк тогда сможет присоединиться к честной компании, ведь вы к тому часу уже оставите свое нелепое занятие с вязальными, pardon (франц. «простите»), спицами, государь мой?

При этих словах их сиятельства Арсентьевы повели себя очень по-разному. Князь недовольно нахмурился и сложил по-девичьи тонкие пальцы в замок, Софья же напротив – победно засияла и кивнула в знак признательности нежданной союзнице, рассыпая по плечам свои переливчатые локоны-пружинки.

Ивану Карловичу меньше всего хотелось снова тащиться в лес. Но делать нечего, не отказываться же. Эх, опрокинуть бы сейчас фужер залпом, по-гусарски. Вместо этого он сделал маленький, чинный глоток.

– Почту за честь, мадемуазель. Почту за честь!

В нависшей тишине отчетливо слышно было, как скрипнул зубами Холонев, походивший сейчас на грозовую тучу. Все с ним было понятно – типичный ревнивец и жертва безответного чувства.

Что-то мягкое и влажное вновь коснулось колена учителя фехтования и принялось просительно поскуливать. Не было необходимости украдкой приподнимать край скатерти, дабы удостовериться, что под столом снова обосновалась проказница-псица. И откуда только лохматое создание прознало о смене блюд? Должно быть, запеченные бекасы менее остры и жгучи. Во всяком разе Фальк искренно на это надеялся, в противном случае, о дружбе с «Щепкой» можно будет забыть. Или как там звать-величать четвероногую любимицу Дмитрия Афанасьевича?

Глава восьмая

К себе в комнату Иван Карлович вернулся глубоко за полночь. Поднимаясь наверх по скрипучим ступеням, обитым толстым зеленым сукном, что, впрочем, не спасало от противного скрежета, он по своему давнему, обыкновению анализировал увиденное и услышанное за минувшие сутки. Так сказать, производил мысленную ревизию. Подводил итоги дня, неторопливо взвешивая, что из произошедшего следует запомнить, а что выбросить из головы раз и навсегда.

Вновь и вновь прокручивались в тренированной памяти места, предметы, лица, произнесенные слова и фразы. Кое-что, нет, пожалуй, даже большинство из того безжалостно отсеивалось или, выражаясь языком поэтическим, предавалась вековому забвению. Прочему же прикреплялась воображаемая бирка с пояснительной надписью, к примеру.

«Усадьба Арсентьевых. Первые впечатления: богатый, однако без нуворишеской чрезмерности, архитектурный ансамбль. Чисто. Опрятно. Строго. Все подчинено железным правилам старого князя.

Его сиятельство – отставной вояка, хоть и не вполне типичный. Человек с немалыми деньгами и большими связями. Кажется, имеет значительный голос в местном дворянском кругу. Честолюбив. Собрал вокруг себя целую кавалькаду льстецов и приживал. Хитер, расчетлив, скуп. Без меры жесток и властен. Накрепко увлечен некой идеей, содержание которой не до конца ясно».

Или же такая вот табличка.

«Управляющий Холонев: не женат, образован. Должно быть, из недоучившихся студентов. Вероятней всего, низкого происхождения. По-звериному жесток и хитер. Умеет не выставляться, где нужно – стушеваться, за то ценим хозяином. Однако вместе с тем не лишен маленьких, весьма простительных слабостей. Не любит людей тонкой натуры и организации; всеми силами стремится преподнести себя человеком суровым, того гораздо более, чем есть на самом деле. Крайне непредсказуем в силу невротического складу характера и, стало быть, опасен. Способен на необдуманные и импульсивные поступки. Особенно теперь, поскольку безнадежно и крепко влюблен в княжну, вопреки воле Хозяина».

Ступени сменились длинным едва освещенным коридором. Еще через миг отыскалась нужная дверь, совсем не такая как в парадной части особняка – без вензелей и золоченой фурнитуры – но все же весьма основательная.

Фальк повернул ручку и переступил порог временно предоставленной ему горницы. На этом «ревизию» пришлось прекратить. После, ещё будет время. Сейчас следовало должным образом расположиться на постой. В усадьбе придется провести несколько дней, а может статься, что и неделю-другую.

Сквозь ситцевую занавеску, отделявшую от комнаты декоративный балкончик, серела тонкая полоска света, едва пробивающаяся чрез холодный предрассветный сумрак. При желании снаружи можно было разглядеть ветви садовых деревьев и горшки герани на широких балконных перильцах.

Впрочем, было еще довольно темно, ибо час пока ранний, да и на дворе не лето. По контрасту с уличными красками внутри помещения владычествовала почти непроглядная темень, а потому Фальк, сделав шаг, чуть было не налетел на что-то громоздкое. Что-то такое, чего, уходя на ужин, в покоях своих не оставлял.

Кто угодно другой на его месте тотчас растянулся бы на дощатом полу, своротив таинственное и незримое во мраке нагромождение, но только не Иван Карлович! Зря он, что ли, называл себя учителем фехтования. Повинуясь инстинктам тела, а в таких случаях он всегда доверялся профессиональному чутью, не боясь показаться смешным, и совершив пируэт, молодой человек успешно миновал неожиданную препону и осторожно приблизился к письменному столу, выставив пред собой руку. Требовалось немедленно зажечь свет.

Везет же мне сегодня на приключения в темноте, подумал Фальк. Впрочем, настоящей, серьезной опасности, пожалуй, что и не было, фехтмейстер не ощущал ни присутствия посторонних, ни иной угрозы. То есть кто-то сюда, понятно, входил. Вошел, оставил что-то и ушел. Только и всего.

Наконец пальцы коснулись подсвечника, скользнули выше, нащупали воск. Свеча стояла на столе, ровно на том самом месте, где в последний раз видел ее Фальк. Еще мгновение и пространство вокруг озарилось желтоватым трепещущим светом.

Из черноты, аккурат по центру пола, материализовалась небольшая косолапая скамья с водруженным на нее медным тазом и пузатым глиняным кувшином полным воды. Рядом темнело бережно свернутое полотенце.

Вот это было как нельзя кстати!

Конечно, того лучше пришлась бы банька, с отменно прогретой парилкой да березовым веником. Но это ладно. Завтра. Теперь можно обойтись малым. И без того грех жаловаться.

Щеголеватый петербуржец развязал шейный платок, скинул замечательный, от Кирсанова, фрак, освободился от просторной по последней моде сорочки и с молодцеватым уханьем приступил к умыванию.

Вся процедура не заняла и пяти минут. Ледяная колодезная водица точно рукой сняла подступившую сонливость. Настроение улучшилось. К мысленной аттестации Владимира Матвеевича Холонева мигом добавилось следующее:

«Невзирая на прескверный нрав, управляющий дело свое знает «на ять». Слуги в барском доме предусмотрительны, не приметны и вообще, кажется, отлично вышколены. Ежели с подобным порядком устроены прочие арсентьевские угодья – сие, безусловно, есть положительный пример всем окрестным помещикам. Как мелкопоместным, так и владеющим значительным количеством душ».

Размышляя об этом, фехтмейстер рассеяно поглядел по сторонам, решая, куда бы ему пристроить ставшую не нужной пока скамью. Разогнанный умственными усилиями мозг тем временем продолжал увлеченно работать. Внутренний интерьер «Холоневских хором» хоть и не отличался особенным убранством и роскошью, всех мебелей – письменный стол, по размеру больше похожий на бюро, пара стульев, зеркало в ореховой раме, софа с выгнутой спинкой, да широкий платяной шкап (устар. «шкаф»), однако был совершенно упорядочен и устроен в тон деловым хозяйским привычкам.

Все на своих местах, вокруг нельзя найти ни пылинки. Такая чистота обыкновенно бывает злобных дев-перестарков. При этакой педантичности управляющего странно было обнаружить в бюваре бумаги, испятнанные чернильными кляксами. На том, пожалуй, и стоит весь жизненный монумент Владимира Матвеевича – основательность гранита, положенная на хлипкий истерический фундамент. Или эмоции здесь ни при чем и текст был истрачен нарочно?

Неумолимо приближалось утро, суля принести на крыльях рассвета первые заботы новоиспеченной службы. Фальк знал, что внушенное водными процедурами чувство бодрости является ложным и организму, изрядно утомленному дальней дорогой, следует без промедления предоставить отдых. А между тем в углу сиротливо стоял не разобранный саквояж. Не хорошо-с, не порядок.

Что же, много времени это не займет. Поспать можно после, до света еще три с лишком часа.

Мурлыкая себе под нос строчки из известнейшей оперетки «Жизнь за царя», Иван Карлович споро взялся за дело. Он вынул и расположил на софе весь свой немногочисленный гардероб. Много ли привезешь в одном единственном саквояже? Всего выходило три фрака. Черный, для балов и строгих выходов, новенький, только-только от портного; пюсовый, давеча изрядно испачканный травой и землей; и последний, что надевался к ужину, цвета крему с молоком. Нашлась и темно-синяя, почти васильковая, прихваченная на всякий случай визитка. Далее на ложе одна за другой расположились четыре белоснежные сорочки, столько же разноцветных жилетов, несколько брюк, шейных платков и пара-другая лайковых перчаток, пошитых согласно революционной методе англичанина Джеймса Винтера.

Опорожнив дорожную сумку, Фальк любовно оглядел весь свой скарб и тихонько, чтобы не разбудить спящих за стенками соседей, уж они-то вряд ли пренебрегали сном, вернувшись после ужина, пропел:

«Туда завёл я вас, куда и серый волк не забегал!».

В произведении любимого композитора такие слова бросает в лицо полякам-захватчикам Иван Сусанин. Штаб-ротмистр же, к своим двадцати пяти годам все ещё не растерявший мальчишеского озорства, посвятил эти строки собственным вещам.

Хорошо все-таки, когда с детских лет приучен обихаживать себя самостоятельно. Удобно. Можно запросто обходиться без слуг. Умеешь обстирать себя, и накормить, и платье в должном виде содержать. Когда нужно очистить, когда нужно (а, верней, когда не нужно) и в шифоньер прибрать.

Собственно, этим Иван Карлович и намеревался теперь заняться, благо шифоньер, он же «шкап», в комнатушке наличествовал. Молодой человек распахнул лакированные дверцы. Внутри ровным рядами, со знакомым перфекционизмом, висели многочисленные сюртуки, плащи, пальто. Имелся даже и парадный студенческий мундир.

Выходило, что Холонев никакой не недоучка, очутившийся, как это часто бывает в России, на обочине жизни и испытывающий от того лютую нужду. А совсем даже наоборот – выпускник некоего почтенного образовательного заведения. Судя по кантам казенного платья, Императорского Московского университета.

Ну, дела! Иван Карлович удивленно приподнял брови. На месте, предназначенном для хранения шляп и цилиндров, прямо на уровне глаз, красовался истинный островок хаоса, беспощадно скомканный пиджак. Пошитый на заказ, короткого английского образца, а потому явно дорогой и не заслушивающий подобного с собой обращения.

Фальк осторожно потянул за свесившийся, безнадежно помятый, рукав и едва поспел уберечь ноги. На пол с грохотом повалилась объемистая, размером чуть меньше подушки, деревянная шкатулка.

***

Подобные ящички отставному штаб-ротмистру, конечно, доводилось встречать и раньше. Раз такой увидишь, ни с чем более не перепутаешь. То был футляр, сработанный для одной единственной цели, содержать в себе дуэльные пистолеты.

Получалось, что кто-то решил его спрятать. А иначе, зачем прибегать к столь экстравагантной, и, надо заметить, весьма неуклюжей маскировке? Впрочем, кто этот «кто-то» как раз понятно, та еще загадка!

Ох, Холонев, Холонев, подумал Иван Карлович, тоже мне выискался доморощенный Эжен Видок. И когда он только успел произвести все эти манипуляции? Ведь решение о смене квартиранта было принято спонтанно.

«Так вот он зачем сюда явился», – в голове штаб-ротмистра забрезжила правдоподобная догадка. – «Вот отчего непременно перед ужином потребовалось ему меня проинструктировать касательно предстоящих занятий, да еще с этакой ажитацией. Что бы я должным образом закипел, подергался и на него, голубчика, внимания своего не обращал! А пока я злился, да за бюваром таскался, он в шкапчик-то и залез. Оно и времени было достаточно, и от двери совсем близко, почитай в одном шаге. Дернул первое, что попалось под руку, да тем и прикрыл свой «Ящик Пандоры».

На что он, собственно, надеялся? Не иначе на то, что до утра этот немудреный тайник не будет обнаружен. С ужина новоприбывший гость вернется поздно, сомлеет, не обременяя себя трудами о гардеробе, завтра, чуть свет, отправится на урок, а вернувшись, ничего не сможет отыскать.

Постойте-ка, ведь входили сюда слуги, приносили скамейку и прочее, стало быть, могли ларчик забрать. Ан, нет! Получается, Холонев никого в свой секрет посвятить не пожелал, даже лакеев. Обстряпал все сам, притом действовал впопыхах и, вероятней всего, по наитию. Должно быть, он уступил комнату, не подумав, что оставляет в ней вещь, нежелательную к общему обозрению. А спохватившись, занервничал и бросился «заметать следы». Метод, конечно, топорный, но это, как говорится, у кого сколько воображения.

Какие напрашиваются выводы? Иван Карлович щелкнул пальцами.

Во-первых, Владимир Матвеевич хранит у себя некий предмет, о наличии которого не желает распространяться. Притом настолько, что, скомпрометировав его, решает немедленно «принять меры». Во-вторых, он действует сам, не прибегая к услугам челяди. Это означает, что тайна охраняется, прежде всего, не от постояльца, точней сказать, от нежелательных вопросов, которые постоялец мог бы начать некстати задавать при посторонних, а от хозяина поместья.

Вы полны секретов, господин управляющий усадьбой князя Арсентьева! Сначала запятнанные столбики текста в кожаном бюваре, которые вполне способны оказаться биржевыми котировками, рифмованными четверостишиями или даже шпионскими шифрами. Теперь дилетантски замаскированная шкатулка. Что ж, пожалуй, не дурно будет полюбопытствовать, что в ней.

Иван Карлович опустился перед футляром на колени, коснулся темной лакированной поверхности. Кое-где на ней виднелись царапины и старые едва заметные сколы. Неторопливым движением молодой человек поддел крышку оружейного короба и осторожно, боясь повредить механизм, потянул ее на себя. Содержимое «чудесного сезама» было бережно укрыто пурпурным платком. Ловкие пальцы потянули бархатную тряпицу за край, загнув ее ровно до половины, и перед взором обнажились ниши, нарочно приспособленные для хранения пистолетов и различного рода вспомогательных приспособлений.

Грозное оружие посверкивало безжизненным металлическим блеском и точно бы взирало снизу-вверх на своего неожиданного избавителя. Ну, чисто сказочный джинн, освобожденный Аладдином из плена волшебной лампы.

Рядом, в соседнем посадочном «гнезде», располагался шомпол с навинчивающимися на него деталями. Щетками для чистки ствола, разрядником и винтообразным шилом для изъятия не выстреленной пули. Здесь же находились пороховая мерка, пулелейка, отвертка и пыж, а немногим правее – небольшой деревянный молоточек.

Наличие в шкатулке молоточка подтверждало догадку Фалька о высоком и благородном предназначении найденного оружия. Всякому мужчине в наши дни, разумеется, известно, что диаметр ствола дуэльного пистолета практически соответствует размеру круглой свинцовой пули, а это значит, что поместить ее внутрь можно лишь при помощи этого вот самого молоточка. Аккуратным постукиванием по шомполу. Это необходимо для повышения коэффициента точности стрельбы, поскольку точность и меткость на дуэльной дистанции, безусловно, есть критерий наиважнейший.

В употреблении заурядных кавалерийских офицерских и солдатских образцов таких тонкостей в заводе не имеется. Обычное дело, заряд чуть меньше калибра ствола, протолкни его и дело в шляпе. Другой вопрос, попадет твой выстрел в цель или нет? Сказать по совести, вероятность оного не слишком уж и велика. Разве в упор победу обеспечит. Но в бою, когда свалка и дым, такой точности и не требуется. Тут уж, как говорится, пуля – дура! Для прицельной стрельбы имеются ружья. А вблизи полагайся на штык, приклад или наточенный как бритва клинок. Словом, на верность руки своей! Опять же, в отличие от «поединочных», рядовой пистоль завсегда снабжен тяжелой шишкой на рукояти – бей, коль промахнулся, супротивника по темечку сколько душе угодно.

Дуэль – дело иное, наитончайшее!

Иван Карлович не удержался и взвесил оружие в руке. Гнутое ложе, сработанное из коричневато-шоколадного дерева, удобно поместилось в ладони, стальные детали приятно холодили кожу. Сей предмет, без малейшего преувеличения, следовало бы наречь произведением искусства. Одно слово: «Лепаж». На то указывал каждый его элемент. И знаменитый граненый ствол, и посеребренный курок, и характерная пороховая полка.

Сейчас таких не делают, не без сожаления посетовал штаб-ротмистр. Уж лет семь-восемь как. Не в ходу ныне кремниевые замки, теперь в почете все больше капсульные механизмы.

Ощущение сжатого в пальцах пистолета напомнило фехтмейстеру один давний и не очень приятный случай, произошедший с ним в годы юности. Этот случай, хоть Фальк и совершенно не любил его вспоминать, был в своем роде первым звеном цепи случайностей, приведших его к нынешнему положению и профессии, обусловивший до известной степени и сам образ жизни.

Случилось это в тридцать втором году в одном грязном и неблагопристойном петербургском кабаке с игривым названием «Заведение мадам Фи-Фи», где о ту пору полюбили собираться для веселых застолий офицеры второго лейб-гусарского полка, называвшие промеж собой сие порочнейшее заведение «Под юбкою Фифы».

Иван Карлович, тогда еще семнадцатилетний, по обыкновению «золотой молодежи», выпивал в компании малознакомых ему сверстников. Таких же шельмецов, как и он сам.

В тот день, тридцатого августа, весь город праздновал, всяк по силам и капиталам своим, торжественное установление на Дворцовой площади крупнейшего, как возвещалось, в мире монолитного обелиска – Александровской колонны. Всюду поднимались пространные и многословные тосты, звучали в честь его императорского величества и отчизны сердечные здравницы, не умолкали патриотические песни, шедшие вперемешку, как ни странно, с частушками охальными и даже пошлыми.

И был там, среди пирующих гусаров, один особенно задиристый подпоручик, фамилию которого Фальк в памяти своей не сохранил. Изрядный бретер, забияка и дуэлянт чаще прочих взбирался с сапогами на стол и выкрикивал все более несвязанные и грязные речи.

Не любивший гнусностей, в особенности звучавших из уст государственных мужей, чиновников и офицеров, Иван Карлович не выдержал и сделал грубияну замечание. Слово за слово, пожаловали на двор. Затеяли стреляться.

Обе стороны воинственно заявили своим на месте отыскавшимся секундантам, что ждать ни минуты более не намерены и желают друг друга теперь же «вчистую истребить». От слов быстро перешли к делу. Компания собралась пестрая, все были, мягко говоря, подшофе, потому и в голову никому не пришло забияк растащить или хотя бы выхлопотать кровопролитию какую-никакую отсрочку.

Однако же дуэльного оружия, как и следовало ожидать, под рукой не случилось. Посылать секундантов на поиски – дело долгое. Десять раз можно позабыть кто, кого и за какие грехи намеревается извести. Засим решили стреляться на обыкновенных офицерских пистолях. Благо этого добра навалом, только протяни руку.

Отмерили пятнадцать шагов, длинней бы все одно не вышло, уж больно невелик был дворик, воткнули под ноги сабли, барьер, стало быть, зарядили оружие, перекрестили соперников и вперед. Давай Бог удачи! Фальк, к тому времени уже почти совершенно протрезвевший, понял, наконец, в насколько скверную историю он попал. По слухам, подпоручик умел вогнать с пятнадцати шагов пулю в игральную карту. Говорят, упражнялся в том каждый день кряду и как раз на обозначенном расстоянии. Про честный поединок можно было и не думать. Единственное, что могло мальчишку спасти – скорость. Стрелять, во что бы то ни стало, следовало первым. Ну и… желательно не промахнуться. Иначе все. Амба!

Противники взвели курки и изготовились.

Гусар не волновался, напротив, был в этот момент похож на толстого, ленивого котищу, загнавшего в угол молоденького мышонка. «Мышонка» же ощутимо потряхивало, рука с зажатым пистолетом ходила ходуном. В голове его все настойчивей звучала одна единственная мысль: «Вот сейчас, совсем скоро».

Выстрел прогремел едва прозвучало выкрикнутое кем-то: «Давайте!».

Грязный двор тотчас заволокло синеватым пороховым дымом. Повисла гробовая тишина. То ли от оглушительного оружейного треска, то ли от охватившего всех чувства тревоги. Спустя краткий миг послышался дикий, леденящий в жилах кровь вопль. То кричал прославленный своей дерзостью гусарский подпоручик. Он сидел прямо в уличной слякоти и корчился от боли, прижимая к груди правую кисть с напрочь отстреленным пальцем. Больше ему на спусковой крючок не жать, в хмельном угаре не хорохориться.

Властям Ивана Карловича не выдали, пожалели. Да и бесчестия в его действиях гусарская братия не усмотрела. Совсем наоборот, хлопнули по плечу, назвали «лихой башкой», похвалили, что товарища их только наказал, а не свалил сразу наповал, хотя наверняка мог, при этакой-то реакции и сатанинской меткости, затем повели в кабак коньяком угощать. А нагрянувшему на шум полицейскому заявили-де, подпоручик оружие чистил, да так неловко, что выпалил себе в ладошку. Пьяный дурень, с него что взять?

Казалось бы, все закончилось хорошо! Живи себе и радуйся, да не забывай по сто раз на дню благодарить фортуну. Однако напрасно воспетая меткость не давала Ивану Карловичу покоя. Ни одной живой душе не открыл он после, что целился гусару совсем не в руку, а прямо промеж его небесно-голубых, нравились они, должно быть, девкам, глаз.

Сейчас, спустя много лет, Фальк отчетливо понимал, что прицел был более или менее верен, промах обеспечила не столько неопытность стрелка, сколько дешевизна оружия. Окажись тем славным деньком в его распоряжении не обычный кавалерийский пугач, а дельный, приспособленный для настоящей дуэли пистолет, лежать бы нахалу с небесно-голубыми глазами осьмой (устар. «восьмой») год в холодной сырой землице, навсегда позабыв этого самого неба цвет. Но тогда, уязвленный собственной неумелостью, он накрепко положил изничтожить в себе всякий с точки зрения смертоносного ремесла изъян.

Мнимая неудача изрядно его растравила и подстегнула волю. Со временем упрямство принесло плоды. Теперь Фальк, при желании, мог безошибочно положить пулю в любую цель или сбить клинком муху с уха коня, не потревожив животное. Притом любой рукой, невзирая на качество оружия.

Сие воспоминание всегда настраивало Ивана Карловича на сардонический лад. Он устало потер веки и в очередной раз задумался:

«Чего ради Холоневу понадобилось скрывать ото всех свой гарнитур? Ведь в России всякий может позволить себе иметь пистолеты. Это, слава Богу, не заповедуется ни законом, ни общественными моралями! Во всяком случае, пока. А коли так, к чему таиться?».

Штаб-ротмистр снова взглянул на «Лепаж» и тут только приметил выгравированную на правой его «щеке» арабскую цифирь «1». Так-с, этот первый, подумал он. А ну, оглядим и второй. Фальк потянулся к наполовину свернутому платку, сдернул его со шкатулки и невольно присвистнул. Ячейка, отведенная для хранения второго пистолета, была пуста.

Глава девятая

К полудню ветер совсем замер и сделалась уж совершеннейшая духота. С самого утра нещадно пекло солнце, словно на дворе стоял июль, а не молодой сентябрь. По всему видно, не торопится нынче государыня-осень вступать в свои права. Не скоро еще запестрит она яркой краской траву и листья, не вдруг затянет дни промозглым, тоскливым дождем. Который день жары стоят, того и гляди лето вернется.

Хотя, оно лето теперь и есть. Только бабье.

Татьяна любила, когда тепло, а того пуще жарко. Все потеют, в тенек хоронятся, а ей хоть бы что! Иной раз вышагивала себе по солнцепеку день напролет, от приятности жмурилась да, знай себе, песенки распевала. Ну, чисто кошка, что на забор для тепла громоздится, мурлычет там после, намывается.

Сегодня она встала очень рано, почитай, чуть свет, и, невзирая на расходившийся зной, отправилась за версту, а может, за две от усадьбы прочь. Не гулять, убереги от лености Господь, ибо похотех есть всяк праздный, а собирать цветы. Был у нее для этого присмотрен особый лужок. Чего там только не росло. Иван-чай, пичужницы, червонные смолки, ромашки.

Поначалу барин все удивлялся странной привычке своей новой горничной – украшать цветами поднос, на котором каждое утро подавался завтрак. Теперь ничего, привык.

Пока собирала букет, пока бежала обратно все радовалась пригожему деньку, улыбалась синему небу. То-то благостно было на душе, светло.

Сейчас, спустя всего несколько часов, трудно было вообще поверить, что существует на свете радость. На Татьяну нашли печальные думы.

Солнечный зайчик, такой желанный с утра, теперь ей досаждал. Будто репей путался в рукавах, цеплялся за волосы, норовил блеснуть в глаза. Куда она – туда и он. Поганец этакий. Еще у прачки окаянный привязался. Оттуда на кухню за ней, с кухни в гостиную, после на лестницу, с лестницы в коридор, что во флигелек вел, аккурат барину в кабинет.

Туда-то и несла она в эту минуту огромный серебряный поднос с фарфоровыми золотисто-алыми кружками полными крепкого чаю, с крендельками и – эх, хотя бы раз полакомиться – тонкими ломтиками засахаренного лимона. Это турецкая фрукта, должно быть, очень сладкая.

Дунька! Вот виновница упавшего настроения. Несносная прачка давно ей, Татьяне, козни строит, давно к ней подбирается. А как не строить, когда такие завидки берут? Ух, пиявища! Нарочно ведь ей на сарафан посадила пятно, притом на самом интересном месте. Как в таком виде прикажете барину кушанья подавать?

Бесится Дуняша оттого, что Таня заняла ее место. Так ведь оно что пенять? Сама, небось, мордой не вышла! Да и работа, если хорошенько призадуматься, все одно не плохая, ведь ей дурехе, самой из всех девок искусной да ученой, наитончайшее белье доверили. Барыню обстирывает, шутка ли!

«Ох, не то! Все не то!» – думала девушка, удобнее перехватывая поднос. – «Не в ту кадку я водицу-то лью, не через Дуньку кручинюсь. Тому есть иные резоны».

Но прежде чем поведать читателю о настоящей причине девичьих горестей, нелишним будет рассказать, хоть бы и в двух словах, о ней самой.

Татьяна, состоявшая при усадьбе его сиятельства князя Арсентьева в должности сенной девки, была женщина двадцати девяти годов отроду. Родилась она от здешних мест недалече, в одной из окрестных деревень, издавна принадлежавших сиятельному семейству Арсентьевых, и с ранних лет содержалась в черном теле. Родни у нее, почитай, что и не было вовсе. Отец сгинул на войне, так и не увидев дочь, мать умерла от тифа, когда девочке было всего пять лет. Ее забрала к себе дряхлая тетка, жившая наособицу, про которую люди сказывали, будто она ведьма. Колдунья иначе. Да только Танюша знала, никакая она не ведьма, а знахарка и худа никому отродясь не делала. Совсем, даже, наоборот – помогала. Гнала хвори, истолковывала судьбу.

Девица выросла высокой и очень худой, ни дать, ни взять камышинка. Лицо и плечи ее густо покрывали веснушки. Волосы, по обыкновению уложенные в толстую косу, отливали медью. Однако, несмотря на смазливую внешность, Татьяна совсем не имела друзей. Девушку не звали ни на посиделки, ни на ярмарки. В горелки играть и хороводы водить, тоже не брали. Сверстницы воротили нос. Парни те, поглядывать поглядывали, но об руку ходили с другими. В полном соответствии со старинной русской поговоркой: «С темным баню не топи, с рыжим дружбу не води!».

Да только не сильно-то она печалилась, потому, во-первых, что нраву была смирная, а, во-вторых, знала про себя, что красавица и втайне сим обстоятельством очень гордилась. У прочих девок с годами вся красота сошла, иссушилась тяжелой работой да малыми детками. А Таньке все нипочем, только хорошела! Правда порой накатывала на нее нестерпимая тоска по настоящей, чистой любви.

Здесь надобно, впрочем, заметить, что все это ей шло. Постоянная отстраненность и грустная задумчивость придавали девушке неизъяснимую торжественную важность. Чего отчаиваться, коль на тебя полдеревни взирает с нескрываемым любопытством, а иногда и со страхом!

Она и не отчаивалась, знай, работала за двоих, да Пресвятой Богородице молилась, чтоб избавила ее от тягостного одиночества. Верила, не век ей здесь прозябать, не всю жизнь на поле спину гнуть, за скотиной безмолвной ходить. Не навечно это.

Упросила-таки матушка-Богородица Господа нашего. Помиловал чернавку Христос.

В день своих именин, выдавшийся этим январем особенно морозным, Татьяна молилась много горячей и куда дольше. Ни от кого не дождалась она в ту пору здравниц иль хоть добрых о себе слов. Тетка и та сплоховала. Весь день возилась с соседским мальчонкой, заговаривала ему хворый зуб и, видно, о племяннице запамятовала. Сделалось тогда от нерастраченной любви совсем скверно в груди, как инеем проняло, потому и расстаралась перед святым образком. В награду за радение и долготерпение снизошло на нее великое благо.

Под самый конец поста, к святой неделе, прибыл в деревню Владимир Матвеевич Холонев, новый баринов бурмистр. По-простому, управляющий. Вот по кому сразу можно сказать: «Хозяин». Долго глядел он как устроено сельское житье. Обстоятельно, честь по чести, даже в сараи сунулся, не побрезговал. После битый час толковал со старостой дедом Важеней, людям вопросы разные задавал. Вдруг на нее беспутную пальцем тычет, улыбается. Собирайся, мол, к его сиятельству поедешь, иная у тебя теперь будет служба.

Чем не чудо? Чудо и есть!

Оно, конечно, много позже именин получилось, но девушка не брала в сомнение, это ей ангелы после Татьянина дня улыбнулись, не иначе. Ведь грозный бурмистр, почитай, ее одну только из всех и приметил.

За красоту взял, невзирая на умения. Не спросил даже к чему пригодна да какому мастерству учена. Об имени и то не справился, а на что ему ее имя! Это он, в самой Москве проживая, где-то слыхал, что нынче в богатых домах прислугу принято содержать исключительно приятной наружности, на европейский манер. Дескать, нужным ремеслам можно всякого человека обучить, ежели он, конечно, не совсем пропащий, а вот привлекательности…

Что обликом баская она про себя не единожды слыхала, а про привлекательность эту вашу заграничную, аглицкую ли, немецкую ли, Бог весть, ни единого разочку. Очень уж Танюшке слово понравилось, запомнила она его и часто потом, перед зеркалом барским крутясь, проговаривала:

– Нешто я и взаправду такая при-вле-каль-на-я?

И вот ее как была, собирать оказалось нечего, пожитков все равно, что не было, привезли в усадьбу, сладили сапожки, нашли где-то зимний тулупчик по размеру, на лето купили сарафан. Выдали передник, чепчик и определили в сенные девки или, как говорил Владимир Матвеевич, в горничные.

Новое житье полюбилось ей сразу и крепко.

Занятия по должности казались против деревенского быта смешными. Вся обязанность баринов кабинет в чистоте содержать и два раза в день им туда чаю подавать. Да еще разве по ночам не спать, если батюшка Дмитрий Афанасьевич допоздна заработаются, за бумагами там иль картами засидятся. Тут ведь что, сиди себе колокольчика из соседней каморки слушай, это ей нарочно для таких случаев отвели, и чуть зазвенит – поспевай наново чаю поднести, а редко коньяку. С полевыми трудами сравнить, тьфу, баловство одно.

И надо сказать, работы своей Татьяна не бегала, подходила со всей усердностью, без лытовства (устар. «без отлынивания»). Иной день чуть не до света все было у нее прибрано, натоплено или проветрено, это смотря по погодам, а на столе в сосуде из чистого хрусталя свежие цветы. Ей через этакое прилежание от барина уже к середине лета благодарность вышла.

Было так, зашла в очередной раз к нему булочек с кофием подать, так их сиятельство ее остановил и сказал:

– Тебя Татьяной звать? Хорошая ты девка, пригожая, а перед прочими нос не дерешь и мужичкам моим головы не кружишь. За то тебе честь, ступай дитятко.

Для кого иного оно, может, и не штука, а ей пуще сладкого пряника, краше атласной ленты. Как же сам господин ее по имени называет, слова ласковые говорит! Добрый барин, хороший. Чего только про него люди не брешут, а все, выходит, напраслина да поклеп. Хотя, конечно, поначалу робела его – моченьки нет! До того другой раз, доходило, что она при одном только барина виде глаза жмурила, голову свою рыжую низехонько опускала, а чуть дело справит – сейчас из кабинета вон!

С бурмистром с тем и вовсе ладно сжилась, он хоть и суров, да все одно мужик справедливый, с понятием. С ним как, урока не выполнишь, не взыщи. Мог и рученькой пудовой поучить, и за ухо оттаскать, а иных, совсем горьких, бывало, розгами вытягивал. Правда такое Татьяна видела всего один раз, на конюшне. Но про сие вспоминать не надобно, то страсть большая. Да и с ней Владимир Матвеевич совсем не грозный был, привечал даже, пичужкой звал. А чего гневаться, когда обязанность свою исправно блюдешь?

Со всей же остальной челядью Татьяна находилась в отношениях не сказать, чтобы любезных. Они ей завидовали, она их не замечала. Во всяком разе, старалась не замечать. А как тут, спрашивается, не завидовать, когда такое деется? Привезли, знамо, кралечку! Одежек ей навздевали, ленточек повязали и ну барину под крылышко, а прочие, дескать, брысь – нечего их сиятельству рожами своими немытыми глаза мозолить. «Вышние», понимаешь, чувства в нем обижать. Ему-де от того, ежели по науке сказать, не бонтонно получается.

И посыпались тогда на Татьяну со всех сторон шуточки-прибауточки. Каждый на нее норовил злословить. При Холоневе, правда, лаяться не могли. Он свары на дух не выносил. Хотела она того иль нет, угодила под его защиту-опеку. Правда, кое-кто из девок, что допрежде лебедушками вышагивали, навроде Дуньки, чтоб ей провалиться, грозились было в крапиве соперницу свою извалять, тело белое в навозе попортить. Только дальше угроз дело, известно, не шло. Куда там, когда за ней такая силища.

Боялись люди своего нового управляющего. В глаза по имени-отчеству называли, в ножки кланялись, а промеж собой прозвали не как-нибудь: «Горынычем».

И даже дядька Семёныч, кухонный мужик, на что добродушный малый, почитай единственный кто Таньки не чурался, частенько ей говаривал:

– Ты, девонька, про баринову ласку, про лучики-морщинки-то ври-ври, да шибко не завирайся. Всякий видит, как он на тебя, беспутную, что кот на сметану маслится. А государь наш Владимир Матвеевич при тебе навроде пса, что за хозяйским младенцем в догляд приставлен. Чуть тронь, сейчас зубищи оскалит.

Она слушала, кивала, и перечить, само собой, не осмеливалась, да только тому все одно не верила. Зачем ему? Ведь он глубокий старик! Ему, должно быть, лет пятьдесят! Нет, ерунда это все, от ревности люди болтают. Пустомели.

Так-то оно так! Ан, нет-нет и разгорался в глубине души упрямый огонек сомнений, грозивший обернуться нешуточным пожаром. Так ли стар Дмитрий Афанасьевич как она себе придумала? Вовсе ли он на нее не глядит? Тогда отчего по имени знает, отчего, что ни день, с того первого разу, все стремится заговорить с ней, глазищами своими ледяными буравит, точно из теткиных сказок василиск?

Впрочем, василиск – чудище сказочное, что бояться? А барин вполне себе настоящий, живой. Его не бояться, жалеть нужно! Таня видела, что никто его несчастного, кроме собственной сестры не любит. Ну, то есть, по-настоящему, как Иисус Христос велел.

Что такое настоящая любовь она теперь знала не понаслышке. Сподобил Господь, обратил к свету заплутавшую душу.

От того, собственно, и набежала к этой минуте на Татьяну тень. Не от любви, конечно, а от сильного страха за любимого. Вот она истинная причина печали.

Но да, обо всем по порядку!

***

В искреннюю любовь, что бы с первого взгляда и до гробовой доски, Танюшка верила всегда! Хоть каждый вокруг безустанно твердил-де, не бывает ее, лиходейки. Разве только в помещичьих книжках да в былинах старинных.

А она, знай себе, верила. Верила и ждала. И дождалась-таки, аккурат на Петров день.

Их встречу (ммм, ту самую!) она запомнила навсегда. Барин, как водится, спозаранку распорядился насчет чайку. Она особенно любила этот утренний ритуал. Вся усадьба еще спит, над землей мягко стелется туман, воздух по ночному прохладен и свеж. Кажется, что вокруг ни единой живой души. Проследовав знакомыми закоулками на веранду, прямиком к круглобокому «туляку», Татьяна привычным жестом расстелила на подносе полотенце, расправила в вазочке цветы и принялась наполнять кружку. Вдруг утро огласилось чужеродными, непривычными звуками. Девушка обернулась на шум. По тропинке, вьющейся между кустами сирени и клумбами роз, к дому несся Панкрат. Младшенький сынок кузнеца. Он был не один, за ним неторопливыми широкими шагами без труда поспевал незнакомый мужчина.

Девушка встретилась с незнакомцем взглядом и обмерла! Смешно сказать, как дышать и то позабыла, куда там помнить, что в кружку льется крутой кипяток.

То был мужчина одиннадцати вершков росту. Красивый, богатырски сложенный. На вид лет сорока, при сивой бороде и косматых кудрях. Он был обернут в старый, но по-прежнему еще добротный армяк. На плече его громоздилась домотканая сумка. Собой степенный, видный, что хозяйский гусак.

Конечно, она его сразу полюбила. Для этого понадобилось лишь мгновение. А зачем дольше? Сердце-то бабье, оно не обманет…

– Татьянка! Татьянка! – издали запищал звонкоголосый мальчишка, замахал немытой рукой. – Владим Матвеич где? Человека к ему веду, дело у них к нашему барину.

Горничная тихонько ойкнула. Замечталась и не вспомнила затворить кран у самовара. Злым кинжалом перекинулась водица через край и пребольно ужалила ни в чем не повинные девичьи пальцы. От нечаянной обиды они тут же разжались и красивая фарфоровая кружка, вертясь и разбрызгивая вокруг себя бисер обжигающих капель, стремглав устремилась на пол. Незнакомец в один прыжок долетел до Татьяниных ног и непостижимым образом сумел изловить хрупкую посудинку. Нажегся, конечно, основательно, но виду не подал. Мужик он мужик и есть!

Тут у бедной девушки язык точно онемел, к нёбу прирос. Ей бы нескладной поблагодарить его как следует. Ан, нет! Не идут на ум речи красные, хоть ты плачь.

Оба уселись на крыльцо, вцепившись руками за противоположные края опустевшей кружки. Панкрат вывел их замешательства громким восклицанием:

– Эвося! Фрол с Емелей в ефто дело нипочем не поверят! То-то подивлю! Ай, да скоры вы дяденька! Паки сокол добычливый!

«Дяденьку» звали Ефимовым Тимофеем Никифоровичем и слыл он в здешних местах находником. Когда и откуда пришел никто не знал. Сказывали только, что был Ефимов человеком вольным.

По слухам, он жил наособицу, соорудив себе где-то в лесной глуши справную землянку. Ставил силки, промышлял пушного зверя, не переставая удивлять своим охотничьим искусством все окрестное мужичье. К помещику явился поклониться соболями, да уговорился об оброке.

Нескоро ждали его обратно, да только и двух дней не минуло, как Тимофей Никифорович сызнова пожаловал в усадьбу. Оно, конечно, не просто так – по делу.

Про то, какие именно «заботы» раз за разом находились у Ефимова в княжеском доме, почитай, одна Татьяна и ведала. А как тут не ведать, коль на второе уже свое появление Тимошенька ей в любви признался! Ну, то есть ничего подобного он, конечно, не говорил и вообще, преотлично обошелся без слов. Мужики до речей не Бог весть какие охотники. Особенно в таком деле, для них изрядно многотрудном. Хорошо, что существуют иные способы открыть перед полюбившимся человеком душу. Вручил ей в знак своего большого чувства громадный цветочный букет!

Сказать по правде, сей травяной гостинец у Ефимова вышел неказистый, что бабкин веник, однако видно было, собран не абы как, с разбором. Веник – не веник, а не было для Танюши на всем белом свете подарка дороже и желанней. Со временем девушка изготовила из засохших цветов волшебный оберег. На удачу.

Оберег ли тому виной или не оберег, да только скоро выпала Татьяне новая радость. Любимый дролечка поселился у барина навсегда.

Явившись однажды к хозяйскому дому, как водится, с утра пораньше, он, вопреки собственному обыкновению, не поспешил к объекту своего обожания, а отправился куда-то напрямик через аллею, к одному ему понятному месту. Татьяна, с нетерпением поджидавшая суженого в саду, кинулась было с объятиями, но он на нее даже не поглядел.

Девушка так и застыла, неловко раскинув руки, будто взгромоздила на плечи невидимое коромысло. Постояла-постояла, да шмыг за любимым словно мышка, или, как любил выражаться Семёныч, завидев у себя на кухне мелкого хвостатого проказника – «грызунок-с».

Диковинное поведение дролечки требовалось немедленно разъяснить. Просеменила за ним до самой бариновой «Колоссеи». Дальше Тимоша не пошел, остановился и принялся вертеть по сторонам головой. Ей ничего не оставалось, как схорониться за углом конюшни.

Долго ждать, впрочем, не пришлось, уже через мгновение что-то там зашуршало, зашаркало, никак шаги? Так и есть. Кто-то подошел, заговорили. Татьянка без труда различила бурмистров надтреснутый бас.

Сперва-то боязно было глазеть, стояла ни жива, ни мертва, напряженно вслушиваясь в каждый звук. Наконец, она набралась смелости и зыркнула одним глазком. Действительно, у самой «Колоссеи», важно подбоченившись, стоял Владимир Матвеевич и что-то втолковывал Ефимову. Тот нехотя откликался, упрямо задрав к небу нечесаную бороду.

По всему видать, разговор получался тягостный. Оба недовольно хмурились, морщили лбы. Голоса хриплые, угрюмые.

Доподлинно неизвестно до чего они там договорились, но в тот же день, ближе к вечеру, дролечка снова вернулся в усадьбу, на сей раз вместе с нехитрым скарбом, и поселился в ней насовсем. Она, конечно, после подступилась с расспросами.

Тимофей Никифорович ответил ей скупо, стараясь не смотреть в глаза:

– Так надо, Танюша! Так надо.

Ей-богу, лучший из мужчин!

Для проживания первостатейному, по разумению Татьяны, представителю мужского рода отвели старую баню, что в ста шагах от вечно покрытого гусиным пухом пруда – грязного водоема, с изрытыми домашней птицей берегами. Приставили помощником к кузнецу. Воду носить, меха раздувать. Взвалили на бедного, что потяжелей, не иначе приглядевшись к его бугристым рукам да удалой стати.

Благодарностью, оно конечно, не обижали. Положили рублевое жалование, да еще и потчевали так, как иной раз целую мужицкую артель. Молоко, каша, творог, сметана, сыр, хлеб, яйца, птица. Все самое свежее и вдосталь. За этим рьяно следил сам бурмистр. Грех жаловаться, что говорить!

И потянулись тогда счастливые денечки! Татьяна до того момента словно вовсе не жила и вдруг с души сошла какая-то корка. Все вокруг заиграло новыми красками. Каждую свободную от трудов минуту девушка стремилась провести рядом с любимым.

***

Вот и сегодня, надеясь до урочного часа повидаться с Тимошей, она наскоро собрала в окрестных лугах ярко-огненного, под стать зарождавшемуся дню, золотарника и пустилась с ним обратно на двор. Тут-то и столкнулась с нечаянной неприятностью. На веранде, где самовар, торчал, точно пугало в огороде, батюшка-бурмистр.

Горыныч уставился прямо на нее. Нехорошо глядел, тяжело. Неужели догадался про них с Ефимовым! Что теперь будет? Эх, сейчас бы юркнуть куда-нибудь, не мозолить глаза серьезному человеку, да слишком поздно, он уж и пальцем ее поманил.

– Танька, ты что ли? Ну-к, поди-ка, милая. Поди, не бойся.

– Здесь я, батюшка. Никак звали меня?

Опустив голову, девушка неверными шагами приблизилась к крылечку и замерла в тревожном ожидании. Управляющий какое-то время молча взирал на нее сверху вниз, опираясь на перила поросшей бурой шерстью рукой. Наконец, он заговорил, увесисто роняя каждое слово:

– Ты, девка, вот что, погоди к их сиятельству со своими глупостями-то соваться, ишь травы нарвала. После, будет еще время. А мне бы подмога твоя, ох, как сгодилась…

– Да как же, батюшка…

– Куды поперек моего, дура?! Еще не все сказал! – голос бурмистра угрожающе задрожал. Он явно пребывал в нервическом возбуждении. Татьяна испуганно заморгала, никогда прежде она его таким не видела.

– Говорю же, дело к тебе. Слыхала, может, вчера к ночи дохтур нового гостя привез? Их Иван Карлыч звать. Из самого Петербурга штаб-ротмистр. Хотя, оно тебе и не важно. Ты ентого офицера здесь карауль, они сейчас с мезонину спустятся. После сведи к «Колоссее». Да сразу во внутреннею проводи. Сама знаешь, где там что. Скажи, пускай меня дожидаются, а я покамест мужика твоего разыщу и проинструктирую. Все поняла, пичужка моя – красны перышки?

Так вот, оказывается, что это такое, когда говорят: «Сердце упало»! Татьянино сердечко и впрямь точно бы рухнуло вон из груди. В голове беспрестанно вертелось: «Знает! Он все про нас знает!». Но мысль была сырой и не четкой. Девушке мешали эмоции. И только когда Горыныч, хмыкнув что-то неразборчивое себе под нос, убрался, наконец, восвояси, явилось истинное беспокойство, а с ним навалился и липкий за суженого страх.

Для чего сводить в этом страшном месте важного офицера и смирного, никому не творящего вреда Тимофея Никифоровича? И что, скажите на милость, означает это ваше господское – про-ин-стру-хти-ры-вать? Как это? Боже, Боже! За что наказываешь?!

Глава десятая

Едва стихло громыхание холоневских сапожищ, девушка опустилась в один из плетеных стульев, что сгрудились в углу веранды, и замерла, в задумчивости поглядывая на окна и двери дома. Принялась ждать.

Татьяна не сразу различила шелест новых шагов, доносящийся со стороны сада. Должно быть, Софья Афанасьевна затеяла утренний променад. Горничная не пошевелилась, рассудив, что это ее не касается. Тем более в такую минуту. Но через мгновение звук повторился чуть громче, и стало понятно, что где-то поблизости вышагивает мужчина, поскольку дамы столько шума не производят. Девушку тут же разобрало необыкновенно сильное, то есть обыкновенное женское, любопытство.

Она ловко скользнула вниз по ступеням и уже через минуту, а много две, смогла разглядеть удивительную картину. Сойдя с садовой дорожки и пятясь спиной вперед, некий стройный господин пытался втиснуться вглубь сада, упрямо продираясь меж густых яблоневых ветвей. Незнакомец был наряжен в узкие полосатые брюки, лаковые штиблеты, белую с широкими рукавами сорочку и черный жилет. Подмышкой он сжимал какой-то длинный сверок. Он-то и создавал основную проблему перемещений вне тропинки. Странноватый господин так рьяно задирал голову, словно намеревался непременно высмотреть что-то на небе, да все никак не мог.

Татьяна едва не рассмеялась, позабыв про собственные переживания, которые еще мгновение назад казались ей непереносимыми. Точно подслушав мысли девушки, молодой человек, по-прежнему не обращая на нее ни малейшего внимания, вдруг выдал нечто уж совершенно несусветное:

– Гм, стало быть, она и впрямь зеленая!

Татьяна невольно прыснула, тут же зажав рот ладошками, и тем себя, конечно, выдала. Таинственный садовый лазутчик, впрочем, не особенно смутился. Он неторопливо выбрался из зарослей обратно на дорожку, сохраняя при этом завидную невозмутимость, и с легким поклоном произнес:

– Доброе утро, мадемуазель! Простите мне мое пренелепое занятие, я здесь, изволите ли видеть, поджидаю вашего приказчика. Вот между делом взялся разрешить одно свое пустое сомнение. Вчера в потемках не сумел толком разобрать зеленого ли цвету крыша, оттого пустился ныне в сие сомнительное предприятие… Глупость, право, но ничего не могу с собой поделать. Я, понимаете, без меры любознателен с самого детства. Особенно по части архитектуры.

Он вежливо хохотнул над собственными словами и дружески улыбнулся, словно приглашая Татьяну повеселиться вместе с ним. Ну, чем не чудак?

Обозвал её мадемуазелью, на «вы» говорит, хотя прекрасно заметно, что никакая она не барышня, а всего-навсего сенная девка. Да еще и, голубиная душа, принялся ей втолковывать что-то, разъяснять. К чему, спрашивается? Барину оно все можно, хоть на голове стой. Татьяна тоже улыбнулась, но вложила в свою улыбку совсем иные выражения, учтивости и даже какой-то легчайшей снисходительности. На которую, впрочем, не имела права, но отчего-то решилась.

«А может быть, он вовсе сумасшедший?» – мелькнула неожиданная догадка. – «Может его дохтур с собой из городской лечебницы привез. Он, помнится, как-то утверждал, будто природы могут излечить любую хворь, пусть даже и душевную. Неужели его сиятельство такое дозволили?».

– Позвольте отрекомендоваться, сударыня, – вновь промолвил удивительного поведения господин. – Мое имя – Иван Карлович. Прибыл в усадьбу только накануне и мне все здесь, как видите, ужасно интересно. А как прикажете вас величать?

– Татьяна, если господину так будет угодно, – отвечала девушка едва различимым голоском, чувствуя, как всколыхнулись в ней поутихшие тревоги.

Иван Карлович! Тот самый, которого Владимир Матвеевич повелел ей дожидаться! Военный офицер из самого Петербурга. Как же он здесь-то? Откуда? Знамо проворней прочих с этажа спустился, да здесь, выходит, все это время прогуливался. И никакой он, конечно, не сумасшедший. В военные, как известно, сумасшедших не набирают!

От былой смешливости не осталось и следа, а дружеское расположение, возникшее к незнакомцу, моментально улетучилось. Преодолевая новую волну чрезвычайного волнения, сравнимую с приступами дурноты, Таня выпалила скороговоркой, стремясь кончить говорить прежде, чем горло ей сдавят невидимые тиски беспокойства:

– Ваше скородие, вы как хотите, а только не след вам Владим Матвеича-то ждать. Ушел он. Велел вашей милости кланяться да свести в одно место. Тут, недалече. «Колоссея» зовется. За мной пожалуйте, я покажу.

Она ожидала, что молодой барин осердится, затопает ногами, пойдет бурмистра злословить и лаять, что вместо себя девку немытую прислал. Знала Танюшка господ, они такого с собой обращения не дозволяют, если уж о чем-то условились – из кожи вон выйди, а слово свое нарушать не смей. Знамо дело, баре!

Однако ничего подобного не произошло. Офицер, помедлил мгновение-другое, пожал плечами и тихонько пробормотал:

– Ох, уж эта ваша «Колоссея» на мою голову! Никак мимо нее не пройти. Критский лабиринт, да и только. Что ж, ведите, Танюша, коль велено, к своему минотавру. Последую за вами аки Тесей за нитью Ариадны.

Дважды просить не понадобилось.

***

Горничная быстрым шагом устремилась в нужном направлении, думая о своем Тимошеньке, на которого сама же теперь и наводила беду. А вот любопытно, всякий ли имел в своей жизни возможность различить собственную горе-беду? Узреть какова она на вид? Танюшке, можно сказать, повезло – ее горе вышагивало в трех шагах позади, придерживая рукой долгий сверток, да еще и успевало вертеть головой по сторонам.

Что все-таки задумал Дмитрий Афанасьевич? Для каких надобностей выписал он из столицы этакого голубя? Тут же вспомнились Татьяне все страшные басни да небылицы, которыми тешилась вся усадебная дворня.

Например, ей рассказывали, что однажды барин приказал кому-то из крестьян удерживать на голове яблоко, прислонившись спиной к тыну. Велел стоять тихо, не шелохнувшись до той поры пока он по яблочку из пистоля страшенной дулей не выпалит. И про то еще, как иной раз заставлял мужиков промеж собой силой мериться, а сам глядел, сидя на набитой гусиным пухом перине, как они друг дружке носы до густой юшки кровавят.

Много было и других слухов, страшней. Однако при ней в поместье подобных ужасов не происходило, потому во все это верилось с трудом. Во всяком случае, до сегодняшнего утра.

Так и шла она сейчас на неверных ногах, раздираемая душевными смутами. Шла и думала, как бы ей понять теперь, к худу ли, к добру ли, ведет она к своему дролечке этого петербургского господина. Который, к слову сказать, ужасно мыслительному процессу мешал. Без конца встревал со своими глупыми расспросами. То про Владимира Матвеевича ему расскажи, что он-де за человек, откуда здесь взялся, давно ли в усадьбе на должности обоснован; то про Софью Афанасьевну, добра ли к крестьянам, да есть ли у нее в округе женихи. И еще разное.

Утомилась с ним, ей-богу! Вон уж «Колоссея» показалась, того и гляди тропинка закончится, а мыслей толковых как не было, так и нет. И вдруг она придумала! Дабы уразуметь намерения офицера, надо ему как следует в глаза посмотреть. Да не просто так, как все люди делают, а по особой науке, теткой-знахаркой, подсказанной.

Согласно сему учению в глаза следует глядеть неотрывно, да успеть при этом три раза короткий заговор вспомнить. Пожалуй, стоило попробовать. Девушка оглянулась. Как водится, придумать оказалось легче, чем исполнить!

Оказывается, Иван Карлович все это время на нее не глядел, предпочитая любоваться садом и прочими деревенскими видами, до которых он, судя по всему, был большой охотник. Оно и понятно – истосковался, небось, по природам-то. Горожане тем, почитай, не разбалованы. Понятно, но все равно неприятно! Танюшка привыкла, что все вокруг ее красоту вперед прочего ценят. Тоже еще выискался любитель пейзажей.

Наконец, они добрались до «Колоссеи» – большущего деревянного сруба, похожего со стороны на огромную бадью. Вроде той, в которой Семёныч каждую субботу замешивает тесто. Судя по доносившимся изнутри голосам, Тимофей Никифорович и батюшка-бурмистр были уже там. Времени разрешить свои тревоги совершенно не оставалось. Пришлось Танюшке прибегнуть к последней уловке.

У самого входа в причудливое строение, где дожидались двое мужчин, девушка быстро обернулась, приподнялась на цыпочки, взяла руками за виски офицера и что есть мочи прильнула своими губами к его губам, не отрывая при этом взгляда от двух бездонных зеленых омутов, что испуганно вытаращились на нее, не смея моргнуть. Длилось это ровно столько, сколько потребовалось Татьяне трижды прочитать про себя теткин заговор. То есть очень недолго. Молодой барин даже не успел отстраниться, так и не поняв, что с ним происходит.

Докончив задуманное, горничная испуганно отшатнулась. Если верить знахарским хитростям, человек, стоящий перед ней со смущенно заведенными за спину руками, словно призывающий всех своей нелепой позой в свидетели, дескать, я тут не причем – и пальцем ее не коснулся, был способен на убийство. Более того, с уверенностью можно утверждать, что ранее ему уже приходилось убивать и даже, быть может, не единожды!

Опасен! – звенело в голове у девушки, а в груди лютым зверем скакало сердце. – Ах, зачем только, я привела к Тимоше этого убивца? Что теперь будет?

Короткая возня перед входом в доморощенный амфитеатр произвела некоторое количество шума. Говорившие через стенку мужчины приумолкли, а мгновение спустя некто, с этого места неразличимый, осведомился раскатистым басом:

– Эй, что там? Кто там? Никак Иван Карлыч изволили? Доброго, милостивый государь мой, вам утречка… как бишь там… guten morgen (нем. «доброе утро») по-вашему! Ну, что-с? Выспались? А коли так, пожалуйте-с, пожалуйте-с!

Иван Карлович, казалось, не тратил на происходящее ни капли своего внимания. Судя по задумчивому выражению лица, и вовсе не слышал обращенных к нему слов.

Он молча взирал на раскрасневшуюся от стыда и переживаний Татьяну и вдруг подмигнул ей, приложив палец к губам, мол, гляди, что сейчас будет. Затем повернулся к входу и, сделав решительный шаг, разродился целой речью:

– Истинная правда, любезный мой Владимир Матвеевич, сон в ваших краях идет, ну, просто изумительный! Не могу и выразить, как все-таки чудно после длительного и многотрудного дорожного путешествия расправить затекшие члены и уснуть на настоящей кровати. С чистым после умывания лицом и размякшей от молитвы душой. Вам непременно, тоже нужно хоть раз попробовать. А это, верно, мой новый подопечный? Желаю здравствовать, сударь. Вижу по вашему взгляду – мне представляться не нужно!.. А что, не угодно ли, господин Холонев, поразмяться вместе с нами? Готов биться об заклад, нет лучше утреннего моциона! Если вы, конечно, держите шпагу. Безотрадно такое говорить, но многие в наше бессовестное время отдают свое предпочтение пошлому огнестрельному оружию. Можете себе вообразить? Мещанство, не правда ли!

Танюшка как заколдованная глядела вслед исчезающему в дверной арке гусару, она где-то слыхала, что такие вот юные задиристые офицеры все наперебой должны быть гусары, и ловила каждый произнесенный звук. Ей отчего-то казалось, что, несмотря на вежливые и даже приятельские интонации, бурмистру изрядно дерзят, если вовсе не угрожают. Ох, не привык Горыныч к этаким разговорам, не вздумалось бы ему, чего доброго, прогневаться. А Ивана Карловича ни в коем случае нельзя задирать! Это опасно! Не следует ли Владимира Матвеевича предварить? Ведь, если хорошенько призадуматься, это, пожалуй, ее первейший долг!

Стоило ей вспомнить про долг, девушка всплеснула руками и тихонько ойкнула. За навалившимися заботами позабыла она про свой урок! Букет золотарника, оставленный с полчаса тому назад у круглобокого самовара, должно быть, уже разметало веселым сентябрьским ветром по всей террасе.

Впрочем, как можно печалиться о цветах, когда тут такое творится? Ох, неистребимая женская натура. Батюшки-светы, что делать!

«Прежде всего, не лезть не в свое дело. Скорей бежать к дому. Его сиятельство вот-вот затребуют завтрак. У них режим», – подумала Татьяна, но вместо того что бы сорваться вниз по каменистой дорожке, что вела прямиком к флигельку, утопающему в кронах вишневых и яблоневых деревьев, навалилась спиной к бревенчатой стене «Колоссеи», присела, подогнув колени к самому подбородку, закрыла лицо ладошками и разревелась. Да не как все бабы, напоказ, с истерикой и непотребным завыванием, а тихо, едва различимо.

***

Пожалуй, впервые за все время пребывания в барской усадьбе девушка искренне сожалела о том, как мало было возложено на нее обязанностей. От мучительного волнения и желания поскорее расспросить обо всем Ефимова Татьяна не находила себе места.

Будь она по-прежнему у себя в деревне, непременно бы за утешением кинулась в поле, стремясь забыться работой. Уж там-то трудам раздолье, любо-дорого вспомнить! Кажется, закрой глаза и тут они… родные места. Прямо к домишкам лепится лес, ластится еловыми лапами, точно кот к ногам радушной хозяйки, пройди его насквозь и вот уже расстилается широкий, беспредельный луг. Во все стороны лежат добрые травы. Смотри – не смотри, да только не разберешь, где берут они свое начало и где исчезают.

То-то веселые выходили сенокосы, то-то славные. Ах, как дивно под самым солнышком вязать снопы, радостно природе – благостно на душе. Бывало, распрямишься, глянешь окрест и мнится, что вот-вот на глаз разберешь самою дремотную духоту. Даже теткина собака, всегда прежде сопровождавшая девушку, и та равнодушно взирала себе по сторонам, выпростав наружу красный трепещущий язык. Какое там бегать, лаять жарко.

Вот и сегодня к полудню припекало так, что предназначенный для барина поднос, тот самый, с чаем и крендельками, о котором мы говорим вновь, возвращая читателя к первому упоминанию о Татьяне, жег девушке руки. Вся эта беготня от веранды большого помещичьего дома к арене и обратно, все эти убийцы-мужчины с их кровожадными развлечениями, так расшатали ей нервы, что пальцы совсем не ощущали горячий металл. Зато пятно на сарафане, посаженное обидчивой Дунькой, и безвинный солнечный зайчик воспринимались с таким раздражением, будто именно они выдернули горничную из идиллического сна о любви и швырнули в мерзкую и страшную повседневность.

Что там с ее любимым? Жив ли, здоров ли?

По сто раз за час принималась она твердить себе, что все пустое. Ничего дурного ни с ней, ни с любимым не произошло, и произойти не может. И, как будто поверив собственным резонам, на какое-то время успокаивалась. Но вскоре все повторялось опять, с удвоенной силой.

Вот отчего печалилась Татьяна, неся князю запоздалый завтрак.

– Теперь же сыщу господского дозволения за Тимофея Никифоровича моего выйти.

Глава одиннадцатая

Флигель, в котором располагался кабинет барина, был новой постройки, а потому обладал совершенно обособленным обликом. Следуя традициям классического русского зодчества, он примыкал непосредственно к старому хозяйскому дому.

Два этих строения выглядели столь необыкновенно, что иной раз невольно приходило на ум сравнить их с ухоженным садовым деревцом. Вот стоит оно, приметное даже издали – олицетворение уходящей и зарождающейся жизни. Могучие ветви, изрядно тронутые временем и лишайником, давно свое отцвели, но одна отрасль, привитая заботливым садовником, все тянется и тянется ввысь, шурша на ветру молодыми листьями. Трепещет, не сдается, живет.

Так и флигелек, заложенный еще старым князем Арсентьевым и доведенный до теперешнего своего состояния сыном его Дмитрием Афанасьевичем, выглядел много свежей прежней усадьбы. Здесь-то некогда юный помещик и учинил себе – по собственному его выражению – «медвежью берлогу».

Во флигеле были созданы решительно все условия для продолжительной умственной работы. По распоряжению княжича был обустроен роскошный, обставленный мебелями красного дерева, кабинет, а к нему небольшая «спартанская» опочивальня, дабы засидевшийся за бумагами хозяин мог преспокойно устроить себе ночлег.

Домочадцы не могли нарадоваться завидному трудолюбию юноши, однако очень скоро всем стало ясно, бумажная волокита и управленческие труды мало занимают молодцеватого кавалериста, полюбившего пить вино, играть на фортепиано и без конца картежничать со своим старинным приятелем Матвеем Юрьевичем Холоневым. Сыном соседского помещика-однодворца, которого сам Дмитрий Афанасьевич на правах старшего товарища называл попросту Матюшей.

Продолжалось столь беспечное времяпрепровождение, впрочем, недолго. Едва умолкли веселье и шутихи нового, тысяча восемьсот одиннадцатого, года, как молодой барин, презрев удобства и вольготности службы N-го полка, который месяц праздно пребывавшего в уезде на зимних квартирах, употребив многочисленные связи и все доступные возможности, сумел добиться для себя и приятеля перевода в действующую Дунайскую армию графа Каменского.

В марте того же года Николай Михайлович, как известно, оставил свой пост и отбыл из Османской империи прочь, вверив свои полки генералу от инфантерии Михаилу Илларионовичу Голенищеву-Кутузову, под чьим славным началом нашим неразлучным друзьям и выпало пройти сначала турецкую кампанию, а после схлестнуться с французом.

Домой, в родительское имение, Дмитрий Афанасьевич воротился только после окончания войны. Один.

Не передать, как обрадовалась матушка, старого князя к тому времени прибрала падучая, всем сердцем понадеявшись, что теперь чадо ее, должно, возьмется за ум. По Матюше Холоневу княгиня, сколько возможно погоревала, заказала молебен и даже выехала с соболезнованиями к родным, да только тем, известно, и ограничилась. Очень уж держала она сердце за тлетворное на Митеньку, как в том она была наверно убеждена, влияние.

Однако ожиданиям ее суждено было сбыться не в полной мере. Юный Арсентьев с той поры и впрямь переменился, но лишь отчасти, оставив в привычках своих и карты, и вино, и даже фортепиано. Разве ломбер сменился не азартным пасьянсом, напитки отбирались теперь с большей претензией, а бравурные мелодии все чаще уступали место минорным ноктюрнам да задумчивым романсам.

Основные же перемены угадывались в другом. Дмитрий Афанасьевич стал много молчалив, задумчив и живо заинтересовался управлением собственного хозяйства. В пользу сельской жизни он вышел в отставку, перевел капиталы в столичные банки, обзавелся стряпчим и даже произвел перерасчет приходящихся ему душ. А к моменту нашего повествования, так и вовсе назначил управляющим вольного, не принадлежащего к числу собственной дворни, человека, положив ему приличное жалование.

С тех пор минули годы. Многое переменилось и в Большой жизни. Сменился государь, законы, общественные установления и даже этикет. Но старинное фамильное гнездо Арсентьевых осталось неизменным и выглядело теперь точно также как пять, десять и даже двадцать лет назад.

***

Татьяна торопилась подать барину чай, ступая коридором, что вел от господского дома прямиком к кабинету его сиятельства. Справа и слева от массивной дубовой двери на стене висели картины, как раз напротив предназначенной для ожидания полосатой кушетки.

Чуть задержавшись, Танюша переменила ухват, пытаясь одной рукой удержать поднос, а другой толкнуть дверь в барские покои. Главное при этом было соблюсти прямую осанку, в полном соответствии с парижской наукой, разработанной специально для прислуги.

Услыхав за спиной учтивое покашливание, она вздрогнула, оглянулась и едва не грохнула о пол всю свою хлипкую конструкцию. Ноги вмиг стали, словно тряпичными, губы предательски запрыгали, задрожали. Точно завороженная глядела она в громадные глаза стоящего пред ней господина. Страшнейшего человека во всей усадьбе.

Надо сказать, впервые увидев его сегодня утром, Таня и в разумение не могла взять, что сей элегантный и слегка чудаковатый барин на поверку может оказаться этакой бестией.

С какое-то время они молча и как бы испытующе взирали друг на друга. Петербургский гость не успел переменить одежд, но был по-прежнему свеж и опрятен. Разве сорочка, изначально ослепительно белая, чуть утратила присущий ей оттенок и слегка, может, измялась; да еще волосы как-то иначе зачесаны, точно бы вымокли под внезапным дождем и были отброшены нетерпеливой пятерней назад.

Опустив глаза, Татьяна заметила на штанине Ивана Карловича приставший репейник. Странное дело, но ужасный господин сразу перестал казаться девушке таким уж чудовищем. Обычный человек, из плоти и крови. Умное лицо, вежливая полуулыбка, выжидательный взгляд и еще едва уловимое обаятельно-робкое выражение, какое бывает промеж людьми, только-только сошедшимися ближе, но еще очень неуверенными друг в друге.

Вся эта безмолвная церемония, продолжавшаяся не долее минуты, была прервана резким громыхающим рокотом. То с шумом и жалобным дребезжанием распахнулись двери княжеского кабинета и оттуда, запыхаясь и отчего-то неумеренно багровея, пулей вылетел Холонев.

Через свою стремительность бурмистр едва не сшиб замершую у самого порога горничную. Приметив Ивана Карловича, он тотчас сверкнул глазами, мотнул заросшим черной щетиной подбородком и бесцветным голосом произнес:

– Ааа, Иван Карлыч! Пожалуйте к их сиятельству в кабинет, прошу покорнейше… милости просим!

Девушка не ведала, что ответил странноватый офицер, поскольку решила скрыться за маленькой дверцей, отделяющей барскую половину от людской. Здесь-то и располагалась когда-то небольшая опочивальня молодого князя, ныне переиначенная в Танюшкину каморку, ту самую, из которой столь удобно было ожидать хозяйского зова, воспроизводимого песней звонкоголосого колокольчика-балаболки.

Стараясь всем своим обликом изобразить деликатность и нежелание, пусть даже невольным манером, вникать в чужие разговоры, горничная, балансируя подносом, на цыпочках обогнула обоих мужчин и скрылась из виду.

Оказавшись внутри знакомого помещения, девушка оставила на небольшом столике весь свой кухонный скарб и далее повела себя в крайней степени странно. Мысли, словно нитки, путались у нее в голове. Страхи и тревоги прочно смешались с любопытством и тем образовали настолько мощную смесь, что Татьяна, не помня себя и будто не понимая своих действий, ринулась к стене, за которой находились господские покои. С видимым усилием отогнула край висящего на ней тяжелого изрядно линялого ковра, горделиво пестревшего огромными алыми маками. Больше похожими на гигантских клопов. Стараясь не шуметь, девушка прильнула глазами к невеликому сквозному отверстию, надежно скрытому от случайного взгляда.

Неизвестно кем и для чего была сработана когда-то эта стенная брешь. Она обнаружилась случайно много месяцев тому назад, когда новенькая еще о ту пору служанка, по своему обыкновению, рьяно взялась за наведение порядков, не поленившись убрать тенета даже под старинным настенным ковром.

Тогда она решила, что отверстие – это слуховое окно, нарочно проделанное неведомым зодчим, дабы прислуге лучше было слыхать барский колокольчик. Позднее, узнав про изначальное назначение каморки, в догадке своей усомнилась, да только, само собой, никого о том спрашивать не стала. Решила пусть все останется тайной, ведь оно у всякого из людей непременно должна быть собственная тайна. А для каких таких надобностей дырка… чего думать да гадать, где в том, спрашивается, резон?

Меж тем в кабинете Дмитрия Афанасьевича, часть которого отличнейшим образом просматривалась из Таниной каморки, шел оживленный разговор, начало которого девушка пропустила.

***

– Нет, я, конечно, представлял себе, что вы, Дмитрий Афанасьевич, человек жестокий, и быть может, не чужды порока, – говорил серьезный столичный господин чуть раздраженным тоном. – Мне сказывали про вас осторожно, что вы – сущий ретроград, противник новых социальных веяний, блюститель старины глубокой. Теперь я вижу это и сам, но, согласитесь, не давать челяди подачки, игнорируя современные человеколюбивые тенденции, и прививать крестьянину привычку к шпаге единственно из желанья потешить себя зрелищем поединка на арене… меж этими явлениями огромная пропасть!

С Татьяниной наблюдательной позиции Ивана Карловича невозможно было разглядеть. Он, как видно, находился где-то у самых дверей кабинета, словно вошел и отчего-то не пожелал слишком уж приблизиться к князю. Самого же князя, напротив, было отчетливо видно. Вот он, обернувшись в плотный шлафрок, устроился в кресле подле уютно чадящего камелька.

Девушка знала, что барин в последние годы часто жалобился на озноб и даже летом не мог должным образом согреться. От длинных языков пламени, всемерно стремящихся вырываться из каменной кладки камина, Дмитрия Афанасьевича отделял защитный экран – рама на ножках, обтянутая плотной тканью, расписанной причудливыми китайскими пейзажами.

Виднелся и край сработанного из красного дерева письменного стола, витые ножки и гладкая блестящая поверхность которого всегда завораживали горничную. Любовалась им, точно это была скульптура, а не предмет мебели. Да, пожалуй, еще различался самый угол комнаты, обитый зелеными штофными обоями. Там высился неширокий шкафчик с крючками для верхней одежды, чуть покосившейся полочкой для цилиндров и вместилищем для тростей и зонтов.

А более в комнате ничего примечательного и не было. Разве еще окошко с плотно задвинутыми шторами, отороченными бархатными кистями, да в «красном углу», перед образком Казанской Богоматери, чадила, порой принимаясь из-за всех сил шипеть, толстенная сальная свеча. Этого сквозь отверстие в стене было не разобрать, но Танюшка и без того превосходно помнила устройство хозяйской горницы, можно сказать, знала его буквально на ощупь.

– Послушайте, штаб-ротмистр, – прервал реплику офицера князь Арсентьев и поежился, несмотря на расходившиеся погоды и веселое потрескивание в камельке сухих березовых поленьев, – я так и думал, что вы явитесь ко мне со всем этим после первого же занятия. Кстати, Володя доложил мне, что прошло оно на самом что ни на есть высшем уровне, вы, говорит, и впрямь отменный рубака. Браво! Сомневается только, не угробите ли вы нам нашего гладиаторуса раньше сроку. Уж, дескать, больно на шпагах злы. А, что скажите?

– Ваш «про-те-же» жив и вполне себе здоров…

– Будет-будет, не говорите ничего! – Дмитрий Афанасьевич на минуту умолк и так поглядел на своего столичного гостя, будто прикидывал, стоит ли ему теперь о чем-то рассказывать или нет.

Танюшка испытала чувство небывалого облегчения.

Жив Тимофей Никифорович. Жив дролечка родимый.

Усилием воли Таня одернула себя и, дабы отвлечься от терзающих дум и чего доброго снова не разнюниться, с удвоенным вниманием принялась внимать господской беседе.

– Я вижу, Иван Карлович, что вы человек с понятием, – выдержав паузу, продолжил его сиятельство, потрудившись изобразить на своем лице некое подобие улыбки, – с вами можно запросто, без экивоков. Это хорошо. Позволит сэкономить время. Давайте поступим так, вы присаживайтесь вон на тот стул и слушайте, а я буду говорить. Как докончу, задам вам вопрос. Всего один. После все меж нами так и так прояснится. Договорились?

Татьяна затаила дыхание.

Знать штаб-ротмистр ответствовал согласным кивком, а судя по характерному скрипу, еще и уселся на предложенный стул, потому как уже краткий миг спустя князь заговорил вновь:

– Вот уже двадцать восемь лет как я снял с себя драгунский мундир и повесил на гвоздь свой палаш. Бог мой! С каким в ту пору чистым сердцем и стремлением жить я вернулся в отцовский дом. Мы только побили француза, война отступила и для всех, как мне тогда казалось, настала пора непоколебимых надежд. Какая во мне была вера, какая самоуверенность! Сомневался ли я в себе? Хоть сколько-нибудь? Нет, отвечу я вам. Ни на толику, ведь я был победителем Наполеона! Мать и сестра не чаяли во мне души. «Истинный хозяин» – говорили они про меня и я, ведомый легковесными мечтами, взаправду почитал себя таковым. Хозяином своей судьбы. И вот прошел год, за ним другой, третий и… краски мира, еще столь недавно невыносимо ослепительные, стали меркнуть. Одна за другой. Жизнь тускнела буквально на глазах, таяла с неумолимой быстротечностью. С каждым новым днем мне становилось все сквернее и сквернее, меня совершенно пресытило бытие. Я никак не мог взять в разумение, почему так происходит. Пожалуй, уместнее всего было бы сравнить прежнее мое состояние с большими песочными часами, которые точно бы перевернули тогда, в двенадцатом году, и пока склянка полнилась волшебными крупицами, все было хорошо и покойно. Разумеется, до поры. Вскоре Господь призвал мать. Она ушла, оставив моему попечению уже взрослую и глубоко несчастную от тревоги за меня Софью. Мне было все равно. Казалось, еще день, а много два-три и прервется моя собственная земная юдоль, отлетит душа. И вдруг, точно в какой-то нелепой сказке, случилось чудо. Оно-то меня и спасло! Нет, то было вовсе не явление Архангела, а совсем даже напротив – происшествие мелкое и в какой-то мере совершенно пустое. Во время очередного бегства в отъезжие поля мне выпало стать свидетелем обыкновенного людского несчастья. Телегой насмерть раздавило мужика. Он брел пьяненький по проселку и не вспомнил увернуться от нежданно вылетевшей из бурьяна упряжки. После долго еще отходил там, на дороге. А я глядел на все это в непонятном оцепенении и понимал… вот она ценность жизни и ее непреложное условие – конечность! Вы и вообразить себе не состоянии, с какой быстротой вернулись тогда в жилы все питательные соки. В тот же вечер меня озарила удивительная и страшная догадка. Оказывается, там, на войне, в полковую бытность, когда вокруг свистели пули и, главное дело, падали убитыми мои товарищи, а француз без конца наседал, я в первый раз по-настоящему ожил. Ощутил пикантное удовольствие от одного только обстоятельства, что все еще жив. Хотите – верьте, хотите – нет, но в тот миг случилось мне осознать, что есть такое человеческое существование – беспрерывная игра со смертью. Игра, полная риска и фатализма. Согласитесь, молодой человек, в жизни не наличествовало бы смысла, не будь она строжайше лимитирована. Вопрос в том, на что ее потратить? Вам одному признаюсь, как на духу, я даже боялся в те дни прикасаться к делам или отвлекать себя книгой, да и вообще любым серьезным занятием, дабы не спугнуть, не сломать обаяние достигнутого прозрения.

В кабинете повисла оглушительная тишина.

Татьяна слышала собственное прерывистое дыхание, чувствовала, как вздымается грудь и бешено колотится сердце. Она мало что поняла из сказанного барином, однако без труда уловила главное – произнесенное имеет для него ошеломительное значение! Так он прежде не говорил на ее памяти никогда и ни с кем.

Пожевав тонкие губы, Дмитрий Афанасьевич докончил, явным образом сокращая свой рассказ, словно бы внезапно пришлось ему пожалеть о собственной словоохотливости:

– Со временем мне захотелось испытать это чувство вновь. Все началось с известной долей милосердия и даже невинности, чисто детская забава. Как-то раз я повелел высечь на моих глазах пристрастившегося к горькой мужика, что состоял на должности сапожника. Сработало. Часы волшебным образом перевернулись, и время вновь потекло для меня ласковой песчаной рекой. Я стал искать новых поводов к наказанию собственной челяди. Поначалу главная трудность только в том и заключалась, но очень скоро порка перестала казаться таким уж верным средством. Мной овладел настоящий азарт! И вот однажды случилось то, что рано или поздно должно было произойти. Я сгубил человека. Должника, что пришел просить у меня новой отсрочки. Дал ему на выбор два старых кавалерийских пистоля, велел слуге тайком зарядить только один. Так, чтобы мне и самому было невдомек, который из них. В том, признаюсь вам, и есть самая соль. Велел выбирать, посулил при благоприятном исходе простить ему долг и даже дать вольную. Пожалел горемыку, потому как знал, коль в живых останется – прежним уже не будет никогда и станет время свое ценить вдвое. Да только судьба-злодейка распорядилась иначе, ей, как известно, жалость неведома. Однако же, что-то я разошелся, все это можно и нужно было донести куда короче. Вообще не понимаю, почему я вам все это рассказываю! Уж больно нравится мне, как вы молчите… Словом, с той поры я встал на дорогу, с которой невозможно свернуть. Это навроде как со снеговой горы в санках катиться, что ни делай либо вывалишься, либо наберешь разгон. Все быстрее и быстрее. Для многих эта моя игра с костлявой старухой окончилась на погосте. Это ничего, у меня много душ. Глядишь, может, одну или две из них спасу. А сгинет, туда и дорога! Пускай. Бьюсь об заклад, вы находите все это в высшей степени омерзительным. Еще бы не омерзительно. Но имеем же право! Мы с вами, слышите, заслужили на то полное свое право! Мы – дворяне. Службой своей отечеству, головами товарищей наших, кровью своей, верой и правдой. Впрочем, кто думает иначе, тому назавтра после братания с собственным мужиком этот же мужик и угодит вилами промеж ребер! Уж мне сия публика – ох, как известна – вдоль и поперек. Вздумали читать мне морали! Морали в такое время, доложу я вам – это жуткая нелепость, атавизм, если угодно. Коль бы все они, сующиеся ко мне со своими смехотворными сентенциями и увещеваниями, знали, до какого предела осознаю я всю бездну и ответственность моего положения, они бы и близко не насмелились подступиться, язык бы прикусили, понимаете?

Голос князя сорвался в какой-то страшный хрип и вскоре оборвался. Откашлявшись в кружевную салфетку, Арсентьев принял привычно-невозмутимое выражение и совсем иной интонацией поинтересовался у притихшего и невидимого Татьяне собеседника:

– Надеюсь вам, любезный Иван Карлович, не нужно говорить, что все сказанное здесь предназначено абсолютно и исключительно для вашего слуха, не так ли? А теперь, если вам так будет угодно, сделаю, наконец, свой главный вопрос. Тот единственный, как и обещал. Станете ли вы после всего, что узнали продолжать свои уроки? Мне положительно известна ваша история и ваши материальные обстоятельства. А прямо сказать, нужда. Потащились бы вы сюда, пожалуй, не будь у вас денежных затруднений? Посему уверяю вас, ни минуты не пожалеете, коль ответите мне полным на то своим согласием.

Татьяна чуть было не свернула себе шею, пытаясь хоть краешком глаза разглядеть петербуржца, но, увы и ах, все усилия были тщетны.

– Полагаю, на это я мог бы согласиться, прочее же пускай остается на вашей совести, – прозвучал вдруг чистый и спокойный, будто поверхность лесного пруда, голос Ивана Карловича. – Но ставлю условие, занятия будут проводиться только с одним вашим человеком и продолжатся ровно столько, сколько я сочту необходимым. И еще, коль скоро вам, ваше сиятельство, известно мое положение, я, увы, принужден говорить о пересмотре оговоренной ставки. Вы же отменно понимаете, какое значение имеет в нашем отечестве репутация. Помилуйте, ведь и руки не подадут, я эту публику, если угодно, изучил не меньше вашего. Может даже статься, что после всего этого мне придется надолго оставить практику. Слово?

– Слово.

Вновь скрипнул стул. Послышались удаляющиеся шаги, затем раздался шум притворяемой двери.

Князь поднялся, по-прежнему кутаясь в долгий шлафрок, неспешно приблизился к огню, снял с каминной полки бутыль с какой-то бурой жидкостью, налил себе полный фужер, коньяк, догадалась Татьяна, и, запрокинув голову назад, резким движением вылил его содержимое себе в горло. После чего барин, совершенно не по-господски, согнулся в поясе, подаваясь вперед всем телом, зажал себе нос рукавом и шумно выдохнул, утирая выступившую слезу. А через мгновение повторил проделанную процедуру снова, размашисто перекрестился, глядя куда-то в верхний угол, и рассеяно, но с ощутимой злобой, проронил:

– Пустельга! Лощенный столичный ферт!

Танюшка уже собралась было тихонечко убраться со своего насеста, как вдруг чья-то неведомая ручища с огромными пальцами, поросшими черными волосками, плотно перехватила ей рот. Сзади навалилось тяжелое и, судя по запаху, давно не мытое тело.

Над самым ее ухом прозвучал сдавленный, но вместе с тем наиграно вкрадчивый, мужской голос:

– Ну что, попалась, птичка-невеличка?..

Прежде чем свет в глазах сделался серым, а после и вовсе померк, на ум ей пришло не уместное, бабье: «Теперь же сыщу господского дозволения за Тимофея Никифоровича моего выйти».

Глава двенадцатая

Это была одна из тех старинных, изготовленных, по всей видимости, еще до Великого потопа, безрессорных упряжек, на которых и теперь громыхают по земле русской купеческие приказчики, дьячки да разорившиеся гуртовщики. Бричка тараторила и натужно всхлипывала при малейшем рывке, а на ругань сидящих в ней пассажиров, раздававшуюся в ответ на немилосердную тряску, откликалась звонким деревянным треском, грозя разлететься на части. Норовила, окаянная, уязвить обидчиков острой пружиной в самые, пардон, интимные места.

С полчаса тому назад Иван Карлович нипочем бы не поверил, что этакое четырехколесное чудище вообще в состоянии стронуться с места. Хотя бы на вершок. Настолько печальное зрелище являла собой злосчастная повозка, извлеченная по указанию управляющего из затхлого сарая. Судя по кисловатому запаху, разлезшемуся сидению и болтающимся на облупленном каркасе кожаным лоскутам, резонно было предположить, что пользовались оной колесницей, мягко говоря, не часто.

– Надо же, господин штаб-ротмистр! Нет, ну ведь каково, а? Уехали-с, подумать только! Вчера, стало быть, в первых рядах кричали-с, всех взбаламутили и что теперь? С утра вышел, а их и след простыл-с! Я, значит, гляжу Владим Матвеич на крылечке-то. Эге, думаю! Хвать его за рукав, где, говорю дохтур наш яхонтовый? Так и так, отвечает, в уезд изволили по служебной надобности. На бричке своей, понимаете? А мы таперичка по их милости в драном тарантасе плетемся, ох, прости Господи! Натурально, взбаламутили и уехали-с! – тоненько причитал Мостовой, распластав чуть не на все доступное пространство брички свои необъятные телеса.

Он до нелепости выпучивал маленькие маслянистые глазки, прижимался к дверце и, что было силы, втягивал объемистый живот, пытаясь насколько можно дальше отодвинуться от молодого щеголеватого спутника, дабы соблюсти вежливое расстояние. Учитель фехтования понимал причины бурного негодования своего комичного попутчика.

Вчера за ужином, когда обговаривали последние детали предстоящего вояжа на лоно природы, предполагалось, что совершен он будет со всем доступным комфортом – на докторской бричке и княжеской закрытой карете. Однако с рассветом за доктором прислали из Кургана и мероприятие оказалось под угрозой срыва, поскольку оставшаяся в усадьбе карета, оборудованная для холодного времени небольшой и надежной печкой, могла бы вместить в себя не более двух-трех желающих. Круг таковых, как и следовало ожидать, оказалось несколько шире.

Не считая Фалька, на пикник вознамерились отправиться: молодая княжна Софья Афанасьевна Арсентьева, пани Листвицкая и, разумеется, господин Мостовой, обрядившийся по случаю в летние бежевые тона и широкополое соломенное канотье, что при внушительной фигуре и пышно повязанном малиновом галстуке делало его удивительно похожим на изрядно набитое тряпьем огородное пугало. Тогда-то и вспомнили о старенькой бричке, принадлежавшей их сиятельству еще в пору мальчишества. Надо ли говорить, кому, в каком экипаже выпало обозревать красоты сего, по давешнему выражению Софьи Афанасьевны, «волчьего закоулка»? Дамы отправились в путешествие в изящной карете, мужчинам досталось, пожалуй, самое ветхое транспортное средство, которое Фальку когда-нибудь доводилось видеть.

В ответ на возмущенные тирады Алексея Алексеевича, достойные по подаче и манере репертуара Александринского императорского театра, отставной штаб-ротмистр нарисовал на своем лице понимающую улыбку, мол, ваша правда, сударь. Тем и ограничился. Всякому известно, коль скоро желаешь больше узнать о болтуне – следует ему просто не мешать. Сам тебе все расскажет. Уж чего проще?

Иван Карлович вглядывался в незнакомые места, что оставляла за собой измученная сыростью бричка. Меж усадебных построек мелькали цветы и яблони, с ветвями, клонимыми к низу множеством спелых и сочных плодов. Мимо пронеслась черная от копоти кузня, колодец, затем старая баня, спрятавшаяся за заросшим прудом в окружении вишневых деревьев. Глядя на нее, молодой человек успел отстранено подумать, что весной, когда цвет, приземистое строение, должно быть, теряется в белом море вишневых побегов, а после, стоит только ягоде созреть, орошается багровыми, точно кровь, каплями.

– Что, Иван Карлович, ваш смертоносный урок-с?

Фальк поморщился, припоминая утреннее занятие, которое, к слову сказать, прошло без сучка, без задоринки. Ученик, которого именовали Тимофеем Никифоровичем, оказался не на шутку хорош, что большая в фехтовальном ремесле редкость. Нет, в части высшего умения, он, разумеется, не годился Ивану Карловичу и в подметки, но с поразительной ловкостью сумел изобразить «la garde» (франц. «охранение»), или, цитируя учебник знаменитого Вальвиля, «Оборонительное положение ныне употребляемой шпаги».

Чрезмерные успехи, продемонстрированные новым подопечным на первом же уроке, изрядно озадачили молодого учителя фехтования. Смирившись за минувшие ночные часы с мыслью, что образовывать ему теперь придется не барчука, а мужика, почитай стоеросовую дубину, штаб-ротмистр немало удивился, обнаружив в своем визави привычку к клинку. Подобное отметил бы всякий боевой офицер, не говоря уже о старшем фехтмейстере при Павловском кадетском корпусе. При каких обстоятельствах, любопытно, Тимофей приобрел соответствующий навык? Откуда он вообще взялся? Где откопал его Холонев?

В слух же он произнес:

– Благодарю вас, занятие было успешным.

– Отрадно слышать-с! Отрадно! Выходит, слухи о вашей невероятной прыткости… Я хотел сказать, о вашем профессионализме, ничуть не преувеличены! Браво-браво-браво! – далее елейный спутник Ивана Карловича заговорил еще более сиропным тоном и даже доверительно взял молодого человека под локоток. – Скажите, сударь вы мой, как долго продлится обучение…

Договорить Алексею Мостовому не пришлось. Бричка миновала территорию арсентьевской усадьбы и выкатила на широкий большак, в самый раз разъехаться двум телегам, да загромыхала так яростно, что Фальк перестал слышать даже собственные мысли.

Источником грохота оказалось огромное проржавевшее вдоль и поперек ведро, зачем-то привязанное к задку повозки. Ведро угрюмо хлопало и скрежетало, скрипело и звенело на каждой кочке, то есть практически без умолка. Машинально обернувшись на шум, Иван Карлович увидел нечто более любопытное, нежели надоедливая жестяная погремушка. По проселку бежали двое – мальчик и женщина. Они изо всех сил размахивали руками, тщетно пытаясь привлечь внимание удаляющейся кавалькады.

***

– Эй, стой! Стой, кому говорят? Да остановись же ты, черт! – закричал Фальк, замахиваясь на кучера, и привстал на сиденье, чтобы подать знак о вынужденной остановке карете, идущей впереди.

– Стой, Дениска! Поставь лошадок, а ну! – поддержал товарища господин Мостовой, хотя в этом уже и не было необходимости, кучер пыхтел и чмокал губами, во всю стремясь сбавить скорость и осадить гнедых.

Остановилась и карета. Дверцы ее открылись и наружу поспешили выглянуть две любопытные женские головки: золотая и пепельно-черная.

Жуткий грохот, к невероятному облегчению Ивана Карловича, в сей же миг стих и стало возможным разобрать крики бегущих.

– Софья Афанасьевна… ваше сиятельство… мы с вами… постойте… ваш брат велели… Софья Афанасьевнааааа… – взывала молодая женщина.

Ей вторил детский мальчишеский голосок:

– Софииии!.. Меня… подождите меня… это я… Егорий…

Отставной штаб-ротмистр прищурился против солнца, приставив ко лбу руку, затянутую в лайковую перчатку, и уже через миг узнал в тонюсенькой девичьей фигурке ту самую горничную, что сопровождала его утром. Ненормальную, бросающуюся на незнакомых людей с объятиями и поцелуями. Молодой человек неожиданно поймал себя на том, что улыбается.

Рыжеволосая служанка держала за руку мальчонку в матроске и коротких детских панталончиках. По виду ему было лет шесть или, может, семь. Не более.

– Ба! Георгий Константинович, собственной персоной, – протянул Алексей Алексеевич, указывая пухлым пальцем на ребенка. – Здравствуйте, милый юноша! Сколько лет, сколько зим! Вас, верно, папенька прислал, с нами на природы-с? Оно и правильно-с, оно и верно-с! К слову сказать, и для моциона, и для аппетита чрезвычайно пользительно-с! Айда к нам, с господином штаб-ротмистром, ну, взбирайтесь же скорей. И даму свою прихватите!

Судя по выражению лица, паренек ответной радости от встречи вовсе не испытывал. Покрепче ухватив Татьяну, он насупился и поспешил пройти к княжеской карете, остановившейся всего в нескольких саженях впереди.

Шествуя мимо брички, девушка смущенно покосилась на мужчин. Пожалуй, в движениях женщины было что-то неестественное, не с первого взгляда бросающееся в глаза. Фальку не понравилось, как она берегла правый бок, едва заметно сжимая тонкие губы при каждом шаге.

– Софья Афанасьевна, матушка! Вот-с, как изволите видеть, нас с Георгием Константиновичем к вам, то есть с вами отправили. Константин Вильгельмович покорнейше просили сынка ихнего на прогулку, значит, взять. А меня, стало быть, назначили нянечкой.

– Это Константина Вильгельмовича Вебера, пристава, слышите, единственный сынок, – зашлепал своими мясистыми губами Алексей Алексеевич прямо над ухом штаб-ротмистра.

– Да-да… благодарю вас, я догадался.

– А?

– Говорю, merci (франц. «спасибо») за разъяснения!

– Девка-то! Девка! Вы видели, сударь? – не унимался толстяк. – Нет, ну чисто ягодка! Хороша бестия, ой, хороша-с!

– Послушайте, – не выдержал петербуржец, – прекратите, в конце концов, дергать меня за рукав. Я и без того вас превосходно слышу.

Мостовой шутовски поклонился, поспешно прикоснувшись к груди ладонью, дескать, умолкаю-умолкаю и примирительно проворковал, не выказав в ответ на резковатый тон собеседника ни тени обиды:

– Пардону просим.

Не прошло и пяти минут, как все снова уселись на свои места и экипажи отправились в путь.

Егория или, верней сказать, Георгия Константиновича усадили к дамам в карету. Татьяне предложили место подле Ивана Карловича, который с одной стороны по-прежнему тяготился близостью господина Мостового, в прямом и переносном смысле, а с другой – теперь еще и терзался размышлениями о причинах столь неожиданного появления служанки. Прогулка с мальчишкой очень уж смахивала на предлог. Любопытство также вызывала личность человека, способного наносить удары беззащитным девчонкам, причем так, чтобы последствия оных оставались для окружающих не заметными. Кто, любопытно, пересчитал ей ребра? Уж не Вебер ли? А, может, Холонев? Сам князь?

Ко всему вновь распоясалось неуместное чувство такта. Как говорят англичане, настоящий джентльмен и перед лицом трудностей остается, прежде всего, джентльменом. Для человека подобного рода деятельности переживания о деликатности были совершенно не уместны. Не профессиональны.

В первый миг молодому человеку стало немного не по себе от одной только мысли, что девушка будет находиться совсем рядом с ним. Касаться его плечом, коленом. Ведь этакое «бельфам» совершенно выходит за рамки приличного, подумать только! Того хуже были беспрестанные и бесстыжие взгляды малопочтенного Алексея Алексеевича, которые тот украдкой и, как ему казалось, неприметно бросал на молодую женщину.

По прежней петербургской жизни штаб-ротмистру очень хорошо был известен этот нехороший блеск в глазах мужчин, этот судорожный пламень, разгорающийся в них при виде всякой привлекательной особы. О, то был не тот огонь, что грел и созидал. Напротив, жар преисполненный природой разрушения, голодный и болезненный! Фехтмейстер накрепко заподозрил, что господин Мостовой – человек приземленной породы, без романтического и восторженного оттенка в мыслях. Или того хуже – сладострастник.

Однако конфузная ситуация разрешилась сама собой. Татьяна предпочла коляске козлы, а обществу господ кучера Дениску. С тихим оханьем взгромоздившись на облучок и усевшись подле приятеля, служанка тотчас завела с ним непринужденный разговор.

Странное дело, но Фальк даже ощутил некоторое подобие ревности. Впрочем, моментально поставил себя на место, мысленно пригрозив самому себе кулаком.

Между тем бричка, растарахтевшаяся с прежней удалью, вслед за каретой пересекла внушительный потопной мост, продавливая почерневший от непогод и искривившийся бревенчатый настил к самой воде, миновала реку Тобол, и углубилась в дикие края. Могучий сосновый бор, точь-в-точь такой, какой проезжали с доктором Нестеровым давешней ночью, только по дневному времени совершенно не жуткий, перемежался с березовыми подлесками, те сменялись сжатыми полями, затем по краям дороги вновь вырастали деревья. Всюду стоял высокий бурьян да конопля, молочай и лопухи в человеческий рост. Все это к сентябрю приобрело темно-бурый цвет, с рыжим от солнца и зноя оттенком.

По-над дорогой с потешным мельканием носились красавицы-бабочки, в кустах перекликались трясогузки, где-то справа одинокая чайка заходилась в крике, напоминающем заливистый смех. Испуганная стайка ворон снялась с насиженного места. Мягко шурша крылами, птицы вспорхнули в сторону леса. Огромный оркестр кузнечиков затянул в полевых травах свою тягучую, задумчиво-монотонную оперу.

«Господи, скорей бы уж!» – закралась в голову учителя фехтования, не вполне понятная, но отчетливо тоскливая мысль.

Глава тринадцатая

Ротонда, вот уже много лет служившая сиятельному семейству Арсентьевых местом летнего отдохновения, молодому человеку по первому впечатлению решительно не понравилась. Он надеялся увидеть картину необузданной природы. Непроходимая лесная чаща, густое сплетение над головой сосновых сучьев, река бурным потоком, рокочущая у подножья крутого обрыва, а тут обыкновенный европейский парк. Не Сибирь, а какая-то Стрельна. Стоило ли, право, ради этого пересекать половину огромной державы?

Иван Карлович заподозрил неладное еще на подъездах, когда в просветах между деревьями замелькали суетливые фигурки слуг и где-то тоскливо заговорила скрипка. Стало ясно, к прибытию бар готовились.

Минутой позже упряжки вылетели на пологий берег Тобола, свернули с дороги влево, еще немного прокатились, замедляя бег, и остановились почти у самой воды. Первое что услышал Фальк, как только умолкло проклятое ведро, был тихий, убаюкивающий плеск речных волн.

Он огляделся. Гигантский ковер разнотравья был укрощен рукой человека и напоминал скорее газон. В центре рукотворной площадки угадывалась едва заметная тропинка с посаженными по ее краям пурпурными цветами, именуемыми в простонародье степными ромашками, а в светских кругах более известными, как итальянские астры. Тропинка, делая причудливые витки, вела к сказочной беседке.

То была уютная ротонда с выпуклым куполом горохового цвета и белоснежными деревянными колоннами, увитыми в основании затейливой резьбой. Внутри по бортикам ютились не окрашенные, но гладкие, полированные скамьи, по центру монолитом громоздился широкий эллипсоидный столик. Удобнейшее строение, дающее изможденному путнику покой и тень в жаркие погоды.

А что за дивный вид открывался оттуда!

Глянешь в одну сторону и тотчас очаруешься темно-зеленным бархатом старинных елок, застенчивыми кудрями берез, в другую – узришь изгиб неспешной водной глади, серебрящейся в горячих солнечных лучах. Невольно залюбуешься пенными гребешками волн, то замирающими в стеклянной неподвижности, то вздымающимися каскадом голубоватых брызг.

Противоположную сторону реки нарочно оставили попечению дикой стихии. Там зеленела во все стороны на сто шагов густая, пышная осока. Шуршал камыш, по виду сухой и ломкий.

Учитель фехтования шагнул прочь со скрипучей подножки, со вздохом окинул взглядом регулярные очертания раскинувшейся панорамы и с плохо скрываемым в голосе разочарованием промолвил:

– Вот тебе и приют задумчивых дриад!..

Раздался детский крик, полный восторженности, какую редко можно встретить во взрослом человеке.

– Татьянка! Татьянка! – заливался малец, описывая круги подле своей старшей подруги. – Гликося какая тут красота! Побёгли к речке, а?

Девушка улыбнулась. Спохватившись, покосилась на Софью Афанасьевну, та как раз спускалась с кареты, опершись тонкой рукой на ладонь подоспевшего лакея.

«Сейчас, вероятно, барчука приструнят его грозные воспитатели», – подумал Иван Карлович, но ошибся.

Молодая княжна ограничилась мягким замечанием, дескать, извольте, сударь, впредь говорить «посмотрите» и навеки позабыть это ваше ужасное «гликося». Служанка и вовсе проявила озорство натуры, припустив вниз по дорожке с громким восклицанием: «Побёгли! Побёгли!». Сын полицейского чиновника с энтузиазмом подхватил призыв и порывистым клубком бросился ей вслед. Скучные взрослые остались в компании друг друга.

– Любезный Иван Карлович, – приблизилась к петербуржцу Ольга Каземировна, – не угодно ли сопроводить даму к ближайшей рощице? Вы, безусловно, помните о моем намерении произвести оценку местной древесины? Покамест слуги приготовят яства, да соберут на стол, мы с вами сможем скрасить ожидание легким променадом! Совместить приятное, с полезным.

– Ничто иное не доставило бы мне большего удовольствия, – поклонился Фальк, позволяя купеческой вдове взять себя под руку. – А разве несравненная Софья Афанасьевна и господин Мостовой не отправятся с нами?

– Вы же не боитесь остаться со мной наедине, господин штаб-ротмистр? – рассмеялась пани Листвицкая и, обернувшись к девушке, произнесла. – Скорее идемте, милая, дорогая Софи! Надеюсь, вы не найдете мое общество слишком скучным? Ну, что поделать, торговля – занятие малообольстительное.

Алексей Алексеевич, формально оставшийся без приглашения, сделал вид, что обижен. Однако после короткого раздумья все же присоединился к остальным.

С какое-то время все четверо шли в безмолвии, точно заколдованные переставляли ноги, удаляясь от ротонды в сторону близкого бора. В спины им неслась протяжная песня измученной скрипки.

– Скажите, как долго вы намереваетесь испытывать надо мной чувство тайного превосходства? – ни к селу, ни к городу выдала Ольга Каземировна.

– Простите? – удивился Фальк.

– В этом сегодня укорил меня покойный супруг. Ну, во сне, понимаете?

– В самом деле?

Фальк никогда не понимал и не любил женской привычки обращать внимание на сновидения. Ведь лучшие умы человечества давно уже твердят, что сны – это не более чем пустые образы, диктуемые подсознанию утомленным за минувший день разумом. Словно какая-нибудь промышленная отработка на железоделательной мануфактуре.

– Вот я вас теперь, Софьюшка Афанасьевна, предварила насчет непривлекательности купцовского-то дела, а сама смотрю, батюшки-свет, чисто зеркало мне поднесли. Гляжу как будто на вас, а вижу себя, только лет двадцать тому назад. Та же стать, та же сила… то же жгучее ко всему мужскому любопытство. То же гнетущее стремление встать с представителями, так сказать, сильного пола наравне, а того желательней – превзойти. Отсюда и зародилось со временем чувство тайного над мужем превосходства. Пока живой был, тенью за ним вертелась, все думала, науке управления обучиться. И ведь казалось дурёхе будто о многом на свете понимаю куда лучше него, дескать, только дай мне встать к правилу корабля, именуемого «Коммерцией», и трюмы его тотчас доверху наполнятся золотыми россыпями и самоцветными каменьями. Какое! На деле все вышло совершенно иначе, худой из меня получился флибустьер. Со стороны взглянуть – тишь да гладь, парус судна по-прежнему белоснежен и вымпел весело полощется на ветру, а изнутри… дно давно налетело на рифы, через пробоины в бортах хлещет морская вода и команда мертвецки пьяна.

Внимая этому рассказу, Иван Карлович озадаченно хмурился. Второй раз за сегодняшний день малознакомый человек пускался в откровения. Что это? Пресловутая провинциальная непосредственность или очередной спектакль на публику?

– Став хозяйкой мануфактуры, я сделалась почти старухой, господа, – продолжала купчиха. – Каждый мой день стал протекать в бесплодных хлопотах. Чуть свет тащишься в контору, минуя мерзкие заводские лачуги и зловонные корпуса, сидишь там каменным истуканом часы напролет над письмами и бухгалтерскими книгами; читаешь, делаешь пометы, а после, у крыльца, встречаешь просителей человек тридцать. Все как один убогие, без шапок. Давать им ничего нельзя, иначе назавтра остальные сядут на шею. Остаток вечера коротаешь в пустой и холодной горнице, ждешь, когда, наконец, захочется спать, и отчаянно оттягиваешь сей момент, зная, что наутро камердинер снова доложит о какой-нибудь проблеме. Знакомые за спиной шепчутся: «миллионерша». Завидуют. Было бы чему!

Тут речь Листвицкой вынужденным образом прервалась по причине возникновения на пути прогуливающихся внушительной канавы. Иван Карлович проявил галантность, помогая дамам преодолеть препятствие. Подождав пока господин Мостовой, изрядно запыхавшийся от пересечения коварной ландшафтной преграды, не присоединится, наконец, к остальным, Ольга Каземировна задумчиво произнесла:

– Нет, хорошая здесь все-таки древесина.

– Ваши скородия! Ваши скородия! – раздался за спинами голос Татьяны. – Извольте откушать. Все на столе. Не равен час, простынет обед-то.

Иван Карлович мимоходом подумал, что было бы неплохо явись служанка минутой ранее – не пришлось бы лазить туда-сюда по канавам. Поймав вопросительный взгляд княжны Арсентьевой, молодой человек заявил, что он, черт подери, голоден. Ему жалобным эхом откликнулся, взмокший от длительного променада, Алексей Алексеевич:

– И впрямь, ваши сиятельства, ведь третий час! Помилуйте-с! Так, право, и до греха можно дойти-с.

***

Обратный путь сопровождался многословными и путаными разъяснениями Ольги Каземировны ключевых положений ею же основанной теорийки о психологической невозможности женской натуры самостоятельно принимать важные решения в короткий срок. Глубинная суть оного мыслительного пассажа, не слишком уж, по мнению отставного штаб-ротмистра, и хитрая, сводилась к повторенной десятикратно и на разный лад максиме: «Даже самая сильная женщина, нуждается в крепком мужском плече». Словом, не ахти какая ломоносовщина, однако купчиха явно гордилась стройностью собственных рассуждений.

У ротонды их уже ждали запеченные на углях бекасы, балычок, а также свежая, сваренная тут же на берегу, уха. Отдав должное усилиям поваров, отставной штаб-ротмистр изящным движением промокнул губы салфеткой и обратился к одному из лакеев:

– Скажи-ка, братец, не найдется ли у тебя лимона к чайку-с? Для аромату, а то уж больно крепок стерва.

– Не изволь беспокоиться, ваш бродь, – отозвалась вместо него рыжеволосая Танюшка. – Есть фрукта, есть! Это я сейчас, мигом.

И действительно, не успел Иван Карлович опомниться, как сочный ломтик уже плавал у него в стакане, источая манящий кисло-сладкий запах.

– Сама-то возьми, отведай. Небось, тоже хочется? Вон уж глазами в нем какую дыру проделала.

– Благодарствую барин, – поклонилась девушка и в тот же момент, словно бы опасаясь, что добрый господин передумает и запретит ей угоститься турецкой фруктой, сунула в рот изрядный желтоватый кругляш.

– Стой! Ведь ядреный… – вскинулся было молодой человек, да поздно. Бедная горничная скривилась, до смешного выпятив губы.

Это вызвало всеобщий смех. Отсмеявшись, Фальк спросил:

– Что, голубушка, не найдется ли у тебя коньяку?

– А как же, ваш бродь! Найдется, коли надо.

Спустя несколько мгновений каждому из присутствующих поднесли полную рюмку. Иван Карлович проследил, чтобы угощением не обнесли и молодую служанку, заодно продемонстрировав ей как правильно закусывать крепкий напиток лимоном.

– Знаете, Ольга Каземировна, – сказала молодая княжна, чуть зарумянившись от коньяка, – сию похвальную мысль, о мужском доминировании, я прочла еще в одной правильной книге, когда мне было четырнадцать. Я и теперь нахожу ее обстоятельной, и может, даже над прочими преобладающей. Вот только.… Простите, господа, могу я говорить открыто?

– Разумеется, – с мягкой уверенностью сказал отставной штаб-ротмистр. – Вы в кругу друзей.

Алексей Алексеевич, изо всех сил изображая деликатность, с видом заправского заговорщика махнул рукой, получилось, что ножкой бекаса, дескать: «Извольте, барышня! И даже спрашивать не нужно!».

– Я, если позволите, коротко. Лично по мне – всякая барышня, какого бы ни была она возраста и положения в обществе, не может быть счастлива и полна жизни без любви. Но любовь представляется мне материей не вертикальной, а горизонтальной. То есть равноправным союзом двух истово любящих сердец! Неким партнерством мужчины и женщины, в котором отсутствует прямое подчинение, с какой бы то ни было стороны.

Листвицкая слушала очень внимательно, с теплой улыбкой, однако едва уловимо поморщилась на критику патриархальности в семейном быту. Ей явно более импонировал традиционный христианский подход к институту брака.

– Замуж хотите? – промурлыкал господин Мостовой, лучась удовольствием от третьей стопки. – Это, голубушка вы наша, ой, как верно-с! Правильно-с! И даже очень! Ведь оно и впрямь не пристало этакому бриллианту да без должной драгоценной оправки-то!

– Хочу! – твердо отвечала молодая княжна. – Но с оговоркой, что ни я, ни будущий муж мой не станем друг над другом давлеть. Я верю, что всякий из супругов должен быть человеком до некоторой степени независимым и, как бы это сказать, многосторонним. Скажем, мужчина может быть сколько угодно сильным и мужественным, но в то же самое время не зазорно ему быть и тонким, и романтичным. Верно и обратное. Женщина помимо тонкости натуры должна, в случае необходимости, уметь за себя постоять.

– Позвольте, сударыня, – сказал Иван Карлович, – истинная сила женщины вовсе не в том, чтобы самостоятельно отражать натиск судьбы, а в том, чтобы иметь рядом с собой человека, который с радостью сделает все это за нее. Для нее. А что касательно умения за себя постоять, не хочу вас обидеть, Софья Афанасьевна, но всегда ли, право, барышням под силу должным образом владеть оружием! Скажем, той же шпагой или, упаси Бог, палашом?

Вспыхнув, Софья Афанасьевна коротко пошепталась о чем-то с Татьяной, и девушка тотчас скрылась в стоявшей неподалеку карете.

– Алексей Алексеевич, не затруднит вас на некоторое время стать моим порученцем, адъютантом, если угодно?

– Все что только пожелаете, душа моя, все, что только ни прикажете-с! Ради вас, коль потребуется, сверну, пожалуй, и горы!

– Ну, гор, положим, мы рушить с вами не станем, – засмеялась княжна. – Если позволите собой распорядиться, у меня будет к вам совсем иная просьба. Не угодно ли водрузить вон на ту кочку? У самой реки, видите? эту вот бутыль с остатками коньяка?

Иван Карлович беспокойно поерзал на скамье, а после и вовсе поднялся со своего места и остался стоять. Он, кажется, начал догадываться, что задумала эта не в меру воинственная барышня.

Мостовой насмешливо взглянул на отставного штаб-ротмистра, сдержанно поклонился Ольге Каземировне, та с интересом, но, кажется, без особого удивления наблюдала за событиями, и, потешно покачиваясь, колобком покатился к кромке реки, неся перед собой полупустой штоф. Едва бутылка утвердилась на размытом водой илистом бугорке, возвратилась Татьяна и передала своей госпоже замотанный в тряпицу предмет. Через миг перед взорами собравшихся засиял полированными шоколадными боками изящной работы пистолет.

– Милостивый государь мой, – торопливо воскликнула Софья, обращаясь к петербуржцу, словно опасаясь, что сейчас кто-нибудь опомнится и прервет ее замечательно-веселую игру, – вы человек военный, вас я попрошу поместить в оружье заряд. Меня учили, но…

Фальк вздохнул. Вчера ночью, согнувшись в полутьме над пистолетной шкатулкой, он чувствовал, что непременно встретится с отсутствующим дуэльным орудием. Вне всякого сомнения, в тонких пальчиках Софьи Афанасьевны сверкал второй «лепаж» из Холоневского гарнитура. Вот и нашлась пропажа.

Меня учили, сказала она. Эвон, выходит, как.

– И чем же мне его, прикажете, зарядить, мадемуазель? – не без язвительности поинтересовался учитель фехтования, полагая, что Владимир Матвеевич, какие бы не преследовал цели, очень верно сделал, оставив всю необходимую для выстрела принадлежность у себя в ящике. Отрадно находить, что хотя бы мужчина не удаляется правил конфиденциальности и следит как может за безопасностью своей… ученицы.

– Помилуйте, господин Фальк, – обиженно подняла точеные бровки Софья. – Я обо всем позаботилась. Какой, скажите мне, прок в пистоле, коль скоро он без шомпола и пуль?

– И то верно-с.

– Так вы сделаете мне одолжение?

– Вам стоит только повелеть.

– Сейчас-сейчас. Да где же пули? Татьяна! Татьяна!

– Здесь я, барыня.

– Неси сюда все необходимое. Возьми там, в карете. Не в службу, а в дружбу, дорогой профессор Мостовой. Пока господин офицер готовит нам заряд, не соблаговолите ли отмерить мне от той самой кочки, где бутыль, пятнадцать шагов? Как, не затруднит вас?

– Ничуть. Сей же час соблаговолю! – ответил ей Алексей Алексеевич и бросился выполнять поручение. – Раз, два, три… проклятье моим коротким ногам. Семь, восемь, девять. Послушайте, сударыня, быть может, довольно будет и десяти? Помилуйте, куда уж более?

– Ольга Каземировна, попрошу вас в сторонку, не стойте, пожалуйста, на дистанции. Уж нет, господин Мостовой, извольте накинуть еще пять шагов. Мне нужна изрядная протяженность, а то, боюсь, Иван Карлович не поверит в силу женского ратного искусства.

– Что вы, – пробурчал Фальк, вколачивая пулю, – не имею для сомнений ни малейших оснований. Довольно было бы просто сказать, мол, так и так, господа, я, кстати, недурно стреляю. К чему иллюстрации! Впрочем, спешу доложить, пистолет отменно заряжен. Вы готовы?

– Совершенно, сударь. Merci (франц. «Спасибо»).

Настал решительный момент. С видом крайней торжественности княжна, освободившись от длинной перчатки, взялась за гнутую рифленую рукоять. Приблизившись к намеченному барьеру, она приняла картинную позу – хоть сейчас на гравюру.

«Ба! Да она, пожалуй, прямо в цель метит, – подумал отставной штаб-ротмистр. – И ведь с каким похвальным прилежанием щурится, душегубка! Однако женщина с оружьем – это неприятное зрелище. Стану глядеть не на нее, а на бутыль. Коньяк-то за что губить?».

Что-то резко щелкнуло, раздался до неправдоподобности оглушительный выстрел. В нос ударил запах порохового дыма. Ни в чем не повинное стекло с визгливым дребезгом разлетелось на части: мелкие осколки – в стороны, крупные – вниз по кочке, к самой земле. Пелена золотистых брызг бусинами распространилась по прибрежной траве, мешая ее жизнерадостную зелень в темное, почти черное, пятно.

Вдруг между небом и левобережным горизонтом сверкнул искрящийся зигзаг – молния! Огромная лохматая туча неторопливо наползала с запада. Осень пожаловала, наконец, заявить о своих правах.

Все глядели на Софью.

Девушка посмотрела на Фалька точно генерал, взирающий на поле боя после выигранного сражения. Перевела взгляд на Алексея Алексеевича, Ольгу Каземировну, Татьяну, подбежавшего Георгия Константиновича, вздернула подбородок и победительницей прошествовала мимо них, чуть ежась под первыми каплями начинающегося дождя.

Глава четырнадцатая

Во второй половине дня, в шестом часу, старая бричка князей Арсентьевых изо всех сил поспешала к усадьбе. Было так дождливо и сыро, что кучер Дениска насилу разбирал путь. В каком-то десятке шагов по обе стороны от дороги невозможно было хоть что-нибудь разглядеть. Чуть позади, держась приличного расстояния, следовал второй экипаж – крытая лакированная карета с посеребрёнными фурнитурами и рессорным обустройством.

Из прежних пассажиров, возвращающихся от ротонды, в бричке были только Алексей Алексеевич Мостовой, взиравший нахохленным голубем то вправо, то влево, и изрядно озябший учитель фехтования. Остальные, включая служанку Таню и ее малолетнего подопечного, разместились в карете, предоставив мужчинам испытать на себе в полной мере все тяготы не в меру расходившегося ненастья. Все трое – кучер и два пассажира – были укутаны чуть не до бровей большими и темными кусками рогожи.

Фальк тряхнул мокрой головой, сгоняя с себя задумчивое оцепенение, чуть приподнялся и поглядел вокруг, напряженно вглядываясь вдаль. Даль вела себя неприлично, если не сказать омерзительно. Хмурилась и мигала сквозь черноту бледными всполохами молний. Небо в изобилии низвергало крупные капли дождя, сопровождая этот и без того неприятный процесс отчаянным ревом.

– Похоже, обложной! – крикнул отставной штаб-ротмистр.

Мостовой не отозвался. Толи не услышал, толи поленился отвечать. Через минуту Фальк заговорил вновь:

– Позвольте поинтересоваться, сударь, вы, часом, не тот ли самый профессор, об исчезновении которого в начале года шумел весь Петербург?

– К вашим услугам, Иван Карлович! – кисло улыбнулся толстячок.

Вот так встреча, подумал молодой человек и взглянул на своего нечаянного спутника так, словно видел его в первый раз. Любопытная фигура.

До прошлогоднего скандала он служил адъюнкт-профессором при кафедре истории Императорского Санкт-Петербургского университета. Имел славу человека беспутного, сребролюбивого, но, прежде всего, был известен похождениями, так сказать, амурного свойства. Слыл изрядным охотником до женского пола. В силу исключительных заслуг Алексея Алексеевича в области образования, начальство и широкая публика относились к «тучному гусару» с известной долей снисходительности. Да, как говорят в народе, пустили козла в огород.

И вот однажды наш сладкоречивый бонвиван соблазнил одну юную и очень знатную девицу. О том, к какой именно семье она принадлежала, мы из соображений деликатности не станем упоминать. Вскружил наивной бедняжке голову, а после, в полном согласии с собственными обыкновениями, от себя отстранил. Притом, сказывали, обошелся с ней как-то необыкновенно низко.

У девушки, как и положено представительнице известного рода, нашлись могущественные и высокопоставленные заступники. Состоялся вызов. Понимая, что одними только извинениями тут дела уже не поправить, Алексей Алексеевич Мостовой оставил свою кафедру, капиталы, дом и бежал из столицы. История получилась резонансной и наделала в свете много шума. Где уж тут прятаться? Только в Кургане!

Фальк продолжал молча разглядывать профессора.

Понимая, что его инкогнито раскрыто, Алексей Алексеевич тяжело вздохнул. Казалось, он совсем не замечал в эту минуту тугих ливневых струй, что хлестали его по лицу, охаживали холодными батогами по замечательно круглой лысоватой голове, проникали липкой сыростью в рукава и за воротник.

– Кхм. Ну, вот что, я вижу, вы желаете узнать обо мне правду…

– Сударь, я не хотел бы набиваться вам в конфиденты.

– И охота же вам сердиться, Иван Карлович! Лучше послушайте мой рассказ. Уверяю вас, он будет увлекательней, чем сказки тысячи и одной ночи.

Штаб-ротмистр, по подбородку которого стекала тонкая струйка дождевой воды, пожал плечами и едва заметно кивнул.

– Итак, глупая история в двух словах, – профессор уютно почмокал губами и приступил к рассказу. – Представьте себе. Без малого год назад, университет, только что окончились присутственные часы. Я тогда, помнится, месяца три кряду состоял в романтического свойства отношениях с молодой и привлекательной особой. Едва закончив хлопоты об одном чрезвычайно важном для меня деле, я, по холодному времени уже в пальто, поспешил на улицу. Вышел, стою, курю. Являются ко мне из подворотни двое. Оба в черном, на головах цилиндры, на лицах платки. Ну, мальчишки, понимаете? Так, мол, и так, говорят, вы, Алексей Алексеевич, человек со всех сторон достойный, честный, а потому нам особенно неприятно будет простить вас совершить низость. Я, понятно, в возмущении, что спрашиваю за низость? И вообще, по какому случаю маскарад? Объясняют, дескать, они братья той самой моей барышни, но хотели бы сохранить инкогнито. Далее разговор у нас пошел о матримониальных планах их почтенного батюшки. Оказалось, что лично я к этим планам не имею никакого отношения, а потому с моей стороны было бы очень любезно проявить благородство и отпустить даму навстречу будущему счастью. Да только сама-то она, понятно, не уйдет, прельстится красотой рыцарского поступка. Потому обставить все нужно так, чтобы юная дева поверила, будто Алексей Алексеевич Мостовой – есть форменная свинья, да по всем статьям чистой воды скотина. Денег предлагать они, понятно, не стали, ссылаясь поминутно, что тем меня, конечно, страшно обидят.

– И что же вы? – спросил Фальк.

– Ну, разумеется, согласился! Я, сами понимаете, небогат, потому не в силах составить должную пару девушке такого полета.

Помолчали. Мостовой, попытался сильнее закутаться в ставшую уже бесполезной рогожку и отчего-то расхохотался.

– Через неделю, после того, как я, следуя договоренностям, дал своей пассии оглушительную отставку, её братья снова нашли меня. В трактире. Знаете, может, на Лиговской? Я, натурально, пьян, нахожусь в приятной компании трех сочувствующих особей женского пола, и тут вдруг они. Не скрываясь, без платков. С ними еще народу человек с десяток. И что вы думаете? На глазах у всех старший брат трижды ударил меня тростью! Не снизошел даже бросить перчатку, пожалел хорошую замшу. Я, разумеется, ничего, стерпел-с. Собрал вещички и был таков!

– Вы не любите драться?

– Нет, не весьма, – признал мокрый с головы до ног профессор. – Да вы понимаете, сударь, в чем здесь соль? Ведь они все это задумали с самого начала! Подговорили меня под видом подлости совершить приличный поступок, а затем употребили его внешнюю непрезентабельность, как повод для дуэли. Один брат, говорят, прирожденный фехтовальщик, другой как раз на пистолетах не дурак. А Алексею Мостовому, воля ваша, раньше смерти помирать не охота. И вот я здесь, с разбитым сердцем и без средств к существованию.

Над упряжками с глухим ворчанием – точно сапогами по жестяному чердаку – плыла клочковатая туча. Ветер с озорным свистом поднимал и раскачивал придорожную траву, отчего создавалось впечатление, будто путников окружают темно-зеленые морские волны.

Штаб-ротмистр не отводил глаз от примолкшего с видом невыносимого душевного страдания Алексея Алексеевича. Неизвестно насколько был правдив его рассказ, однако в одном молодой фехтмейстер не сомневался – этот человек производил неприятное впечатление.

Я тоже хорош, с раздражением подумал, Иван Карлович. Мне такую службу доверили, а я вместо того, чтобы честно ее выполнять, потащился на пикник. И чем, спрашивается, занимался? Чай пил, в лес ходил на деревья глядеть, да все, знай, с барышнями болтал, словом – уху ел. К разгадке личности, посланного к Арсентьевым агента, даже близко не подошел. Что же, Павел Дмитриевич, задали вы мне задачку, нечего сказать! Ай да граф, ай да умница!

Фальк закрыл глаза. Холодный, колдовской свет разъярившихся в небе молний беспощадно пробивался сквозь притворенные веки, рвал душу на части. Что сотворить, что бы только не видеть их?

А затем наступил вечер.

Глава пятнадцатая

Человек, занимавший все думы Фалька, находился где-то поблизости, в усадьбе. Только протяни руку – и вот он, голубчик! Кто же вы, господин агент? Как вас прикажете распознать? Плохо то, что и сам Иван Карлович, будучи в этом краю новичком, угодил в поле зрения своего визави. Понятно, что оба графа, всякий желая перехитрить другого, приставили к Арсентьеву своего оловянного солдатика.

Тянулись долгие вечерние часы. Тайный петербургский посланник, или нет, чтоб не запутаться, пусть лучше остается отставным штаб-ротмистром, не зажигая свечей, ходил по комнате, время от времени принимался ерошить волосы и яростно тереть глаза. Умыться бы сейчас холодной водой, но, как назло, слуга еще не появлялся.

Вернувшись с пикника, Фальк получил, наконец, возможность остаться наедине с собственными рассуждениями. К ужину ждали Нестерова и Вебера. Гроза продолжалась и оттого оба они задерживались. Минуты праздности фехтмейстер, по своему обыкновению, употребил с толком – переоделся в сухой наряд, мокрую одежду развесил сушиться и наскоро выпил прихваченный на кухне кофей. Жаль, без ликера.

Покончив с делами, Иван Карлович лег на продавленную софу и закинул руки за голову. Из-за непогоды стемнело куда быстрей, чем вчера. Проем окна совсем недавно еще светло-серый, в одночасье налился непроницаемой чернотой. Беспрестанный шелест дождя и громовые раскаты сводили на нет все прочие звуки, оттого очень скоро начало казаться, что дом князя совершенно пуст. По подоконнику, промеж распахнутых створок, барабанили крупные капли.

К черту сонливость, подумал молодой человек.

Вскочив, он выволок на середину комнаты стул, набросил на него давешний пиджак управляющего, поверх водрузил широкополый цилиндр. Затем осторожно ввернул рукоять одной из шпаг меж прутьями высокой спинки, так чтобы острие уставилось прямо на него. Отступил на два шага, критически оглядывая получившуюся конструкцию, удовлетворенно кивнул и даже позволил себе легкую улыбку.

Отставной штаб-ротмистр нарочно соорудил некое подобие противника, чтобы было с кем фехтовать. Поединок с воображаемым врагом давно вошел у него в привычку и самым отменным образом помогал привести голову в порядок. Бывало, даже способствовал нахождению выхода из крайне запутанных ситуаций.

Иван Карлович потянул из свертка вторую шпагу и привычным движением кисти очертил вокруг клинка «противника» замысловатый зигзаг. После предпринял несколько коротких финтов, позволяющих в настоящем бою прощупать оборону противостоящего фехтовальщика, воздерживаясь при этом от длинных выпадов и, следственно, не подвергаясь сколько-нибудь серьезной опасности. И вот сталь, наконец, соприкоснулась со сталью, раздался негромкий жалобный звон, не раз позволявший Фальку как следует сконцентрироваться. Высокий лоб молодого человека наморщился, и разум сам собой принялся услужливо расставлять мысли по полочкам.

Начать, вне всяких сомнений, следует с разделения всех находящихся в усадьбе людей на тех, кто может быть агентом и тех, кто не может. Притом вторых выделить очень даже просто.

Во-первых, это, конечно, его сиятельство князь Арсентьев и его дражайшая сестрица Софья Афанасьевна. Удар острием об острие, звон.

Во-вторых, господин Вебер. Он давно состоит на службе и будучи полицейским чиновником, так или иначе, находится у Петербурга на виду. Удар, звон.

В-третьих, исключить из перечня подозреваемых следует и служанку Татьяну. Несмотря на то, что она появилась в усадьбе по окончанию весны, то есть в срок вполне подходящий под предполагаемый период прибытия агента в Курган, она никак не может быть подсылом, поскольку биография ее более или менее известна и подтверждена. Merci повару Семёнычу. Оказалось, Татьянина тетка слывет в этих местах настоящей достопримечательностью. Потому ее племянницу, часто помогавшую ведунье в обрядах, знали многие. Прочую челядь также надлежит отсеять, ибо вольного доступа в дом более ни у кого нет, а без этого теряется практическая возможность действовать. Удар, звон.

Засим, пожалуй, исчерпывается список лиц, абсолютно не годящихся на роль шпиона. Следующий будет труднее!

Практически все свободное время сегодняшнего дня было потрачено на осторожные расспросы дворовых о том, кто из господ, когда и откуда припожаловал. Хронологию событий удалость восстановить без особого труда, правда с православным колоритом, поскольку всякий из опрашиваемых вел отсчет времени от какого-нибудь церковного праздника. Руководствуясь полученными данными, Фальк расположил имена из второго списка в порядке их появления в доме Арсентьева. Получилось вот что.

1. Бывший адъюнкт-профессор при кафедре истории Императорского Санкт-Петербургского университета А.А. Мостовой. Прибыл, как показал тот же Семёныч, в феврале сего 1840 года, а в ноябре-декабре года предшествующего, что общеизвестно, еще находился на берегах Невы.

2. Управляющий В.М. Холонев. Назначен на должность не позднее Великого поста, поскольку к тому времени уже привез в имение Татьяну, вернувшись из своей первой ревизорской поездки по землям Арсентьева.

3. и 4. Доктор В.С. Нестеров (титулярный советник). Княжеский борец Т.Н. Ефимов (проще говоря, Тимофей). Объявились в усадьбе с разницей в несколько дней, аккурат посреди лета, на Петров день.

5. Последней в доме его сиятельства поселилась О.К. Листвицкая, купеческая вдова польского происхождения, дочь знаменитого своими антироссийскими настроениями генерала. Случилось это четыре дня тому назад.

Вот вам, дамы и господа, весь перечень подозреваемых! Остается пораскинуть мозгами и пресловутый графов подмастерье непременно в нем отыщется.

Иван Карлович щелкнул каблуками и лихо отсалютовал смутно угадывающейся в темноте широкой фигуре. Разведка боем была завершена, теперь следовало перейти к более решительным пассажам. Ну, за дело! Представляющих интерес персон набралось числом пять, потому штаб-ротмистр положил себе исполнить пять фехтовальных упражнений. По одному на каждого.

***

Подступаясь к мысленной аттестации Алексея Алексеевича, молодой человек честно признался себе, что до некоторой степени к сему персонажу предвзят. Это плохо, непрофессионально.

Приступать к занятию, согласно сочинению блистательного Вальвиля, следует с отработки, так называемых, «кистяных ударов». Такой удар нацелен на правую руку противника, что при достижении успеха позволяет его обезоружить. Подобный прием был заимствован из науки владения саблей, а ныне успешно адаптирован применительно к шпаге.

Ну, хорошо-с, попробуем.

Профессор Мостовой. Само его появление выглядит весьма подозрительно. Аморальный образ жизни, скандал в свете, бегство от сатисфакции. Необычен и выбор локации. Любой житель столицы предпочел бы сибирской глухомани Европу или, на худой конец, Новый свет. Потом еще эта история с гладиаторскими боями. Кто, спрашивается, подбил его сиятельство на строительство доморощенного амфитеатра?

Фехтмейстер чуть наклонился телом на правую ногу, шпага с обманчивой неторопливостью описала полукруг и с легким шелестом коснулась манжета пиджака. На пол скользнул невесомый кусок ткани.

Так, что там дальше у маэстро? Кажется, «перевязные удары»? Или нет, сперва «боковые». Заглянуть в книгу? Нельзя прерывать упражнение! Потеряется настрой. Пусть будут «боковые». Удары, разрубающие тело наискось.

Управляющий Холонев. Судя по обнаруженному в гардеробе студенческому вицмундиру, человек образованный. Однако не принадлежит к числу паркетных шаркунов и белоподкладочников. Мог бы сделать себе имя в любой из столиц, но не захотел. Подался в провинцию. Как удалось установить из показаний дворни, прежнего бурмистра князь разжаловал стараниями господина Холонева, обличившего предшественника в беззастенчивом присвоении хозяйского имущества. Вопрос, для чего ему это понадобилось? Ведь не из карьерных же соображений! А еще шкатулка с пистолетами и уроки стрельбы для мадемуазель Софи. Кстати, причем здесь она? Неужели лейтмотивом всему служит обыкновенная, необыкновенная, если романтизировать, любовь? А еще любопытно, стал бы настоящий агент селить в собственной комнате приезжего, а после столь неуклюже заметать следы?

Молодой человек произвел настолько молниеносное движение клинком, что всякому стороннему наблюдателю, окажись он сейчас в комнате, почудилось бы, что пола пиджака распоролась сама собой.

Пришел черед «перевязного». Название этого удара пошло от солдат, заметивших, что нанесенная с помощью него рана напоминает патронташную перевязь. Находясь в терции, следует быстро перейти в кварту и, исполнив, так называемую, вертикальную восьмерку, нанести удар противнику от левого плеча вниз до правого бедра. Здесь Фальк мог бы собой гордиться. Мало того, что «перевязный», хоть и считающийся сложным, всегда удавался ему «на ура», так он еще и выдумал для него иную вариацию – «изворотную». В эдаком виде выпад производится не сверху вниз, а снизу-вверх. Сразу на выходе из «восьмерки». Такого враг наверняка не ожидает, а посему не вдруг сообразит, как отразить. Важно только не забывать про скорость и точность, потому если возьмешь слишком медленно или широко – непременно подставишься сам.

Доктор Нестеров. Пожалуй, единственный из всех, кто соединился с князем наиболее гармоничным манером и состоял теперь с семейством Арсентьевых в самых коротких отношениях. Никакой навязчивости или необыкновенности обстоятельств в его случае не было. Однако всегда полезно подвергнуть нечто представляющееся безупречным испытанию скепсисом. На первый взгляд обыденная история. Немолодой врач решил утвердиться в профессии и, исключив конкуренцию большого города, перенес практику в тихое место. Казалось бы, ну что здесь странного? Ан, вот вам, пожалуйста: отсутствие конкуренции. Его прежний коллега, имевший ход к высокому сословию, скоропостижно преставился на Троицу. Не слишком ли скоропостижно и при каких, любопытно, обстоятельствах? Очень уж сие скорбное происшествие Вадиму Сергеевичу оказалось на руку. Странно? Еще бы не странно!

Шпага со свистом рассекла воздух, очертив перед стулом-манекеном некое подобие цифры восемь, и по паркету весело запрыгали крупные английские пуговицы.

Самое время перейти к, так называемым, «ляжечным ударам». Всякий мало-мальски приученный к холодному оружию человек знает, что «ляжечные» атаки хороши в «рипостах», то есть ответных ударах. Здесь как, парировал выпад неприятеля и соколом вниз, к его опорной ноге. Удар по ляжке требует изрядной силы и, как правило, рана получается глубокой, что исключает способность жертвы продолжать сражение.

Княжий борец Ефимов. В полную противоположность господину Нестерову являет собой образец таинственности. Что про него известно? Да практически ничего! Явился непонятно откуда и непонятно зачем. Как жил до этого тоже не известно. На кой-то черт добровольно подался в помещичьи гладиаторы, да еще и на первом же занятии обнаружил привычку к шпаге. Днем Ефимов безотлучно находится в кузне, ночует в старой бане. Его можно было бы легко отнести к числу обыкновенной дворни, если бы не одно «но». В Ефимова по уши влюблена горничная Татьяна, которая вхожа в господский дом и имеет самые неограниченные возможности. Велика ли вероятность, что Тимофей действует или собирается действовать через нее? Велика, и даже очень.

Иван Карлович механически проделал затверженное в памяти движение – парировал воображаемый выпад, слегка отвел руку и хлестко, почти без размаха, ударил в самую середину ножки стула. Разумеется, плашмя. Не хватало еще испортить князю хорошую мебель.

И, наконец, последний пункт намеченного занятия – «головной» удар. Из всех прочих он отличается наибольшей эффективностью, не говоря уже об эффектности! Старик Вальвиль уделил в своей книге этому способу членовредительства целую страницу. Вот наиболее интересная цитата: «Удар в голову, разрубающий оную, как правило, по диагонали, зачастую употребляется не один, но купно с другими и проводится с чрезвычайным проворством». Любовь маэстро к сему пассажу чувствуется в каждом слове.

Купеческая вдова Листвицкая. Прежде всего, необходимо помнить, что женщина-агент – в наше время явление довольно нередкое. В высшем свете, например, их полным-полно и каждая уникальна! И Ольга Каземировна – дама по-своему уникальная. Постоянно жительствуя в Саратовской губернии, она привычна к многочисленным вояжам. Род занятий обязывает. Надо полагать, нередко бывает и в Петербурге, а стало быть, представляет собой превосходный материал для вербовки. Статус крупного заводопромышленника может служить надежным прикрытием. Позволяет легко объявиться где угодно и когда угодно, всякий раз объясняя свое присутствие интересами дела. Да и кто подумает, что человек такого уровня может быть чьей-то рукой! Нет, нельзя ее сбрасывать со счетов.

Шпага со свистом рассекла воздух и с головы воображаемого противника одна за другой повалились две половинки некогда щегольского цилиндра.

Вот и определился круг потенциальных противников. Теперь от теории необходимо перейти к практике, но действовать следует осторожно. Нельзя поставить под угрозу всю «Соколиную охоту».

Кто-то негромко постучал в дверь. Молодой человек проворно убрал следы своего необычного упражнения, и отправился было отворять, но вдруг потерял равновесие и с грохотом полетел на пол. Посверкивая мутными гранями, в угол обиженно откатилась виновница крушения – оброненная вчера малахитовая чернильница.

Несмотря на крепко ушибленную поясницу, отставной штаб-ротмистр заметно повеселел. Он сел, свернул ноги калачиком и блаженно зажмурил свои большие зеленые глаза. План составился сам собой.

Глава шестнадцатая

Фальк отворил дверь. В коридоре стояла Татьяна. Её силуэт едва угадывался за внушительной тележкой, полностью заставленной кувшинами, ковшиками и стопками полотенец.

– Таня, вы?

– А я вот умыться вашей милости принесла. Прощения просим, коль потревожила. Не чаяла застать, думала, ужинать ушли-с.

– А что господин доктор и господин становой пристав уже вернулись?

– А-то как же. Аккурат к столу поспели.

Иван Карлович потянул с вешалки фрак.

– Скажите, сударыня, – обратился он к девушке, освобождая дверной проем для тележки. – А вчера вечером насчет водицы тоже вы распоряжались? Признайтесь, нарочно поставили скамейку посреди комнаты, чтобы я в темноте расшибся? За что уморить хотели?

– Грех вам, барин! – воскликнула горничная и по-детски поджала губы. – Мне только нынче велели…

– Кто велел?

– Ну…

– Холонев?

– Они-с… Владимир Матвеевич.

Штаб-ротмистр удовлетворенно кивнул, получив своим догадкам прямое подтверждение. Впрочем, не так уж он в нем и нуждался. Еще с пикника было ясно, что Татьяне наказали за ним приглядывать. Об этом красноречиво свидетельствовали скрытые побои. Прогулка с ребенком – поручение довольно несложное. Обыкновенно горничных не приходится уговаривать кулаками.

Разумеется, за этим стоит Володя Холонев. Допустить, чтобы у сенной девки, лично обихаживающей его сиятельство, без разрешения управляющего сменился круг повседневных обязанностей, было немыслимо. Это все равно, что вообразить себе ярмарочного Петрушку, дающего представление без руководства скрытого ширмой хозяина.

Полученное знание Иван Карлович намеревался обратить в свою пользу. В плане действий, оформившемся в голове учителя фехтования минуту назад, изрядная роль отводилась именно Татьяне.

– Надо полагать, мадемуазель, что с утра мы вновь увидимся? Вы же придете забрать весь этот… инвентарь?

– Воля ваша, барин, да только навряд. Вы, чай, на урок поспешите, так я в сей момент к вам и загляну, дабы ваше высокородие собой лишнего разу не обременить.

– Весьма похвально!

Служанка сделала вид, что сосредоточена на процессе разворачивания полотенца. При этом ее взгляд весьма непрофессионально блуждал по предметам интерьера.

Иван Карлович не сдержал улыбку. Так вот, что они задумали – пока столичный гость будет проводить занятие с Тимофеем, горничная произведет досмотр его апартаментов. Любопытно, что они надеются найти? Конспираторы доморощенные.

Пора было спускаться к ужину, промедление грозило обернуться бестактностью. Однако Фальк уходить не торопился. Он наклонился и поднял с пола давешнюю чернильницу.

– А что, сударыня, не найдется ли в вашем хозяйстве чернил да гусиных перьев?

***

– Идемте скорей гулять в сад! – воскликнула Софья Афанасьевна по окончанию ужина, – все вместе и непременно с вами, господин Вебер. Вы обещали позабавить нас какой-то историей, помните? Если, конечно, располагаете временем и у вас не запланированы какие-нибудь важные полицейские дела.

Становой пристав утер салфеткой губы, лоснящиеся от маринованных грибов, дважды кивнул и один раз покачал головой. Дескать, помню и располагаю, делами службы не обременен. Затем вышел из-за стола и галантно придержал юную княжну за локоток, помогая подняться со стула.

– А вы что же, господа? – обратилась девушка к остальным. – Идемте, прошу вас! Иван Карлович, вы меня поведете. Подайте руку даме! Можно это, Дмитрий Афанасьевич?

– Чрезвычайно рад, чрезвычайно! – твердил, улыбаясь, обаятельный доктор Нестеров.

Все в приподнятом настроении покинули дом. Вечерняя трапеза затянулась и, как всегда после грозы, рано сгустились сумерки. Впервые за несколько дней ночь обещала быть по-настоящему прохладной.

– Холонев, нужны лампады, – деловито произнес князь. – Кликни слуг, пускай принесут, да живей. Господа, на улице, как видите, промозгло, не желаете что-нибудь на себя накинуть?

– Очень даже правильно-с, – подхватил Вадим Сергеевич на правах врача, – не равен час, кто простудится! Не дай Бог!

Разбившись по парам, процессия чинно тронулась в путь, как только на каменистых дорожках заиграли веселые блики. Впереди вышагивали Фальк и Софья Афанасьевна, за ними его сиятельство Арсентьев об руку с госпожой Листвицкой, после двигались профессор и доктор, шутовски раскланиваясь друг перед другом. Замыкал шествие вечно угрюмый Холонев со светящимся каганцом в руках.

Константин Вильгельмович шел чуть в стороне, дабы каждый мог лучше его слышать. Он, казалось, был в самом высоком расположении духа и всю дорогу шутил.

– За что, вне всяких сомнений, следует уважать милейшего Вадима Сергеевича, так это за то, что он никогда не удаляется своего профессионального долга, господа! Вон, поглядите, как всякий из нас теперь вырядился. Пусть туалеты не праздничные, зато ужасно практичные и теплые. Хотя, скажем, в курганском воксале и в торжественные даты можно наблюдать публику и бледнее, и жиже.

Сказанное очень рассмешило Софью, которая, впрочем, с какой-то уж слишком большой охотой встречала сегодня речи штабс-капитана. У Ивана Карловича зародилось сомнение, что девушка его совсем не слушает. Очевидно бедный полицейский, сам того не зная, угодил в ее пособники и, словно статист в театре, использовался исключительно для подачи реплик.

– Вы изрядный шутник, господин штабс-капитан, – отсмеявшись, промолвила Софья Афанасьевна, – но где же, наконец, анекдот. Право, мы все истомились в его ожидании. Я даже озябла немного. Прошу, рассказывайте скорей.

Точно в подтверждение собственных слов, она крепче прижалась к петербуржцу и бросила на Вебера выжидательный взгляд. Наблюдая за этим, Ольга Каземировна понимающе улыбнулась.

По мнению купчихи, девушка всерьез вознамерилась сбежать от брата в Петербург. Разом убить двух зайцев. Избавиться от опеки и избежать нежелательного брака. А то, может, и трех зайцев, если и впрямь влюбилась в своего офицеришку. Так или иначе, "жертва" обрабатывалась по всем правилам. Пышные платья, выезды на пикник. Откровения об идеальной модели супружеских взаимоотношений, и пальба из пистолета по бутылкам, дабы подчеркнуть приверженность к самым передовым взглядам. Столичным, как ей, вероятно, кажется. Теперь вот увивает одного мужчину речами, словно плющ. К другому лепится в поисках тепла. Пытается вызвать ревность, пробудить чувство состязательности. А на третьего – Холонева – вовсе уже не обращает внимания. И правильно, сие – есть иссушенный источник. Хотя по-человечески его, конечно, жалко. Вон как искренно страдает.

– А что, пожалуй, и впрямь самое время для анекдота, – Константин Вильгельмович спрятал за спину правую руку и стиснул в ладони как всегда не зажжённую вересковую трубку. – Как всем вам хорошо известно, господа, сегодня утром я отправился в город. Про службу рассказывать не стану, рутина. Интересное началось к вечеру. Едва закончилось присутствие, покатил обратно к князю. Ну, мыслю, прожит очередной пустой и скучный день. Точь-в-точь, как вчера и позавчера. И год назад. Помните, милая Софи, как жалобился я по первости на постность карьеры? И только я об этом подумал, как раз из Кургана выезжали, как приключился со мной инцидент. Самый настоящий.

Княжна наиграно ахнула и стиснула сверх положенной меры руку своего кавалера.

– На Большой улице, где храм и пожарная каланча, собрался народ. Целая туча, много больше, чем бывает обычно. Чудно, думаю, час-то еще урочный. Может, что случилось? Велел денщику остановиться, привстал в коляске, что бы лучше было видно. Оно сподручней так, поверх голов. Гляжу и глазам своим не верю: посреди мостовой торчит, точно буй среди волн, извозчик. По виду из казенных, почтовых. Сам еле на ногах стоит, но в руке аспидом извивается кнут. Подле него стражники, хмурые и при саблях. Увещевают, руками машут. Да только без толку! А чуть в стороне, видно, дружки его. Двое. У первого, с вислыми седыми усами, рукав набух кровью, у другого, что помладше, располосована рожа. Ей-богу, страшно смотреть!

– Константин Вильгельмович, – поморщился Нестеров, – помилуйте, батюшка вы мой. Здесь все-таки дамы-с.

– Пардон, – хохотнул пристав. – Виноват-с.

– Ради Бога! – княжна нетерпеливо дернула плечиком, точно сгоняя комара. – Что за нелепые предрассудки! Прошу вас, господин Вебер, продолжайте.

Бывший адъюнкт-профессор бросил на Вадима Сергеевича укоризненный взгляд, дескать, что вы, в самом деле, мешаете рассказу! Тот немедленно капитулировал, вскинув ладони на уровне груди и расплываясь в шутливо-виноватой улыбке. Жест вышел нарочито театральным, однако доктор произвел его так неловко, что задел тростью колено Алексея Алексеевича. Самым набалдашником, но весьма ощутимо. Толстяк тоненько охнул и ретировался за спину Холонева.

– Месье Вадимуа, разумеется, прав, – сказал полицейский чиновник, входя в раж. – Опустим физиологические описания по причине их излишней натуралистичности и перейдем к сухому изложению последующих событий. Итак, господа, ситуация патовая. Никто не знает, что делать! И тут в игру вступает ваш покорный слуга.

Внезапный порыв ветра разволновал на вишнях листву. По саду заметались тени, придавая рассказу штабс-капитана ореол таинственности и драматизма. Как в дешевом водевиле, мимоходом подумалось Фальку.

– Делать нечего, иду в самую гущу толпы. Проталкиваюсь в центр. При виде солидного мундира православные заметно робеют и замолкают. Я к полицейским, где, мол, околоточный! Это что здесь еще за комедь? Почему допустили дебош в непосредственной близости от духовной власти? Немедленно прекратить! Так и так, отвечают, извозчик напился пьян. В кабаке всех потоптал, сослуживцев своих чуть до смерти не уходил, а угомониться не желает. Заарестовать себя тоже не дает. Околоточный был, говорят, поглядел-поглядел, плюнул и отправился в часть за штуцером. Тут-де только пулей теперь возьмешь.

– Неужели убили? – ахнула Софья. – Как можно в живого человека стрелять!

Довольный эффектом полицейский поднял указательный палец.

– На крайние меры, разумеется, идти не хотелось. Убийство человека, даже если он является преступником, должна предварять и обуславливать веская причина. Но бывают порой случаи, когда иначе невозможно. Разве не стреляем мы, например, в сбесившегося пса? Однако следовало, конечно, попытаться спасти заблудшую душу. Потому обратился я к его сердечным товарищам. Давно вы с ним, спрашиваю, бражничаете? По какому случаю? Представляете, дамы и господа, мое удивление, когда извозчики поведали мне, что пьянствует Стёпка один, с самого утра и, что самое любопытное, гуляет на средства какого-то доброго барина! Тут как раз околоточный поспел. Прикажите открыть огонь, спрашивает? Жестом велел ему обождать, а сам подался к горемыке с уговорами. А он, негодяй, как щелкнет своей плеткой у меня над головой, как свистнет подле правого уха. До сих пор в голове звон стоит. На кого, спрашивается, руку поднял? На должностное лицо при исполнении!

– И как вы поступили? – заинтересовался Дмитрий Афанасьевич? – Велели стрелять?

– Какое там, ваше сиятельство! Кинулся к подчиненному, дай, кричу, ружье. Прибью, скотину! Натурально рассвирепел. Уже изготовился к выстрелу, вдруг слышу за спиной взволнованный голос нашего с вами доктора Нестерова: «Под колено берите, под колено! Не то насмерть прибьете. На бедре артерия, а выше того хуже. Во сто крат опаснее».

Все обернулись на Вадима Сергеевича, кто-то одобрительно кивнул. Медик скромно наклонил голову, дескать, весьма польщен, господа.

– И что же? – в голосе князя угадывались нетерпение и азарт. – Нажали вы на спусковую скобу или нет? Не молчите, черт бы вас побрал!

– Нажал, – улыбнулся Константин Вильгельмович. – Да так, что результат, господа, превзошел все мои ожидания. Смутьян рухнул, точно пшеничный сноп под лезвием серпа. Проклятый кнут завертелся на земле, вторя движениям своего незадачливого владельца.

– Внушительный был выстрел, – прокомментировал доктор на правах очевидца, – пуля угодила прямиком в переднюю большеберцовую мышцу.

– В ногу, примерно вот здесь, – пояснил Фальк своей спутнице, гуттаперчевым движением прикоснувшись к пышной юбке чуть ниже колена.

Девушка немедленно зарделась, но замечания не сделала. Напротив, желая отвлечь внимание брата от этого не вполне приличного жеста, она задала штабс-капитану короткий, но вполне уместный вопрос:

– А что было дальше?

– А дальше, дорогая Софья Афанасьевна, события не отличались чем-то особенно примечательным. Вадим Сергеевич немедленно кинулся на помощь страждущему. Мастерски остановил кровотечение, бойко распорядился моим денщиком и коляской на предмет доставки раненого в уездную больницу. Я, разумеется, ничего-с, позволил. Доктор, конечно, умчался следом, а ваш покорнейший слуга принужден был отправиться в святой храм. Принести положенные приличному христианину извинения протоиерею за случившийся инцидент. Пока пили с батюшкой кофей, вернулся наш добрый самаритянин. Ну, больше что рассказывать – отправились в путь и угодили в грозу. Вот, господа, на том, пожалуй, и весь анекдот-с. Потешил я вас, сударыня?

– Потешили, господин Вебер. И весьма! Сердечно вас благодарю. А то, сказать по правде, порой в усадьбе бывает немного скучно. Что о нас подумает Иван Карлович!

– Уверяю вас, мадемуазель, анекдоты и теперь принадлежат к числу излюбленных интеллектуальных развлечений. Притом в обеих столицах, – фехтмейстер щелкнул пальцами. – Знаете, господа, я весь вечер искал повода предложить одну любопытную забаву, да все не мог завести об этом речь. Каждый раз вышло бы не ко времени. А сейчас, по-моему, очень кстати. Не сыграть ли нам завтра в новомодную игру, которую в свете именуют: "Записки"?

– Как? Записки? – переспросила Ольга Каземировна, возвращая сбившимся манжетам симметричный вид.

Молодой человек ответил вежливой улыбкой.

– Это чудесная мысль! – Софья захлопала в ладоши. – Просто изумительная!

– Вам, Фальк, как всегда удалось завладеть вниманием и расположением наших дам. Хи-хи-с! – немедленно съехидничал профессор. – Я, впрочем, тоже заранее на все согласен. Мне никогда не приходилось ранее участвовать в этой игре. Полагаю, сие будет весьма занимательным времяпрепровождением-с.

Среди присутствующих тут же сыскались скептики.

– Прежде чем согласиться с утверждением нашего ученого-просветителя, позвольте мне, милостивый государь, поинтересоваться – в чем именно состоит суть предложенной вами шарады? Что для этого понадобится?

– Наберитесь терпения, дорогой доктор. Я, конечно же, охотно все разъясню. Самым подробным образом. Каждого из игроков потребуется заблаговременно снабдить обыкновенными письменными принадлежностями. При этом очень важно, чтобы бумага и чернила были абсолютно одинаковы. Даже перья, желательно сделать насколько возможно похожими друг на друга…

– Постойте, постойте, Иван Карлович, – шутливо нахмурился герой сегодняшнего происшествия – Вебер. – Позвольте на этом самом месте капитулировать и от приглашения вашего отказаться, потому как, во-первых, подобного рода затеи мне, увы, не приличны. Не по чину. Уж простите великодушно. А во-вторых, как видите, мы стоим теперь на распутье двух троп. И та, что уводит влево, к старой бане и пруду, принуждает меня немедленно на нее встать и распрощаться с честной компанией до завтра.

– Вы снова курить? – поморщился князь Арсентьев. – Надеюсь, когда-нибудь вы избавитесь от этой пагубной и богомерзкой привычки.

Отставной штаб-ротмистр приподнял брови.

– Его сиятельство, господин фехтмейстер, не выносят запах табаку. И чувствуют его с огромного расстояния! Вот и приходится старому ищейке каждый вечер, перед сном, отправляться в самый дальний угол усадьбы и раскуривать милую сердцу трубку, любуясь видом заросшего водоема, – полицейский коротко поклонился. – Доброй ночи, господа!

Через мгновение единственным напоминанием о недавнем присутствии Константина Вильгельмовича осталась цепочка неясных следов на раскисшей от дождя земле.

Глава семнадцатая

К утру грязь подсохла. Редкие лужи и вышедший из берегов пруд служили единственным свидетельством давешнего ненастья. Пересечение двух троп в глубине сада, на котором простились вчера с Вебером, было совершенно не узнать. Мерзкая хлябь испарилась, словно по мановению волшебной палочки. Было болото, а стал сущий оазис. Эдэмовы кущи!

Здесь, согласно вчерашней договоренности, и ожидал Ивана Карловича его новый подопечный. От старой бани, служившей Тимофею временным пристанищем, до места встречи было подать рукой.

– Доброе утро, Ефимов.

– И вам поздорову, барин.

– Ну, пошли, что ли, – пробормотал фехтмейстер, указывая свободной от шпаг рукой на дорожку, что вела прямиком к доморощенной арене.

Тимофей, смотрящийся рядом со своим преподавателем истинным Голиафом, равнодушно пожал плечами и двинулся в указанном направлении. Фальк, шествуя в двух шагах позади, неотрывно глядел ему вслед, посверкивая глазами из-под сдвинутых бровей. План вступал в активную фазу, и дефицит времени принуждал к решительным действиям. Для начала объект следовало немного деморализовать.

– Скажите, Тимофей, кто догадался назвать деревянные подмостки «Колоссеей»? А, впрочем, не трудитесь. Полагаю, мне и самому прекрасно известен ответ. Подобное авторство может принадлежать только одному человеку во всей усадьбе. Право, что за склонность к мелодраматизму! А я гадал, откуда взялась вся эта нелепая затея? Гладиаторы, уроки-поединки…

Гроза влюбчивых служанок молчал. Ни ответа, ни комментария.

– Мои познания древней истории, разумеется, невозможно поставить в единый ряд с интеллектуальным багажом Алексея Алексеевича Мостового, – как ни в чем не бывало, продолжил Фальк, – однако их вполне достанет, друг мой, что бы немного рассеять густой туман минувших эпох. Известно ли вам, что такое "гладиаторские игры"? За безобидным названием скрывается одно из отвратительнейших злодеяний человечества. Сие есть широко распространившийся среди римлян зверский обычай принуждать специально обученных людей сражаться друг с другом на потеху публике. Для этого нарочно возводили арены, самой знаменитой из которых был Колизей. Конечно, Колизей даже близко не походил на то деревянное убожество, которое мы видим теперь перед собой. Это было полностью каменное сооружение, располагавшееся в самом сердце Рима.

Фехтмейстер не сводил с Ефимова глаз. Кажется, "гладиатор", получив легкомысленное напоминание о том, какая роль ему отведена, несколько ускорил шаг. И походка сделалась какой-то дерганой. А ну, добавим еще.

– Говорят, что Колизей был рассчитан на полсотни тысяч зрителей. Можете вы себе такое вообразить? Размеры его были поистине колоссальны! Полагаю, отсюда и название. Нужно будет после уточнить у Мостового. Об этом амфитеатре можно говорить только в превосходной степени. В нем все было потрясающим. И конструкция, и гениальная инженерная система лестниц, переходов и цокольных, сиречь подземных, коридоров. О великолепии отделки и вовсе не приходится говорить. Беспримерный комфорт и бонтонность! Над окружавшей арену стеной высились длинные шесты-мачты, между которых при помощи блоков и канатов, совсем как у нас на фрегатах, был натянут огромный полог, служивший зрителям надежной защитой от зноя. С помощью сего хитроумного тента трибуны погружались в таинственный полумрак, в тот миг как расположившаяся внизу арена ярко освещалась со всех сторон. Грандиозно, не правда ли! Высочайший образец архитектурного искусства.

Панегирик древнеримскому зодчеству, мягко говоря, контрастировал с реалиями окружающей действительности. Сравнить княжеский самострой с амфитеатром Флавиев мог разве что слепой. Неуклюже сработанные трибуны, неряшливая и грязная арена, и особенно парадная ложа, широкая скамья, обнесенная перильцами и драпированная аляповатым ковром, выглядели в сравнении с античным храмом смерти сущей издевкой.

– Начнем, что ли, барин, – процедил сквозь плотно сомкнутые зубы Тимофей. – Не то солнце начнет припекать.

Фальк скинул верхнюю одежду, оставшись в сорочке и расписанной серебряным узором жилетке. Он был доволен собой.

– Вы правы, Ефимов, – с показной ленцой протянул штаб-ротмистр, – приступим, а то не дай Бог, употеем. Вам что, а мне, боюсь, не сыскать здесь приличной прачки. Извольте выбрать шпагу.

Молодой человек ослабил шнурок, освобождая витые рукояти от благородного атласа, и протянул сверток своему ученику. Тимофей Никифорович наугад выхватил один из клинков.

Нет, вздохнул фехтмейстер, тут не достаточно простого подначивания. Следовало взбесить противника, вывести его из себя. Он медленно натянул перчатки, поочередно сжал кулаки, не без удовольствия хрустнув пальцами, и вдруг с удивительной скоростью тряхнул рукой. Так, что сверток слетел с полуобнаженного клинка и замер у края арены алеющим комком.

– Вчера, друг мой, мы изучили с вами основные оборонительные позиции.

Иван Карлович отсалютовал противнику шпагой и с обманчивой сонливостью двинулся куда-то в сторону. Тимофей немедленно насупился и выставил клинок перед собой.

– Сих позиций, по Вальвилю, число изрядное и достаточное для целей самозащиты в подавляющем большинстве случаев. Однако теория и практика – вещи друг другу совершенно не тождественные. И сегодня я продемонстрирую вам приемы, к коим зачастую прибегают в настоящем бою лишенные благородства шельмецы и негодяи.

Проговорив это, молодой человек решительно сократил дистанцию. Короткое, едва уловимое глазом, движение и оружие новоиспеченного гладиатора повалилось на песок.

– Удар в кисть! – весло констатировал Фальк. – Скажите спасибо, что плашмя. Иначе не избежать вам, дорогой мой, травмы. И пресерьезной! Ну, не глядите на меня этаким волком, Ефимов, не глядите. Когда-нибудь это может спасти вам жизнь. Я обязательно покажу, как справляться с сей напастью. Позже. Теперь же предлагаю вашему вниманию новую каверзу. Поднимите, что обронили, я подожду. Ангард!

Тимофей неуклюже принял положенную стойку. Он по-прежнему молчал, но раскрасневшееся лицо и набухшая на шее жилка выдавали гнев.

Он чем-то неуловимо схож с Холоневым, подумал отставной штаб-ротмистр. Только тот – человек горячий и порывистый, точно лесной пожар, а этот напоминает заснеженный горный склон. Господи, как мне обеспечить сход лавины?

– Следите за ходом событий. Вот я показываю выпад. Вы, разумеется, без труда его парируете, с успехом применяя знания, полученные на вчерашнем уроке. Затем, ведая о любви неопытных бойцов к зеркальным атакам, я отхожу назад, оставаясь недосягаемым для контрвыпада. Конечно, вы этот выпад производите, однако, неминуемо делаете слишком длинный шаг и подставляете под удар ногу.

– Черт побери!

– Что и требовалось доказать. В реальной схватке, вы бы уже корчились в муках, тщетно пытаясь остановить кровь из рассечённой артерии на бедре.

Потирая ушибленное место, противник Ивана Карловича обижено засопел и изготовился отразить следующий удар. Превосходно, мысленно похвалил себя Фальк, оборона крепости почти пала. Требуется лишь водрузить стяг над поверженным бастионом.

– Мне остается поведать вам о последней хитрости. По низости своей значительно превосходящей две предыдущих. Если верить слухам, оная была изобретена французскими дуэлянтами времен короля Франциска Первого…

Оборвав самого себя на полуслове, учитель фехтования издал истошный вопль и занес шпагу высоко над головой Ефимова. Смысл этого почти театрального пассажа заключался в том, чтобы на мгновение парализовать своего оппонента внезапным криком. В военной терминологии такой фокус именуют "эффектом неожиданности".

Вместо того, чтобы оцепенеть от крика Тимофей Никифорович, не дожидаясь удара, машинально отмахнулся клинком. Неизвестно чем бы это закончилось, окажись на месте петербуржца менее искушенный фехтовальщик. Моментально сориентировавшись в ситуации, штаб-ротмистр изменил траекторию движения кисти и встретил вражескую сталь собственной. Притом проделал все это настолько ловко, словно был к такому повороту готов. И все бы хорошо, но подобная защита имела один существенный недостаток – она ни в коем случае не применялась в учебном бою, поскольку непременно влекла за собой ранение лица, предпринявшего атаку. Впрочем, иного выхода не было. Не отрази молодой человек этот удар, последствия для него были бы самые печальные.

Тимофей зажал разошедшееся багровыми краями запястье и мучительно побелел. Кровь обагрила песок под ногами. Фальк отшвырнул шпагу и схватил горе-ученика за руку.

– Кто вы на самом деле? Говорите честно и быстро. Вы глупец, если и впрямь вообразили, будто сможете скрыть от меня навык к оружию. Запираться нет смысла, вас выдал рефлекс.

– Грех вам, барин. Нарочно меня спровоцировали…

– О! Какие затейливые слова ведомы нашему дремучему лесовику!

Фехтмейстер переместил пальцы к самому увечью и, что есть силы, сдавил. Раненый глухо застонал и опустился на корточки.

– Мммм… отпусти, ваш бродь! Моченьки нет!

Отставной штаб-ротмистр наклонился вслед за Тимофеем и чуть ослабил хватку.

– Сделаю вам вопрос еще раз. Советую отвечать без промедления, иначе изойдете кровью. Через четверть часа последствия станут необратимыми. Признайтесь, и я тотчас отправлюсь за доктором Нестеровым. Вы губите себя сами. Собственным упрямством.

– Скажу!.. Только ты не балуй, ваше степенство. Пусти! Больно!

– Я жду, – голос Ивана Карловича звенел булатом. – Что вы за человек?

– Служивый. Егерь первого батальона Кабардинского восьмидесятого пехотного полка. Ефимов Тимофей. Беглый я, барин… Дезертир.

Фальк выпрямился. В эту минуту он испытывал только одно чувство – чудовищное разочарование. Выходило, что Ефимов никакой не агент! Вместо крупной добычи в капкан угодила мышь.

Глава восемнадцатая

Это был бархатный платок, приятного фиалкового цвета, но, в сущности, самый обыкновенный. Надо думать, не очень-то и дорогой. Платок как платок. С одной его стороны совсем ничего не было, зато другая сразу привлекала внимание. По краям затейливая окантовка, по центру две крупные завитушки. Татьяна знала, что это буквы, правда, не знала какие.

Было уже семь часов утра, когда она, громыхая тележкой, остановилась у двери петербургского офицера. В этот час комната пустовала, Таня нарочно выгадала время, дабы исполнить задуманное.

Затея была не сказать, чтобы лихой, но, во всяком случае, не совсем честной, а посему требовала определенного настроя. Бедная девушка не спала всю ночь. Ворочалась и тщетно пыталась убедить себя, что Иван Карлович – человек дурной и порочный. Но стоило ей немного задремать, тут же грезилось, будто вместе они собирают на полянке цветы и отчего-то непременно смеются. Проснувшись, рывком садилась на кровати, кусала губы и заставляла себя думать о Тимофее Никифоровиче. Затем все повторялось вновь.

Ох, за что ей только все эти невзгоды! Кто их накликал? Собственно, тайна не великая. Знамо дело кто, батюшка бурмистр. Сам Горыныч.

Со вчерашнего полудня в душе ее глубокой бороздой засел страх. Она отчетливо помнила запах холоневской пятерни, зажимавшей ей рот и нос. Щеки до сих пор горели от прикосновения грубой, шершавой ладони. Затем было головокружение и долгий полет в черноту.

Кажется, это называется обмороком. Едва очнувшись, она услышала:

– Дьявол! Перестарался! А ну, девка, не дури, будет…

Окончательно придя в себя, Татьяна поняла, в какую скверную попала историю, бурмистр застал ее подслушивающей и подглядывающей за барином, и попробовала было разреветься, но вместо слез появилась икота. Вышло глупо. Сидит себе на полу нашкодившая баба с плаксивым выражением лица и громко икает.

Управляющий поглядел-поглядел, плюнул и принялся отпаивать дуреху чаем. Тем самым, что предназначался их сиятельству, да так и не был вовремя подан.

После Владимир Матвеевич битый час рассказывал про Фалька. Втолковывал, что человек это не простой, называл его столичным хлюстом. Дескать, увивается за Софьей Афанасьевной, а это, Бог видит, какой большой грех, когда вопреки воле старшего брата и даже, по секрету сказать, поперек его замыслам. Холонев так разволновался, как не волнуются обычно слуги за помыслы хозяев, что, казалось, забыл о Татьяне. Пришлось бедной и напуганной девушке осторожненько спустить разговорившегося бурмистра с небес на землю. Или, по выражению господ, повернуть в конструктивное русло.

– Офицер ентот, воля ваша, коршун когтистый! Да только чагой ты, батюшка, от меня-то хочешь?

– Скорее не коршун, а сокол, – машинально поправил Владимир Матвеевич, и вдруг рассердился. – Приглядеть за ним надобно, Танюша. Мне нужно знать кажный его шаг, всякое слово. Где, с кем и о чем! Посмотрим еще, что он за птица.

– Да как же я буду за ним приглядывать? Пожалей, благодетель, смилуйся, – быстро-быстро запричитала горничная, ободренная проникновенным и даже доверительным тоном управляющего. – Я не смогу! Да и не по сердцу мне такое…

– Что-о!? – взвизгнул Горыныч. – Я тебе дам, не по сердцу! Как за князем в дырку зырить – это мы запросто, а поручение исполнить – гимназистка румяная!

Что такое гимназистка Танюшка представляла довольно смутно, но поразмыслить над диковинным словом не успела. Не на шутку разъяренный Холонев двинул ее кулачищем в ребра. Воздух моментально улетучился из груди, перед глазами вновь поплыли черные пятна. Словом, уговорил.

Молодая женщина разом поверила всем слухам. Каждой хуле, возводимой дворней на строгого господина. Он и взаправду был жесток. Не от природы, как некоторые болтали, а, всего скорей, от какой-то неведомой хвори. Видно же, что человек не в себе! Владеет им некая химера. Навязчивая идея иль, может, чувство. Поди разбери.

Боль немного стихла и к Татьяне начал возвращаться слух. Оказывается, Владимир Матвеевич все это время продолжал что-то говорить. Час от часу не легче! Что теперь прикажете делать, переспрашивать? Отвадить медведя-шатуна было безопасней и легче. Постепенно разрозненные слова складывались в целое. Речь Горыныча приобретала смысл.

– … главное еще не сказал… и сделать это нужно как можно быстрей… зайдешь к нему в комнату… там, в шкапу… под крышкою… их накрывает плат… и сразу неси мне… очень важно, чтобы ни единая душа, понимаешь? Сам я этого сделать не могу, потому как днем всегда почти… на глазах у их сиятельства, а в неурочный час… торчит там, точно пень или дрыхнет немчура. Может, конечно, сыскал уже… Потому и говорю, дело срочное! Важно, чтоб не опередил и тебя не словил. Мы оба знаем, какой из тебя, девка, конспиратор… вот он у меня где, перец-колбаса! Запомни, плат – первейшая твоя забота, пригляд тоже важно, но плат стократ важней…

Ясно было одно – из бывшей комнаты бурмистра, которую ныне занимает красавец-офицер, нужно тайком выкрасть какой-то чрезвычайно важный платочек. Не ясно только где его искать. Холонев, видно, про то в самом начале говорил, когда боль еще скручивала девушку пополам.

Так, со вчерашнего обеда, и началась для Танюшки жизнь многохитрого подсыла. Или, как называл ее отныне Владимир Матвеевич, шпиона в юбке.

Сначала управляющий коротко перемолвился о чем-то с помещиком, должно быть, справил своей затее должное разрешение. Затем пристроил Татьяну нянькой к маленькому барчуку – Георгию Константиновичу, сынку главного полицейского чиновника. Того как нарочно отец прислал с доверенным человеком из города, развеяться на воздух, на солнышко. Бурмистр страшно обрадовался, велел догонять господ и ехать с ними на пикник. Оно, конечно, не просто так, приказал глаз не спускать с колбасника. Фалька, то бишь.

Сначала все шло легко и гладко. Даже слишком. Господа до того привыкли не замечать присутствие слуг, что держаться поблизости и слышать все их беседы было не сложней, чем отобрать конфекту у ребенка. Как любила говаривать ее тетка: "Пареная репка и та мудреней".

В общем, слушала свободно. Благо, было что. Речи велись самые интересные, про замужество, стало быть, про семью. Потом и вовсе чудеса начались: бутылки, оружье, пальба. Какая интересная прогулка! Будет что поведать Владимиру Матвеевичу, подумала Танюшка и сглазила.

Начался дождь. Разговоры мигом утихли, интересное прекратилось.

Тут бы радоваться, что шпионская служба хоть временно, но стала невозможной, однако Татьяна поймала себя на странном желании разведать как можно больше. Что это? Азарт?

Еще вчера жизнь казалась размеренной и разумной. Правильной. Счастливой. Но стоило в привычный ход событий вмешаться господину Фальку, как все тут же изменилось. Самым решительным образом! Встало с ног на голову. Окружающая действительность перестала быть тихим омутом, обернулась на поверку стремительным речным потоком. Барышню захватили два противоречивых чувства, ей было одновременно очень страшно и очень любопытно.

Интуитивно повинуясь этому новому для себя состоянию, Таня решила не пасовать перед трудностями. Полезней было бы держаться ближе к учителю фехтования, подумаешь дождь. Накинуть рогожку и ничего!

Затея с треском провалилась. Горничная тщетно упрашивала госпожу разрешить ей ехать обратно в коляске с Иваном Карловичем. Ради такого случая не побрезговала бы и обществом противного толстяка Мостового. Однако Софья Афанасьевна была в своем милосердии тверда и непреклонна. Не пустила. Усадила вместе с Георгием Константиновичем в карету, подле печки.

По возвращению в усадьбу малолеток был передан с рук на руки отцовскому порученцу, вислоусому стражнику в отставке, отогреваться в бане да спать. Господа отправились по комнатам, готовиться к ужину, она – искать батюшку-бурмистра. Надобно было ему немедля все пересказать. Пока не забыла. Может, после дозволит повидаться с Тимошенькой? Хотя, оно конечно, навряд.

Владимир Матвеевич выслушал ее молча, с расспросами не встревал, ничего не переспрашивал. Только отчего-то сильно побледнел, когда рассказ зашел о пистоле и стрельбе. С дролечкой повидаться, само собой, не дал. Вручил каталку, доверху заполненную полотенцами да всяким умыванием, и велел снести все это по нумерам. Каждому из гостей. Шепнул на ухо, мол, сама знаешь, с которой апартаменты начинать и что делать. Для пущей важности шлепнул ладонью пониже спины, змий! Татьяна ничего, стерпела. Ради своей новой интересной жизни можно и было потерпеть.

Во вчерашний вечер временный обитатель первой комнаты оказался у себя. Чего-то шумел там, за дверью. Звенел железками и, кажется, что-то шептал. Плат так и остался не найденным. Бросаться на поиски сразу после того как за офицером закрылась дверь было не разумно. Можно наломать дров. Уж лучше, перенести на другой раз.

Расчет оказался верным. В этот другой раз, то есть сегодня утром, все прошло как по заказу! Чуть рассвело, офицер утопал со своими саблями в «Колоссею». Учить Тимошу оружейной драке. За дролю можно было не волноваться. Там все понарошку, это у них игры такие. Мальчишеские. Любушка ей все объяснил.

Главное – сделать дело и унести ноги.

Плат нашелся сразу. Цветной матерчатый прямоугольник лежал под крышкой небольшого ларца и прикрывал собой пистоль. Точно такой же, как давеча у Софьи Афанасьевны. Они, должно быть, вообще все одинаковые, решила Татьяна и, придав разворошенному шкафу прежний вид, поспешила в коридор.

Прежде чем сунуть плат в укромное место, горничная замешкалась. Искушение лучше рассмотреть предмет, которому сам Горыныч придавал столько значения, было слишком велико! Девушка есть девушка.

И вот теперь Татьяна вертела в подрагивающих от волнения руках заветную тряпицу и никак не могла взять в толк, для чего понадобилось ее красть? Да еще с таким великим поспешанием!

Вдруг в голову ей пришло одно давно и прочно позабытое воспоминание. Однажды, лет пять тому, на ярмарке некий веселый нравом паренек, состоявший слугой при старом купце из Тобольска, потешал всех рассказом о волшебной перчатке. Его хозяин привез ее с какой-то войны, не то с французом, не то с туркой – девушка, конечно, ненужную деталь в памяти не сохранила, якобы в качестве дара от молодой влиятельной барышни с которой у него, если не врал, завязался короткий, но бурный роман. Купец таскался с этой перчаткой везде и всюду. Говорил, дескать, она волшебная и приносит удачу. Цеплял себе на сюртук вместо банта, помещал меж книжных страниц, точно закладку, даже брал с собою в постель, под подушку. Словом, влюбился в элемент дамского туалета, не хуже, чем в саму даму. Ярмарочный весельчак клялся, что горе его барина было совершенно не поддельным, когда проклятый фетиш потерялся. Слово было чудным и запоминающимся, оно означало – дорогой сердцу подарок.

Так, может, и этот плат был для Владимира Матвеевича фетишем? Вряд ли когда-нибудь удастся узнать правду, но девушка чувствовала, что от истины она не далека. Горячо, очень горячо!

Неожиданный громкий звук заставил горничную вздрогнуть. Кажется, хлопнула входная дверь. На лестнице послышался топот. Служанка затаила дыхание. Сюда, наверх, поднимался мужчина. Один. Ритм шагов был странным, дерганым. Точно кто-то несся прыжками, перемахивая разом через две ступени.

Не придумав ничего другого, девушка быстро спрятала платок и обернулась навстречу приближающемуся мужчине. В коридоре возник запыхавшийся Фальк. Рукав его некогда белоснежной сорочки был сплошь испачкан в крови.

– Татьяна! Нужно позвать доктора! Скорее! Вы не видели господина Нестерова?

Фигура петербуржца вдруг повела себя странно, расплылась и никак не желала вновь приобретать четкость очертаний. Бесстрашная шпионка вмиг позабыла и о Холоневе, и об ответственном поручении, и о фетише-платке, и о новой интересной жизни. Вообще обо всем.

Важно было только одно. Что с Тимошенькой?

Ноги сами, без команды, понесли ее вниз по ступеням. Прежде чем исчезнуть из виду за лестничным поворотом, Таня бросила последний взгляд на Ивана Карловича. Что он? Побежал за ней?

Оказалось, что не побежал. Совсем наоборот, замер, опираясь рукой на тележку. Взгляд его был бездумно устремлен на связку гусиных перьев и чернильницы, доверху заполненные маслянистой тушью.

Нашел время впадать в ступор. А еще военный офицер! Горничная покачала головой и, подобрав полы длинной юбки, снова перешла на бег.

Ее душили слезы.

Глава девятнадцатая

– Заноза, будь паинькой и сиди смирно, – упрашивала добрую псицу Софья Афанасьевна Арсентьева. – Не мешай господам играть.

– Ну, вот опять! – воскликнул Алексей Алексеевич. – Софьюшка Афанасьевнушка, вы только поглядите на мою штанину! Вся обслюнявлена, эдак брюк не напасешься. Велите своей собачке отныне класть морду на колени Вадиму Сергеевичу или господину Фальку!

Виновница торжества, чувствуя к своей персоне повышенное внимание, немедленно застучала хвостом. В чьем-то стакане жалобно зазвенела ложечка.

По окончанию невыносимо долгого и тяжелого дня, после проведенного в молчании ужина, все, наконец, собрались на веранде. Невзирая на несчастный случай, произошедший утром на арене, уселись играть.

И правильно, радовалась Софья, не отменять же теперь запланированную забаву. Тем более, что, благодаря доктору Нестерову, Тимофей был жив и вполне себе здоров. Ну, или почти здоров. Подумаешь, оцарапал руку! С кем не бывает. Полежит в своей ветхой бане денек-другой, глядишь, и поправится.

Несмотря на вечернюю прохладу, княжна обрядилась в блузу и накинула на плечи легкий материн платок. Получилось то что нужно, красиво и строго. Держалась чинно, под стать новому образу. Это было не привычно, но ужасно волнительно. Любопытно, как Иван Карлович находит ее теперь?

Вчерашняя выходка со стрельбой по мишени была, конечно, непростительной. Дама обязана уметь за себя постоять, брак – есть союз равноправных. И додумалась же до такого. Бред! Следовало, во что бы то ни стало, рассеять оставленное о себе дурное впечатление. К черту экзальтированность! Тоже мне, пиковая дама.

Стремясь показаться умудренной годами и сдержанной на слова и жесты женщиной, Софья Афанасьевна без конца беспокоилась, всем ли подали чай, надменно вздергивала подбородок и величала мужчин по фамилии. Точь-в-точь, как некогда маман.

– Полно вам, господин Мостовой! Вы же видите, что понравились Занозочке, – попыталась пошутить молодая княжна. – Вот она и оказывает вам знаки своего собачьего внимания. Тут требуется деликатный подход. Все-таки перед вами дама.

Адьюнкт-профессор неуверенно хохотнул и даже погладил лохматую мадемуазель по голове, но общего настроения это не исправило. Сказывался утренний инцидент.

Софья Афанасьевна незаметно покосилась на петербуржца. Тот стоял чуть в стороне, опершись спиной о перила и скрестив руки на груди. На лице его застыла вежливая полуулыбка. Иван Карлович не оправдывался и не рвал на себе волос. Он сдержанно, с достоинством дал необходимые объяснения сначала доктору, которого сам же разыскал и пригласил оказать раненному помощь, а после остальным любопытствующим.

Вне всяких сомнений, случившееся – банальный несчастный случай. Заурядное происшествие в ремесле учителя фехтования. Господина Фалька никто не осуждал и не попрекал, однако разговоров было на целый день. Взволнованные обитатели усадьбы стали приходить в себя ближе к вечеру. Ивану Карловичу напомнили об обещанной игре.

Пока молодой петербуржец объяснял правила, Софья не спускала с него глаз. Неуместные девичьи мысли ужасно мешали сосредоточиться, потому княжна почти не уловила смысла, поняла только, что речь идет о передаче друг другу тайных записок, в которых можно и нужно было сообщить все что угодно. Разумеется, инкогнито. Иначе в действе не было бы никакого резона и остроты. По настоянию господина Фалька каждый из участников заблаговременно, в течение сегодняшнего дня, заготовил произвольное количество записок, предназначенных разным адресатам, для чего Танюшка ни свет, ни заря предоставила весь необходимый реквизит. Чернила, бумагу и перья.

– Господа, господа, – вопрошал Иван Карлович, озабоченно хмурясь, – все выполнили урок? Записки приготовлены?

– Точно так-с, милостивый государь, – доктор нацепил пенсне, – целый ворох! Вот-с, извольте убедиться…

– Вадим Сергеевич! Сверните вдвое каждый листок, я же просил. Никто не должен знать содержание записки!

– Пардону просим, батюшка вы мой! Я сей же час исполню вашу волю, притом самым прилежным образом. Сверну втрое, как говорится, что б ни одна живая душа. Хи-хи-с!

Холонев, с которым к нынешнему часу произошли не вполне понятные метаморфозы, у него явно улучшилось настроение, качнул черными кудрями.

– Воля ваша, господин Нестеров, да только я втрое не посоветую. Раскроете инкогнито!

– Владимир Матвеевич! – возмутился неряшливый профессор истории. – Вот просили вас встревать со своими увещеваниями! У меня, может, на то и был прицел. Я как услыхал, жутко обрадовался. Все, думаю, попалась пташка. Теперь Мостовой получит втрое свернутую эпистолу, без труда определит корреспондента и всю подноготную узнает.

Раздался натужный смех. Заноза, решив, что потешаются именно над ней, зашлась в обиженном лае.

– Ба! Да здесь весело! – на веранду молодецки вскочил пропадавший на службе Вебер.

– Осспади! – вздрогнула пани Листвицкая. – Почему так пугаете, Константин Вильгельмович? Признайтесь, нарочно ведь решили подкрасться под покровом сгущающейся темноты, дабы лишить даму чувств-с?

– Ручку, ручку, дорогая моя Хельга Каземировна! И в мыслях не было, клянусь вам. Добрый вечер, господа! Князь, княжна, ваши сиятельства!

– Не шумите вы, ради Бога, Вебер, – замахала на штабс-капитана руками Софья Афанасьевна. – Станете играть – милости просим, а нет – не мешайте процессу. Берите чай, баранки. Самовар только что поспел. Таня, организуй!

Пристав понимающе кивнул, приложил палец к губам и немедленно ретировался в указанный угол. Горничная протянула ему клубящийся паром стакан в серебряном подстаканнике. Стараясь более не перетягивать на себя внимания, Константин Вильгельмович что-то тихо спросил у девушки.

Наконец, Дмитрий Афанасьевич, облаченный в любимую брусничную венгерку, повелел подать какой-нибудь старый цилиндр. В него поместили все записки и вручили Ивану Карловичу или, выражаясь игровым термином, "назначили почтальоном".

Игра началась.

***

Кто бы мог подумать, каким незаурядным актерским дарованием обладал Иван Карлович! Он до того похоже изображал уездного почтальона и так потешно вышагивал вокруг стола, раздавая записки, что всякий невольно растягивал губы в улыбке. Софья была в восторге!

Бедную занозочку, правда, пришлось выставить за дверь, поскольку ее лай, сопровождаемый оглушительным стуком не унимающегося хвоста, напрочь перекрывал голоса играющих. И то сказать, не очень-то помогло. Приглушенное тявканье вездесущей собачки, раздававшееся в фойе, мешало сосредоточиться на игре.

Первой читать записки выпало Ольге Каземировне. Поначалу купеческая вдова продемонстрировала окружающим знаменитую шляхетскую сдержанность, но с каждым новым посланием становилась все веселей и, наконец, расцвела. Точно белая роза, которые в изобилии украшали близлежащие клумбы. Княжне стало любопытно, что же было написано в последней записке? Должно быть, комплимент? Наверно комплимент. Интересно от кого?

Реакция остальных была, в сущности, схожа. Сперва вежливое недоумение, под конец – улыбка и здоровый румянец на щеках. Наблюдая это, доктор дважды или трижды повторил, что непременно добьется разрешения устраивать в местной больнице подобные игры, дабы отвлечь пациентов от хворей и дурных мыслей. Хотя бы один раз в неделю, на худой конец, раз в месяц. Алексей Алексеевич, будучи, с одной стороны, известным острословом, а с другой, вечным оппонентом господина Нестерова, не преминул съязвить, мол, начинание во всех смыслах блестящее, и что самое главное, абсолютно не затратное. Ради этого, дескать, можно и захворать.

Словом, настроение у всех существенно выправилось. Неприятность с Тимофеем почти забылась. Да и что, если подумать, здесь переживать? Невелика птица, зарастет крылышко.

Впрочем, нельзя сказать, что каждый из присутствующих всецело согласился бы с этим мнением. Например, Татьяна, то и дело вздыхавшая подле маленького столика с яствами.

Она без конца шепталась о чем-то с полицейским, и, судя по выражению лица Константина Вильгельмовича, сообщенная информация произвела на него должное впечатление. Оно понятно, штабс-капитана не было в усадьбе целый день, потому новость про случайное ранение Ефимова (о чем еще может рассказывать влюбленная барышня?) не могла остаться без надлежащего внимания и оценки. Мужчины примитивны – их занимает все, что связано с оружием и кровью. Надо полагать, сие и есть пресловутый первобытный инстинкт.

Понятно-то, понятно, да ни капельки неприятно! Все эти шушуканья по углам изрядно портили Софье Афанасьевне удовольствие от забавы. Чего доброго, братец услышит. Ведь только-только успокоился. Благо, что никто из посторонних не видел, какая истерика на него нашла после заключения доктора о неспособности Ефимова удерживать шпагу. Как же, сломали любимую игрушку!

Вадим Сергеевич задумчиво отложил в общую кучку последнюю из адресованных ему записок. Нахмурился.

Пытаясь разобраться в причинах, Софья так и впилась в него глазами. Доктор ответил внимательным взглядом и едва заметно кивнул. Чего это он? Прочитал ее послание? Почему вдруг такая реакция? Не мог же он обидеться на шутку, притом вполне невинную!

Сегодня утром она долго расчёсывалась перед зеркалом, заворожено глядела, как в отражении переливаются потревоженные гребнем золотистые волны. Обыкновенно на это уходило меньше времени, однако на сей раз голова была занята раздумыванием над тем, что написать в записках, а приятная процедура самым благотворным образом способствовала бегу мыслей.

Софья Афанасьевна начала с того, что поочередно представила себе каждого из потенциальных игроков и скоро была составлена первая записка. По иронии адресована она была именно доктору и звучала так: "У вас ужасно таинственный вид, особенно в пенсне".

Готово! Просто, но изящно и с юмором.

Морщинка пролегла на лбу молодой барыни. А что если все прочие обращения к гостям сделать такими же? Вот будет потеха! Софья попробовала вообразить себе Холонева в пенсне и прыснула от смеха. Какая замечательная идея! Хотя нет. Лучше, если записки все же будут немного отличаться друг от друга. Скажем, одной маленькой деталью.

Белоснежное гусиное перо проворно зашелестело по бумаге. Виной ли тому вдохновение или массаж головы, но последующие эпистолы были начертаны менее чем за пять минут. Все они начинались с фразы: "У вас ужасно таинственный вид, особенно…". А завершались в соответствии с тем, кому были предназначены.

Например, Ольге Каземировне:

"У вас ужасно таинственный вид, особенно, когда вы думаете, что вас никто не видит".

Холоневу: "…особенно в те редкие минуты, когда вы начисто бриты".

Мостовому: "…когда вы дремлете после обеда в саду".

Во время игры Софья пристально наблюдала за каждым, кто вытягивал из цилиндра вдвое сложенные бумажки, силясь угадать, какая из них ее. Покончив с чтением, все улыбались и озирались по сторонам, но никто кроме Вадима Сергеевича на нее не глядел, тем более не кивал.

Если не считать "почтальона", который исполнял роль ведущего и сам записок не получал, хотя по правилам мог их писать, сыграть оставалось только двоим. Их сиятельствам Арсентьевым.

Князь небрежно пошевелил пальцами, давая понять, что уступает первенство сестре, а заодно являя обществу свое пренебрежение бескровным, а стало быть, с его точки зрения, бессмысленным развлечениям.

Смилуйся над грешным рабом твоим, Господи. Если еще не поздно.

Глава двадцатая

– А вам, барыня, письмецо-с! Вот-с, пожалуйте-с! – произнес Иван Карлович, талантливо изображая недалекого сельского служаку.

– Вы никогда не задумывались о карьере актера, Фальк? – улыбнулась княжна, на минуту позабыв о своем намерении придерживаться сегодня строгого образа. – Право, из вас мог бы получиться отменный лицедей!

– Тоже мне, мечта драматурга… – пробормотал управляющий Холонев так, чтобы никто не разобрал сказанного и отвернулся. Впрочем, в его сторону никто особенно и не смотрел.

Софья Афанасьевна протянула руку и вытянула первую попавшуюся записку. Наугад.

"Моя дорогая, Вам непременно следует однажды ко мне заглянуть. Скажем, после завтрака. Уверена, мы славно проведем время. Выпьем кофе с ликером, посплетничаем о мужчинах".

Девушка переглянулась с пани Листвицкой, и та немедленно закивала, мол, забегайте, забегайте, поговорим.

Водрузив головной убор, временно исполняющий роль почтовой сумки, перед мадемуазель Арсентьевой, петербуржец отошел к малому столу с закусками, намереваясь отсортировать оставшиеся записки от тех, что уже были прочитаны.

– Штаб-ротмистр, я слыхал, вы подрезали крылышко нашему Тимофею? В вашей практике уже бывали подобные случаи? – вполголоса поинтересовался Вебер, приблизившись к оставившему свой пост "почтальону".

– Ни единого разу, господин становой пристав, – вздохнул молодой человек. – Сам, признаться, весьма удивлен и даже в некотором роде фраппирован.

– А куда, позвольте спросить, пришелся удар? Отчего ж не плашмя? – не унимался любопытный полицейский.

Фальк отвечал ему вежливо, но твердо и, кажется, без особого трепета:

– Видите ли, сударь, я не планировал его наносить! Это вышло случайно. Мне нужно было продемонстрировать ученику коварство вертикального натиска. Однако вместо того, что бы защищаться Ефимов контратаковал. Я принужден был немедленно импровизировать. Каково? Ну, и рассек бедолаге руку.

– Понимаю-с.

Софи бросила на полицейского офицера недовольный взгляд. Устроил тут допрос. Неужели он сомневается в компетенции Ивана Карловича?

"Не щурьтесь, когда глядите на солнышко, мадемуазель. Не то у вас появятся изрядные мимические морщины!" – прочла она на следующей записке. Это, должно быть, от Мостового. Или от Нестерова.

Улыбнулась. Зашелестела новой бумажкой.

"Я рвал на части сердце!

Бумажными клочками

Швырял их прямо на пол.

Венозными толчками

Во мне бурлили рифмы,

Кипела страсть. С тобою

Я быть хотел, но тщетно!

Печали кисеёй…"

Дочитывать Софья не стала, и без того было понятно, что это от Холонева. Подумать только, всего пару месяцев назад она всерьез увлеклась, сначала полагала, что влюбилась, теперь же находила более правильным термин "увлеклась", этим господином. Он представлялся ей образцом мужественности и силы. Хватило всего нескольких недель, чтобы понять ошибку.

Как он, должно быть, радовался возможности обучить ее пальбе из пистолета! И как невыразимо огорчился после произошедшего меж ними серьезного разговора. Пришлось, конечно, сказать, что дело в матримониальных планах ее сурового братца. Мол, я предназначена другому, ах, сударь, не взыщите! Знаю, вы рыцарь и не станете более искать моего расположения. Молю вас, обещайте… Такова воля Рока!

Он, разумеется, дал слово.

Затем последовали многочисленные записки, буквально испещренные любовными виршами. Софья Афанасьевна, само собой, читала каждую из них, прежде чем выбросить. Порой принималась злиться (ведь клялся не донимать!), а порой страшилась, вдруг это послание последнее. Но на следующий день непременно отыскивалась новая бумага. За ней другая, потом еще и еще. Стихи, понятно, дрянь. Графоманские. Однако ж все одно было приятно. И весьма.

Вот и теперь сжимала она в тоненьких пальцах облаченное в рифмы признание, хотя проще уж было написать напрямую: "Я вас люблю!". Володя, кажется, так и не удосужился в том признаться. Во всяком случае, открыто, без экивоков.

Княжна вздохнула, так более не могло продолжаться. Подобная жизнь невыносима для него и оскорбительна для нее. Пора в этом деле поставить жирную точку!

Любопытно, что в новой записке?

"Софи, вспомни, в конце концов, о долге! Я не прошу, а требую! Мы завтра же отправимся в Курган, на пятничные блины к городничему. Настало время представить тебя месье Николаусу. Повторю еще раз, не прошу, а требую!"

Сердце девушки заколотилось с удвоенной силой, смятая бумажка полетела на пол. Рука машинально потянулась в цилиндр, за следующей.

"Софья Афанасьевна, вы настолько притягательны и настолько способны опьянить всякого из мужчин, что впору задуматься, а не обложить ли вас правительственным акцизом!"

От кого это? Вряд ли от Фалька, стало быть, снова на подозрении доктор или адъюнкт-профессор. Вероятно, это шутка, однако смеяться уже не хотелось. Спасибо любезному брату и его нравоучению за безнадежно испорченное настроение!

Ну что за вечер, хуже и быть не может!

Последующие события эту, не лишенную легкомысленности, мысль без труда опровергли.

– Послушайте, Фальк! – пророкотал знакомыми металлическими нотами князь. – Не найдется ли в вашем загашнике какой-нибудь иной забавы? Повеселей! Как еще тешит себя общество в этих ваших столицах?

«Когда не удается зарезать гладиатора?» – чуть не съехидничал Иван Карлович.

– Не хотелось бы показаться грубым, – продолжил Арсентьев, маскируя недовольство шутливым тоном, – но вы, господин фехтмейстер, теперь в некотором роде ответственны за борьбу со скукой в нашем тесном кругу.

– Ваше сиятельство, позвольте мне вступиться за почтеннейшего Ивана Карловича, – вмешался господин Нестеров с деланной улыбкой. – Боюсь, вы не вполне справедливы в суждении, будто наш уважаемый фехтмейстер по оплошности причинил Тимофею увечье-с. Видите ли, утром я осматривал рану, и это вызвало у меня недоумение…

– Черт бы вас побрал, доктор, с вашей витиеватостью! – проворчал Дмитрий Афанасьевич. – Извольте выражаться короче. Почему нанесенный удар заставил вас недоумевать?

Титулярный советник Нестеров пожал плечами.

– Удар здесь совершенно не причем. Как обошлось без смертоубийства? Вот в чем истинная загадка.

– Вот-вот, – кивнул становой пристав. – И мне непонятно.

– А мне всё понятно, – Софья обиженно надула губки. – Когда дерешься на настоящих острых саблях, всегда нужно опасаться травм и увечий. Форс-мажор, господа. Может, продолжим игру?

– Ну, нет, сестра. Я желаю разобраться в ситуации до конца. Получается, что это не просто случайная рана, а результат обороны. То есть у Ивана Карловича просто не было иного выхода?

Отставной штаб-ротмистр в общей беседе участия не принимал. Он с отсутствующим видом уселся на ступени крыльца, любуясь закатом. Совершенно сказочным в этих краях.

Полицейский и доктор ответили почти в голос:

– Никак нет!

– Ни малейшего-с!

Переглянувшись с Вадимом Сергеевичем, Константин Вильгельмович едва заметно кивнул, дескать, берите инициативу в свои руки.

– Я ответственно заявляю, что господин Фальк не имел иного способа себя уберечь. Более того, парировать затеянный вашим любезным гладиатором выпад, да еще и столь ловкий, при сложившихся обстоятельствах возможно только и исключительно посредством «фланконада». Позвольте сразу сделать необходимое отступление для присутствующих здесь дам, «фланконад» – это такое движенье, когда нет времени уклоняться от выпада. Вместо этого следует поймать сильной частью собственной шпаги, что ближе к рукояти, самый кончик шпаги супротивника и скользнуть острием прямо в его незащищенную подмышку-с. Вот-с!

– Какой ужас! – воскликнула Ольга Каземировна.

– Мерси за разъяснения, господин Нестеров, – в который раз вздохнула юная княжна, окончательно уверившись, что игра, кажется, пропала. На кой черт Вебер начал задавать Ивану Карловичу вопросы о случившемся? Знал ведь, что нельзя вести такие разговоры при брате.

Вадим Сергеевич снял пенсне и утомленно потер глаза. Затем сдул со стекол пылинки, нацепил их обратно на нос и, сказал:

– Резюмирую. Иван Карлович должен был либо погибнуть сам, приняв коварный удар в грудь, либо умертвить своего противника, защищаясь. Перенаправить клинок так, как сделал это наш уважаемый фехтмейстер, практически невозможно. Он, поистине, совершил подвиг и спас не только себя, но и Тимофея. Я не уверен, что знаю более проворного фехтовальщика. Какая скорость, какая удивительная реакция! Браво, друг мой!

Князь с сомнением покосился на Вебера. Поймав взгляд помещика, полицейский на мгновение прикрыл глаза, давая понять, что согласен с выводами доктора.

– Ну что же, Иван Карлович, – хозяин усадьбы ласково поглядел на петербуржца. – Арсентьев умеет признавать свои ошибки! Кажется, я вынужден перед вами извиниться и, более того, поблагодарить.

Молодой человек улыбнулся доктору, кивнул становому приставу и вновь обернулся к саду, ловя взглядом последние лучи солнца.

Дмитрий Афанасьевич, не привыкший к подобному поведению, сказал примирительным тоном:

– Полно вам сердиться! Ну, что мне сделать, Фальк, что бы вы на меня не обижались?

Тем временем Софья Афанасьевна, утратившая всякий интерес к дурацким разговорам про поединки, развернула последнюю записку и чуть не захлопала в ладоши. В ней было написано следующее:

"Дорогая, Софи! Простите, что обращаюсь к Вам со столь ужасающей фамильярностью, но бумаге, как известно, можно доверить все. Я почту за великую честь пригласить Вас завтра на прогулку верхом! Поедем к ротонде рано утром? До завтрака? Я буду ожидать с лошадьми за воротами усадьбы, у большака. Ровно в семь. Искренне Ваш, Иван Ф."

– Танюшка, – громко позвала Софья Афанасьевна, – подай на стол яблочного варенья, меду, сыра и бутылку шампанского. Нет, лучше две!

– Вот это другое дело! – оживился Нестеров, потирая руки.

Княжна бросила прочитанные записки обратно в цилиндр и обратилась к Ивану Карловичу:

– Если вас не затруднит, Фальк, зарядите-ка в ваш импровизированный почтовый ларь новую порцию корреспонденции. Настал черед играть брату.

– Увольте меня от ваших глупых забав, – набычился помещик, уязвленный непокладистостью молодого фехтмейстера.

– Но вы обещали, Дмитрий Афанасьевич!

Его сиятельство вяло махнул рукой и приподнялся со стула, намереваясь удалиться.

– Вы спрашиваете, что необходимо сделать, дабы я перестал на вас обижаться? – сказал Иван Карлович. – Удовлетворите просьбу Софьи Афанасьевны и можете считать, что дело в шляпе. В прямом и переносном смысле.

Глава двадцать первая

Татьяна торопилась вернуться из кухни обратно на веранду. Она толкала перед собой тяжелую каталку со снедью, мысленно попрекая хозяйку. И было за что!

Сперва Софья Афанасьевна строго-настрого велела сервировать стол одним только чаем с бубликами. Несколько раз повторила: "Все должно быть скромно и чинно". Не дозволила даже сахару подать, забранилась! А что потом? Варенья им неси, меду, сыра… И что хуже всего – две бутылки вина. Этого их шампанского. Да не просто так, а непременно в ведерке со льдом. Под силу ли бедной девушке сдвинуть этакий груз!

На обратном пути образовалось небольшое затруднение. Перед самым выходом из дома затаилась княжеская любимица по кличке Заноза. В первый раз глупую псину худо-бедно удалось отогнать и не выпустить из двери. Теперь, конечно, фокус не удался. Пока Татьяна пыталась протиснуть в проем свою громоздкую конструкцию, собачка с радостным повизгиванием вылетела наружу и тут же кого-то облаяла.

– Ну, слава Богу! – раздался откуда-то из-за самовара тоненький голосок господина Мостового. – Я, господа, не на шутку встревожился. Отчего, думаю, притихла у нас зверушка-то. Пойди от меня прочь, Цербер! Прочь, кому говорю!

В ноздри служанке ударил едкий запах дыма. Он распространялся по веранде полупрозрачной белесой дымкой, исходившей из пустого цветочного горшка. Точно волшебный джин, выпущенный из бутылки.

Это они свои бумажки жгут, догадалась Таня и едва заметно покачала головой. Господи, горшок-то, в чем провинился? Выставляя на столик лакомства, девушка украдкой наблюдала за князем. Тот безмолвно тянул из цилиндра записку за запиской. Разворачивал, читал и сразу же бросал прямо в трепещущие языки пламени. Бумага мгновенно сворачивалась под натиском температуры и разлеталась по ветру серым пеплом. Интересно, для чего все это? Должно быть, подобно большинству ритуалов тетушки-знахарки, барская игра окончилась изгнанием дурных помыслов и посрамлением всяческого зла. Оно и правильно! Забавы забавами, но не следует забывать про силу слов. Тем более написанных.

Горничная перевела взгляд на Ивана Карловича, которого про себя теперь называла просто Ваней. Ваня ответил озорным подмигиванием, стало быть, она хорошо исполнила свою роль. Все шло по его задумке.

Не далее сегодняшнего утра Татьяна размышляла о том, какая интересная штука жизнь. А к этой минуте оказалось, что бывает еще интересней! Господин Фальк ей это с легкостью доказал. Что за удивительный человек. Таня знала его все пару дней. За это время он успел ей сначала понравиться, потом решительно разонравиться, а затем снова понравиться!

Случилось это сегодня, ближе к обеду.

Когда доктор, наконец, закончил колдовать над раненым дролечкой и покинул старую баню, бормоча что-то про чудовищную усталость и потребность в стопке-другой коньяку, откуда ни возьмись, появился Фальк и сказал нечто такое, отчего голова пошла кругом.

В нескольких коротких, но чрезвычайно емких выражениях, он пояснил, что нарочно рассек Тимофею Никифоровичу какую-то важную мышцу. Дескать, сделал это по двум причинам. Первая, согласно достигнутому соглашению, останется между фехтовальщиками, вторая – намерение спасти им обоим жизнь.

Конечно, сперва Татьяна ему не поверила. Да и кто бы в такое поверил! Однако Иван Карлович, в тот момент еще не ставший для нее "Ваней", был крайне убедителен. По его словам выходило, что его сиятельство князь Дмитрий Афанасьевич Арсентьев, будучи душегубцем, прогнившим насквозь, замыслил умертвить Тимошеньку на арене «Колоссеи» прямо на глазах гостей и домочадцев. Причем самолично!

Чем больше девушка слушала взволнованные речи столичного офицера, тем отчетливей понимала, что все это очень похоже на правду. Страшную до мелкой дрожи в коленях. Вмиг вспомнились слухи о кровавых драках между крестьянами, затеваемых по воле барина, про все эти игры с заряженными пистолями и прочие зверства, чиня и наблюдая которые, по мнению Фалька, Дмитрий Афанасьевич вспоминал, что жизнь – величина конечная и оттого заслуживающая ежеминутного ею наслаждения.

Стойте! Да ведь злющий помещик сам давеча заливался об этом соловьем, когда беседовал с фехтмейстером наедине в своем кабинете. Ну, или почти наедине…

Тут-то и исчезли у нее последние сомнения! Дроля какое-то время еще упрямился, но больше для виду. Не в главном, а в мелочах. Спрашивал, например, откуда штаб-ротмистр взял, что барин желает непременно сам сразиться с ним на арене?

Оказалось, у Вани (да-да, теперь именно у "Вани") был ответ и на это. Мол, князь пал жертвой некого испорченного краснобая – преподавателя истории по фамилии Мостовой, который своими рассказами о гладиаторских сражениях в древнем Риме совершенно помутил рассудок его сиятельства. И без того не особенно крепкий. Противный толстяк поведал Арсентьеву об императоре Коммоде, который слыл известнейшим покровителем жестоких игрищ и даже сам принимал в них участие.

Если хорошенько задуматься и допустить, что все наветы дворни о помещике – правда, выходило, что Ваня прав. Что там болтали девки на реке во время стирки? Рассказывали, будто барин без причины швырнул поленом прямо в голову дворнику Фоме, а незадолго до того, на Успение, он сутки продержал молодого конюха в колодце из-за какой-то безделицы. Беднягу потом еле выходили.

– Я понимал, к чему приведут все эти занятия со шпагой. Но, признаться, полагал, что сражаться придется с вами, господин штаб-ротмистр, – вздохнул егерь.

– Нет, Ефимов. Боюсь, что нашему "Кесарю" давно уже грезился венок победителя в настоящем гладиаторском сражении. Зарезал бы он вас. Подучил немного, что бы действо смотрелось зрелищней, а победа не выглядела столь очевидной, и зарезал. Это наверно, что так. Теперь, конечно, Дмитрий Афанасьевич ничего подобного предпринимать не станет, поскольку клинка вам пока не удержать, а сие делает самою идею поединка не интересной и даже скучной. Разумеется, тиран отыщет способ отомстить и извести вас как-нибудь иначе. Притом не менее, а может, того более эффектно. И вряд ли ему понадобится на это особенно много времени. Полагаю, нет нужды объяснять, что и участь мадемуазель Татьяны не останется столь же завидной, как сейчас. Достаточно поразмыслить как поступают с приманкой, которая стала вдруг не нужна. Посему, милые мои, предлагаю вам вот что…

И Иван Карлович изложил план побега. Сухо. Деловито. С арифметической точностью.

Дроля слушал нахмурившись. На сей раз он не проронил ни единого слова, не задал ни одного уточняющего вопроса. А когда господин учитель фехтования закончил, наконец, говорить, пробормотал:

– Толково. Не знаю, правы ли вы, ваше благородие, насчет князя. Но побег… это да. Я и сам хотел.

– Эх, Ефимов-Ефимов, – грустно улыбнулся Фальк и покосился на забинтованную руку собеседника. – Коль хотели бежать, чего не бежали? Глядишь, мне не пришлось бы все это делать.

Молодой человек хлопнул в ладоши.

– Ладно, стало быть, действуем сообразно распределенным ролям. Давайте-ка повторим. Вы, Тимофей, собираете весь свой охотничий скарб и ждете нас здесь до наступления темноты. Проверьте свое ружье, оно может вам пригодиться. Убедитесь, что порох не отсырел. На Татьяну возлагается обязанность реквизировать с кухни необходимый запас провианта. Помните, только самое необходимое. Сухари, сало, сушеные яблоки. Не берите с собой ничего, что обременит вас в дороге. Не на пикник идете, в чащобы. Я обеспечу вам беспрепятственный выход из усадьбы, а после постараюсь не допустить погони. В крайнем случае, пущу ищеек по ложному следу.

– Благодарствуем, ваш бродь.

– Храни Вас Господь, барин. Как нам вас отблагодарить?

– Пустое, – Иван Карлович на минуту задумался. – Хотя, нет. Пожалуй, можете и отблагодарить. Таня, сегодня вечером все соберутся на веранде и будут играть в записки. Попробуйте подтолкнуть кого-нибудь из присутствующих завести разговор о нашем с Тимофеем Никифоровичем "нечаянном инциденте". Не знаю, как, но обязательно попытайтесь.

– Для чего это? – немедленно насупился Ефимов.

– К сожалению, я не смогу удовлетворить ваше любопытство. Однако поверьте, что все это имеет для меня огромное значение. Боюсь, что придется просить вас оказать мне эту услугу исключительно из чувства признательности. Без разъяснений.

– Хм…

– Сделаю, – Татьяна лукаво блеснула глазами. – Знаю верный способ.

Всего-то и нужно подойти к кому-нибудь из гостей, якобы поднести чай, и ненароком вздохнуть. А спросят, отчего печаль, ответить, мол, как же тут не печалиться, когда такое творится. Людей посреди бела дня режут почем зря. Главное – не переиграть. Иначе можно перетянуть на себя все внимание окружающих, а это уже через чур.

Когда на веранде появился грозный полицейский со смешными тараканьими усами, Таня сразу поняла – вот он! Тот самый человек. Лучшей кандидатуры было просто не найти. Во-первых, он представитель закона и должен по обязанности своей ведать про любые непотребства, а во-вторых, рассказ станет для него самой настоящей новостью, ведь он только-только приехал.

Задуманное получилось легко. Даже легче, чем представлялось поначалу. Начальник городской стражи подошел к ней сам, не пришлось изображать необоримое желание напоить его чаем. Да и вздыхать тоже. Довольно было придать лицу выражение грусти. Словом, повезло.

Нужный Ване разговор состоялся, игра продолжалась. Все шло хорошо.

Вдруг барин пришел в неистовство. Он резко поднялся со стула, отшвырнул его сапогом и упер в Ивана Карловича полный холодной ярости взгляд. Ворох непрочитанных записок разом полетел в огонь. Выпрямился и Фальк. В отличие от гневного помещика штаб-ротмистр выглядел совершенно безмятежным. Точно он камень, а не живой человек.

В воздухе повисла напряженная тишина, прерываемая только жужжанием мух, которым, оно понятно, не было до людских страстей никакого дела. Впрочем, безобразная сцена продолжалась не долго.

Дмитрий Афанасьевич сорвал на воротнике тугую пуговицу, дернул подбородком и порывисто удалился внутрь дома.

Сглазила, подумала Таня. Все, видите ли, хорошо. Ну, теперь жди беды.

Глава двадцать вторая

Жалко, не удалось попрощаться с Семёнычем. Он чуть не единственный из всей челяди относился к Татьяне с искренней симпатией. Даже ласково. Всегда привечал, угощал разными вкусностями. Бывало, забежишь к нему в кухню, спросишь, мол, чем это, дяденька Семёныч, так благостно пахнет? Вместо ответа сразу получишь то или иное лакомство. Другой раз и забегать не нужно было, старый повар нарочно что-нибудь оставлял, знал, чем порадовать любимицу-дочку.

Вот и сегодня Танюша птахой влетела во владения доброго кухаря, пощебетала немного, получила в дар все что хотела, а верней сказать, все, что велел Ваня, да и выпорхнула вон, легкомысленно чмокнув дяденьку в сморщенный лоб. Тот ни о чем, конечно, не догадался. Не ведал, что девушка прощалась с ним навсегда.

Нехорошо получилось, не красиво. Но непреклонный петербуржец строго-настрого запретил рассказывать о плане! Даже пальцем погрозил, для острастки. Гляди, дескать, не болтай.

Она и не болтала. Шла себе по каменистой тропинке через сад и тихонечко плакала. Плакать-то ей никто не запрещал. Про то уговора не было.

Стемнело сегодня очень быстро. Когда молодая женщина убирала оставшуюся на веранде посуду, мела сор и протирала до блеска круглобокий самовар, небо было еще темно-серым. Но стоило ей выйти из кухни, как все вокруг налилось царственной чернотой. Ночь обещала быть безлунной.

Это хорошо еще, что служанка наизусть помнила дорогу к старой бане, иначе в этакой темноте ей пришлось бы, мягко говоря, не сладко. Шутка ли, когда не видишь даже пальцев на собственной руке! Потому Татьяна не сразу заметила выросшую из кустов сирени мужскую фигуру. Девушка испуганно вздрогнула и уже собиралась закричать, но вовремя узнала тихий голос Ивана Карловича.

– Спокойно, мадемуазель! Это я, Фальк. Давайте сюда ваши кули, я понесу. Господи, что вы туда положили? Я же говорил, только самое необходимое!

Горничная сразу же перестала бояться и плакать. Мешок с провиантом и личными вещами немедленно перекочевал из рук в руки. Дальше дорога пошла веселей.

– Нешто не самое! А покушать? А платьице? А рукавички? Тулупчик зимний, чулочки, – принялась загибать пальцы Татьяна. – Уж необходимей не бывает! Вот в прошлом году, на Екатеринин день…

– Тихо!..

Иван Карлович зажал женщине рот ладонью. Заговорщики замерли, прижавшись к желтоватой листве садовых яблонь, и друг к другу. Мимо, в каких-то в трех-четырех шагах, прошествовал помещичий конюх. Он дважды чертыхнулся, обдал Фалька и Татьяну, укрывшихся в тени, сивушным перегаром, да был таков. Это и спасло положение. Трезвый обязательно бы их заметил, тем более услышал.

– Говорите тише, – проворчал отставной штаб-ротмистр. – В другой раз так не свезет!

Танюша послушно приглушила голос, сбавив его до свистящего шепота:

– Так вот, на Екатеринин день…

– Да черт бы его побрал!.. – не выдержав, гаркнул Иван Карлович, но тут же спохватился и тоже перешел на шепот. – Извините. Говорю, черт бы его побрал этот ваш Екатеринин день! Вы мне, сударыня, про важное лучше скажите, исполнили вы то, о чем просил? Сказали управляющему, что я спрашивал дорогу на ротонду?

– Сказала.

– И что он? Занервничал?

– Почем я знаю! Наверно, занервничал! Он вообще ужасно нервный…

С минуту Татьяна размышляла, следует ей обижаться на грубияна или нет. Для проформы, конечно, следовало. Но тогда ей пришлось бы надолго умолкнуть, а к молодому барину накопились вопросы. После недолгой борьбы любопытство все-таки взяло верх над гордостью. Решила не обижаться.

– Иван Карлович, для чего вам все это понадобилось?

– Что именно? Что бы вы передали Холоневу мои слова?

– И это тоже. А еще не понятно, зачем было подталкивать кого-то к разговору о ранении Тимоши? Почему вы вообще нам помогаете?

Фальк ответил не сразу.

– Таня, вы умеете хранить секреты?

– Конечно! – не задумываясь, отозвалась девушка. Пожалуй, слишком поспешно. Она сама это почувствовала и ужасно расстроилась, уверившись, что теперь Ваня точно ничего не расскажет.

– Не могу и не стану открывать вам всего. Скажу только, что в усадьбе находится человек, который подбирается к князю Арсентьеву. Я прислан, его остановить.

От изумления служанка даже забыла сделать следующий шаг.

– П-подбирается? К князю? А… кто? Это Холонев, да?

Фальк тихонько рассмеялся и тоже остановился. Куль с пожитками опустился на каменистую тропинку.

– В том-то вся и штуковина, мадемуазель. Если б я только знал! Может и, Холонев. Ведь именно он просил вас следить за мной, верно?

– Откуда вы про это взяли?!

– Не беспокойтесь, сударыня, вы ничем не выдали ни себя, ни "высокое начальство". Здесь нужно винить, скорее, общий уровень конспирации. Разумеется, нетрудно было разгадать и ваше намерение произвести в моей комнате обыск. Отдохнули? Вот и чудно! Пойдемте дальше, осталось совсем немного. Не дай Бог еще кто-нибудь припожалует. Садовник или наш с вами конюх решит проследовать в обратном направлении.

– Зачем?

– Ну, не знаю. По каким-нибудь своим делам. Мало ли дел у конюха?

Татьяна вопреки желанию растянула тонкие губы в улыбке, но, словно устыдившись собственного неуместного веселья, тут же насупилась.

– Я не об этом. Зачем кому-то понадобилось подбираться к барину? Его что хотят убить, да?

– Послушайте, я и без того сболтнул лишнего. Кстати, откровенность за откровенность, что вам велено было искать в моих, а верней сказать, в Холоневских "хоромах"? Пистолет?

– Плат.

– Простите? – Фальк решил, что ослышался.

– Ну, платок, смекаете? – девушка начертила в воздухе небольшой прямоугольник.

– Какой платок?

До чего же он все-таки непонятливый, подумала Таня, пожимая хрупкими плечиками, а вслух сказала:

– Обнакновенный! Барский. С буквицами. Он и впрямь лежал в шкатулочке с пистолей, но батюшку-бурмистра оружье не занимало. Правда-правда! Только платочек.

– Интерееесно! – протянул Иван Карлович и осыпал горничную целым градом вопросов, на которые та едва успевала отвечать. – Что за буквицы? Не знаете грамоты! Не беда. Как они выглядят, запомнили? Сможете повторить? Вот прутик, рисуйте на земле. Готово? А ну-ка, получается "С.А.". Хм… И где же теперь платок? Отдали вашему патрону? А что он? Повеселел? Ну-ну. Пожалуй, это все объясняет.

– Что объясняет? Он все-таки тот, кто вам нужен? А плат – это фетиш, правда?

– Владимир Матвеевич-то? Нет, не думаю. Как-как вы сказали: "фетиш"? Что за несносная фантазия! Как только подобная чепуха может вообще прийти в голову. Хотя… Может, вы и правы, сударыня. В некотором роде.

Мозг Ивана Карловича лихорадочно заработал:

– Я давно уже предполагаю, что все его интригующее поведение от чувств-с. Каждая деталь указывает на то, что господин управляющий влюблен в Софью Афанасьевну. Причем, по уши! Инициалы "С.А.", вне всяких сомнений, принадлежат ей. Платок, вероятно, дар, подобный тому, какие преподносили средневековые дамы своим благородным рыцарям. Холонев побоялся, что его драгоценная реликвия будет найдена и об этом каким-то образом проведает князь. Вот и затеял дурацкую игру в шпионов и воров.

– Батюшки, так, выходит, барыня его любит? Коль, подарила плат, стало быть, непременно любит.

– Это совершенно исключено, сударыня, – отмахнулся Фальк. – Если и было у нее к господину бывшему студенту какое-то чувство, то давно угасло.

Индюк, подумала Татьяна. Самодовольный, напыщенный индюк! Вскружил хозяйке голову и рад радешенек. Еще и бахвалится. Нет, он, конечно, человек хороший, но… Как любит повторять ее тетка: "Мужчины все одинаковы".

Неверно истолковав задумчивое выражение лица своей спутницы, Иван Карлович торопливо проговорил:

– Не убедил? Хотите доказательств? Извольте! Во-первых, бурмистр слышал, как Дмитрий Афанасьевич говорил сестре о Николаусе. Там, на веранде. Я был в эту минуту рядом и видел, как он поник, точно пшеничное поле после града. Во-вторых, он заметил, как отнеслась ко мне юная барыня и страшно взревновал. Отсюда резкая перемена отношения и последующая череда его нелепых действий. Думаю, все дело в страхе в одночасье лишиться возможности ежедневно лицезреть предмет своей страсти. Утратить надежду. Ведь безответная любовь – тоже любовь и вполне себе способна жить, даже в таком уродливом состоянии. Плюс, позабытый кожаный бювар со стихами. Он скрыл их под слоем чернил, но теперь я уверен, что это не шифры и не биржевые котировки. Наверняка, какая-нибудь чувствительная дрянь! Все эти его поползновения могут быть восприняты Дмитрием Афанасьевичем, да и не только им, как самая настоящая дискредитация высокой фамилии. Особенно накануне помолвки. Короче говоря, оскорбится князь – погонит управлявшего прочь, и тогда пропало его личное счастье. А так еще есть шанс, что Софья переболеет романтической хворью и проникнется, наконец, к истинному и единственному воздыхателю взаимным чувством. В любом случае для счастливого развития событий нужна малость – мое молчание.

Садовая тропинка закончилась. Дальше начиналась старинная вишневая рощица. Иван Карлович закряхтел, поднимая густые ломкие ветви и пропуская горничную вперед.

– Словом, вашего "Горынча" залихорадило. Сперва он предпринял довольно неуклюжую попытку замаскировать шкатулку, в которой, как оказалось, лежал злосчастный плат, затем завербовал вас, Таня, и приставил следить за мной. Что естественно, ведь ему необходимо было знать каждый мой шаг, каждое слово. Понимать, что мне известно и как я намерен сим знанием распорядиться.

– А если батюшка-бурмистр делали все это понарошку? Ну, дабы бы все-все и особенно вы поверили, что он влюблен и не подозревали в нем злыдня, который подбирается к барину?

Иван Карлович нахмурился.

– Вряд ли он до такой степени предусмотрителен, сударыня. Однако теоретически вы совершенно правы. Подобное предположение ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. Впрочем, если вы все исполнили в точности, как я просил, завтра утром все окончательно прояснится. Если господин Холонев тот, кем кажется, он непременно выкинет фортель.

– Какой фортель?

– Весьма гнусный. Такой, на который способен только по-настоящему влюбленный идиот.

За порослью стройных, но чрезвычайно разлапистых вишен проступил темный контур небольшого приземистого строения.

– А вот и ветхозаветная баня, скромное пристанище беглого солдата. Неужели мы, наконец, добрались.

Фехтмейстер воровато огляделся по сторонам и осторожно постучал в убогую покосившуюся дверь условленным образом. Два раза, потом три, потом еще один раз.

***

Внутри было светло и даже по-своему уютно. Толстая сальная свеча натужно шипела в простеньком, дешевом подсвечнике и коптила так, что под потолком накрепко угнездилось сероватое облачко, придававшее помещению ореол таинственности.

Интерьер Ефимовского жилища ограничивался двумя широкими лавками, хочешь – сиди, хочешь – лежи, неотесанным столом, бочкой для умывания, вбитыми в стену гвоздями, вместо вешалки, да старой печью. Маленькое оконце, криво вырубленное в бревенчатой стене, было наглухо заколочено.

– Черт, сапог каши просит! – прошипел Ефимов и со злостью швырнул злосчастный предмет обуви на пол. – Придется подвязать бечевкой. Эх, собирался кот в лес, да со страху на дерево взлез. Танюша, помоги… Рука…

Горничная с готовностью опустилась на колени и принялась споро заматывать носок сапога веревкой. Она взглянула на фехтмейстера так, как смотрит обыкновенно ребенок на ярмарочного фокусника. Точно он сейчас вынет из своего волшебного цилиндра новехонькие ботфорты.

– Для бывшего служащего Его Императорского Величества Егерского полка, действительно, как-то не солидно, – признал Иван Карлович и весело подмигнул служанке. – Ладно, не вешайте нос! Вот, держите. Купите себе в первом же городке приличную экипировку. Только Курган я вам для этих целей не посоветую. Слишком опасно. Всего разумнее, немедленно покинуть уезд. А еще лучше вовсе бежать из губернии.

Несколько смятых ассигнаций небрежно опустилось на стол. Причем изрядного достоинства.

– Правда, что ли, барин…

Отставной штаб-ротмистр досадливо отмахнулся.

– Оставьте благодарности. Пустое-с. Да и рано вам меня благодарить, сперва нужно отсюда выбраться. Тимофей, что ваше ружье? Произвели ревизию?

– Все в полном порядке, ваш бродь! – короткопалая ручища похлопала по видавшему виду прикладу. – Пули на месте, пыж исправен. Порох сухой и в достатке. Все, как говорится, в лучшем виде.

Татьяна с уважением покосилась на длинноствольное орудие. Пока рядом с ней сильный мужчина, а в руках у него этакая грозность, ни один враг им не страшен. Ни холопы помещика, ни управляющий, ни даже сам князь!

– Покажите! – недоверчиво потребовал петербуржец. Он повертел оружие в руках, осмотрел пороховую полку, проверил, легко ли нажимается спусковой крючок. Затем для чего-то примерился левой рукой к отполированному ладонями ложу и попытался удержать ружье на весу. Судя по выражению лица и поджатым губам, осмотром Ваня остался недоволен. Произнесенные вслед за этим слова немедленно подтвердили Танину догадку.

– В порядке-то оно, может, в порядке. Да только куда вам, Ефимов, с ним управиться одной-то рукой. Да еще левой. Нет, это никуда не годится. Признаться, я полагал, что вы располагаете чем-то… короче.

– Сие, господин фехтмейстер, не ваша забота. Ежели оно пристроить ружьишко на кочку, али какую веточку – будьте уверены, не сумлевайтесь – Ефимов не промахнется. Кроме того, имеем и другие возможности.

Щеря желтоватые зубы Тимофей Никифорович скользнул рукой за голенище подвязанного бечевкой сапога. Вытянул тусклую полоску стали – искривленный охотничий нож.

Фальк против воли восхищенно присвистнул:

– Знатная вещица! Молодцом, Ефимов, молодцом.

Танюша подавила зевок. Мальчишки обсуждают и показывают свои игрушки, скучно.

– Хорошо владеете? Или он вам так, колбасу нарезать?

– Надыть, могу и колбасу нарезать, – серьезно ответил Тимофей, – надыть, и… сами понимаете. Коль не верите, спросите у Холонева. Он видел, как управляются с ножом егеря. Я с энтим малюткой завсегда неразлучен, что хирург со скальпелем. Верите, нет?

– Верю-верю! – улыбнулся Фальк. – Откуда у вас этакая прелесть? Небось, трофейный?

Ефимов щелкнул ногтем по лезвию и по комнате пронесся раскатистый басовитый звон.

– Это работа местного кузнеца. О нем на всю округу идет людская молва. Поминают православные Еропку-мастера теплыми словами! Я как в местных краях осел, первым долгом решил справить себе добрый нож. Нельзя охотнику без ножа. Поспрошал мужиков по деревням. Присоветовали обратиться сюда, в усадьбу к князю. К Еропке. Занятное дело, шел к Арсентьеву за одним, нашел другое! Хотя и, признаться, баловства не чаял.

Татьяна притворилась, что сердится. Уперла кулачки в бока и сделалась в эту минуту похожа на большой фарфоровый чайник для заварки.

– Не чаял? Ах, так! А я для тебя, выходит, баловство?!

Иван Карлович громко фыркнул и обвел ладонью обиталище лесного бирюка.

– Получается, явился за делом, да обзавелся наделом?

– А что прикажете делать? – Тимофей недобро прищурился, уставившись в пространство перед собой невидящим взором. – Горыныч сказал, выбирай, мол, Ефимов, ты станешь для барина на арене биться али, может, Татьянка? Скумекал подлюка, про нашу любовь. Заманил в капкан.

Горничная вздрогнула. Так вот они оказывается, о чем тогда говорили. Там, у стен «Колоссеи». Ну, Холонев, ну, негодяй!

– Эх, зря вы меня, Иван Карлович, поранили. Если б я только мог предположить возможность встать лицом к лицу с самим сатрапом… Зарезал бы гадину. Умертвил, как бешеную собаку. Ей-богу, вам говорю! А после бы еще с Володей Холоневым поквитался. На закуску.

– Зарезал! Умертвил! – передразнил несостоявшегося гладиатора петербуржец. – Не будьте так наивны, друг мой. Во-первых, Дмитрий Афанасьевич, будучи потомственным дворянином, с пяти лет обучался фехтованию. Во-вторых, позвольте вам напомнить, что его сиятельство ветеран войны двенадцатого года. Участвуя в Бородинском сражении, он возглавлял двадцать восьмой эскадрон при рейде на итальянскую кавалерийскую бригаду генерала Орнано. Вероятно, вам, сударь мой, того неизвестно, но это была сущая мясорубка. Уж поверьте мне! И вряд ли будет преувеличением сказать, что Арсентьев единственный в усадьбе человек, которого я полагаю серьезным для себя противником. Так-то!

Ефимов недоверчиво пожал плечами и улегся на лавку, подложив здоровую руку под голову. Татьяна немедленно уселась рядом. Вздохнула.

А что если Ваня нарочно ранил Тимошеньку, подумала горничная. Он же сам сказал, что прислан сюда оберегать князя от душегуба. Приехал, догадался о страшных намерениях барина и на всякий случай обезвредил того, с кем ему предстояло сразиться. А теперь вовсе желает нас спровадить из поместья прочь, дабы не путались под ногами. Не мешали нести службу. А что? Очень даже запросто! Не понятно только, кто его сюда направил. Кому в столице пришла дурацкая мысль оберегать князя Арсентьева? И, самое главное, от кого? Почему вообще этот кто-то хочет барина убить? Может, потому, что он в прошлом был важный боевой енарал? Но разве за это убивают?!

Поерзав на жесткой скамеечке, Танюша тряхнула головой, словно отгоняя от себя наваждение, и твердо решила больше о таинственном не думать. Интересная, но короткая шпионская жизнь заканчивалась. Зато с этого часа начиналась другая. Длинная и счастливая. Не о том ли долгими ночами молила она Пресвятую Богородицу.

– Ладно, – сказал Фальк, – время прощаться. На тракт не суйтесь, уходите берегом реки. А того лучше, ступайте прямо по мелководью. Чтобы собаки не взяли ваш след. Впрочем, что я учу ученого. Вы, Ефимов, в своем деле профессионал. Кому лес, а кому дом родной, верно? Берегите Татьяну, она у вас – золото, притом самой высокой пробы.

Кто бы знал, как захотелось Танюше в эту минуту обнять Ивана Карловича. Поблагодарить его… за все! Так, должно быть, выглядит "посланец судьбы". В носу подозрительно защипало. Взгляд подернулся влажной пеленой, в который раз за последние несколько дней. Ей понадобилось немало усилий, дабы усидеть на месте. Девушка упрямо смахнула слезинку, чтоб не мешала в последний раз посмотреть на человека, который явился из ниоткуда. Играючи устроил ее жизнь, и теперь из нее исчезал. Навсегда.

– Засим позвольте откланяться, – словно подслушав мысли молодой служанки, промолвил отставной штаб-ротмистр и улыбнулся. – До свидания, сударыня. Честь имею, Тимофей Никифорович.

– Прощайте, барин! – ответил Ефимов.

Татьяна промолчала. Вот и все, мелькнула в голове неожиданная мысль. Вот и все.

Не успела девушка обмолвиться с дролечкой и словом, как неподалеку вновь послышались шаги. Не иначе, Ваня что-то забыл. Ох, уж эти мужчины! Вечно они все оставляют, а еще пеняют на женскую память.

Она порывисто вскочила со своего неудобного сиденья, потянулась к дверной ручке и вдруг застыла в тревожной неподвижности. В ноздри ударил тяжелый запах, от которого нестерпимо захотелось закашляться. Что это? Неужели, табак? Но ведь барин его совершенно не выносит, потому в усадьбе никто не курит. Кроме…

Батюшки свет!

На пороге бесшумно выросла долговязая фигура станового пристава. Он вынул изо рта клубящуюся голубоватым дымом трубку, пошевелил тараканьими усами и с обманчивым добродушием произнес:

– Ну, ничего без Вебера не могут! За всем нужен догляд-с. Так-так, что тут у нас? Мешки с пожитками, пачка банковских ассигнаций, вижу, даже ружьишко имеется. Одежку вздели, точно для похода. Куда вы, милые мои, собрались? Да еще на ночь глядя. Удовлетворите любопытство старого полицейского ищейки. Ежели оно вас, конечно, не затруднит-с.

От испуга Таня окончательно утратила дар речи и мелко ступая, попятилась назад. Уткнулась во что-то спиной и затравлено оглянулась. Оказалось, не во что-то, а в кого-то. Ефимов стоял посреди единственной в его импровизированном обиталище комнаты и имел настолько суровый вид, что бедная девушка на мгновение даже усомнилась, кого из двоих мужчин ей больше следует бояться.

Господи, что теперь будет!

Глава двадцать третья

В последнее время Софью Афанасьевну все чаще мучило подозрение, что она становится похожа на свою мать. Чего доброго, еще прослывет такой же чудачкой. Или дочерью чудачки. Пожалуй, это даже хуже, поскольку первое обусловлено собственными заслугами, пусть сомнительными, но зато своими, в то время как второе – в большей степени – результат родства.

Семейную преемственность легко можно было проследить, наблюдая за увлечениями княгини и княжны Арсентьевых. Мать, Мария Акимовна Арсентьева, в девичестве носившая фамилию Щербатова, по младости лет питала неподдельную страсть к лошадям. Говорят, она часами напролет пропадала в конюшне, любила продолжительные верховые прогулки и никогда не жаловалась на усталость. В обществе взахлеб обсуждалась пикантная особенность: барышня не использовала женское седло, отдавая предпочтение практичной мужской посадке. Какое-то время даже имел хождение анекдот, будто Маша Арсентьева небезуспешно осваивает джигитовку.

Теперь, спустя много лет, дочь имела все шансы перещеголять маменьку по части не приличествующих благородным девицам хобби. Софья очень любила это звучное английское слово. Девушку неодолимо влекло оружие. Вот уж ей-богу говорят, яблоко от яблоньки.

Впрочем, не смотря на специфический интерес, Софья Афанасьевна не унаследовала жестокости брата. Оружие не ассоциировалось у нее с убийствами и смертью, а воспринималось скорее, как спортивный инвентарь. Да и сам Митя, по ее глубокому убеждению, изначально не был порочным человеком. Таким его сделала война. Будь она трижды проклята! Трудно поверить, но в действительности нынешний глава рода Арсентьевых – бедный и глубоко несчастный мальчик с искалеченной душой. Достаточно взглянуть ему в глаза и морок тут же исчезнет. Даже странно, почему другие этого не понимают. Наверное, не хотят.

Однажды она попыталась заговорить об этом с Володей, но получила резкую отповедь и отступилась. Софья плохо помнила, что именно ответил ей усадебный приказчик. Что-то про злых от природы людей, поднимающих руку на беззащитных. Про то, что сие никогда не следует списывать на внешние обстоятельства, мол, человек не может стать плохим внезапно и исключительно под влиянием внешних факторов. Он много тогда сказал. Слишком много для того, чтобы простить.

Обо всем этом молодая барыня думала, сидя на скамеечке в ротонде и наблюдая за тем, как Иван Карлович споро разматывает шпаги. Она уговорила петербуржца взять их с собой. Бедняга даже вынужден был вернуться за клинками в свою комнату. Возражать ей он, разумеется, не посмел. Поупрямился немного для виду, а после махнул рукой и умчался исполнять просьбу, оставив ее дожидаться с лошадьми в поросшей ракитой балке. Ничего, пусть побегает, сам же давеча усомнился в ее способности удержать саблю или палаш. В женщинах легко пробудить дух состязательности. Ему следовало это предвидеть.

– Знаете, Фальк, – произнесла Софья Афанасьевна задумчивым тоном, – меня всегда притягивала эта красота.

Отставной штаб-ротмистр на миг оторвался от своего занятия и бросил короткий взгляд на реку. От воды поднимался розоватый утренний туман, создававший ощущение тепла и радости. Тихий плеск волн, монотонности которого позавидовал бы всякий маятник в часовом механизме, погружал разум в мягкую полудрему.

– Красота бывает обманчивой, сударыня. Вода теперь очень холодная, под стать погоде. Я бы не посоветовал вам здесь долго сидеть. Журчание изрядно убаюкивает, притупляет бдительность. Не успеете оглянуться, как простудитесь. Не дай Бог, конечно.

Девушка печально улыбнулась.

– Мерси за заботу, дорогой Иван Карлович. Однако я говорила вовсе не о пейзажах.

– Вот как? А о чем же тогда?

– Об оружии.

Молодому человеку, наконец, удалось справиться с завязками и освободить длинные лезвия от атласа. Те немедленно заискрились в молодых солнечных лучах.

– О шпагах?

– И о них тоже. Боже, как сияют клинки! Вы их чем-то полируете, сударь? – княжна коснулась пальцами прохладной стали. – Мы сразу начнем фехтовать или сперва дадите немного теории? Я знаю, перед практикой всегда следует теория.

– Осторожно, мадемуазель, – предупредил Фальк, – не пораньтесь. Ранение, нанесенное этими малютками, куда опасней, нежели может показаться. Сегодня не будет ни теории, ни, тем более, практики…

– Но вы обещали научить меня самой лучшей обороне!

– Я намерен сдержать свое слово!

Широко улыбаясь, штаб-ротмистр протягивал даме шпагу. Он держал ее рукоятью вперед, сжимая острие двумя пальцами, точно это была легкая вязальная спица, а вовсе не длинное и увесистое оружие.

– Мне снять перчатку, месье?

– Как вам будет угодно, сударыня. Берите, смелей. Нет, так не пойдет! Перехватите рукоять глубже, под самую гарду. Указательный пальчик поместите в кольцо, вот здесь.

– Так?

– Точно так, мадемуазель Софи. Это необходимо для повышения контроля. Ну, что бы верней направлять клинок, понимаете? Ради оптимального баланса. Позвольте, я придержу. Вот так.

Софья Афанасьевна с гимназической старательностью исполнила все, что велел ей фехтмейстер. В эту минуту она и впрямь походила на себя в ученический период. Выбившиеся из-под ажурной шляпки непослушные локоны, рыжие веснушки на загорелых щечках, чуть прикушенный язык – все напоминало в ней ребенка. Маленькую девочку, увлеченную новой игрушкой. С той лишь разницей, что в руках ее теперь была не кукла, а настоящая дуэльная шпага.

Фехтмейстер удовлетворенно отступил на шаг.

– Превосходно! Вы – вылитый Гринёв. Помните, у Пушкина? Готовы? Слушайте меня очень внимательно. Может статься, что прием, который я вам сейчас продемонстрирую, когда-нибудь спасет вам жизнь.

Княжна серьезно кивнула.

До чего же она хороша, подумал Фальк и приказал:

– А теперь рубите меня! Колите! Попытайтесь нанести мне хотя бы один удар.

– Простите?!

– Доверьтесь мне.

– Но… не могу же я…

– Бейте, говорю! Ну!

Девушка вздрогнула от резкого окрика и, зажмурившись, машинально махнула острием в сторону сумасшедшего петербуржца. Она приготовилась услышать хруст пораженного тела, крик боли. Даже успела ужаснуться собственного деяния и… чуть не упала. Лезвие со свистом рассекло воздух в том самом месте, где мгновение назад находился Фальк.

Софья открыла глаза и увидела Ивана Карловича удиравшим от нее во все лопатки по стилизованному английскому лугу. Полы его васильковой визитки потешно трепыхались на ветру, плечи смешно подергивались в такт движениям.

Она растеряно моргнула и неожиданно для себя расхохоталась, оглашая округу звонким жизнерадостным смехом. Высокий звук моментально распространился над водной гладью.

– Это и есть ваш прием? – крикнула она вслед учителю фехтования.

– Он самый! – донеслось в ответ.

Девушка еще раз прыснула и вдруг скисла.

Фальк вел себя безукоризненно, галантно. Настоящий джентльмен. Сокол, не то, что местные петухи, способные только кукарекать и распускать перья. Что ж, тем тяжелей будет распроститься с прожектами в отношении него. Не жалко, спросила она себя? Жалко и даже очень, но другого выбора нет!

Софья думала об этом всю ночь. Сон не шел. Она лежала на мягкой перине и наблюдала, как ветер колышет шелковую занавеску на приоткрытом окне, видела, как светлеет край неба, превращаясь из черного в серый. Лежала и думала о брате. Из головы не шло содержание записки, которую он адресовал ей накануне. Раскаленным железом врезались в ее память слова: "Не прошу, а требую". Первой реакцией, само собой, были нестерпимая обида и гнев, но сильные эмоции мало-помалу улеглись. На смену им пришла глубокая задумчивость. Раз за разом перед ней возникал один и тот же вопрос: "Что будет с Митенькой, если она позволит себе сбежать с Иваном Карловичем в Петербург?". Юная барыня рассуждала об этой возможности, как о почти свершившемся факте, ничуть не сомневаясь в успехе.

Ладно, об этом я подумаю завтра, решила девушка, ужаснулась наступившему утру и тут же провалилась в объятия Морфея. Выспаться, разумеется, не удалось.

Теперь, при свете дня, все представлялось очевидным. Фальк был ее капризом, надуманной влюбленностью. Игрушкой, которую необходимо оставить, дабы шагнуть, наконец, во взрослую жизнь. Выйти замуж за достойного и обеспеченного человека – купца первой гильдии Николая Спиридоновича Гнатьева. Николауса, как он сам себя называл на немецкий манер.

Но главное – брат без нее пропадет. Это наверно, что так. Эх, Митя, Митя, болезная душа! Нет, нельзя ей никуда от него уезжать. Никак нельзя. Пожалуй, лучше немедленно вернуться в усадьбу. Зря она согласилась на эту встречу. Страшно представить какой разразится скандал, если князь заметит ее отсутствие.

Барыня с сожалением поглядела на штаб-ротмистра. Постойте-ка, куда это он уставился? Да еще с таким странным, непривычно серьезным выражением. Только что балагурил и на тебе!

Что это за шум? Никак, кто-то скачет.

Софья Афанасьевна обернулась на звук и тотчас побледнела. На берег Тобола, безжалостно уничтожая копытами первоклассный цветник, выезжало трое всадников.

Все в дорожных плащах и, кажется, при оружии. Впереди, умело погоняя молодую каурую кобылу, скакал Егорка-конюх, двое остальных, чуть приотстав, следовали за ним. Это были те самые два человека, появление которых здесь и сейчас являлось, с точки зрения княжны, крайне нежелательным и даже опасным.

Холонев и он, Митя.

***

– Мерзавец! – издали закричал князь и раскраснелся так, что даже расстояние не могло этого скрыть. – Сгною, уничтожу!

Всадники стремительно приближались. Софья отвела взор от пышущего яростью брата и натолкнулась на кривую ухмылку, игравшую на заросшем густой щетиной лице Владимира Матвеевича.

Она в растерянности заметалась по лугу, так и не выпустив шпагу из руки. Фальк, напротив, оставался совершенно невозмутимым. Во всяком случае, внешне. Он экономным движением воткнул клинок в землю перед собой и чуть оперся на рукоять обеими руками, принимая непринужденную и как будто расслабленную позу.

Конюх первым соскочил с взмыленной лошади и поспешил принять поводья у Дмитрия Афанасьевича. Юная княжна против воли приметила, как изменился облик слуги. Держась в седле, он выглядел сущим франтом. Горделивая осанка, изящный наклон головы, до надменности уверенный взгляд – все выдавало в нем мастера своего дела. Но стоило Егорке спешиться, в глаза тут же бросался драный сюртук, засаленные штаны, небрежно заправленные в старые, сбитые сапоги, и вечно трясущиеся с похмелья руки.

Стараясь не встретиться глазами с Митей, Софья, точно ребенок, которого взрослые застигли врасплох за какой-нибудь шалостью, бессмысленно разглядывала окружавшие ее предметы. В основном, неодушевленные. Прибрежный камыш, белоснежные колонны беседки, седла на лошадях, притороченные к ним охотничьи ружья. Вдруг внимание ее привлекла красивая лакированная трость, возникшая в руках брата, словно по мановению волшебной палочки. Странно, обычно он ее не носил. Для чего она?

– Доброе утро, ваше сиятельство! – поприветствовал помещика Фальк.

– Здравия желаю, – огрызнулся Арсентьев и поинтересовался, сложив губы в подобие улыбки. – Прошу прощения, что отвлекаю вас от важных дел. Позволите, государь мой, отнять пять минут вашего драгоценного времени?

Холонев смачно сплюнул и обжег штаб-ротмистра нехорошим взглядом.

– Вы можете располагать всем моим временем, князь, – поклонился Иван Карлович, не удостоив приказчика и поворотом головы.

– Уверяю вас, мне будет вполне довольно пяти. Я желал бы обсудить с вами деликатный вопрос.

– В таком случае, надеюсь, что в процессе обсуждения вы прибегнете к более деликатным выражениям, нежели прозвучали из ваших уст минутой ранее? Для того, чтобы вызвать Фалька на дуэль, совсем не обязательно его оскорблять. И палку свою вы тоже можете спрятать, поверьте, я все равно не дам себя коснуться. И вообще, позвольте облегчить вам задачу, Дмитрий Афанасьевич. Считайте, что вызов принят. Как видите, даже в таких делах можно не уклоняться джентльменства.

– Да как ты смеешь, мальчишка, рассуждать о джентльменстве?! Ты, жалкий столичный ловелас, вскруживший голову бедной дурочке! Предавший мое доверие, поправший закон гостеприимства! Ведь ты прекрасно знал, что Софи обещана другому, но скомпрометировал ее. За это я намерен с тобой немедленно драться, и, даст Бог, извести. Кроме того, меня ужасно раздражает в тебе все: изысканные манеры, идиотская улыбка, твой проклятый перфекционизм. И что, позволь спросить, за нелепость говорить о себе в третьем лице? «Что бы вызывать Фалька на дуэль, не обязательно его оскорблять». Тьфу!

Петербуржец пожал плечами.

– Во-первых, извольте обращаться ко мне на "вы". Во-вторых, упоминая о себе в третьем лице, я остерегаюсь чрезмерно приблизиться к внутреннему "я", дабы не опалиться пламенем собственного гения! И, наконец, в-третьих, насколько я помню дуэльный артикль, право выбора оружия остается за вызванной стороной. Что же мне выбрать? Владимир Матвеевич, помогите советом. Может, пистолеты?

Услыхав про пистолеты, управляющий затараторил, стараясь не глядеть на застывшую с несчастным видом Софью Афанасьевну:

– Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! Что я вам говорил? Никакого почтения ни к титулу, ни к чину, ни к возрасту! Слыхали, как он назвал себя гением? Ну, чисто нарцисс! Наглец, каких поискать. Зачем вы с ним церемонитесь? Право, он не достоин честного поединка! Дозвольте, Дмитрий Афанасьевич, я с ним по-своему разберусь. Егорка, чего рот раззявил, подай мне штуцер.

Князь остановил разошедшихся слуг неторопливым движением руки. Он скинул с себя широкий плащ, под ним оказалась неизменная брусничная курточка-венгерка, и надменно произнес:

– Ты прав, Володя. Наш Ванька-Каин в самом деле изрядный прохвост. Теперь я вижу это и сам. Однако я, в отличие от тебя, человек чести и не намерен стрелять в обидчика из ружья, словно он собака, а не человек. Слышите, Фальк? Я теперь же требую от вас сатисфакции.

Иван Карлович отвесил сухой поклон, но промолчал. По всему было видно, что помещик не завершил свою мысль. И действительно, помедлив мгновение, Дмитрий Афанасьевич заговорил вновь, все также веско, аристократически, роняя слова:

– Умоляю, не станем мешкать! Теперь же назначим себе секундантов и приступим. Моим, если вы не возражаете, будет верный Холонев, вашим – Егор.

Фальк испытал некое давно забытое чувство, которое французы называют "дежавю". Подобное с ним когда-то уже происходило. Он вспомнил тесный дворик за трактиром, гусарского подпоручика и клубы порохового дыма, выползающего из дула пистолета злыми, ядовитыми языками.

– А я все гадал, для чего вы притащили с собой третьего? – невесело рассмеялся молодой человек. – Он будет моим секундантом. Весьма польщен. Благодарю за заботу, ваше сиятельство. Владимир Матвеевич, надо полагать, кандидатуру подбирали именно вы?

Приказчик немедленно набычился.

– Что ж, юноша, встаньте за моей спиной. Не стойте вы как истукан, марш-марш! Вот так, молодцом, – принялся распоряжаться фехтмейстер таким тоном, будто он вел обыкновенный урок, не грозящий закончиться для его участников увечьем или смертью. – Дмитрий Афанасьевич, если вы не раздумали меня умертвить, предлагаю вам воспользоваться для этой цели шпагами. Холонев вряд ли догадался прихватить с собой шкатулку с пистолетами. Пардон, с пистолетом.

Помещик нервно кивнул. Не смотря на прохладу раннего утра и сырость, исходившую от реки, лоб его покрывала испарина. Он находился сейчас в столь возбужденном состоянии, что Софья всерьез обеспокоилась, не случится ли с братом удар.

Все это время девушка оставалась безучастной к происходящим событиям. Не из равнодушия и, тем более, не из порочного любопытства, а совсем по другой причине. Она осознавала каждое произнесенное слово, внимательно следила за каждым жестом, но совсем не могла пошевелиться. Краткая двигательная активность, случившаяся с ней при первом появлении всадников, сменилась крайней степенью беспомощности. На медицинском языке сие явление именовалось красивым словом "ступор".

Молодая княжна очнулась, только когда Иван Карлович осторожно вызволил шпагу из ее одеревеневших пальцев и негромко произнес в самое ухо:

– Не тревожьтесь, мадемуазель! Я не причиню вашему брату серьезного вреда. Обещаю.

Она ощутимо вздрогнула, точно от оглушительной пощечины и, наконец, заговорила. Слова полились из нее, подобно воде, резво бегущей из траченной плотины:

– Стойте! Перестаньте, валять дурака! Митя, это не то, что ты подумал! Иван Карлович, он вас провоцирует! Вы ведете себя, словно дети. Заклинаю, остановитесь! Володя, прекрати это безумие. Скажи им, что же ты стоишь. Егор…

Но ее не слышали, и, кажется, вовсе не намерены были замечать. Когда дело касается чести, мужчины становятся похожими на зверей, потому поступки, вершимые в эту минуту во имя нее, обыкновенно чудовищны и омерзительны.

Фальк бросил модную визитку своему новоиспеченному секунданту, тот едва успел ее подхватить, и протянул один из клинков Дмитрию Афанасьевичу.

Холонев стянул, ставшую бесформенной от пота фуражку, и деловито откашлялся, не без удовольствия принимая на себя роль главного распорядителя дуэлью.

– Я, господа, коротко! Потому понимаю, что сие пустая формальность, однако в соответствии с дуэльным артиклем принужден перед началом поединка осведомиться у противоборствующих сторон на предмет возможности примирения.

Князь упрямо мотнул головой, не мешай, мол. Глаза его блестели извращенным сладострастием, уголок губ бесконтрольно подергивался. Фальк равнодушно пожал плечами.

– Стало быть, миром не сладите? – удовлетворенно кивнул Владимир Матвеевич. Он хотел было обсудить условия боя, но разгоряченный помещик, как видно, устал ждать, и с лихим кряканьем ринулся в атаку.

Приказчик едва успел отскочить на безопасное расстояние. Тихонько выматерился.

Барышня охнув забегала вокруг фехтовальщиков, не оставляя тщетных попыток достучаться до их разума. Более всего она напоминала сейчас беззвучно открывавшую рот рыбу, которую вынесло на берег разбушевавшейся волной. Подобно ей, девушка была не в состоянии противостоять стихии. Софья в отчаянье опустилась на колени, не замечая, что наряд ее моментально окрасился соком не по-осеннему зеленой травы, и вдруг обнаружила, что над берегом воцарилась странная тишина.

Она с замиранием сердца подняла глаза, поглядеть, не случилось ли страшного, и тотчас облегченно вздохнула. Оба фехтовальщика стояли, опустив шпаги, и с любопытством взирали в сторону леса. Оттуда, продираясь сквозь густые заросли дикой малины, к ним приближался еще один всадник.

Юная дама поднесла ладонь ко лбу, прикрываясь от солнца. Она не поднималась с колен, боялась, что ноги откажутся ей повиноваться.

Кто это еще пожаловал? Никак, Семёныч? И впрямь он, повар! Зачем ему понадобилось сюда приезжать? И что он там кричит?

Софья Афанасьевна напряженно прислушалась.

– Господа! Господа! Слава Богу, что я вас нашел! Едемте скорей обратно в усадьбу! Беда, господа!.. Там Вебер! Его убили…

Лучше бы не прислушивалась, отстранено подумала девушка, прежде чем лишиться чувств. Пышная прическа смягчила удар о землю.

Глава двадцать четвертая

В небольшой комнатушке, некогда служившей парилкой, столпилось необычайное количество народу. Столько посетителей захудалая банька не знала даже в прежние, лучшие времена.

Тело Константина Вильгельмовича лежало на полу в странной позе. Голова неестественно запрокинута назад, колени подогнуты. Безжизненный взгляд был устремлен в закопчённый потолок старой бани, рот слегка приоткрыт. Это придавало бледному лицу смешанное выражение удивления и досады.

Помимо несостоявшихся дуэлянтов и их секундантов, в помещении находились позеленевший от увиденной картины адъюнкт-профессор Мостовой, невозмутимая пани Листвицкая и то и дело всхлипывающий повар Семёныч. Софью Афанасьевну, которую с трудом удалось привести в чувство, предусмотрительно отправили к себе. Заперли в спальне под присмотром служанки. Но не полюбившейся ей Татьяны, а другой девушки – Дуняши. Татьяна и Тимофей бесследно исчезли.

– Кто обнаружил труп? – сдвинув черные брови, спросил Владимир Матвеевич.

Дядька Семёныч всхлипнул громче обычного, но ответил твердо и вполне разборчиво:

– Так я и нашел, ваш скородь. Поутру, часу в седьмом, Танька обычно приходит ко мне на кухню, брать для Ефимова снедь. А сегодня вдруг ни слуху, ни духу. Я, понятно, забеспокоился, мне тесто ставить, творог варить, а тут такое безобразие. Ну, думаю…

– Болтаешь, ты дело сказывай, – рявкнул приказчик.

Семёныч втянул голову в плечи и выпалил единым духом:

– Делать нечего-с, понес Тимошке сам. Сюда вхожу и… Так они и лежали-с. На спине, эдак скрючемшись…

Кухонный мужик поискал глазами образок, быстро-быстро перекрестился и умолк, не зная, нужно ли говорить о чем-то еще. Рассказ о событиях сегодняшнего утра за него продолжила Ольга Каземировна:

– Доктор считает, что господину Веберу уязвили печенку. Он сказал, что это Ефимов. Дескать, они с приставом подрались, и один ударил другого.

– Это доктор так сказал? – спросил Фальк, хранивший задумчивое молчание.

– А кто ж еще, – поморщилась купеческая вдова на глупый вопрос.

Ей показалось, что глаза фехтмейстера на мгновение полыхнули странным зеленым пламенем. Он чуть вытянул шею, точно пытался лучше рассмотреть свою собеседницу и коротко поинтересовался:

– А где он сам, кстати?

Листвицкая пожала укутанными в пуховый платок плечами.

– Известно где, укатил в город за полицией. Не кого-нибудь, станового пристава порезали.

– Чем порезали? Ножом? – хриплым от возбуждения голосом поинтересовался князь.

– Ножом, – с уверенностью кивнул Холонев. – Я не раз видел, как Ефимов разделывает им туши и дичь. Между прочим, у него это отменно получается. Опять же, понимает устройство внутренних органов, знает, куда нужно бить. Вон как ловко Вильгельмовичу в печень засадил.

– Откуда такая уверенность? Про нож? Он охотник. Наверняка имелось ружьишко. Какое-никакое. Мог и шмальнуть, – едва слышно промямлил Алексей Алексеевич. Его мутило, оттого фразы выходили короткими, а голос слабым.

Управляющий посмотрел на бывшего историка с сочувствием.

– Во-первых, произведенный посреди ночи выстрел переполошил бы всю округу. Во-вторых, в таком замкнутом пространстве крайне сложно, как вы выразились, "шмальнуть" из длинноствольного оружья, да еще во время драки. И, наконец, в-третьих, огнестрельному ранению характерен сильнейший ушиб нутра при почти полном закупоривании входного отверстия. А здесь, поглядите, сколько крови. Хватит на целый пруд!

Мостовой послушно скосил глаза на покрытый бурыми пятнами пол и позеленел еще больше. Он зажал рот пухлой ладонью и выбежал прочь, издавая недвусмысленные бульканья и прочие тошнотворные звуки.

В противоположность не в меру чувствительному профессору, Арсентьев выглядел, словно кот, которому радушная хозяйка вдруг поднесла сметану. Он явно ощущал себя, что называется, в своей тарелке. Прислушиваясь к происходящему за дверью, князь весело хмыкнул и вновь обратился к приказчику, которого, в сложившихся обстоятельствах он принимал его за крупного авторитета:

– Допустим, Володя, ты убедил меня насчет ножа и прочего. Тем паче, что господин Нестеров, по словам Ольги Каземировны, считает точно также. Но откуда ты взял про драку? Может, Тимофей просто взял и зарезал нам станового пристава?

– Ну как же, ваше сиятельство, – подобрался Холонев, польщенный благосклонным вниманием князя, – ведь какой погром! Вон и стол, и лавки посшибали. Вы, видно, в кабаках не бывали, Дмитрий Афанасьевич. Как напьются православные, так обязательно пойдет у них потеха. После мебелей не соберешь. Кулакам веселье, хозяину – разоренье!

– Мальчишки, всегда остаются мальчишками! – развела руками купеческая вдова. – Ну, разве имеет большое значение "как" убили бедного Константина Вильгельмовича?! Куда важнее найти ответ на вопрос: "почему"!

– В самом деле, – Холонев задумчиво поскреб ногтями бороду. – Зачем Ефимову понадобилось убивать господина полицейского пристава? Он что, с ума, что ли, сошел?

– Да что тут непонятного! Убёг он, как только слобастил, что я собираюсь с ним на арене биться. Так сказать, трезво оценил перспективы-с! Эх, думал, сойдемся с ним в «Колоссее», точно древние… эти… как их…

– Гладиаторы, – подсказал Мостовой.

Все обернулись на вошедшего. Толстяк, походивший в эту минуту на бестелесного призрака, кисло улыбнулся и едва заметно кивнул. Кажется, он уже успел пожалеть, что вернулся обратно.

– Вот-вот! – подхватил князь. – Они самые. Словом, чертов лесник решил не испытывать фортуну на прочность, прихватил зазнобу и бежал куда глаза глядят. А по пути прихлопнул штабс-капитана, вся вина которого состояла только и исключительно в любви к курению. Должно быть, он что-то услышал, когда смолил неподалеку свою проклятую трубку, ну и решил удовлетворить профессиональное любопытство. Себе на погибель.

Ольга Каземировна в сомнении покачала головой.

– Воля ваша, князь, да только что-то здесь не сходится. Коль Тимофей хотел бежать, почему не сделал этого раньше, пока не был ранен?

– Почем мне знать! – ответил помещик. – Может, только теперь догадался о моих намерениях. А всего скорей, понял, что с левой рукой ему долго не выстоять. Знал ведь, что я все одно от своей затеи не отступлюсь!

В нехорошем помещении повисла, в прямом смысле этого слова, гробовая тишина.

– Пойдемте, господа, – промолвил Фальк, беря пани Листвицкую под локоток. – Оставим это место полиции. Не следует затаптывать следы. Итак, уже кто-то прошелся прямо по крови!

Каждый из присутствующих безотчетно покосился на свою обувь. Алексей Алексеевич жалобно ойкнул и вновь кинулся наутек, изо всех сил сдерживая очередной рвотный позыв.

– А куда это вы собрались, милостивый государь? – с деланным удивлением проворковал Дмитрий Афанасьевич, обращаясь к штаб-ротмистру. – Если мне не изменяет память, у нас с вами осталось незаконченное дельце, не так ли?

Иван Карлович застыл на пороге. Он медленно обернулся, по-прежнему не выпуская руки купеческой вдовы, и ответил, постаравшись как можно точнее скопировать интонацию Арсентьева:

– Я, кажется, никуда не убегаю, князь, и готов соответствовать. Только провожу даму.

***

Князь потребовал дать ему сатисфакцию в «Колоссее» ровно через час, предоставив Ивану Карловичу время, как он выразился, должным образом собраться и оформить духовную. Обещал прислать секунданта, когда все будет готово.

Что именно должно быть готово Фальк не спрашивал, и без того было ясно, старый самодур желает не только поквитаться за честь сестры, на которую, собственно, никто и не посягал, но и компенсировать себе исчезновение Тимофея, устроив безобразное подобие гладиаторских игр. Как говорится, все это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Распрощавшись с пани Листвицкой, штаб-ротмистр накрепко затворился в своей комнате, плотно задернул шторы и устало повалился на софу. Он пролежал так, должно быть, с четверть часа, затем неохотно поднялся и снулой походкой побрел к гардеробу. Перед серьезным делом, его часто одолевала необъяснимая апатия. Впрочем, длилось это всегда недолго и на результат предстоящего мероприятия никак не влияло.

Фальк неторопливо облачился в узкие полосатые брюки и свободную белую сорочку с тесемками на груди. Со стороны такой наряд выглядел весьма эффектно и, что самое главное, не сковывал движений, а стало быть, как нельзя лучше подходил для поединка.

Покончив с переодеванием, фехтмейстер снова повалился на скрипучую перину. Все равно занять себя было нечем. Следовало бы повозиться со шпагами, оружие всегда требует ухода, особенно перед боем, но те остались у Холонева. Согласно дуэльным правилам, оппонентам не дозволяется прикасаться к оружию до срока, чтобы никто не мог заподозрить их в нечестной игре.

Штаб-ротмистр блаженно потянулся и подавил зевок. Нестерпимо клонило в сон, но спать было нельзя. Отведенный на приготовления час подходил к концу. В дверь вот-вот постучат. Однако стук не раздался ни через час, ни через два, ни даже через три. Иван Карлович отчаянно боролся с сонливостью и, конечно, задремал. Проклятые веки были точно сделаны из свинца. Мысли, поначалу отчетливые и стройные, вдруг запрыгали, запутались и, наконец, закружились водоворотом сумбурных образов, сменявших друг друга, словно страницы в невнятном романе.

Дверь тихонько скрипнула, когда за окном уже сгустились сумерки и по саду поползли длинные тени. В проеме возникло испуганное лицо Семёныча. Молодой человек удивленно заморгал, он ожидал увидеть Егора.

Неужели проспал, успел ужаснуться Фальк, но тут же был успокоен сбивчивыми объяснениями повара, который поминутно кланяясь и извиняясь, сообщил, что прислан к его благородию в качестве секунданта и, если понадобится, душеприказчика. Петербуржец одарил гостя добродушной улыбкой, поблагодарил за оказанную честь, но от услуг душеприказчика наотрез отказался.

Пока шли к «Колоссее», петляя впотьмах знакомыми каменистыми тропками, Иван Карлович все глядел на своего робкого спутника, кутающегося в засаленный армяк, и думал, что такой секундант его и впрямь устраивает намного больше, нежели полупьяный конюх. Хороший мужик этот Семёныч.

Еще учитель фехтования размышлял о новопреставленном господине Вебере. Как смешно он шевелил своими рыжими усами и всюду таскался с вечно потушенной трубкой. Прямолинейный и бесхитростный служака. Фальку всегда нравились люди подобного сорта. Достойный человек. И ушел достойно. Только вот князь ошибается, утверждая, что Константин Вильгельмович погиб из-за любви к курению и не в меру разыгравшегося любопытства. Он принял смерть потому, что был полицейским.

В воздухе, разлетаясь тысячами мелких капель, клубилась влажная взвесь. Вечерняя прохлада грозила обернуться нешуточным ночным холодом. Штаб-ротмистр поежился. Оставалось надеяться, что внутри этого жуткого амфитеатра хоть немного теплей.

Желания сбываются, мрачно подумал Иван Карлович, когда в лицо его ударил жар десятка факелов, установленных по периметру арены. Он коротко огляделся. Входная арка и стены были увешаны бумажными гирляндами. Кое-где виднелись огромные банты, свитые из широких атласных лент. На трибунах застыли немногочисленные зрители: Софья Афанасьевна с красными от слез глазами, польская купчиха, бросающая осуждающие взгляды на проявления славянской несдержанности, и тучный лысоватый профессор. Доктор по-прежнему отсутствовал.

Посреди овальной арены, засыпанной свежим речным песком, горделиво прохаживался князь. Расстегнутая венгерка от мощного ветра вздымалась на спине кроваво-красным пузырем, хлопала плотной тканью в такт резким порывам. Чуть в стороне торчал Холонев. Закинув шпаги на плечо, он злорадно улыбался, будто знал нечто такое, что уже предрешило исход поединка. Причем, не в пользу Ивана Карловича.

Завидев фехтмейстера, Арсентьев перестал мерить шагами песок и, воздев указательный палец высоко над головой, обратился к собравшимся с короткой речью. Голос его, поначалу тихий и хриплый, звучал все громче и уверенней, а вскоре зазвенел так, что его не в силах был заглушить даже разбуянившийся ветер.

Дмитрий Афанасьевич начал с того, что поведал присутствующим о коварном вероломстве молодого столичного гостя, который посмел скомпрометировать достопочтенное семейство Арсентьевых, вскружив голову Софье Афанасьевне накануне ее помолвки. Затем, что вполне естественно, перешел к рассказу о предстоящем объединении двух прославленных на всю губернию фамилий, разумеется, имея в виду Софью и блистательного курганского коммерсанта Николауса. Фальк попутно отметил про себя, что, судя по реакции слушателей, сие ни для кого давно не новость. Однако следующие слова помещика заставили всех измениться в лице. Всех, кроме Листвицкой. Князь Арсентьев признался, что сегодня вечером сделал Ольге Каземировне предложение, и она его с удовольствием приняла!

Еще вчера, услышав такое, молодой человек обязательно бы насторожился. Задумался, а не происки ли это тайного подсыла. Не кроется ли в том какой-нибудь хитроумный план? Теперь картина представала перед ним в почти сверхъестественной ясности.

Агент здесь был совершенно не причем.

Во-первых, разгадать подоплеку внезапной страсти не составляло большого труда. Кичливый барин не особенно скрывал свои истинные намерения. Понятно, что к любви наметившийся брак не имеет ни малейшего отношения. За версту видно, это не союз двух трепещущих сердец, а скорей деловой тандем. Или, как говорят англичане, бизнес-партнерство. Надо признать, что затея может оказаться весьма и весьма удачной. Вступив в законный брак, оба получают немалую коммерческую выгоду. Князь становится если не полным хозяином саратовской мебельной мануфактуры, то, по меньшей мере, ее совладельцем. И, конечно, сможет рассчитывать на существенный дивиденд. Купчиха же получает почти неисчерпаемый источник бесплатного древесного сырья. Им даже необязательно вместе жить, главное – приобрести соответствующий правовой статус. Словом, все это позволит каждому из будущих супругов, наконец, преодолеть собственное финансовое неустройство. Конечно, когда-нибудь и в нашей стране станет возможным вести коммерческую деятельность на равных, невзирая на пол, как, например, в той же Британии, но пока фиктивный брак и впрямь представляется наилучшим выходом из сложившейся ситуации. Придумано довольно ловко и даже с некоторой долей изящества. Это, наверняка, идея Ольги Каземировны.

Во-вторых, к этому моменту Фальк уже знал, под какой маской скрывается вездесущий правительственный агент.

Софья Афанасьевна негромко произнесла что-то по-французски. Иван Карлович прислушался, кажется, это были слова-поздравления. Он встретился с девушкой взглядом и едва заметно кивнул, дескать, не тревожьтесь, сударыня, я помню об обещании не причинять вашему брату большого вреда.

К даме с неожиданным косноязычием присоединился адъюнкт-профессор, имевший в эту минуту такой пришибленный вид, будто его ударили по голове пыльным мешком. Бедняга, должно быть, утратил свое знаменитое красноречие после событий сегодняшнего утра. Вся эта история с трупом и лужами крови на дощатом полу у кого угодно могла отбить желание говорить складно и даже вовсе лишить дара речи.

Зато бирюка Холонева было не узнать. Он сахарно улыбнулся и обронил, что-то про "совет да любовь", причем тоже на французском, продемонстрировав весьма недурной марсельский выговор, затем с поклоном подал Дмитрию Афанасьевичу шпагу.

Князь с преувеличенной галантностью отсалютовал клинком и сказал, обращаясь преимущественно к гостям:

– Друзья, по случаю объявленной помолвки сердечно приглашаю каждого из вас на торжественный ужин! После сыграем в штос или преферанс. Вот игры, так игры! Не чета столичному барахлу, вроде записок. Хотя, надо признать, коль не они, я никогда не узнал бы о коварстве нашего доморощенного Дон Жуана. И не смотрите на меня так, душа моя! Словно, это я вас перед обществом скомпрометировал, а не вы меня. Давайте, наконец, со всем этим покончим. Мне и остальным не терпится выпить коньяку. Хорошего, "Шустовского"! Вам, Фальк, по понятным причинам, не предлагаю. Уж, извините.

– Ничего-с! Я все равно предпочитаю баварский лагер. Господин Холонев, вас не затруднит передать мне шпагу? Или фарс под названием: "Возмездие козлоногого сатира" не предполагает честной схватки?

Управляющий хмыкнул и ленивым движением подбросил сверкающую полоску стали в сторону петербуржца. Тот ловко подхватил оружие за рукоять и, поколебавшись, неуверенно взвесил его в руке. Вид у молодого человека был слегка озадаченный, точно он не признал собственную вещь. Улыбка Владимира Матвеевича переросла в откровенную ухмылку.

Так вот что они задумали, догадался Иван Карлович, мельком оглядев эфес шпаги. Навершие – небольшой свинцовый шарик на конце рукояти – было спилено почти на половину, отчего баланс сместился в сторону клинка, и оружие стало практически неуправляемым.

Что делать? Подозвать секунданта? Поздно.

Арсентьев с лихим свистом вычертил перед собой скрипичный ключ, махнул левой рукой приказчику, не лезь, мол, со своими формальностями и обрушил на молодого человека град сокрушительных ударов. Шпаги сталкивались и разлетались, словно бойцовские петухи на весеннем торгу. Над ареной покатился веселый звон стали.

Фальк закусил губу, он едва поспевал отражать удары. Его сиятельство оказался опытным фехтовальщиком, умелым и очень опасным. Вне всяких сомнений, петербуржцу пришлось бы туго, даже если бы в его руках оказалось исправное оружие. Единственная причина, по которой он был еще жив, заключалась в возрасте соперника. И в этом же крылась единственная надежда на спасение. Следовало подождать, пока силы князя иссякнут или рассеется внимание, и он допустит ошибку. Хотя бы одну, небольшую. Этого будет достаточно.

Но натиск былого кавалериста не ослаб ни через минуту, ни через две. Пожилой рубака выглядел бодро и в какой-то момент штаб-ротмистр не на шутку встревожился, прислушиваясь к ноющей боли в мышцах. Однако скоро искушенный взгляд фехтмейстера приметил в своем оппоненте первые признаки усталости. Дыхание его стало хриплым, лицо побагровело в цвет любимой венгерки, на лбу отчетливо проступила тугая жилка.

Иван Карлович не пытался контратаковать, сосредоточив все усилия на обороне. Он и не думал о применении хитростей мэтра Вальвиля. Происходящее не было изящным соревнованием в искусстве фехтования, а скорее представляло собой состязание на выносливость. Простое и страшное. На одну чашу весов были поставлены опыт и жульничество, на другую – молодость и расчет.

Кисть, натруженная утяжеленной к острию шпагой, едва могла вращаться, потому Фальк решил сменить тактику и попытался уклониться от очередного удара, вместо того, чтобы его парировать. Еще лучше было бы обойти князя стороной и переместиться в дальний конец «Колоссеи», отдышаться. Не вышло! Ни того, ни другого.

Иван Карлович почувствовал жар пламени, где-то поблизости полыхал факел. По шее противно заструился пот. Еще мгновение и спина штаб-ротмистра уперлась в шершавую бревенчатую стену. На лице Арсентьева отразилось ликование, он нарочно загнал противника в тупик. Еще одно движение и все будет кончено!

Зрители возбужденно повскакивали со своих мест и, не сговариваясь, ринулись к краю перил. Каждый желал поглядеть, как князь приколет Ивана Карловича к бортику арены, точно бабочку к деревянной рамке.

После никто из них так и не смог вспомнить, что произошло на самом деле. Кажется, Дмитрий Афанасьевич, желая покрасоваться перед публикой, а может, малость перевести дух, чуть замешкался, перед тем как произвести эффектный выпад. В это время фехтмейстер нелепым, лишенным всякой грациозности движением отмахнулся от него клинком и, видимо, чиркнул барина самым кончиком по предплечью, потому как манжет шнурованной курточки немедленно набух кровью. Его сиятельство негромко вскрикнул, отступил назад, неуверенно качнулся взад-вперед и грузно повалился лицом в песок.

Секунданты бросились к неподвижному телу и почти сразу отшатнулись. Фальк тяжело дышал, прислонившись к стене, и, казалось, не верил своим глазам. Князь Арсентьев был мертв.

В воцарившейся тишине раздался смешной, неуместный звук. Грузный профессор беспрестанно икал и все приговаривал:

– Ой, мамочки! Ой, мамочки!..

Глава двадцать пятая

Ветер бушевал всю ночь и, в конце концов, нагнал с севера целую армию черных туч. А утром хлынул такой ливень, что за пеленой, струящейся с неба воды, невозможно было разобрать даже очертания сада, отступавшего от усадьбы всего на полтора десятка шагов. К концу дня мало что изменилось. Казалось, сама природа пришла в гармонию с настроениями, царящими в доме князей Арсентьевых.

Если бы не все эти полицейские процедуры, бесконечные допросы, очные ставки, следственные эксперименты, можно было запросто сойти с ума. Ощущение причастности к творящемуся прямо на глазах правосудию – отвлекало, способствовало мобилизации сил и концентрации внимания.

В девятом часу вечера всех собрали в просторной столовой зале. Подали кофей и тонкие английские крекеры. Обитатели усадьбы впервые увидели друг друга после вчерашней трагедии. Первые минуты никто не решался нарушить молчание, но вскоре печать безмолвия была сломана. Каждого из присутствующих точно прорвало, всех переполняли эмоции. Мужчины принялись шумно обмениваться впечатлениями, взахлеб обсуждать случившееся. Женщины обнялись, заплакали.

Софья Афанасьевна, даром, что княжна, сотрясалась с глухим бабьим завыванием. Позабыв былую сдержанность, Листвицкая гладила ее по голове, и сама украдкой смахивала слезы. Холонев, всем своим видом демонстрирующий сочувствие и внимание, усадил девушку в кресло, заботливо укутал теплым шерстяным пледом. Он выглядел озадаченным и одновременно странно счастливым. Его в кой-то веки не гнали прочь и даже одарили благодарной улыбкой.

Никто так и не прикоснулся к угощениям. Кофе безнадежно остыл.

Гомон стих, когда украшенная золочеными вензелями двустворчатая дверь в очередной раз отворилась, и в залу в сопровождении угрюмого квартального надзирателя прошествовал Фальк.

Молодой человек был арестован, а верней сказать, взят под стражу, как только в усадьбу прибыл небольшой отряд полицейских стражников во главе с частным приставом – Поликарповым Антоном Никодимовичем. Процессия, состоящая из двух упряжек, одна для шефа городской полицейской части и доктора Нестерова, другая для целей перевозки убиенного Вебера, и пятерки верховых, объявилась на пороге арсентьевской вотчины вчера к ночи, приблизительно через час после окончания роковой дуэли. Слишком поздно для того, чтобы ее предотвратить, но как раз вовремя, чтобы приступить к расследованию случившегося. Что называется, по горячим следам.

И теперь, следуя к дальнему концу обеденного стола, Иван Карлович демонстрировал внимательным взглядам горячие следы служебного рвения уездных сыскарей: левую сторону его лица украшал чудовищных размеров синяк, ухо вспухло и напоминало раскисшую от дождей шляпку белого гриба. Руки штаб-ротмистра сковывали тяжелые железные оковы.

В столовой вновь воцарилась тишина. Не такая, как вначале скромной трапезы, неловкая и робкая, а с отчетливым привкусом назревающего скандала. То был ступор, готовый в любую минуту перерасти в шумный гвалт. Так при появлении лисы замолкают на мгновение курицы, прежде чем наполнить курятник оглушительным и бестолковым кудахтаньем.

Но большого шума не вышло. Едва постояльцы усадьбы беспокойно заерзали на стульях и принялись зловеще перешептываться, как за их спинами раздался низкий обволакивающий голос:

– Ну-ну, господа! Не нужно глядеть на месье арестанта так, точно у него выросли рога!

Все, не исключая и самого инфернального арестанта, воззрились на вновь вошедших с любопытным недоумением. На пороге застыл круглобокий коротышка с обритой головой и маленькими подвижными глазками. Он был одет с иголочки, однако одежда, дорогая и явно пошитая на заказ, выглядела настолько старомодной, что легко можно было вообразить на его голове парик – аксессуар безвозвратно ушедшей эпохи. За ним с ноги на ногу переминался доктор Нестеров.

В ведение именно этих двух людей временно перешла усадьба Арсентьевых. На период следствия. Начальник курганской полиции распоряжался по части уголовного дознания, Вадим Сергеевич производил дознание анатомическое. Иначе говоря, вскрытие.

Прочие весь минувший день, как уже поминалось, томились в ожидании, находясь под домашним арестом, и привлекались к содействию по мере необходимости. Давали пояснения, участвовали в иных процессуальных действиях. Все это продолжалось невыносимо долго и казалось, не закончится никогда. И вдруг – общий сбор!

Настало время огласить результаты сыска. Все замерли в предвкушении. Даже Софья Афанасьевна перестала всхлипывать и уставила на полицейского чиновника влажно поблескивающие глаза. Вот сейчас Антон Никодимович картинно укажет пальцем на Фалька и вслух произнесет его имя, придав неоспоримому факту силу официального признания. Интриги, конечно, не получится, но хорошо, если бы вердикт прозвучал эффектно!

Частный пристав не подкачал. Он неторопливо прошелся вдоль высоких окон и остановился подле фехтмейстера. Затем водрузил пухлую короткопалую руку ему на плечо, уютно почмокал губами и раскатисто изрек, обращаясь вроде бы к стражнику, но так, чтобы слышали все:

– Шадрин, голубчик, немедленно освободите этого господина из-под стражи. Он совершенно ни в чем не виновен-с!

Сказанное действительно произвело изрядный эффект. Эффект разорвавшегося пушечного ядра.

***

– То есть как это, не виновен!? – взвился со стула Холонев, к которому первым вернулся дар речи. – Воля ваша, господин титулярный советник, но все мы видели, что произошло. Иван Карлович преступнейше умертвил князя Арсентьева прямо на наших глазах! Там, на арене.

– То-то и оно, милостивый государь, вы совершенно верно говорите. Их сиятельство был преступнейше умерщвлен на глазах сего почтенного общества. Так?

Приказчик озадаченно сдвинул брови, заподозрив, что над ним издеваются. Антон Никодимович тоже нахмурился и покачал перед собой указательным пальцем.

– Я вам сделал вопрос, Владимир Матвеевич. Потрудитесь, пожалуйста, ответить. Так или нет?

– Ну, так…

– Так-с! Отменно-с! Вам, при вашей удивительной проницательности, полагаю, нетрудно будет справиться еще с одним вопросом. Скажите, господин Охолонев…

– Холонев.

– Простите?

– Моя фамилия: "Холонев". Без "О".

– Вот как-с! Извините старика, друг мой. Я, бывает, недослышу. Должно быть, это от возраста. Но не будем отвлекаться от дела. На чем мы остановились? Ах, да-с! Скажите, часто ли вам приходилось видеть, как люди умирают, и притом почти моментально, от пореза на руке? Пусть глубокого, но все-таки пореза!

Владимир Матвеевич открыл было рот, но тут же закрыл, вовремя сообразив, что вопрос риторический. Сие не укрылось от следователя и в его глазах заискрился веселый огонек.

– Не трудитесь отвечать, государь мой. Боюсь, что истина очевидна. Помереть от пореза, сиречь царапины, можно только и исключительно при условии попадании туда некоторого количества яда.

За столом немедленно зашуршали, зашевелились. Полицейский предупредительно вскинул ладонь – после, мол, после! Сперва закончу мысль, вопросы зададите потом. Если останутся.

– И теперь, принимая во внимание сии сокровенные знания, приобретенные нами в результате невероятной работы ума, зададимся вопросом в третий раз. Что обеспечит себе отравивший шпагу дуэлянт, если уязвит своего соперника в часть тела, поражение которой обыкновенно не вызывает мгновенную смерть? Да еще и на глазах у свидетелей?

– Победу? – неуверенно предположил черноволосый приказчик.

Антон Никодимович воздел очи горе.

– Эшафот.

Судя по выжидательным взглядам окружающих, сказанного было не достаточно. Требовались дополнительные пояснения. Пристав устало вздохнул и поискал взглядом свободный стул. Кажется, это надолго.

Усевшись так, чтобы видеть каждого из присутствующих, Поликарпов бросил на доктора выразительный взгляд. Тот улыбнулся в аккуратно закрученные усики и вполголоса обронил:

– Пушкин.

– Благодарю, друг мой, – коротышка энергично закивал лысой головой. – Воистину, удачный пример, дамы и господа. Простой и точный-с! Все мы, конечно, помним недавнюю трагедию, оборвавшую земную юдоль Александра Сергеевича. Сколько с тех пор минуло лет? Два? Три? А, впрочем, не суть важно.

Пристав облизнул пересохшие губы, и потянулся было к кофейнику, но вдруг передумал.

– Так вот-с, если не считать смертельного результата и воспоследовавшего за ним заката российской поэзии, то была самая обыкновенная дуэль. Ни тебе стрельбы через платок, ни, упаси Господь, ядовитых шпаг. А потому виновник не был, как следует, наказан. Согласно действующему Своду Законов, смерть, причиненная одним лицом другому посредством дуэли, формально приравнивается к уголовному преступлению, однако фактически со времен Петра Великого за сие правонарушение не понесла кары не единая живая душа. Дескать, что тут поделаешь – поединок чести! Пожурят-пожурят, да и отпустят на все четыре стороны. Ну, может, понизят в чине или, на худой конец, отправят в ссылку. Право, пустячок-с!

– Я, кажется, поняла, – с задумчивым видом сказала пани Листвицкая. – Господину штаб-ротмистру, пожелай он и впрямь убить бедного Дмитрия Афанасьевича, вовсе незачем было городить город и наносить на клинок яд. Довольно просто заколоть соперника на дуэли. Тем паче, что сам он является мастером фехтовального ремесла. Вдобавок, много моложе князя. Согласитесь, господа, сие само по себе – есть гарантия успеха. К чему в таких обстоятельствах дополнительные сложности? И потом, общественное порицание, сопутствующее всякой сатисфакции, совсем не то же самое, что уголовное наказание, предусмотренное за преднамеренное и расчетливое убийство!

– Браво, браво, браво, браво! – захлопал мясистыми ладонями Антон Никодимович. – Правда, у нас в России, принято говорить "городить огород", а не "город", но во всем остальном вы, сударыня, совершенно правы-с! Снимаю шляпу. Стыдитесь, господа, дама утерла вам нос.

Холонев покосился на петербуржца, тот по-прежнему сидел в углу с безучастным видом, словно происходящее его нисколько не касалось. Разве что взгляд стал менее затравленным. Приказчик с сомнением закусил губу, он явно не желал верить в невиновность этого человека.

– То есть, вы хотите сказать, что кто-то смазал шпагу Ивана Карловича ядом и прихлопнул князя Арсентьева чужими руками?

Полицейский рассеяно кивнул и блаженно потянул носом аромат только что сваренного кофе. Воспользовавшись паузой, он быстро наполнил изящную фарфоровую кружку. В этот момент Софья Афанасьевна, до которой, как видно, только сейчас дошел смысл слова "прихлопнул", громко всхлипнула и приобрела настолько растерянный вид, что пристав, не задумываясь, протянул ей приготовленный для себя напиток. Это немного успокоило девушку.

Не замечая укоризненных взглядов, Владимир Матвеевич спросил, прищурив черные разбойничьи глаза:

– А откуда злоумышленник мог знать, какую шпагу выберет Фальк?

Поликарпов со вздохом отодвинул от себя опустевший кофейник и философски пожал плечами.

– Он и не знал-с. Потому нанес яд на оба клинка. Как справедливо заметила мадемуазель Листвицкая, наш столичный друг молод и весьма искусен в фехтовании. Убийца, я хочу сказать – настоящий убийца, поставил на это ставку и, как показала практика, не прогадал-с!

– Что ж, допустим-с, – щелкнул пальцами Холонев, невольно перенимая у полицейского манеру говорить. – Тогда кто и зачем это сделал?

– Вот-с! Наконец-то, прозвучали главные вопросы!

Пристав тяжело поднялся из-за стола и неторопливо прошелся по комнате, бормоча себе под нос что-то невнятное. Казалось, что дальнейший диалог он ведет сам с собой.

– Антон Никодимович, батюшка, вы упомянули про главные вопросы, – произнес доктор Нестеров с присущей ему мягкостью и улыбнулся, точно разговаривал с рассеянным пациентом.

Полицейский чиновник обвел присутствующих невидящим взором, поднял вверх собранные в горсть пальцы, дескать, сейчас скажу важное, и разродился целой речью. Собеседники ему, как видно, не требовались – только аудитория.

– Итак, вопросы: кто и зачем? "Кто-с", конечно, есть загадка наипервейшая, однако, чтобы правильно ее разрешить, нам предстоит для начала разобраться с вопросом "зачем-с"? Предлагаю рассуждать вместе, друзья мои! Криминалистика условно разделяет мотивацию преступников на две составляющих части: материальную и, соответственно, нематериальную. К нематериальной мотивации традиционно относят, так называемые, преступления страсти. В этом случае побуждения всякого лиходея кроются, прежде всего, в любви. Это не обязательно должна быть любовь к человеку, ведь любить можно что-то еще. Например, идею. Однако почти всегда, за редким малоизученным исключением – манией серийных убийц и религиозных фанатиков – преступления страсти совершаются спонтанно. В результате некоего кратковременного невротического расстройства, в уголовной науке обыкновенно именуемого аффектацией! Материальную же часть мотивации ярчайшим образом иллюстрирует старинный следственный принцип: "сui prodest" – "ищи, кому выгодно". Здесь, полагаю, особых разъяснений не требуется. Преступник в результате неправомерного деяния получает некие вещественные блага. Чаще всего, разумеется, деньги, аки Иуда презренные серебряники-с! Отличительной чертой преступлений подобного сорта является сугубый рационализм и заблаговременный план-с.

– Любопытная дефиниция, ваше превосходительство, – согласился доктор и с энтузиазмом добавил. – Однако, если позволите, я предложил бы свою, на мой взгляд, более точную. Мне кажется, преступления следовало бы разделить на "злодейства сердца" и "злодейства ума". Первому типу присущи живая горячность и душевный порыв, второму – мертвая механика и холодный расчет-с!

Антон Никодимович задумался на секунду, как бы взвешивая услышанное, и сдержанно произнес:

– Я говорил, в первую очередь, о мотивах, движущих преступником. А вы, дорогой Вадим Сергеевич, углубились в куда более тонкие материи, скорее освещающие "как" совершается преступление, нежели "почему". Хотя, по-своему, вы правы. Одно – есть неотъемлемый признак другого и к нашему делу имеет прямое касательство! Дабы не углубляться более в пустое теоретизирование и перейти, наконец, к практическим выводам, я попрошу вас поведать господам присяжным о результатах произведенного вскрытия. Только умоляю, государь мой, в двух словах-с!

Сделав вид, что не заметил оговорку про присяжных заседателей, ясно, старый котище репетирует речь для грядущего судебного процесса, доктор с готовностью приосанился.

– Итак, мадам и месье, позвольте сообщить вам, что его сиятельство, князь Дмитрий Афанасьевич Арсентьев, скончался от попадания в кровь яда…

– Неужели! – немедленно съязвил Холонев. – Вот так новость…

Реакция присутствующих была разной. Листвицкая раздраженно дернула подбородком, метнув на острослова испепеляющий взгляд, Софья Афанасьевна зябко обхватила себя за плечи, пристав растянул полноватые губы в улыбке, а профессор Моствой даже неуверенно хихикнул.

Доктор подождал, не последует ли дополнительных колкостей, и продолжил:

– …от попадания в кровь яда амазонской древолазной лягушки, в простонародье называемой – квакша. Сей токсин, господа, невероятно смертоносен. Дозы, погубившей князя, хватило бы на десятерых взрослых человек! Таких амфибий мне приходилось встречать только раз, во время давней турецкой кампании. Их держал у себя один пленный мединский лекарь. Бог весть, для каких черных целей они ему понадобились. Впрочем, не важно. Значение имеет другое – достаточно маленькой капле этого жабьего секрета оказаться в не зажившей ранке, не говоря уже о свежей, и жертве обеспечен мгновенный паралич с гарантией последующего летального исхода.

Полицейский удовлетворенно засопел, глядя какой эффект произвело сообщение Нестерова на слушателей. Он уже воображал удивление присяжных, предвкушал ураган вопросов, коими завалят его журналисты.

– Делаем вывод, господа, что преступление страсти или, как выразился любезнейший Вадим Сергеевич, "злодейство сердца", к нашей ситуации совершенно неприменимо! Яд древесной лягушки, обитающей в Южной Америке, невероятно трудно достать. Это вам не какой-нибудь пятикопеечный мышьяк, который можно приобрести в любой городской аптеке-с, и даже не вульгарный цианид. Использование в преступных целях данного вещества-с подразумевает, во-первых, наличие изрядного капитала, а во-вторых, заблаговременный умысел.

– Стало быть, – просияла несостоявшаяся княгиня, – Дмитрия Афанасьевича все-таки умертвили из-за денег? В таком случае, господин следователь, покорнейше прошу исключить меня из числа подозреваемых! "Ищи, кому выгодно" обронили вы пять минут назад, будто невзначай, а сами так и впились в меня глазищами! Намек ясен, ваше высокоблагородие, да не на ту напали. Мы с его сиятельством хоть и решили сочетаться законным браком, обвенчаться-то не успели. Из этого со всей очевидностью следует, что мне не причитается ни рублишка из наследственной массы новопреставленного. Никаких богатств, или как там правильно говорить – материальных благ – я не получу!

– Уж вы, дорогая Ольга Каземировна, как никто другой среди нас разбираетесь в наследственных массах-с, не так ли? – лукаво приподнял брови пристав. – Да и яд, как известно, оружие женское! Средств и связей, чтобы выписать себе подобный препарат у вас более чем достаточно-с. Признаться, я едва ли не сразу сопоставил вашу саратовскую «гишторию» с нынешним печальным происшествием и немедленно распорядился доставить ко мне княжеского душеприказчика. Правда, Владимир Матвеевич?

Холонев хмуро кивнул. Полицейский продолжил говорить, почти не прерываясь.

– Господин управляющий живо принес мне духовную Дмитрия Афанасьевича, мы с доктором ее прочитали, а там-с! Что бы вы думали, господа? Все нажитые имущества, движимые и недвижимые, согласно отыскавшемуся документу, надлежит передать их сестрице, Софье Афанасьевне Арсентьевой, по достижению ей двадцати одного года. А до той поры распоряжаться капиталами в интересах княжны поручено штабс-капитану Веберу, Константину Вельгельмовичу. Пусть земля ему будет пухом!

Все потрясенно молчали, пытаясь переварить полученную информацию. Антон Никодимович сложил пальцы домиком и с улыбкой произнес, пытаясь разжевать присутствующим смысл сказанного:

– Выходит, что Софья Афанасьевна еще целых два года не сможет воспользоваться предоставленным ей правом, а господина частного пристава нет в живых. Следовательно, дело долго и нудно будет рассматриваться палатой гражданского уездного суда, в итоге городское управление назначит своего опекуна, который станет от имени и в интересах юной барышни управлять имением вплоть до достижения ей вышеуказанного возраста или до момента вступления в брак. А это значит, что выгоды от преждевременной кончины нашего славного помещика ни для кого нет. Во всяком разе, из ныне живущих! Арсентьевских денег никто не получит-с.

– Послушайте, господин полицейский, – вспылил вдруг усадебный управляющий, – мы совсем запутались! Сначала вы исключили мотив страсти, а теперь утверждаете, что деньги здесь тоже не причем. Тогда почему убили Дмитрия Афанасьевича? Не случайность же это, в конце концов!

Прочие одобрительно загудели, кто-то даже вполголоса произнес: "вот-вот". Пристав сделал вид, будто удивлен.

– Позвольте, батюшка! Кто сказал, что деньги здесь не причем?

– Ну как же…

– Я, если мне не изменяет память, выразился несколько иначе: "арсентьевских денег никто не получит", – Антон Никодимович выдержал эффектную паузу. – Зато получит гонорар за отменно исполненную работу.

По комнате прокатился дружный вздох, звякнула чья-то ложечка, отзываясь под потолком высоким серебряным звуком.

– Вы хотите сказать…

– Да-с! Убийство князя Арсентьева и станового пристава Вебера дело рук профессионального наемного убийцы. Человека самых незаурядных возможностей. Умелого и чрезвычайно опасного.

Глава двадцать шестая

Окна столовой залы, наиболее просторного помещения в арсентьевской усадьбе, были чрезвычайно широки и вздымались под самый потолок. Взглянешь на них, и кажется, будто это вовсе не окна, а самая настоящая стеклянная стена. За ней – живописнейший пейзаж, тандем геометрически правильных линий садовых дорожек и буйства растительных насаждений. Творческий союз природы и человека.

Однако давешняя непогода изрядно смазала идиллическую картину, превратив акварельное полотно в тоскливый эскиз мелом на ученической доске. Время довершило погром: серый вечер сменился чернотой ночи. Рисунок окончательно затерся угольком.

Слуги внесли свечи, подали скромный, наскоро приготовленный ужин. По лакированной поверхности стола тотчас заплясали красноватые блики. Дабы соблюсти приличия и подчеркнуть траурность нынешней трапезы, было решено обойтись без вина, потому в граненых стаканах клубился паром индийский чай. Столовая наполнилась ароматами свежей выпечки, пироги с ревенем слыли едва ли не лучшим блюдом Семёныча, и жареной дичи, которые причудливым образом смешивались с едким запахом успокоительных капель. Их доставили по просьбе Софьи Афанасьевны.

Услыхав про наемного убийцу, девушка так разнервничалась, что с ней случился самый настоящий нервический припадок. Доктор Нестеров встревожено нахмурился, и протянул всхлипывающей княжне заранее заготовленную склянку.

Дождавшись, когда барышне немного полегчает, а заодно предоставив присутствующим возможность должным образом подкрепиться, частный пристав откинулся на стуле, водрузил у себя на животе стакан с чаем и негромко произнес:

– Засим, продолжим, пожалуй! Эдак отвлекаться, и утра просидим-с. Нуте-с, дамы и господа, нет ли у кого-нибудь из вас собственной гипотезы об истиной личине нашего с вами убивца?

При этих словах Вадим Сергеевич с беспокойством поглядел на Софью и осуждающе покачал головой. Ему, как видно, не нравились забавы господина полицейского. Должно быть, он опасался новых припадков или, того хуже, обмороков.

Однако нашлись и такие, кому игра Антона Никодимовича явно пришлась по вкусу. Тряхнув черными кудрями, вперед выступил Холонев.

– А чего тут, собственно, думать, ваше высокоблагородие! Сами же сказали, убийство господина Вебера и Дмитрия Афанасьевича дело рук одного и того же человека. Виновник смерти Константина Вильгельмовича нам, слава Богу, доподлинно известен-с! Сие беглый егерь Ефимов. А стало быть, он и есть пресловутый закулисный игрок.

Приказчик до того увлекся своим предположением, что не смог усидеть на месте. Вскочил и буквально забегал по комнате.

– Продолжайте, голубчик, продолжайте, – подбодрил его начальник городской полиции.

– Так ведь все сходится! – сказал Владимир Матвеевич, одновременно морщась и улыбаясь. – Ефимов поселился в усадьбе при весьма странных обстоятельствах. Нагрянул, точно гром посреди ясного неба. Ему-де захотелось сговориться с князем об условиях охоты в местных отъезжих полях. Через пару дней он притащился вновь, вроде как сделать заказ кузнецу. Затем явился забрать результат. Согласитесь, куда как подозрительно!

– Откровенно говоря, не очень. Вы не поверите, государь мой, но когда мне приходится что-то заказывать, я всегда возвращаюсь за результатом, – проворчал пристав. – Впрочем, допустим. А дальше-с?

– Дальше? Ну, дальше-то вовсе чудно! Егерь стал искать дозволения на житие, мол, приглянулась ему одна из наших чернавушек – Татьянка. Он, понимаете ли, до того романтичен, что желает непременно быть рядом с ней.

Листвицкая пожала плечами.

– Что с того? Подумаешь, влюбился человек! Обыкновенное дело.

– Влюбился? Как бы ни так! Он нарочно все это перед нами разыграл, хотя превосходно знал, что получит крышу над головой, только если будет чем-нибудь полезен его сиятельству. А чем можно было угодить нашему князю-покойничку? Правильно, стать объектом его… эм… своеобразных увлечений. Молва о которых, наверняка, широко разнеслась на всю округу. Сколь месяцев мы строили эту адскую «Колоссею»? Не удивлюсь, если о ней до сих пор судачат по всей губернии! До того дошло, что даже ямщики отказываются ехать в поместье "Гадкого барина". Держу пари, господа, что Ефимов рассчитывал со временем сойтись с Дмитрием Афанасьевичем в поединке. Сие не сложно, если правильно понимать психологию и характер своего оппонента. Кстати, об этом намерении косвенно, но весьма красноречиво, свидетельствует попытка сокрытия навыка фехтования.

– Ну, а Татьяна? – снова усомнилась купеческая вдова.

– А что Татьяна? – удивился управляющий и виновато развел руками, выражая досаду и непонимание.

– Если она была, как вы говорите, только поводом, почему Тимоша так ревностно посвящал ей все свое свободное время? Неужели, из одной благодарности?

– Это чтобы не выходить из образа, – отмахнулся Холонев, затем на мгновение задумался и плотоядно добавил. – И потом, зачем мужчине может понадобиться общество благосклонно настроенной девушки? Грех пренебрегать этакой возможностью.

Профессор Мостовой неуверенно хихикнул и тут же стушевался под грозным взором Ольги Каземировны. Управляющий, имевший в эту минуту чрезвычайно самодовольный вид, хлопнул ладонью по бедру.

– Я понял! Горничная нужна была нашему убийце, главным образом, для того, что бы следить за событиями и настроениями в господском доме, куда самому ему хода нет!

Надеясь найти одобрение, Холонев победно оглядел столовую залу. Лучше бы он этого не делал. Вместо восхищения Владимир Матвеевич встретил пристальный взгляд фехтмейстера, чуть было не замученного полицией. Один глаз вчерашнего арестанта заплыл и превратился в узкую слезящуюся щелочку, другой, отдающий ледяной зеленью, смотрел спокойно и очень внимательно. Управляющему стало не по себе. Час назад он готов был поклясться, что Фальк и есть настоящий виновник разыгравшейся трагедии, а теперь поймал себя на том, что красуется перед публикой, обвиняя совершенно другого человека. Но в этот раз ошибки быть не может! Или все-таки может?.. Черт бы побрал этого петербуржца с его дурацкими гляделками! Заронил в душу зерно сомнений, шельма! Или, может, догадался про спиленное навершие на рукояти шпаги?

– Владимир Матвеевич, – прогудел Поликарпов, – вы излагаете решительно любопытную теорию! И что же, по-вашему, случилось потом?

Приказчик с деланной скромностью пожал плечами, дескать, картина ясная, зачем говорить об очевидном, однако упрашивать себя не заставил.

– Я думаю, Ефимов не рассчитывал на столь скрупулезный подход князя к собственным забавам. Он и представить не мог, что специально для него из Петербурга выпишут мэтра фехтовального ремесла. Это событие само по себе путало егерю (или кто он там на самом деле?) все карты, поскольку неизбежно влекло трату времени и риск разоблачения, а тут еще досаднейшее ранение во время учебного занятия. С такой травмой о поединке с князем не могло быть и речи! Необходимо было импровизировать. Вероятно, тут в голову ему и пришла спасительная идея с дуэлью. Требовалось только дождаться подходящего случая, что бы ее спровоцировать…

На этом месте Холонев осекся и покосился на Софью. Он словно ожидал от нее какого-то знака или возражения, но девушка сидела неподвижно и молча взирала на укрытые пледом колени. Управляющий шумно проглотил слюну и заговорил вновь. В его хриплом голосе отчетливо зазвучали нотки мстительности.

– И случай не заставил себя ждать. Только слепой не заметил бы симпатии, вспыхнувшей между прибывшим из столицы молодым человеком и юной княжной. Однако такое во всех отношениях замечательное чувство, в данных обстоятельствах было не только бесплодно, но и опасно! Особенно если принять во внимание брачные планы новопреставленного князя Арсентьева.

Частный пристав удовлетворенно кивнул, словно только что получил неопровержимое доказательство достоверности слухов, имевших хождение в местном дворянском обществе.

– Потому, – продолжал Владимир Матвеевич, – зарождающийся союз двух молодых сердец был подобен дикой скачке оторвавшихся от упряжки, но по-прежнему связанных между собой, лошадей. Красиво, но в конце непременно трагично. Ефимов, как я уже сказал, имевший в доме глаза и уши, не преминул воспользоваться неосмотрительностью молодых людей и вспыльчивым нравом его сиятельства. Я, право, не знаю как, господа, но ему удалось открыть Дмитрию Афанасьевичу глаза на происходящее и даже подтолкнуть его к мысли о сатисфакции. Кстати сказать, о том, где и когда состоится свидание, нам с князем поведала именно Татьяна! А дальше все совсем очевидно. Тимофей заблаговременно смазал клинки ядом этой вашей квакушки и подался в бега, прихватив с собой горничную.

– Что же, весьма достойная версия-с! – похвалил приказчика Поликарпов и сахарно улыбнулся. – Однако, милостивый государь, для полного завершения, так сказать, картины-с, нам крайне желательно знать, что ваш егерь учинил с Константином Вильгельмовичем?

– А разве Вебер не был зарезан в драке? Я же объяснил вам на допросе, что господин полицейский имел обыкновение каждый вечер курить трубку в дальнем конце сада, у пруда, Аккурат, за старой баней. Именно в ней квартировал Ефимов. Пристав, должно быть, услыхал голоса и сунулся полюбопытствовать. Там, судя по всему, затевалась подготовка к побегу. Слово за слово, началась потасовка, в результате которой Вебер и был заколот предательским ударом ножа. После чего егерь и его дрянная помощница убёгли. Как видите, все просто и ясно.

Антон Никодимович с шумом отхлебнул чай из стакана, по-извозчичьи.

– Благодарю вас, сударь! Желает ли высказаться кто-нибудь еще? Может быть вы, Ольга Каземировна? Господин профессор? Нет-с? Я так и думал-с! Что же придется вашему покорному слуге рассказать вам, наконец, что здесь случилось на самом деле и кто есть подлинный душегуб. Да-да, Владимир Матвеевич, никакой это не Ефимов. Как видите, мой друг, в этой истории нет ничего простого и, тем более, ясного!

***

Поликарпов сделался сухим и деловитым, он более не пытался балагурить, не улыбался, не поддевал остротами никого из присутствующих, а величественности его осанки могла позавидовать сама Евдокия Истомина – прима-балерина петербургской балетной трупы. Пристав точно желал всем своим обликом подчеркнуть, что с этой минуты он есть лицо официальное и устами его глаголет правосудие!

– Неужели вы думали, что я, пристав Курганской городской полицейской части, титулярный советник Поликарпов, полагая Ефимова профессиональным убийцей, скрывающимся в близлежащих лесах, сидел бы теперь с вами и преспокойно пил чай, вместо того, чтобы ловить его, возглавив масштабную облаву? Нет-с, дорогие мои, преступник среди нас. Сейчас и здесь!

Ответом ему послужило настороженное молчание. Никто даже не пошевелился, все, точно завороженные, глядели на Антона Никодимовича, ожидая развязки.

– Для начала считаю необходимым разъяснить, отчего егерь никак не может быть татем. Во-первых, согласно медицинскому заключению доктора Нестерова, рана, послужившая причиной мгновенной смерти господина Вебера, была нанесена острым предметом, вероятнее всего, ножом, прямо в печень, притом сверху и сзади, под таким углом, под которым невозможно ударить человека в процессе драки один на один. Если только не допустить, что Константин Вильгельмович любезно повернулся к Ефимову спиной и зачем-то опустился перед ним на колени. Следовательно, в ход борьбы вмешался кто-то третий, обладающий твердой рукой и широкими познаниями человеческой анатомии. Я склонен полагать, что убийца явился в самом конце схватки и застал станового пристава, скручивающим лежащего на полу уже побежденного Тимофея. Такая диспозиция исчерпывающим образом объясняет характер ранения. Злоумышленник приблизился со спины, наклонился и резким движением сверху вниз уязвил полицейского в жизненно важный орган. Вот и все-с!

– А во-вторых? – спросила Ольга Каземировна хриплым, словно подернутым морозцем, голосом.

– Во-вторых, сударыня, я готов привести аргумент покрепче первого! Расписывая картину воображаемого преступления, Владимир Матвеевич осекся лишь в одном неудобном для него месте. Он сказал: "…я не знаю как, но Ефимов сумел открыть князю глаза на зарождающуюся симпатию молодых людей и даже внушить мысль о сатисфакции…". А между тем сие есть очень важная деталь, дамы и господа! Практически каждый из вас на допросе показал, что его сиятельство непосредственно перед дуэлью заявил, дескать, если бы не игра в записки, он никогда бы не узнал о коварстве Ивана Карловича и даже обозвал его доморощенным Дон Жуаном! Какой напрашивается вывод-с?

Желая, во что бы то ни стало, реабилитироваться за очередную провальную версию, Холонев первым поспешил ответить на заданный полицейским вопрос.

– Князя Арсентьева подтолкнули к поединку чести запиской в процессе затеянной накануне игры. Удобно, что новомодная столичная забава подразумевает полную анонимность, а сами бумажки по окончанию мероприятия подлежат немедленному и публичному уничтожению!

Титулярный советник Поликарпов поморщился.

– Вы, Владимир Матвеевич, сказали нам факт, а я просил сделать вывод! Вывод, понимаете? Умозаключение-с, которое в данном случае неимоверно просто: Ефимов в записки не играл-с, следовательно, никак не мог спровоцировать состязание между Арсентьевым и Фальком.

Не дожидаясь пока управляющий снова встрянет с какой-нибудь глупостью, полицейский выдержал короткую паузу и продолжил:

– Однако исходные данные позволяют нам ограничить круг подозреваемых. С вашего позволения, я исключу из него Софью Афанасьевну, господина фехтмейстера, его невиновность мы установили в начале нашей беседы и более я не ставлю ее под сомнение, и доктора Нестерова, которого я знаю лично и готов ручаться. Остальные, а это: Охолонев, Мостовой и, простите сударыня, но я не вправе сделать для вас исключения, пани Листвицкая, вполне подходят на роль убийцы. Разумеется, гипотетически! Всего три имени. Перечень, как видите, невелик.

На этот раз Владимир Матвеевич не стал поправлять пристава и указывать на ошибку, допущенную в произношении его фамилии. На устах управляющего заплясала нехорошая улыбка. Адъюнкт-профессор размашисто перекрестился и судорожно втянул носом воздух. Листвицкая, не утратившая и капли самообладания, деловито поинтересовалась:

– Ваше высокоблагородие, коль скоро вам известно имя убийцы, не могли бы вы более не тянуть и назвать его.

– Вот это я понимаю, – воскликнул пристав и хлопнул в ладоши, не удержавшись от сарказма, – правильный подход-с. Обстоятельно, по-купечески!

– Кто убил моего брата? – голос Софьи прогремел непривычной сталью.

Истинно арсентьевская порода, подумал Антон Никодимович и сказал, указывая на Мостового:

– Так вот они и убили-с!

– Да вы с ума сошли! – взвизгнул бывший профессор истории и вскочил со стула, точно ужаленный. На плечо ему немедленно опустилась тяжелая рука стражника.

– Поликарпов отнюдь не сумасшедший, господа, – нахмурился полицейский. – Сейчас я вам это докажу.

Поежившись под взглядом пристава, Алексей Алексеевич вновь опустился на стул. Он, кажется, силился что-то сказать, но знаменитейшее красноречие, покинувшее его с момента обнаружения тела станового пристава, так и не вернулось. Вместо слов у него выходили невнятные мычания и звуки.

Листвицкая, ловко подобрав складки широкого черного платья, немедленно отодвинулась от вздрагивающего толстяка как можно дальше. Холонев поглядел на него и покачал головой. Он не пытался скрыть свое разочарование.

– А вы это наверно знаете, Антон Никодимович? Ну, про убийцу-то… Воля ваша, да только не похож этот слизняк на солидного профессионала. Видели бы вы его в парилке, где нашли Вебера…

– Сие, друг мой, основное правило людей подобного ремесла – маска заурядного человека. Добавь к этому немного артистизма и "вуаля" – полнейшая по всему мимикрия! Полно, господин Мостовой, прекратите паясничать. Все, ваша карта бита!

– Ваше высокоблагородие, – произнес доктор Нестеров, не сводящий с профессора внимательных глаз, – прошу вас немедленно разъяснить нам ваши умозаключения. Вы выдвинули очень серьезное обвинение, необходимо привести надлежащие основания.

– Куда как справедливое замечание, Вадим Сергеевич! – отозвался Поликарпов, делая полицейскому стражнику знак не спускать с подозреваемого глаз. – Если не возражаете, дамы и господа, я стану рассказывать все по порядку, так сказать, от начала и до конца-с. А вы, стало быть, слушайте и наслаждайтесь повествованием. Уверяю вас, оно будет крайне увлекательным-с. Не рассказ, а пьеса! Можете даже закрыть глаза и представить себе, что вы в театре.

Пристав посмеялся собственной немудреной шутке и подмигнул обмякшему на стуле Алексею Алексеевичу.

Глава двадцать седьмая

– Итак-с, акт первый: "Рецепт убийства". Прежде всего, нам следует остановиться на изначальном замысле смертоносного маэстро. Это необходимо для понимания, как общей картины происходящего, так и отдельных действий господина профессора. Как известно, леди и джентльмены, Алексей Алексеевич поселился в усадьбе довольно давно… Так-с, где-то у Поликарпова была полезная записочка.

Кряхтя и ежесекундно охая, пристав полез в карман длиннополого сюртука и извлек оттуда аккуратно сложенный листок бумаги. Помедлив с мгновение, Антон Никодимович нацепил на глаза старомодное пенсне на ленточке, с шуршанием развернул пожелтевшую страничку и принялся читать, шлепая огромными мясистыми губами:

– Как следует из донесения, в субботу, февраля 1-го дня, рано утром, на почтовую станцию уездного города Курган, что в Тобольской губернии, прибыл, следуя на казенной упряжке, бывший адъюнкт-профессор при кафедре истории Императорского Санкт-Петербургского университета г-н Мостовой А.А. Личность установлена, согласно записи за номером "14" в амбарной книге-реестре станционного смотрителя. Том 2, стр. 6.

– Записка, донесение. Вы хотите сказать, что собрали всю необходимую информацию на господина Мостового и провели расследование всего за один день? – выразил запоздалое удивление Владимир Матвеевич.

– Кто бы говорил, Охолонев! Вы четверть часа назад были свято уверены, что убийца – Фальк, притом без всякого расследования. И потом, информация у меня имеется обо всех, – полицейский похлопал по изрядно набитому карману. – В расследовании мне помог наш, то есть ваш, дорогой доктор. Его острый ум оказал следствию неоценимую помощь! Правда, он жутко не хотел, чтобы я устраивал для вас это представление, дамы и господа. Но ничего не могу с собой поделать, жуть как люблю покрасоваться перед публикой.

Полицейский чиновник сдернул пенсне, и документ немедленно перекочевал обратно в сюртук.

– Впрочем, не важно! Я, главным образом, хотел обратить ваше внимание на дату появления профессора здесь, в наших, так сказать, палестинах-с. Как видите, между прибытием преступника и…

– Никакой я не преступник! – взвизгнул Мостовой и затрясся на стуле. – Вы ответите за свою наглую клевету, Поликарпов! И вы, Нестеров, слышите? Перед судом…

– …между прибытием преступника и разыгравшейся трагедией прошло довольно много времени, более полугода-с. Длительное затишье означает, что порядок действий был спланирован очень тщательно и претворялся в жизнь постепенно, без спешки и ненужной суеты. В результате помещик был убит. Однако невозможно даже представить, что бы изначальный план предусматривал дуэль князя и столичного фехтмейстера, покусившегося на честь знаменитой фамилии. Притом по истечению почти восьми месяцев, если считать с момента появления в доме подстрекателя! Предвидеть такое, а тем более подстроить попросту нельзя. Стало быть, в какой-то момент затея злоумышленника полетела к черту и в конечном итоге мы имеем дело с чистейшей воды экспромтом. Но что, спросите вы, заставило последовательного и хладнокровного профессионала разом изменить принятый курс? Он столько времени бездействовал и вдруг его залихорадило!

На этот раз никто полицейского не перебивал, не встревал с вопросами и не строил догадок.

– Очевидно, что сей поведенческой метаморфозе, послужило некое событие, после которого в тихой, мирной усадьбе за сутки происходит сразу два убийства-с, – сказал Поликарпов. – А что примечательного случилось в последнее время? Совершенно верно – ранение Ефимова! Я давеча не напрасно похвалил Владимира Матвеевича за его версию. Происшествие с ранением на учебном занятии действительно спутало душегубу все карты. Только не Ефимову, как было предположил наш драгоценный управляющий, а господину профессору, который решил загрести жар чужими руками и умертвить князя Арсентьева в процессе им же учиненной забавы. Следовало лишь втереться к Дмитрию Афанасьевичу в доверие, а после аккуратно направлять в нужное русло, умело играя на слабостях его грешной натуры.

В нависшей тишине отчетливо различались монотонные щелчки часового маятника. Тик-так, тик-так! Им вторил размеренный голос Поликарпова:

– Итак-с, механизм преступления, что называется, налицо! Позвольте напомнить, кем именно является наш с вами герой – он есть выдающийся знаток мировой истории, известный столичный преподаватель. А теперь, господа, вдумайтесь на секунду в произошедшее. Кто внушил князю скандальную идею о воссоздании у себя в усадьбе древнеримских гладиаторских игр? Кто сподвиг его сиятельство на возведение подобия амфитеатра, да еще и надоумил присвоить ему такое претенциозное наименование «Колоссея»? Кто настоял на обязательном обучении единственного "гладиатора" шпажному бою? Может, Иван Карлович? Или сам Ефимов? То-то-с!

Тик-так, тик-так!

– Выходит, что получив от некоего таинственного лица, в юриспруденции обыкновенно именуемого третьим, заказ на убийство Дмитрия Афанасьевича, господин Мостовой ловко обставляет свое исчезновение из Петербурга и появляется здесь, в усадьбе предполагаемой жертвы. Будучи превосходным психологом, без особого труда находит с князем Арсентьевым общий язык и, оценив перспективы, немедленно приступает к реализации замысла.

– Какого еще замысла? Что за бред вы несете? Вы полицейский чиновник, а не цирковая обезьянка! Прекратите, наконец, лицедействовать, – вновь запротестовал Алексей Алексеевич, не замечая багровых пятен, выступивших на его щеках и короткой, бычьей шее. – Да, я потакал порокам князя, каюсь, грешен, но делал это исключительно из желания угодить и как можно дольше задержаться здесь, в этом доме. На полном, так сказать, довольствии и попечении! И вообще, как бы я, по-вашему, убедил князя выступить на арене лично и подвергнуть себя смертельной опасности?

Тик-так, тик-так!

– С этим-то как раз просто, милостивый государь, – воскликнул Антон Никодимович, довольный тем, что заставил обвиняемого вступить с ним в полемику. – Когда претендент на должность "гладиатора" был найден, в лице вольного человека Тимофея Ефимова, вы нарочно законсервировали дальнейшее развитие собственной идеи с поединками мужичья на арене, доказав Дмитрию Афанасьевичу необходимость обязательного прохождения новоиспеченным бойцом базового курса фехтования. Повинуясь вашему гению, Арсентьев охотно выписал из столицы господина Фалька. Тем самым вы убили двух зайцев. Во-первых, выиграли время и заставили помещика томиться и сгорать от нетерпения. Во-вторых, позаботились о том, чтобы ваш исполнитель в достаточной степени овладел шпагой. Несмотря на то, что клинок предполагалось смазать ядом, Ефимову надлежало хотя бы оцарапать Дмитрия Афанасьевича. А это, согласитесь, надо еще суметь!

– Митя, был в полку первой саблей, господа, – с достоинством произнесла княжна Арсентьева, изо всех сил стараясь, что бы голос ее звучал ровно и не слишком сдавленно.

Пристав приложил руку к груди и слегка поклонился, как бы соглашаясь с Софьей Афанасьевной и отдавая сказанному должное.

Тик-так, тик-так!

Напустив на себя нарочито сонный вид, Поликарпов продолжил:

– Время шло, князь маялся. А что бы нужная мысль окончательно созрела в лысоватой голове его сиятельства, вы, Алексей Алексеевич, спасибо хорошей памяти доктора Нестерова, разок-другой упомянули про императора Коммода, известного, всего прежде, тем, что он, будучи правителем большей части цивилизованного мира, не гнушался выступать на арене в качестве гладиатора. И даже снискал на этом поприще немалую славу! Ну, разве мог наш скучающий маньяк не клюнуть на такую удочку?

У Софьи чуть дрогнул уголок рта, ей было неприятно, что полицейский называл покойного брата маньяком и садистом. Однако все это было недалеко от истины, и она промолчала.

Тик-так, тик-так!

– И вот, когда задуманное почти удалось, происходит крайне неприятный инцидент! Иван Карлович случайно ранит Ефимова в процессе очередного занятия и, тем самым, выводит его из игры. Вам приходится немедленно принять меры! Ситуация патовая: затея с гладиаторским поединком в духе императора-безумца с треском провалилась, почуявший кровь князь в бешенстве и мечется, точно лев, лишенный законной добычи. Казалось бы, месяцы кропотливого труда пошли насмарку, но вы, милостивый государь, не из тех, кто легко сдается и признает поражение! Неудачу вы ловко обернули в преимущество, падение превратилось в подъем.

Где-то в глубине дома протяжно завыла собака по кличке Заноза. Несчастное животное, лишившись хозяина, словно обезумело: рычало и кидалось на каждого, за исключением Софьи Афанасьевны. Пришлось закрыть верную псицу в одном из чуланов.

– Слышите? Сие есть сигнал перейти, наконец, ко второму акту нашей драматической пьесы. Назовем его: "Убийство на подмостках", – хохотнул Поликарпов, не обратив ни малейшего внимания на полный страдания взгляд молодой княжны.

– Давайте резюмируем. Мизансцена выстроена безукоризненно. Арена готова, химикат для клинков припасен, гладиатор найден, почти обучен, и, что самое главное, его сиятельство князь пребывает в волнительном, правильном, томлении и жаждет крови. И вдруг сцену покидает один из ведущих актеров. Ефимов. Прямо перед премьерой! Казалось бы, все кончено, суши весла. Спектакль окончен. Однако наш с вами профессор смело рискует и меняет план буквально на ходу. В последний момент отдает роль главного исполнителя, сиречь "козла отпущения", Ивану Карловичу. Организовывает дуэль. И ему это блестяще удается, но какой ценой?

– Ценой жизни Константина Вильгельмовича Вебера, – сказал вдруг досель молчавший Фальк, но из-за разбитых губ и расшатанных зубов у него получилось: "фыной вывни".

Поликарпов виновато улыбнулся.

– А вы молодцом, ваше благородие! Стало быть, не отшибли вам разум мои дуболомы. Уж не серчайте, батюшка, не серчайте-с!

– Что это значит, ценой жизни? – немедленно уточнила Ольга Каземировна.

Полицейский развел руками.

– Костя был одновременно и служителем закона, и другом усопшего князя. С одной стороны, он сквозь пальцы глядел на… эмм… не вполне невинные забавы господина Арсентьева, с другой – никогда бы не позволил состояться дуэли. Простите меня за грубость, но уморить одного-двух крепостных, которых после традиционно объявят беглыми – совсем не одно и то же, что заколоть на дуэли свободного человека! Особенно если речь идет об офицере Его Императорского Величества. Пусть даже и в отставке. Бывших офицеров, как известно, не бывает! И позвольте напомнить, дамы и господа, что дуэли строжайше запрещены. Особенно теперь. Слишком уж большой резонанс получило дело одного небезызвестного вам поэта. Словом, Вебер обязательно бы уберег товарища от суда.

Тик-так, тик-так!

– Перейдем к деталям смертоносной импровизации. Наш профессор был вместе со всеми в саду за день до кончины Вебера, когда тот поведал окружающим о привычке курить вечерами трубку за старой баней. Той самой баней, господа, в которой, как известно, и квартировал Ефимов. После, уже решившись на убийство полицейского, Алексей Алексеевич виртуозно употребил полученную информацию. Воспользовавшись географической близостью двух интересующих его субъектов, он с помощью хитрости натравил одного на другого.

– Воля ваша, любезный государь, – набычился Холонев, – да только Тимофея ранили на следующее утро после той самой прогулки в саду. А стало быть, план, если только он и впрямь был таким, как вы его живописали, тогда еще не мог предусматривать устранение господина станового-пристава.

– Владимир Матвеевич, вам когда-нибудь приходилось слышать о заблаговременности? Любой здравомыслящий человек, согласитесь, имеет привычку запоминать нужные для него сведения, и хранить их, так сказать, до востребования. Даже вы.

Управляющий побагровел и чуть приподнялся над столом, грузно опершись на него руками.

– Ну, знаете… в иных обстоятельствах…

– Слава Богу, сейчас не иные обстоятельства, потому не нужно вскакивать со стула, господин Холонев, и тем более сверкать глазами. Не то велю Шадрину вывести вас из гостиной, и о случившемся узнаете после-с. Из газет-с.

Как ни странно, угроза подействовала. Холонев опустился обратно, на обитое бархатом сиденье. Пугало с криво прорезанным ртом, подумала Ольга Каземировна, глядя на тщетные попытки приказчика выдавить из себя некое подобие улыбки.

Доктор, как всегда, выступил миротворцем.

– Полно, господа! Вы, ваше высокородие, говорили о хитрости, которую якобы применил господин Мостовой для того что бы поссорить Тимофея Никифоровича с Константином Вильгельмовичем.

– Вот-вот! Якобы… – простонал адъюнкт-профессор и скуксился. Он хотел сказать что-то еще, но не нашелся и махнул рукой, окончательно принимая вид несправедливо оговоренного человека, который считает, ниже своего достоинства пускаться в какие бы то ни было оправдания.

Частный пристав издевательски приподнял бровь.

– Ай-яй! Что же вы, господин преподаватель никак не признаетесь в содеянном? Почему упорствуете? Впрочем, пускай-с. Так оно даже "антирестнее".

Тик-так, тик-так!

– Хитрость, дорогой доктор, заключалась в том, что наш с вами лиходей догадался о готовящемся побеге Ефимова и его полюбовницы. Это было не трудно предположить, понимая положение раненного «гладиатора». Или, может, сам подбил молодых людей пуститься в это рискованное предприятие. Сие не суть важно. Главное, что оба, с позволения сказать, беглеца, в отличие от профессора, знать не знали об опасной близости Вебера. Один неосторожный шум, громкая речь, хлопок дверью и все… зверь любопытный близится на запах верной сыти. Далее вовсе просто. Убийце стоило только спрятаться неподалеку, выждать пока не начнется потасовка, а она, уверяю вас, обязательно бы началась, ведь речь идет о бегстве крепостной, незаметно подкрасться и нанести роковой удар. Вот только незачем было, Алексей Алексеевич, столь откровенно демонстрировать нам свое инфернальное мастерство. Ножевое ранение в взаправдашней драке никогда не бывает одно, как правило, жертва в пылу схватки получает с десяток проникающих отверстий, притом не смертельных и попросту истекает кровью. Поделюсь с вами опытом старого ищейки, дилетанты совершенно не чувствуют нанесенных ударов и поражают соперника снова и снова, пока тот не повалится им под ноги бездыханным телом. А тут просто какая-то дьявольская меткость! Ювелирная-с! Вас, уважаемый, выдал ваш собственный профессионализм.

Нестеров провел пятерней по седеющей бородке и задумчиво подытожил:

– Таким образом, получается следующее. Злоумышленник, имея долгоиграющий замысел, основанный на интригах и знании психологии, понимает, что из-за ранения Ефимова поединка с князем не будет, во всяком случае, такого, как нужно ему, и меняет планы. Провоцирует дуэль намеченной жертвы с заезжим фехтмейстером. Передает его сиятельству записку, компрометирующую Софью Афанасьевну посредством игры в записки. Подставляет и убивает Вебера, обеспечивая возможность дуэли. В результате Фальк становится новым козлом отпущения. И впрямь ловко!

– Самое поразительное в этой истории, – сказала Ольга Каземировна, насупив точеные бровки, – что оба убийства были совершены способом, выставляющим виновником другого человека. Притом, со всей очевидностью! Сначала мы единодушно поверили, будто бедного Константина Вильгельмовича зарезал бежавший Ефимов, затем все также безоговорочно назначили в душегубы Ивана Карловича. Это просто уму непостижимо!

– Вы, безусловно, правы, сударыня! – пророкотал пристав и потряс над головой похожей на окорок ручищей. – Сие признак наивысшего профессионализма! Однако кое в чем вы все-таки ошибаетесь.

– В чем же?

– Ефимов никуда не бежал. Ни он, ни Татьяна.

– Как?!

– Черт побери, а где же они тогда?

Ответ полицейского прозвучал буднично, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. О ценах на дрова или достоинствах охотничьей собаки.

– Убиты-с!..

Раздался испуганный девичий вскрик. Софья Афанасьевна зажала рот ладошками.

Явно наслаждаясь эффектом, Антон Никодимович постукивал пальцами по фарфоровой чашке.

– А что же вы думали, лиходей такого уровня оставит свидетелей в живых? Прихлопнет Вебера прямо у них на глазах, а после поможет бежать? Да еще и помашет на прощанье белым платочком-с? Нет, дорогие мои. Дудки! Если я правильно понимаю логику этого страшного человека, Тимофей и Татьяна совсем ненадолго пережили Константина Вильгельмовича.

Княжна попыталась взять себя в руки и с всхлипыванием спросила:

– А где… где же тогда…

– Трупы? – весело подсказал Поликарпов сложное слово. – Времени у профессора было в обрез. А посему бьюсь об заклад, что наши Ромео и Джульетта обрели покой на дне заросшего пруда, что в десяти шагах от бани. Всего только и нужно, привязать к еще теплой руке или ноге какой-нибудь подходящий груз, приволочь тело к кромке воды и скинуть туда, где поглыбже-с. Думаю, поискать в парилочке, аккурат не досчитаемся кочерги или железного тазика.

Тик-так, тик-так!

***

Владимир Матвеевич Холонев поднялся из-за стола, подошел к идеально чистому окну и отворил створку. Парчовая штора немедленно заколыхалась на ветру и комната, словно по мановению волшебной палочки, наполнилась запахами близкого сада. Ночная прохлада вступила в неравную схватку с искусственным теплом изрядно натопленного помещения.

Несмотря на духоту, Софья Афанасьевна настойчиво куталась в плед. Достаточно было мельком взглянуть на нее, что бы различить раскрасневшиеся щеки и влажный блеск нежной кожи. Девушке явно было жарко, однако расстроенные нервы, как видно, временно лишили ее способности объективно оценивать обстоятельства. Впрочем, следующий же заданный княжной вопрос, вполне логичный и своевременный, свидетельствовал совершенно об обратном.

– Что произошло потом? Каковы были дальнейшие действия убийцы?

Антон Никодимович важно наклонил голову, точно ожидал услышать именно это.

– Для завершения задуманного ему необходимо было сделать всего один шаг. Последний. Смазать шпаги заботливо припасенным ядом. Оставалось только выждать удобный момент.

– Ну… – протянул Холонев и махнул рукой, – таких моментов у нашего профессора было превеликое множество!

Поликарпов ехидно сверкнул глазами.

– Мне, Владимир Матвеевич, больше нравилось, когда вы нянчили свое оскорбленное самолюбие. Ей-богу, сударь, вы хотя бы молчали и не встревали со своими в корне неверными замечаниями.

– Но…

– Боюсь, что на "но" нет времени!

– Но, ведь…

– И на "но, ведь" тоже! Давайте я лучше сам быстренько поведаю присутствующим окончание этой запутанной истории, и мы все дружно отправимся на боковую. Глядите, уж ночь на дворе. Мы изрядно устали!

Никто из сидящих за столом не выглядел ни усталым, ни сонным. Все слушали, затаив дыхание, точно дети долгожданную рождественскую сказку.

– Итак-с, господа присяжные заседатели, – произнес пристав, по-прежнему воображавший себя обвинителем в суде, – имея некоторое количество более или менее достоверной информации, мы смело можем утверждать, что секрет опаснейшей в мире древолазной лягушки был нанесен на клинки после первой дуэли Дмитрия Афанасьевича с Иваном Карловичем. Что состоялась вчера утром, у ротонды. Согласно выводам следствия, господин Фальк не виновен, а следовательно, не причастен к отравлению оружия и, будь оно смазано смертоносным зельем, обязательно бы заметил неладное. Зато вечером, в темноте да при свете факелов, возможность обнаружить на лезвии яд представляется весьма маловероятной. По возвращению господ фехтовальщиков с лесной прогулки, которая в тот раз по чистой случайности не окончилась кровопролитием, шпаги перекочевали во временное владение усадебного приказчика Холонева и находились под его пристальным надзором вплоть до окончания драмы. А стало быть, единственным временным отрезком, на протяжении которого клинки могли быть отравлены, являются те полчаса, когда все обитатели усадьбы собрались в старой бане и разглядывали мертвое тело станового пристава Вебера.

Полицейский выдержал короткую паузу, перевести дух, и не без удовольствия отметил, что ему удалось всецело завладеть общим вниманием. Нетерпеливо поерзав на стуле, он заговорил вновь, постаравшись придать своей речи чуть больше пафоса:

– Показания конюха позволяют судить о местонахождении злосчастных рапир в обозначенный временной отрезок. Слуга клянется, что по прибытию бар от ротонды оружие было на Дульсинее…

– На ком, простите?

– Приторочено к седлу Дульсинеи, – нарочито вежливо повторил Антон Никодимович. – Любимой княжеской коняжки, оставленной вместе с другими скакунами у ветхого предбанника, близ пруда. А теперь, дамы и господа, позвольте сделать вам вопрос, кто из присутствовавших, тогда на месте преступления, имел неосторожность отлучаться? Хотя бы на минуту-с?

Раздалось сразу несколько голосов.

– Черт бы меня побрал, если это не наш скорбный желудком педагог.

– Я думала, человеку и впрямь плохо! – покачала головой Ольга Каземировна.

Поликарпов невольно поежился под пронзительным взглядом молчавшей княжны. Ему показалось, будто что-то в облике девушки незримо переменилось. И не сказать, чтобы в лучшую сторону. События последних часов напрочь вытеснили из Софьи Афанасьевны былую мягкость и детскую непосредственность.

Ничего, подумал пожилой сыщик, время лечит. Станет барышня еще смешливей и милей, чем прежде. Перемелется – мука будет!

– А откуда, ваше благородие, вы взяли, что рапиры не могли быть намазаны отравой в период хранения в холоневском чуланчике? – спросила юная помещица, недоверчиво приподняв точеную бровку.

– Помилуй, Софи! – возмущенно пророкотал управляющий.

– Очень просто, сударыня, я исключил этот вариант, основывая свои умозаключения на твердых фактах и логике. Видите ли, внимательный осмотр дуэльного реквизита дал весьма любопытный результат. Мне удалось обнаружить, что навершие шпаги, которой сражался господин Фальк, было искуснейшим образом спилено почти наполовину. Представляете, мое удивление!

– Как спилено?! – воскликнула Ольга Каземировна.

– А вот так! – улыбнулся пристав, щелкнув пальцами.

– Ведь это жульничество, господа!

– Вне всяких сомнений, мадемуазель. Баланс клинка был изрядно смещен, отчего оружие стало почти неуправляемым-с. Уверяю вас, если бы речь шла не об учителе фехтования, оппонент князя Арсентьева был бы давно уже мертв и не сидел бы теперь среди нас.

Софья Афанасьевна сделалась еще красней, страдальчески вздохнула, но заставила себя задать честный вопрос.

– Владимир Матвеевич, мой брат об этом знал?

Холонев тоже пошел густыми малиновыми пятнами и… промолчал.

Стараясь ни на кого не глядеть, девушка тихо произнесла:

– Стало быть, знал…

– А с чего вы все-таки взяли, сударь, – заголосил вдруг Мостовой, – что эти несчастные шпажонки не могли быть отравлены пока лежали у Володи Холонева? Вот вы говорите факты, логика! Но разве не логично предположить, что все это сделал приказчик? Раз спилил с рукояти набалдашник, что бы обеспечить своему сюзерену викторию, то вполне мог и нанести на лезвие яд. До полного кумплекта, так сказать. Чтоб наверняка!

– Да, мне приходило это в голову, господин адъюнкт-профессор, – хитро улыбнулся пристав. – Но зачем, извольте вас спросить, в таком случае было смазывать оба клинка-с? Ведь почтеннейший Владимир Матвеевич доподлинно знал, каким оружием будет биться каждый из дуэлянтов. Иван Карлович шпагой со спиленной шишкой, князь – целой. Нет! Это могло сделать только третье лицо. Лицо, являющееся настоящим убийцей. То есть, вы-с!

Алексей Алексеевич застонал, точно от зубной боли и предпринял еще одну отчаянную попытку оправдаться.

– И все равно не сходится! Вы судите о моих поступках предвзято и совершенно бездоказательно. По-вашему, выходит, раз я выбегал из чертовой бани – я и есть проклятый душегубец и сволочь, каких мало. Ну, послушайте себя, ведь это же чистый бред! Да, теоретически я мог все это сделать. Подчеркиваю, те-о-ре-ти-че-ски! Но где, господин иудейский прокуратор, хоть одно маломальское доказательство? Что вы можете предъявить? Пустые умозаключения? Ха! Боюсь, что в суде, ради эффектного выступления в котором, вы битый час упражняетесь в словоблудии, вам не никто не поверит.

– Вы не того боитесь, ваше благородие, – сверкнула глазами Софья Афанасьевна, похожая в эту минуту на истинную валькирию. – Я сейчас же прикажу мужикам взять багры и хорошенько прочесать пруд. Если в нем и впрямь найдутся… если там обнаружатся… Татьяна и Тимофей… это подтвердит выводы следствия и тогда.

Княжну била крупная дрожь. Доктор Нестеров сделал заигравшемуся полицейскому резкое замечание и немедленно занялся девушкой. Ему дважды пришлось давать бедняжке нюхательную соль, прежде чем приставу удалось, наконец, продолжить.

– Что ж, господа, – сказал он, когда Софья немного успокоилась, и Вадим Сергеевич вернулся в облюбованное кресло, – я и впрямь несколько увлекся нашим маленьким спектаклем. Полагаю, самое время принять заслуженные аплодисменты и опустить занавес. Вы, профессор, умнейший человек и говорите истинную правду о цене моих умозаключений. Без доказательств – они ничто-с! Согласен. Однако я – не Охолонев и не привык делать пустых выводов, не подкрепляя их твердыми фактами. Я, знаете ли, не сажусь играть в карты, не имея на руках достаточного количества козырей.

– Позвольте, что вы имеете в виду? У вас есть что предъявить?

– Безусловно! Это я и пытаюсь вам втолковать! Не нужно, дорогая Софья Афанасьевна, прочесывать пруд. Во всяком случае, это совершенно не к спеху. Мои люди уже осмотрели все, что нужно. Шадрин, голубчик, прикажи доставить сюда доказательства.

Громко стуча сапогами, заместитель начальника городской полиции удалился за дверь.

– Какие еще доказательства? – рассмеялся Мостовой, проводив полицейского взглядом, и губы его задергались в нервном тике. – У вас на меня ничего нет! И быть не может! Если вы решили взять Мостового на зихер, советую вам немедленно оставить эту затею. У вас ничего не выйдет.

Створки скрипнули вновь, и в столовую залу влетел давешний помощник в сопровождении еще двух стражников. Один нес подмышкой знакомый сверток со шпагами, другой – серебряный поднос, предназначенный для визиток. Однако сейчас на нем вместо ровных типографских карточек красовалась зеленая малахитовая чернильница.

Воздух в комнате в мгновение ока наполнился сладковатым запахом гнили. Ольга Каземировна немедленно сморщила тонкий нос и недовольно осведомилась:

– Что это за аромат, Антон Никодимович?

– Так изящно пахнет яд, выделяемый нашими южно-американскими квакушками, мадемуазель. Притом не сразу, а когда постоит какое-то время на свежем воздухе-с. Но, пожалуйста, в следующий раз говорите мне: "ваше благородие". Помилуйте, я все-таки руководитель городской полиции!

– Стало быть, это шпаги так благоухают? – спросил Холонев с самым участливым видом, стараясь поскорее замять историю со спиленным навершием.

– И шпаги тоже-с, – добродушно согласился Поликарпов, подстраиваясь под дружескую интонацию провинившегося приказчика. – Но главным доказательством в этом деле являются не они, а вот этот, на первый взгляд, совершенно невзрачный предмет канцелярского инвентаря-с.

Все машинально перевели взгляд на чернильницу. На лицах присутствующих застыло легкое недоумение.

– Позвольте объяснить, господа, – продолжал пристав, указывая пальцем в сторону только что внесенных предметов. – Сегодня, часу во втором… или, нет! Скорее, в третьем…

– Это случилось после обеда! – с мрачным нетерпением подсказал доктор Нестеров.

– Мерси, друг мой! Сегодня, после обеда, мы с почтеннейшим Вадимом Сергеевичем окончательно разложили перед собой каждый факт, проанализировали имеющиеся показания, все хорошенько взвесили и пришли к выводам, о которых я только что имел честь и удовольствие сообщить. Однако теория завсегда нуждается в подтверждении! На то она и теория-с! А потому, чтобы не оказаться к этой минуте в дураках, я отдал приказ о произведении обыска в комнате подозреваемого.

– Что-что!? – взвизгнул адъюнкт-профессор и непонимающе уставился на ненавистного чиновника. – Да когда ж вы успели-то? Разве только… неужели вы… это подло! Какая дьявольская, низкая хитрость!

– Именно, государь мой, именно! Почему вы думаете, мы пригласили вас на повторный допрос? Вы и впрямь поверили, будто Поликарпов забыл поинтересоваться деталями вашего прошлого? Слушал, кивал, записывал, переспрашивал и снова записывал. А потом вдруг взял да отпустил вас на полуслове. Сразу после того, как в импровизированную допросную комнату вернулся довольный Шадрин! Ну-ну, друг мой, не следует быть настолько наивным! Тем более при вашей, так сказать, профессии.

– Я все равно ничего не понимаю! Обыск! Шпаги, чернильница… Какие-то повторные допросы-хитрости. Заморские лягушки, пахнущие не чем-нибудь, а пропавшими овощами. Голова идет кругом. Объясните толком, прошу вас! – взмолилась польская вдова, и лоб ее пересекла страдальческая морщина.

Частный пристав раздвинул полные губы в торжествующей улыбке.

– Как по мне, тут все предельно ясно! Но раз вы просите, милая Ольга Каземировна, попробую коротко воссоздать цепочку причинно-следственных связей. Специально для вас. Итак, князь убит в результате спровоцированной посредством анонимной записки дуэли. Смерть наступила в результате попадания в кровь сильнодействующего препарата, который спустя некоторое количество часов после его разгерметизации дает сильный и весьма специфический запах. Например, клинок, щедро смазанный отравой и хранящийся в закрытом шкафу моего, с позволения сказать, кабинета, в нужный срок проявил себя именно так, расточая из-за опечатанной сургучом дверцы дивный аромат гнили. Все обстоятельства, так или иначе, указывают на то, что убийца с большой долей вероятности – Алексей Мостовой, бывший профессор гиштории из Петербурга. Это дает право на досмотр его личных вещей. В результате обыска апартаментов предполагаемого преступника обнаруживается малахитовая емкость для чернил, из-под неплотно прикрытой крышечки которой… веет все тем же замечательным запашком-с.

По комнате пронеслась безошибочно узнаваемая искра сенсации. Не желая останавливать повествование, полицейский повысил голос и заговорил быстрее:

– Внутри чернильницы обрывок тряпицы со следами яда. На антресоли шляпная коробка с изрядной суммой денег. Сплошь новенькие, хрустящие ассигнации. Совокупность фактов и доказательств, как косвенных, так и прямых, дает мне все основания для задержания и последующей передачи под суд господина Мостового. Помощник, приказываю поместить этого человека под стражу. Алексей Алексеевич, я, частный пристав полиции города Кургана Тобольской губернии, титулярный советник Поликарпов Антон Никодимович, официально объявляю вас арестованным по обвинению в предумышленном убийстве его сиятельства князя Арсентьева, станового пристава Вебера, а также господина Ефимова и дворовой девки Татьяны.

На минуту, много на две в комнате воцарилось гробовое молчание. Каждый из присутствующих интуитивно отодвинулся от Алексея Алексеевича подальше. Кроме полицейских, те, напротив, поспешили обступить обвиняемого с двух сторон, готовые в любой момент взять его под руки.

– Господи-Боже! Вы нашли деньги. Я знал, что так и выйдет! – не вставая со стула, профессор с протяжным стоном подался вперед и закрыл лицо ладонями. – Так или примерно так!

Поликарпов самодовольно хмыкнул и жестом велел подчиненным быть начеку, мол, не ровен час убийца выкинет какой-нибудь фортель.

– Выслушайте меня, господа! – сиплым голосом произнес Мостовой. – Умоляю, всего несколько слов!

Все напряженно молчали, на лицах читался легкий оттенок отвращения, смешанного с состраданием. Впрочем, никто открыто не проявлял своих эмоций. Только частный пристав не сдерживал торжествующей улыбки, да доктор Нестеров озабоченно хмурился.

Профессор вдруг попытался вскочить из-за стола, но был грубо усажен обратно. Механически повторив попытку, он затравлено обернулся и затараторил, точно опасаясь, что его в любой момент могут прервать:

– Вы многое сказали верно, ваше высокоблагородие! Не знаю, как вам это удалось, но это правда. И про гладиаторские игры, и про «Колоссею», и про учителя фехтования. Даже про императора Коммода! Но, вы ошиблись в главном – мотивации. Помимо страсти и денег существует еще один сильнейший стимул. Имя ему – страх! Прошлогодний случай в Петербурге стал для меня, в своем роде, роковым. Наломав дров, я крепко попал на крючок неких очень серьезных людей. Я действовал по их инструкции. О, вы не знаете, господа, этих людей! Не представляете, на что они способны!.. У них не забалуешь, так настращают, что сделаешь для них все, чего ни попросят. Не требуя даже денег. Нет, то есть были, конечно, и деньги. Много! Однако, теперь они встанут мне поперек горла и…

– Это точно, негодяй! Поперек твоего поганого горла! – свистящим шепотом произнесла Софья Афанасьевна. Резким движением выхватила из-под пледа красивый дуэльный пистолет.

Фальк немедленно узнал в нем холоневский лепаж. Кто-то испуганно вскрикнул. Полицейские, продолжавшие удерживать Мостового, бестолково разинули рты.

– А? – переспросил адъюнкт-профессор и выпучил на девушку маленькие поросячьи глазки.

Комнату разорвал оглушительный выстрел. На столе жалобно задребезжал дорогой китайский фарфор. Клуб густого дыма бесформенной кляксой взвился под потолок.

Стул, на котором только что сидел бывший преподаватель истории, с глухим стуком опрокинулся навзничь. Выпустив натужно хрипящего подозреваемого, стражники попятились прочь. Ноги Алексея Алексеевича дернулись раз-другой и застыли, прочертив на сверкающем полу длинную кривую черту. Вскоре прекратился и хрип.

Глава двадцать восьмая

Прошла целая неделя, прежде чем доктор Нестеров объявил о своем намерении отправиться домой, в Курган. Иван Карлович тотчас засобирался с ним. Там, на почтовом подворье, его давно дожидалась карета, готовая в любой момент пуститься в дальнее странствие.

Покинуть усадьбу раньше не получилось ни у того, ни у другого. Вадим Сергеевич вынужден был вновь примерить на себя скорбную роль врача судебно-следственной части и произвести вскрытие покойного адъюнкт-профессора. В этом не было практической необходимости, в виду очевидной причины смерти, однако порядок есть порядок. Фальк же, по собственному его выражению, зализывал раны.

Прочих обитателей родового гнезда Арсентьевых к тому времени и след простыл. В стенах некогда шумного дома воцарилась небывалая тишина.

Софью Афанасьевну на следующий же день после убийства Алексея Алексеевича под конвоем доставили в Тобольск, дожидаться суда. Холоневу немедленно сделали предложение принять под временную опеку княжеское имущество и земельные наделы, которое было им решительно и с негодованием отвергнуто. Вместо того, что бы на совершенно законных основаниях приступить к управлению осиротевшим поместьем, Владимир Матеевич оставил службу и устремился в губернский центр, вслед за несчастной девушкой.

Поговаривали даже, что бывший приказчик заложил собственное скудное имение, находящееся, как известно, по соседству с арсентьевским, и выписал из столицы знаменитого адвоката. Тот якобы обещал, что непременно добьется для своей подзащитной более мягкого наказания. Ссылки в Забайкалье или на Кавказ.

Еще более удивила госпожа Листвицкая. В те роковые дни, она всерьез обеспокоилась судьбой малолетнего Вебера, сына покойного станового пристава. Других родственников кроме отца у мальчишки не было, и Ольга Каземировна предложила ему какое-то время пожить вместе с ней, в гостинице. Оставаться в усадьбе при таких обстоятельствах было, конечно, не правильно. Зачем ребенку изо дня в день видеть место, где убили его отца. Георгий Константинович с завидной для его возраста серьезностью принял предложение малознакомой барыни и, что самое ошеломительное, легко нашел с ней общий язык. Спустя неделю купеческая вдова и юный отпрыск полицейского чиновника отбыли в Саратов. Мебельно-суконную мануфактуру ждали большие перемены.

Наметились перемены и в судьбе знаменитого на весь уезд повара Семёныча. Перед самым отъездом из поместья Вадим Сергеевич сторговал его у купца Гнатьева – нового управляющего арсентьевской вотчины, единодушно назначенного дворянским собранием на вакантную должность, вместо заупрямившегося Холонева. Николай Спиридонович, который любил, что бы его называли Николаус, заломил за толкового крепостного непомерно высокую цену, ожидая, что доктор станет отчаянно торговаться, однако Нестеров флегматично пожал плечами и без лишних разговоров выложил назначенную сумму. Господа ударили по рукам, и счастливый повар покатил с новым барином в уездный центр.

– Эх, ваш бродь, я и не чаял на старости лет, что мне эдак свезет, – приговаривал он, ловко управляясь с докторской бричкой. – Сколь седины уже в бороду нажил, а города Кургана досель ни единого разу не видал! Веришь, нет!

Титулярный советник Нестеров озорно подмигнул Ивану Карловичу, расположившемуся на соседнем сиденье, и чуть коснулся тростью рукава слуги.

– Что нам Курган, друг мой! Почему не махнуть с почтеннейшим господином Фальком в Петербург? Или, того пуще, в веселую Варшаву?

– Ну да!? – обернулся Семёныч и бросил на сидящих в коляске бар недоверчиво-восторженный взгляд.

Штаб-ротмистр осторожно улыбнулся разбитыми губами, представив какое смятение царит в душе вчерашнего холопа. Он, должно быть, не в силах вообразить себе и мало-мальски цивилизованного поселения, глядя в эту минуту на буйство и дикость придорожной растительности.

Вокруг, в самом деле, тянулись по-осеннему унылые холмы, густо поросшие ломким ракитником, березняком и еще черт знает чем. Копыта гнедой и игреневой лошадок весело чавкали, увязая в так и не просохшей проселочной хляби. Впереди маячил памятный фехтмейстеру бор. Над головами то и дело разносился хриплый крик ворона, одиноко парящего над темно-зелеными кронами ближних сосен.

– Ну, насчет Варшавы – это я, может, перегнул, – вздохнул Нестеров, тоскливо оглядываясь по сторонам. – Однако губернскую столицу, Семёныч, я тебе обещаю!

– Тобольск? – поднял брови Иван Карлович.

– Тобольск.

– Позвольте, государь мой, но как же ваша семья? Они по-прежнему еще в Далматовском монастыре?

– А что семья? – отмахнулся доктор. – Подождут-с! Варвара у меня с понятием. Я давеча подготовил для нее письмецо, в котором подробно изложил события последних дней и заодно уведомил, что дела принуждают меня совершить кратковременный вояж к губернскому полицмейстеру.

Вадим Сергеевич похлопал себя по нагрудному карману, в котором, очевидно, и находилось письмо.

– Вы, друг мой, чрезмерно меня обяжете, если по пути домой завернете ненадолго в монастырь и передадите настоятелю мое послание. Если только вас не затруднит сия маленькая просьба?

– Ничуть. Но, что вам делать в полиции? Неужели, вы желаете подать частную жалобу на Антона Никодимовича?

– А вы, Иван Карлович, думали, что я стану терпеть произвол и пренебрежение своими прямыми обязанностями?

– Помилуйте, да что он вам такого сделал! Подумаешь, отказался учинить следствие по вопросам злоупотребления крепостным правом. Что с того? Его сиятельство, царство ему небесное, так или иначе, понес заслуженную кару. Не по земному закону, так по закону Божьему!

Доктор гневно сверкнул глазами из-под пенсне.

– Теологические диспуты оставим богословам. Меня, в первую очередь, интересует справедливость мирская. Здешняя!

Фальк философски пожал плечами.

– Стоило ли портить отношения с приставом ради сомнительного удовольствия пнуть мертвого льва? При всем уважении, ваше благородие, никогда не понимал людей, рискующих своим положением во имя некой абстрактной идеи.

Доктор поместил трость между коленями, сомкнул на набалдашнике пальцы обеих рук и уперся в них подбородком. С минуту или две он задумчиво молчал, покачивая седеющей головой в такт движению брички, затем с достоинством произнес:

– Для меня, Иван Карлович, человеческое достоинство – не пустой звук! Каждый из нас – это целая вселенная! Я всю свою сознательную жизнь положил на то, что бы эта абстрактная, как вы изволили выразиться, идея хоть для кого-то стала реальностью.

Фехтмейстер задумчиво молчал.

– Я с детства не выношу скотства. На тупость власть предержащих отвечаю неистовством! Так уж воспитан, за что бесконечно благодарен своим родителям. Вы же видите, друг мой, как низко пали в наше время русские помещики. Арсентьев тому ярчайший, но далеко не единственный пример. Разве можно оставить все как есть? Очнитесь же, наконец, ото сна! Нужно немедленно что-то менять!

– И вы можете с уверенностью сказать что именно?

– Да! Да, черт бы вас побрал, Фальк! Могу! России жизненно необходимо просвещение. Как глоток чистого воздуха, как луч света в темном царстве! Нужно в зародыше давить в душах преступное равнодушие. Все наши беды случаются, прежде всего, от необразованности и проистекающего из нее правового нигилизма, сиречь равнодушия. Согласны вы со мной?

– Допустим. Впрочем, я пока не вполне угадываю вашу мысль.

– Хорошо-с! Вот взять, к примеру, почтеннейшего Антона Никодимовича – талантливый сыщик, умен, блестяще образован, а сколько косности, патриархального раболепия. Ведь у него в уезде, можно сказать под носом, творилось настоящее безумие. Содом и Гоморра! Предпринял он что-нибудь, что бы это переменить? Конечно, нет! Ему же здесь жить, зачем выносить сор из избы, верно? И даже теперь, после смерти князя и покрывавшего его Вебера, он предпочел трусливо промолчать. Уж я как не уговаривал господина следователя написать рапорт о грязных делишках этих душегубов, на коленях молил – ни в какую! И таким жизненным принципом, дорогой мой Иван Карлович, руководствуется вся Россия. Моя хата с краю, я ничего не знаю… Словом, сверху дурят, снизу молчат, а сбоку смеются!

Молодой человек покачал головой.

– Нельзя нашему брату слишком уж пестовать свое достоинство! Иначе в будущем, лет эдак через сто, ваши, так называемые, неравнодушные и социально зрелые граждане утопят друг друга в крови. Не за кусок хлеба, а так – за идею. В нашей отчизне ничего не бывает наполовину. Сами знаете, Вадим Сергеевич, научи дурака Богу молиться!..

Над бричкой, весело поскрипывающей проржавевшими осями, неторопливо сомкнулись разлапистые ветви деревьев. Дорога сузилась чуть не вдвое и принялась петлять замысловатым узорочьем, теряясь в таинственном зеленоватом полумраке. Здесь начинался лес.

– Кстати, о молитвах, – сказал вдруг Иван Карлович и сконфуженно улыбнулся. – Останови-ка, братец коляску подле вон той коряги. Где часовенный столб. Видишь? Чуть правей, у погоста. Помните наше маленькое приключение, господин Нестеров? Желаю Николе Чудотворцу свечку поставить. Должок у меня перед ним, отплатить надо бы.

Доктор брезгливо поморщился.

– И вы туда же, штаб-ротмистр! Эх, святая простота. Ну, идите-идите, коль собрались.

– Знаю-знаю, что вы об этом думаете: патриархальное раболепие! – грустно усмехнулся Фальк и выставил перед собой указательный палец. Ничего, мол, я быстро!

– Э, да тут какая-то яма, – крякнул Семёныч, натягивая вожжи. – Прямо у обочины! Вы бы поостереглись, барин. Не ровен час, оступитесь.

– Это не яма, могила. Я же говорю, тут рядом кладбище. Как, бишь, его… "Баринов погост". Верно, Вадим Сергеевич?

Нестеров отмолчался, насторожено втягивая носом прохладный и сырой воздух.

Дождавшись, когда упряжка встанет, учитель фехтования ловко соскочил с подножки и побрел к дорожному алтарю, косясь на вырытую невесть для кого могилу. Не дойдя до цели десяти шагов, он обернулся, заинтригованный шумными манипуляциями доктора. Тот извлек из кармана сюртука адресованное супруге письмо и, шелестя свернутыми страницами, поднес его к носу. Не веря собственному обонянию, Вадим Сергеевич нахмурился и снова вдохнул исходящий от бумаги запах.

Позабыв про образок Николы Чудотворца, Фальк быстрым шагом заторопился к бричке. Свечка, приготовленная к водружению перед святым ликом, полетела в траву. Лицо его напоминало застывшую маску.

– Вы чего, барин? – спросил Семёныч, от удивления разинув рот и являя миру желтоватые от частого потребления чая зубы.

Вместо того, чтобы удостоить кучера ответом фехтмейстер приблизился к Нестерову и резким движением выхватил зажатую между его коленями трость. Доктор вздрогнул от неожиданности и, вскинув голову, сдавленно просипел:

– Семёныч, берегись!..

Предупреждение запоздало. Массивный набалдашник с тошнотворным хрустом впился в висок бывшего повара и старик мешком повалился с козел.

– Вы чертов идиот, Нестеров! – произнес Иван Карлович бесцветным, незнакомым голосом. – На кой ляд вам понадобилось писать это злосчастное письмо? Чернила дали сладковатый запах гнили, верно?

Губы титулярного советника мелко прыгали, он никак не мог оторвать взгляда от окровавленной деревяшки в руках убийцы. Из глаз его медленно катились слезы.

***

– Видит Господь, я не планировал убивать Семёныча, только вас одного. Позже, – сказал Иван Карлович, усаживаясь напротив застывшего на сиденье доктора. – Думал, помолюсь, упрошу Николу принять грешную душу прямиком в райские кущи. А после, в городе, помогу ей, легковесной, покинуть ваше бренное тело. Во сне. Тихо, мирно, чтоб комар носа не подточил. Ан нет, видно иная у Него воля. Ваш чудесный нюх и острый разум вынудили меня действовать. Поняв, что от письма исходит запах ядовитой лягушки, вы, конечно, в два счета разгадали бы подоплеку моего замысла. Мог ли я рисковать? Ну, зачем вы только полезли в свой дурацкий карман! Имейте в виду, смерть старика на вашей совести.

Доктор Нестеров сорвал пенсне и протер глаза, сердито смахивая нечаянные слезы. Вздохнув, он пробормотал:

– Бедный-бедный граф Киселев… прости меня, друг мой, я оплошал…

Фальк с искренним удивлением воззрился на своего оппонента.

– Бедный Киселев? Вы, Вадим Сергеевич, может, нездоровы? Простите, но вам не о нем сейчас нужно думать, а о себе! Должно быть, вы не до конца понимаете ситуацию.

– А что тут понимать? – пожал плечами титулярный советник. – Настоящий злодей не Мостовой, а вы. Выходец тайной школы первоклассных убийц, негласно образованной при третьем отделении. Теперь я вижу, что это не просто слух, школа действительно существует. Иначе как объяснить этакий профессионализм в столь юном возрасте! Вы, сокол Бенкендорфа, искусно меня переиграли и теперь я – покойник. Пожалуй, единственное, что мне действительно не понятно, почему я до сих пор дышу?

– А просто любопытно, как вы умертвили моего кучера? Да, того самого, которого сначала напоили до беспамятства, а после спровадили на больничную койку, с прямым билетом на тот свет. Пожалуйста, расскажите о способе имитации естественной кончины? Когда-нибудь это может очень пригодиться в моей карьере. Будьте уверены, доктор, я еще не раз вспомню вас добрым словом.

– Профессиональный интерес! – грустно улыбнулся Нестеров. – Что ж, извольте. Столбняк. Искусственная подсадка при обработке открытой раны, в нашем случае, пулевого ранения. Пробирка легко прячется в рукаве любого медицинского халата. Стопроцентная гарантия. Удовлетворены?

– Вполне. Благодарю, Вадим Сергеевич!

– Позвольте, Иван Карлович, или как вас там на самом деле зовут, встречную просьбу? Так сказать, баш на баш…

– Валяйте!

– Поведайте мне, как вам удалось все это провернуть. Хотя бы в двух словах!

– Вы про устранение князя? – фехтмейстер с деланной скромностью махнул рукой. – Право, пустяки! Не стоит ни слов, ни времени.

– А вы куда-то торопитесь? Умоляю, удовлетворите мое любопытство! Заодно подарите, старику, пару лишних минут.

Молодой человек благодушно кивнул и, закинув ногу на ногу, лениво произнес:

– Пожалуй, поведаю. Мне и самому полезно будет разложить все по полочкам. Для будущего отчета.

Если бы кто-нибудь мог взглянуть на происходящее со стороны, он увидел бы весьма странную картину. Бричка, одиноко стоящая на раскисшей от недавних дождей лесной тропинке. В ней двое мужчин в цилиндрах и цивильных платьях, мирно ведут беседу, словно старые добрые приятели. А в грязи, у правого колеса, бесформенным комком лежит то, что еще пять минут назад было человеком. Рядом валяется покрытая бурыми пятнами дорогая лакированная трость. Но некому в этот час оказаться поблизости, только осенний ветер по-разбойничьи свистит меж деревьев.

– Для начала отмечу, – начал Фальк задушевным тоном, – что вас, любезнейший, переиграл вовсе не я, а сам великий и ужасный граф Бенкендорф. Хозяин. Все это его затея, от начала и до конца. Я – всего лишь орудие. Правда, и сам не сразу это уразумел.

– Как это, не сразу?

– А вот так! По прибытию в усадьбу я знал о садистских наклонностях князя Арсентьева только в самых общих чертах. При этом не вполне представлял, для чего именно его сиятельство выписал из столицы учителя фехтования. Видимо, там, в Петербурге, придерживаются весьма невысокого мнения о моих актерских способностях. Решили дать только часть информации: основное задание и легенду об алчном фехтмейстере, привлеченном в отдаленный уезд обещанием баснословного гонорара. Нарочно для того, что бы моя реакция на известие о богопротивных гладиаторских играх была как можно более естественной.

– О, ваш Хозяин – настоящий гений! Говорю это без всякого сарказма.

– Истинная правда! – согласился Иван Карлович. – Однако его замысел простирался куда шире, чем я мог себе представить! Вся эта чепуха с «Колоссеей» и драками крепостных на арене – есть прямой результат усилий Александра Христофоровича. Мостовой, в отличие от вашего покорного слуги, являлся тем, за кого себя выдавал – профессором истории, угодившим в очень неприятную ситуацию. Уверен, что он был завербован и заблаговременно послан сюда с одной единственной целью, насадить в усадьбе варварские забавы в духе древнего Рима и понудить полусумасшедшего Дмитрия Афанасьевича пригласить к себе на службу настоящего ланисту.

– Кого, простите?

– Ланисту. Так во времена империи цезарей называли людей, обучавших рабов в гладиаторских школах.

– А, то есть вас!

– Ну да.

– И вам не сказали, что в доме Арсентьевых вам будет ассистировать помощник?

– Никак, нет, – рассмеялся Фальк. – Я догадался об этом только в самом конце, когда толстяк завопил что-то о серьезных людях и их угрозах. Помните, перед смертью? Думаю, что «наши» вышли на него после жуткого конфуза с дочерью высокопоставленного чиновника и, как следует, надавили.

– Если только, – пробормотал Нестеров, – сама ситуация с совращением юной барышни не была подстроена третьим отделением.

Иван Карлович легкомысленно пожал плечами, дескать, весьма вероятно, но разве это что-то меняет.

– А вы не находите, милый юноша, что все это слишком уж сложная схема? Ликвидировать князя можно было и проще.

– А кто сказал, что моим заданием был князь?

– Нет? Но кто же тогда?

– Вы.

– Я?

– А вас это так удивляет? – лукаво улыбнулся штаб-ротмистр.

Доктор снял цилиндр и отбросил со лба прядь вспотевших волос нарочито медленным движением ладони. Внимательно проследив за этим, скорей всего, механическим жестом, Фальк сказал:

– Хозяину стало известно намерение графа Киселева учинить публичный суд над каким-нибудь помещиком-самодуром, продемонстрировав всему миру и, главное, государю-императору торжество закона и равенство перед ним всякого жителя России. Невзирая на чин и звание. Александр Христофорович, превосходно чувствуя истинные настроения Николая, развернул масштабную кампанию по противодействию сему начинанию министра государственных имуществ. Весьма сомнительному, смею добавить. Не желает наш царь крутых перемен и игр с либерализмом не одобряет. Так что, рановато вы, господа реформаторы, затеяли крепостничество сбрасывать.

– Но, позвольте, ваше благородие, – загорячился Нестеров, – ведь государь графу дозволил!

– Дурак ваш граф и более ничего! Мечтатель. Он не понимает "глубокого языка". Если государь говорит "попробуй" – это означает "не вздумай"! Бенкендорф же в совершенстве постиг эту науку. Не слишком, надо сказать, и мудреную.

Вадим Сергеевич сокрушенно молчал. До него постепенно доходил чудовищный смысл сказанного. Значит, император с самого начала не благоволил затее Павла Дмитриевича! Он чувствовал, Фальк не соврал. Да и зачем ему?

– Проще всего было бы ликвидировать князя Арсентьева. Тут вы, безусловно, правы, Вадим Сергеевич. Однако Хозяин слывет ярым противником полумер. Через полгода-год сыскался бы новый Арсентьев. И что тогда? Все сначала? Нет уж! Правильней – вырвать у скорпиона жало!

– Неужели, вы считаете меня "жалом"? – удивился доктор Нестеров. Вот никогда бы…

– Не скромничайте, друг мой, – перебил его Иван Карлович. – В свое время вы попортили Хозяину много крови! Напомнить вам про устранение агентов Третьего отделения в Сиаме? Или, может, освежить воспоминания об операции в этой вашей "веселой Варшаве"? То-то! Фактически вы являетесь "ногами и руками" блистательного графа Киселева. Его самым доверенным лицом. И это, по меньшей мере! Однако ваша личность до недавнего времени оставалась для нас загадкой. Для того, чтобы ее разгадать и была разыграна эта грандиозная пьеса.

– Я, право, не знаю, что и сказать!

– А вам и не нужно ничего говорить, только слушать. Мы же условились, забыли? Я рассказываю, вы – внимаете. Впрочем, если вам наскучило… – Фальк завел руку за спину.

– Нет! Продолжайте, прошу вас!

На искореженном от недавних побоев лице молодого человека отразилось нечто отдаленно напоминающее задумчивость. Через мгновение он вскинул брови, точно вновь уловил нить повествования и продолжил, однако руки из-за спины не убрал.

– Итак, о чем это я? Ах да! Сначала Хозяин подготовил для вас приманку. Сообщил растяпе Киселеву про Арсентьева, пожертвовав одним из ценнейших своих агентов.

– Вы говорите о бароне Коршакове?

– Так точно, ваше благородие.

– Я так и знал, что это не самоубийство!

– Нет, конечно! – легко согласился Иван Карлович, будто речь шла о старой собаке, а не о человеке. – Бьешь ребром ладони под затылок и готово – перелом шейных позвонков. Точь-в-точь такой, какой бывает при повешении. По имитации самоубийств у вашего покорного слуги высший бал, не сочтите за хвастовство.

Доктор невольно почесал в затылке и сказал:

– Киселев отправил меня не сразу, только после того, как разработал достаточно достоверную легенду.

– Ну вот, – расстроился юноша, – значит, вы никакой не герой русско-турецкой войны и на "Меркурии" никогда не плавали? Пардон, не ходили?

– Нет, все это правда. Как и то, что я врач, и про семью, которая дожидается меня в Далматовском монастыре. Легенда затронула только мотивы нашего переселения в уезд. Остальное осталось максимально приближенным к реальности.

– Приехать в гости к старинному боевому товарищу, а затем остаться, дабы сочинять дрянные стихи? – расхохотался Фальк. – Простите, но это самая нелепая легенда, которую мне доводилось слышать.

Развеселился и Нестеров, признавая справедливость сказанных слов. Отсмеявшись, петербуржец сказал:

– Прибыв в город Курган, вы, дорогой Вадим Сергеевич, коварнейше умертвили лекаря, который прежде пользовал князя, а затем естественным образом заняли его место. Дайте угадаю, ваш бедный коллега преставился от столбняка?

Доктор вмиг сделался серьезным и угрюмо засопел, обжигая собеседника ненавидящим взором. Фехтмейстер немедленно решил, что недалек от истины.

– Сблизившись с умалишенным помещиком, вы продолжили собирать на него компрометацию. Ну, а потом в усадьбе появился я, направленный в уезд высочайшим указом шефа тайной полиции с заданием – выявить и ликвидировать агента надоедливого графа Киселева. Не князя, а именно агента, без которого Павел Дмитриевич не сможет более ступить и шага, и станет для государя, точно кастрированный кот – ленивым и нешкодливым.

Доктор с любопытством прищурился.

– И все-таки, какие инструкции вы получили насчет князя?

– Дмитрия Афанасьевича? – оживился штаб-ротмистр. – Повторюсь, мне было строго-настрого предписано произвести устранение агента, то есть вас, господин Нестеров, поскольку это на корню решило бы все проблемы, в том числе с предстоящим судебным процессом. В отношении же князя инструкции не было. Я волен был поступить с ним по своему усмотрению.

– И вы, разумеется, решили не рисковать!

– Разумеется, – мягко ответил Иван Карлович и снова улыбнулся. – Нет все-таки, приятно иметь дело с профессионалом. Есть с кем поговорить по душам, на одном, так сказать, языке. Честное слово, даже жалко будет вас убивать.

– Я, право, не знаю восхищаться мне вами, Фальк, или ужасаться!

– Полноте, Вадим Сергеевич, не стройте из себя гимназистку. Мы с вами во многом похожи. Только служим разным идеям и хозяевам. Вы тоже, впрочем, не чистоплюйствовали, когда кончали лекаря или подсаживали холеру моему кучеру! А у тех агентов, которых вы порезали на сиамской пристани, тоже были семьи. Чаяния, мечты. Они тоже были для кого-то целой вселенной.

Доктор пожевал пересохшие губы.

– Цель, как известно, оправдывает средства. И моя цель, в отличие от вашей, суть благородна. Я убиваю людей не ради денег или власти, а ради светлого будущего нашей с вами отчизны! Не жалею себя и потому имею полное право относиться подобным образом к другим. Нельзя очистить авгиевы конюшни, не испачкавшись в навозе. Не нужно морщиться, молодой человек, я говорю совершенно искренне. Кстати, когда вы начали меня подозревать? После той истории с кучером?

– Да, почитай, с самого начала! – признался фехтмейстер. – Я ведь полагал, что поставленная передо мной задача до смешного проста. Думал, что тот, кто обосновался в усадьбе недавно и есть графский агент. А тут еще вы со своим рассказом о переезде из Москвы и внезапной любви к поэзии, которая, уж извините, никак не вяжется с вашим психологическим портретом! Пока мы ехали с вами в коляске мне, откровенно говоря, с трудом удалось отогнать от себя мысль умертвить вас вашей же тростью. По тому, как вы ее носите, я пришел к выводу, что это оружие. Сомневался только, спрятан ли внутри какой-нибудь клинок или же опасность таится в свинцовом набалдашнике. Оказалось, второе. Впрочем, когда мы прибыли в дом Арсентьевых я живо убедился, что подходящих мне кандидатур куда больше, и вы временно выпали из поля моего зрения.

– А что было дальше?

– Дальше я поблагодарил Всевышнего за то, что не разделался с вами по дороге, и принялся собирать все доступные мне сведения. Хорошенько проанализировав их, я пришел к ряду выводов. Вот некоторые из них. Раз в окружении помещика полным-полно народу, нарисовавшегося подле его персоны в последнее время, значит агент Киселева, скорей всего, уже здесь! Это, во-первых. Раз князь до сих пор не арестован, стало быть, агент чего-то выжидает. Это, во-вторых. Чего он, спрашивается, может ждать? Только гладиаторского поединка на арене жалкой копии амфитеатра Флавиев, что представлялось крайне заманчивым доказательством помещичьего произвола для предстоящего процесса. Это, в-третьих.

– Весьма занятно, мой друг! – пригладил бородку доктор.

– Пожалуй, говоря о том, что произошло дальше, мне стоит строго придерживаться хронологии. Первое, что я сделал, подступаясь к реализации составленного мной плана – предложил почтенному обществу партию в новомодную столичную игру "Записки".

Видя, что его собеседник собирается задать уточняющий вопрос, молодой человек предупредительно вскинул руку.

– Для чего мне это было нужно я, с вашего позволения, расскажу несколько позже. Теперь поговорим о том, что я сделал на следующее утро.

– И что же?

– Спровоцировал несчастного Ефимова продемонстрировать свое плохо скрываемое умение фехтовать.

– Кстати, зачем ему это понадобилось? – тут же поинтересовался Нестеров.

Фальк махнул рукой.

– Пытался скрыть свое недавнее боевое прошлое. Видите ли, Вадим Сергеевич, он оказался дезертиром.

– Только и всего? Какая скука! И что в результате?

– В результате горе-конспиратор напоролся на мой клинок и получил ранение, обеспечившее ему полную профессионально-гладиаторскую непригодность.

Вадим Сергеевич коротко ухмыльнулся, оценив шутку, и закончил начатую фехтмейстером мысль.

– Понятно. Это позволило вам с помощью короткой пытки убедиться, что Ефимов никакой не агент. Ведь он не дворянин, с ним можно было не церемониться.

– Так точно-с! А заодно мне удалось взбесить князя, который и без того уже устал ждать, когда произойдет смертоубийственное представление. Это маленькое недоразумение на учебном занятии отменным образом подогрело его садистский аппетит. Дурная энергия буквально выплескивалась через край! Позже это помогло мне пробудить в нем желание потребовать от вашего покорного слуги сатисфакции.

Нестеров глубокомысленно кивнул.

– После, – скороговоркой вымолвил Иван Карлович, – конечно, пришлось взять Тимофея и его возлюбленную Татьяну в тайные помощники, пообещав им содействие при побеге. К слову, эта хорошенькая служанка и впрямь оказала мне пару поистине неоценимых услуг.

– Например?

– Например, довольно ловко подтолкнула вас с господином становым приставом к разговору о ранении гладиатора. Вы тут же поняли, что он скрывает навык к оружию, без которого на втором занятии невозможно перейти в контратаку. Благодаря всему этому мне временно удалось внушить вам, что Ефимов не тот за кого себя выдает, и опасность для Арсентьева исходит именно от него. Вы ведь, наверняка, догадывались, что Хозяин подошлет к князю убийцу? Кандидатура грозного воителя арены подходила как нельзя лучше, разве не так?

Доктор с грустной улыбкой развел руками, мол, каюсь, грешен.

– Ваше заблуждение выиграло мне время и обеспечило некоторую свободу действий. Подозревай вы кого-нибудь кроме Тимофея, немедленно бы инициировали арест князя.

Нестеров вздохнул.

– Тут я, признаться, дал маху. В голове родилась поганая мыслишка. А что если снедаемый жаждой крови Арсентьев утром прикончит вашего подранка? Получилось бы, что мой подопечный, на которого я так долго собирал доказательный материал, самолично истребил бы агента третьего отделения (я тогда действительно верил, что Ефимов – агент), присланного мне помещать. Вот бы вышло эффектно, одним выстрелом двух зайцев! Какой мог получиться материал для грядущего суда. Опять же Софья Афанасьевна в процессе игры просила меня в записке быть в ту ночь рядом с ее братом. Тому, по ее словам, нездоровилось от нервов из-за истории с Ефимовым. Ну, думаю, вырисовывается отличный предлог для охраны его от внешних посягательств. А если князь решился бы на смертоубийство новоиспеченного калеки – я бы с удовольствием за этим понаблюдал, благоразумно держась в тени. Воспользовавшись статусом врача, я лег в смежных с его сиятельством покоях, на раскладной кровати с пистолетом под подушкой. В общем, решил еще немного подождать. И дождался, на свою голову. Просыпаюсь, зовут в старую баню, констатировать смерть Вебера. К слову, отменный вышел удар в печень, друг мой! Просто ювелирный.

– Спасибо, конечно, но я бы хотел похвастаться не этим, а моими успехами в манипулировании людьми посредством записок. Поверьте, сие куда сложней и интересней! Вам, Вадим Сергеевич, корреспондировала вовсе не Софи. Это я просил вас не покидать "милого брата" в час тяжелого недуга. Я пригласил юную княжну на романтическое рандеву, а заодно не забыл сообщить об этом бдительному Дмитрию Афанасьевичу.

– Черт бы вас… Фальк, это же гениально! К тому времени вы, разумеется, вновь начали меня подозревать, поскольку накануне уже состоялся разговор о происшествии с вашим кучером. Жаль, он сгинул просто так, ничего о вас не знал или не захотел говорить. Если бы не эта передряга, все могло получиться по-другому. Проклятый Вебер не умел держать язык за зубами.

– В общем да, вы снова стали моим главным подозреваемым, – поклонился отставной штаб-ротмистр, – однако все это были одно только пустые предположения. Надлежало устроить вам настоящую проверку.

– Так вот зачем вы убили Константина Вильгельмовича! Вовсе не затем, чтобы сделать возможной дуэль с князем, во всяком случае, это не было первоочередной задачей, а для того, чтобы оставить агента графа Киселева, то есть меня, без арестной команды в единоличном лице пристава и вынудить помчаться в город за подмогой!

Фальк кивнул и разом закончил свой рассказ.

– И тем выдать себя с потрохами! Хотя, признаться, меня еще беспокоил Холонев. Я попросил Татьяну упомянуть при нем о конкретном месте, где мы собираемся встретиться с мадемуазель Софи, у ротонды. Записка, адресованная князю, такой информации не содержала. Затем, пользуясь привычкой пристава курить вечерами близ ветхозаветной бани, я обратил его внимание на готовящийся побег. Будучи товарищем сиятельства и одновременно представителем закона, он очертя голову ринулся защищать разбегающееся помещичье имущество. Мне оставалось лишь дождаться, пока между ним и Ефимовым не завяжется драка и тихо войти в предбанник. Дальше вы знаете. Вернувшись в свою кровать, я преспокойно лег спать. А когда утром, у той речной беседки, увидел приближающихся всадников и среди них различил нашего изуверского князька, то несказанно обрадовался, так как понял, что управляющий Холонев никак не может быть подсылом министра государственных имуществ. Я тут же снял с него подозрения. Настоящий агент никогда бы не притащил с собой Арсентьева и уж тем более не позволил бы ему принять участие в дуэли, поскольку это противоречит высочайшей задаче. Зачем подвергать подопечного смертельной опасности? Не дай Бог еще не доживет до эшафота! В итоге мне оставалось только вернуться в усадьбу и убедиться, что за полицией отправились именно вы, а не профессор Мостовой или эта старая карга Листвицкая.

– Пока я обхаживал тупицу Поликарпова, размахивая у него перед носом бумажкой за подписью министра, – азартно щелкнул пальцами доктор Нестеров, – вы, милый юноша, преспокойно разделались с Арсентьевым. А заодно обеспечили себе алиби, назначив Алексея Алексеевича "козлом отпущения". Судя по аромату моего письма, ткань со следами яда, аналогичная той, что погубила адъюнкт-профессора, содержалась во всех чернильницах, не правда ли? Его место мог занять любой из нас.

– Совершенно верно! – блеснул глазами Фальк. – Я поместил обрывки отравленной тряпицы в письменный инвентарь каждого из предполагаемых игроков в «Записки», когда Татьяна умчалась нянчить своего покалеченного дролечку. С ее стороны было крайне любезно оставить в моем распоряжении всю тележку со склянками и перьями.

– Эх, жалко, Владимиру Матвеевичу не удался его маленький фокус с подпиленным навершием! Как бы славно вышло, коль вас убили бы тогда, на арене. Впрочем, надо заметить, что затея с двумя смазанными ядом шпагами вызывает у меня неподдельное восхищение. Вы отвели от себя подозрение, рискуя жизнью!

– Хорошо, что я не знал про паскудную выходку влюбленного идиота Холонева, – рассмеялся Иван Карлович. – Иначе бы не рискнул размалевывать клинки лягушачьей требухой!

Доктор поежился под внезапным порывом сентябрьского ветра и спрятал озябшие руки в широких полах дорожного плаща.

– Кстати, когда вы все-таки нанесли на рапиры яд?

– Я сделал это еще до того, как совершил убийство в старой бане, – Фальк сахарно улыбнулся. – Представьте себе комичность ситуации, когда на следующий день Софья Афанасьевна настояла, чтобы я научил ее держать оружие! Она запросто могла оцарапать меня по неосторожности или порезаться сама. Забавно, не так ли?

– Я с удовольствием бы посмеялся над сим анекдотом вместе с вами, друг мой, однако в этой истории меня тяготит количество невинно загубленных душ. Пусть я, пусть князь, понимаю – вам по-другому нельзя – но ведь остальных жертв можно было избежать! Зачем вы убили Тимофея и Татьяну? Молодые люди были влюблены друг в друга. Вы даже не дали им христианского погребения, утопили в грязном пруду, точно слепых щенков.

Недобро прищурив зеленые глаза, Иван Карлович сказал:

– Я, любезный, никогда и никого не убиваю без необходимости. Коршаков должен был умереть, что бы граф Киселев поверил в заинтересованность Хозяина прощелыгой Арсентьевым и прислал в Курган своего агента. К тому же, для Александра Христофоровича барон на старости лет стал скорее вреден, чем полезен. Очень уж он сделался болтлив. Вебер отдал Богу душу, дабы вывести вас, Вадим Сергеевич, на чистую воду. Мостовой, преставившись, пустил следствие по ложному следу. Семёныч погиб из-за вашей чудовищной проницательности. А что касается егеря и горничной, тут…

Тут Нестеров выкинул фортель – выпростал из-под плаща правую руку с зажатым в ней небольшим капсюльным пистолетиком, щелкнул курком и… почувствовал острую боль в брюшине. Скосив глаза, доктор с удивлением обнаружил торчащую над второй снизу пуговицей сюртука рукоять испанского пружинного ножа. Губы, силились что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался натужный хрип. По подбородку немедленно заструилась красная лента.

Опрокинувшись на сиденье, Вадим Сергеевич успел заметить досадное выражение, мелькнувшее на лице его молодого спутника. Голос Ивана Карловича звучал откуда-то издалека:

– Черт, терпеть не могу, когда не с первого удара!.. Простите меня, доктор, вы, правда, мне глубоко симпатичны. Сейчас все пройдет. Нужно только чуть-чуть потерпеть.

Это он все время держал за спиной раскладной нож, догадался Нестеров и, бросив взгляд на так и не выпущенный из пальцев пистолет, подумал:

"Даже теперь еще не все потеряно!".

Впрочем, эта мысль имела явный привкус самообмана.

Господи, отчего перед глазами так мельтешат кроны сосен. И как они прекрасны на фоне серо-василькового неба!

Глава двадцать девятая

– Даже теперь еще не все потеряно!.. – пробормотал граф Киселев и потянулся к колокольчику, вызвать слугу.

Запахнув поверх несвежей сорочки халат, Павел Дмитриевич сунул босые ступни в мягкие домашние тапочки и, по-стариковски шаркая ногами, просеменил к окну. На улице медленно сгущались серые сумерки. Розовые лучи уходящего солнца едва румянили выпавший вчера снег. Граф знал, что где-то вдалеке, за полем и цепочкой заметенных изб, простирался лес, но сейчас его сизая кромка почти полностью исчезла из вида, сливаясь с дымом печей и растворяясь в низком декабрьском небе.

Последний день перед Рождеством почти закончился. Скоро деревенская молодежь гурьбой повалит колядовать, а ночью смешливые девушки, сбиваясь в веселые стайки, затеют привычное, но от того не менее таинственное, гадание.

Скрипнули половицы и в дверь тихонько постучали. Это, должно быть, явился приказчик, подумал граф, оборачиваясь навстречу вошедшему.

– А, это ты, Миша!

– Чего изволите, барин? – почтительно поинтересовался слуга и, бросив на кабинет хозяина короткий, почти незаметный взгляд, слегка поморщился.

И, честно говоря, было отчего. В кабинете министра государственных имуществ царил ужасный беспорядок. Пустые бутылки из-под шампанского и коньяка батареей высились на письменном столе, во множестве валялись на захламленном полу, а на подоконнике в серебряном подстаканнике дымилась не потушенная вересковая трубка. Пребывая в безвременном отпуске, предоставленном по рекомендации лейб-медика его императорского величества с целью поправления якобы пошатнувшегося здоровья, Киселев третий месяц безбожно пил. От скуки и тоски.

Об истинных причинах своей ссылки в дальнее выборгское имение Павел Дмитриевич догадался сразу. Очевидно, во дворец донесли, что его затея с судебным процессом помещика-самодура полетела к чертовой матери. Позже догадка подтвердилась, когда в ноябре, на покров, в усадьбу доставили письмо от Нестеровой Варвары, супруги его верного слуги и доброго друга. В письме коротко сообщалось, что князь Арсентьев убит на дуэли, его сестра находится под следствием, а сам Вадим Сергеевич безвестно пропал. Убит, тут же решил граф и с этого дня окончательно ушел в запой.

– Принеси-ка мне, голубчик, графинчик рябиновой, – попросил Киселев сдавленным от долгого молчания голосом. – Нет ли там, каких известий, Миша?

– Никак нет-с, ваше высокопревосходительство, – отчеканил управляющий. – Разве только…

– Ну?..

– Горничная Груша, закупавшая сегодня на деревенском базаре снедь, слыхала, мол, в соседнем имении поселился новый барин.

Киселев скучливо зевнул.

– В котором? Приречном? Неужели, генерал Денисовский его, наконец, продал!

– Ваша правда, барин! В бывшем енараловом доме-с!

– Каково имя?

– Нового барина-то-с?

– Мое мне известно, – поморщился Киселев.

– Того глупая девка не сведала. Разузнала только, что ваш теперешний сосед собой пригожи, осанисты. Молоды они, опять же-с…

– Ну, будет, Миша. Надо полагать, мы скоро сами его увидим. Учтивость предписывает новоселу посетить нас в ближайшее время и отрекомендоваться. Вели на кухне, что бы приготовили что-нибудь, кроме щей. И пусть сунут шампанское в ведерко со льдом. Да еще передай моей жене, что бы… а впрочем, я сам к ней зайду. Ступай, голубчик, ступай.

Как только за камердинером затворилась дверь, Павел Дмитриевич подошел к зеркалу, висевшему на стене в большой ореховой раме, и провел ладонью по заросшей щетиной щеке. Пора с этим свинством кончать! И обязательно помириться с Джаелл.

Размолвка случилась в тот самый день, когда министр получил весточку об исчезновении доктора Нестерова. Будучи на взводе, он припомнил девушке, которую с некоторых пор называл женой, все, что накопилось за минувшие дни. Из-за совершенно неуместной жизнерадостности в условиях домашнего ареста Павел Дмитриевич обозвал ее "тенелюбивым растением". Упрекнул, довольна, мол, что покинули ненавистный тебе Петербург! Джаелл ничего не ответила, лишь обожгла сожителя яростным взглядом и ушла к себе.

С той самой минуты все существование некогда всесильного человека фактически свелось к ежедневному ожиданию вызова на аудиенцию к Божьему помазаннику (не может же он вечно гневаться на своего верного слугу!) и примирения с гордой красавицей Джаелл. Но проходил день, его сменяла ночь и… все оставалось по-прежнему. Киселев пил и понимал, что теряет любовь, государя и самоуважение.

– Нет, пожалуй, еще не все потеряно! – повторил граф и решительно тряхнул головой. Надо велеть Мише доставить мне бумагу, перья и самых лучших чернил. Нужно снова корреспондировать государю.

Первая эпистола, отписанная по высочайшему адресу сразу после отправки графа в почетную ссылку, никуда не годилась. Киселев с печальной улыбкой вспомнил осторожно-доверительный тон, в котором было выдержано октябрьское послание Николаю. Писать такое – самая настоящая ошибка, его величество терпеть не может рохлей! Второе должно быть другим. Резким, твердым и куда более настойчивым. Никаких больше "…да позволено мне будет нижайше поведать вашему императорскому величеству" или "…без меры страшусь бросить тень на верных слуг Ваших, ибо не пристало честному человеку безвинно поносить государственных деятелей". Напротив, теперь следует от души пропесочить этих самых деятелей и, в первую очередь, Иуду-Бенкендорфа! Пора раскрыть государю-императору глаза на все его грязные делишки. Пустить в ход компромат, в свое время по крупицам добытый блистательным Вадимом Сергеевичем, царствие ему небесное! Да, такой документ произведет эффект разорвавшейся бомбы, но, может, всколыхнет, наконец, самодержца, а вместе с ним и саму Россию. Не получилось сделать пощечину древней Руси посредством суда над барином-садистом, не беда! Пустим лавину камушком обличений первых лиц государства. Может, это, наконец, приведет азиатскую отчизну к цивилизации.

Идея была превосходная, от последовательно изложенных на бумаге фактов царь отмахнуться не сможет и пришлет, наконец, приглашение во дворец. Нужно возвращать Мишу, пусть скорее принесет все необходимое для письма. Где же колокольчик? Ага, вот он, на подоконнике. Граф Киселев приблизился к окну и замер, так и не донеся руку до медной балаболки – к усадьбе, прямо через заснеженное поле, во всю прыть неслись двое саней.

Первый возок, влекомый тройкой, был, воистину, хорош, но он не шел ни в какое сравнение со вторым экипажем, запряженным шестью белыми лошадьми, без видимых усилий тянувшими карету с золочеными гербами на лакированных дверцах. Граф размашисто перекрестился.

– А саночки-то орлёные! Спасибо, Царица Небесная, дождался!..

Слуга вновь появился на пороге кабинета, удерживая на подносе запотевший графин с рябиновой наливкой, маленький хрустальный фужер и несколько ломтиков свежего сала, до которого граф был большой охотник.

– После, Миша, оставь-оставь, – воскликнул Павел Дмитриевич, находясь в большой ажитации, и опытный камердинер сразу все понял, прибыло послание от государя.

– Никак, ответил вам царь?! Слава те осспади, – промолвил Миша, устраивая громоздкую посудину на заставленном столе, и, привстав на цыпочки, поглядел в окно прямо через плечо хозяина. – И впрямь государевы лошадки, ишь чего вышагивают. Не скачут – летят! А вторые саночки, интересно, чейные-с?

Министр пожал плечами.

– Это-то как раз не загадка, Зыков. Сие пожаловал с визитом новоиспеченный соседушка. Черт, как не вовремя! Ладно, давай-ка ты вот что, займи чем-нибудь нашего дорогого гостя. Прими у него шубей, шапку, трость, ну, сам знаешь… а государеву грамотку доставь, братец, в библиотеку. Прочту ее там. В такую минуту я должен быть один. А после, как позову, сразу веди любезного дружка ко мне. И шампанского не забудь, шампанского! Хотя нет, лучше коньячку-с… Ну, что стоишь? Марш-марш!

Не любивший собственной фамилии слуга тяжело вздохнул и поспешил выполнять поручение, умудряясь при этом сохранять достоинство, присущее всем без исключения лакеям титулованных особ. Оставшись наедине с самим собой, Киселев облачился в цивильный наряд и не спеша спустился в библиотеку, нарочно задержавшись у стола для того, чтобы осушить бокал рябиновки и отправить в рот кусочек копченого поросенка. Граф почувствовал, что его все больше охватывает странное волнение и вдруг понял, что бессознательно тянет время, пытаясь отдалить неизбежное.

Оказавшись в маленьком, но чрезвычайно уютном помещении, сплошь заставленном шкафами полными самых разных по размеру, цвету и содержанию книг, Павел Дмитриевич благоговейно приблизился к каминной полке. На ней, рядом с откупоренной бутылкой Шустовского, белел заветный конверт, украшенный августейшими вензелями.

Дрожащими от нетерпения пальцами граф Киселев сорвал еще холодную с мороза императорскую печать и громко ахнул. В этот миг створки дверей решительно распахнулись, по всей видимости, резкий звук был принят камердинером за сигнал, и в библиотеку вошли двое. Слуга и гость.

– Ваше высокопревосходительство, – торжественно начал Зыков, не замечая бледности своего барина и не обращая внимания на его потерянный вид, – позвольте представить вам…

Зеленоглазый молодой человек, чье имя и чин пролетело мимо ушей Павла Дмитриевича, с вежливой улыбкой поклонился хозяину и, кажется, что-то сказал. Граф не слышал произнесенных слов, перед его взором застыла только что прочитанная поздравительная открытка. Всего три строчки:

"Его сиятельству графу Киселеву П.Д.

Соблаговолите принять от нас высочайшее поздравление с Рождением Господа нашего Иисуса Христа. Николай. Декабрь года 1840-го".

Письмо было исполнено скупым почерком секретаря, без привычной подписи государя-императора. Обыкновенная канцелярская карточка к Рождеству.

Content

Девяшин Павел Николаевич Соколиная охота

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая