Анна Иванцова

Удачный сезон

© Анна Иванцова, 2022

* * *

«Только беспрекословно следуя своим инстинктам, своим потребностям, своим желаниям можно пройти все стадии реинкарнации из жалкого убивца, в Истинного Маньяка с большой буквы».

Евгений Пузыревский, «Седьмое лето».

«Если ты ее действительно любишь, дай ей то, что ей больше всего нужно, не ставя никаких условий. И не жди за это награды».

Джон Ирвинг, «Правила Дома сидра».

Глава первая

Сверкающая бритва молнии вспорола тучу. Где-то позади птица, спугнутая резким раскатом грома, с пронзительным криком захлопала крыльями. От запаха сырого дерева и влажной земли в голову полезли странные, совсем не свойственные мне мысли.

Педали велосипеда крутились туговато, а руль капризно плясал в руках, норовя выскользнуть. На какое-то мгновение мне даже показалось, что управление не удержать. Неудивительно на такой-то дороге: гравий здесь очень крупный и неудобный не только для езды, но и для ходьбы тоже.

Снова громыхнуло.

Крупными каплями зачастил дождь. Тонкая летняя одежда вмиг промокла, а плечи покрылись гусиной кожей.

Справа и слева глухими стенами тянулись заборы, в основном металлические и редко – деревянные или кирпичные. Дачники полагали, что это – надежная защита от чужих глаз и непрошеных гостей. Наивные. Мне никогда не претило подсмеиваться над подобной глупостью или неосмотрительностью, особенно когда ложное чувство уверенности в собственной защищенности толкало людей на необдуманные действия, то есть прямиком ко мне в руки.

Дождь все усиливался, отделяя меня от остального мира мутной белесой занавесью. Даже столь, казалось бы, эфемерная защита намного надежнее самого крепкого и высокого из заборов: никто не решится сунуться ко мне в такой ливень. Быть может, за это я и люблю дождь.

Впереди, в звенящих по гравию струях, замаячило темное размытое пятно. Завидев его, тут же останавливаю велосипед. Совсем ни к чему, чтобы меня здесь кто-нибудь заметил. Закатываю своего железного друга в заросли крапивы. Замираю, прислушиваясь. Из дома – а размытое пятно не что иное, как дом, – доносятся едва уловимые звуки музыки. Логично было бы не спешить, осмотреться ради осторожности, но я не делаю этого, ведь мне известно наверняка, что хозяйка сейчас у себя одна. Не зря же мне целую неделю пришлось наблюдать за ней, дни и ночи проводя на вершине высокого холма, который раскинул свои поросшие густой травой бока неподалеку от дачного поселка. Хоть у меня и имелось все необходимое – палатка, дождевик, запас воды и продуктов и, конечно же, мощный бинокль, – процесс знакомства с жизнью жертвы простым делом не назовешь. Во-первых, крайне сложно терпеть июльский зной с беспощадно палящим солнцем на открытом, да еще и возвышенном пространстве. Во-вторых, это небезопасно в том смысле, что поблизости в любой момент могут объявиться любопытные глаза. Плюс множество прочих досадных мелочей. Но мне не впервой. Тем более, эта игра того стоит. Еще как стоит…

Крадусь вдоль огороженного участка, но не к нужному дому, а к соседнему. Там забор невысокий, деревянный, через него перелезть труда не составит. А потом – прямиком к цели: в гости к одной глупенькой красавице. Сегодня к ней никто, кроме меня, прийти не должен, потому что высокий блондин в очках, ее парень, уехал на заработки на юга, а родители все лето живут на своей даче в паре сотен километров отсюда. Друзей у Дины много, но все они в этом месяце разлетелись кто куда. Поэтому помешать мне может только случайность.

Да, я знаю о ней все.

Небо снова озаряется бледным электрическим светом, глухо, почти по-человечески стонет, изливая всю накопленную влагу безудержным плачем. А может, это всего лишь разыгралось мое чересчур живое воображение в предвкушении встречи, ради которой потрачено столько времени и сил. Дине придется постараться, чтобы порадовать меня.

Участок у нее небольшой, на глаз – сотки три-четыре. Да и зачем юной девушке целая плантация? Не будет же она свою молодость огурцам с помидорами посвящать. Дача ей нужна для отдыха от городской суеты и духоты, а не для работы. И это, как мне кажется, разумно. Не в средние века ведь живем. Добрую четверть участка занимает глубокий бассейн, за которым уютно гнездится увитая декоративной фасолью резная беседка. Всюду пестреют цветы. Садила их наверняка не Дина, но разве это важно, ведь все выглядит так аккуратно и мило.

Сам дом, разумеется, тоже.

Подхожу к усыпанному прозрачным бисером окну. Не заглядываю, просто впитываю окружающий сладковатый аромат флоксов и шафрана, усиленный прохладой и свежестью дождя, вслушиваюсь в еле различимый мелодичный голос – Дина поет. Жаль, нет с собой диктофона. Хотя вряд ли моя скромная техника смогла бы правильно передать эмоции поющей. Что уж говорить о моих собственных обостренных до предела чувствах… Таких приборов пока не изобрели.

Сейчас все кажется необычным: шум дождя оглушает, его скользящие влажные прикосновения вызывают почти физическую боль. А голос, почти незнакомый, но в этот момент самый близкий на свете, пробуждает во всем теле нечто беспокоящее, похожее на зуд. Переступаю с ноги на ногу – терпеть назойливое, словно насекомое, ощущение нет сил. И я все же заглядываю в мутное окно, чтобы отвлечься. Нельзя давать волю эмоциям. Все – после.

Дина в майке и коротких шортиках крутится перед зеркалом с расческой в загорелой руке. Тщательно расчесанные волосы пшеничной копной рассыпаны по спине. Если бы вместо меня в окно заглядывало солнце, они бы наверняка сверкали подобно золоту. Девушка всецело поглощена своим отражением и пением. Конечно, ей и в голову не приходит, что кто-то может наблюдать за ней, видеть, как по-девичьи мило движется в такт музыке округлая попка, обтянутая еле прикрывающей её тканью. Похоже, сейчас самое время проскользнуть в дом, поэтому мне приходится оторваться от этого зрелища.

Дверь даже не скрипнула, тут мне повезло, потому что подготовиться в этом плане возможности никакой не было: сделать дубликат ключа не получилось, а при Дине смазывать замок… явно не вариант.

Комнаты оказались чистыми и уютными. На столах – букеты из свежих лилий и ромашек, стены украшены фотографиями в рамках. Рассматривать их времени пока нет.

Да и зачем…

Стараясь не дышать, проскальзываю к кухонному столу. Это так приятно – работать тем самым ножом, которым Диночка совсем недавно отрезала себе хлеб или еще что-то. Открываю ящик стола. Если он скрипнет, будет очень нехорошо. Но все обходится благополучно. Как и всегда. Пора бы уже перестать быть параноиком.

Ножа в ящике два. Интересно, каким из них пользовалась Дина, готовя утром завтрак? Гадать некогда, беру оба. Так будет интересней.

Девушка даже не оборачивается, когда в нескольких шагах от нее приоткрывается дверь. Мне в нос бьет запах духов – сладкий, ягодный, знакомый. Одна из самых дорогих марок. Очень подходит такой девушке, как Дина.

Какое-то время – кажется, целую вечность – я просто смотрю на свою жертву. Длинные стройные ноги с ногтями, покрытыми нежно-розовым лаком, особенно приковывают взгляд. Загар на них ровный, неестественно оранжевого оттенка, только это и неприятно.

– В солярий ходить вредно, – вдумчиво говорю, сунув ножи за ремень джинсов, под футболку, Девушка от неожиданности подскакивает, роняя расческу.

– Ты… что тут делаешь? – выпаливает, таращась на меня так, как будто перед ней – заговоривший вдруг шкаф.

Улыбаюсь как можно приветливей:

– Загляну, думаю, по-соседски. От дождя заодно спрячусь. Вон как погода испортилась.

– Кто так делает-то? Я же испугалась! – с укором изрекает Дина, будто сей факт мог быть мной не замечен.

Улыбаюсь еще шире, отлично понимая, как по-дурацки сейчас смотрюсь. Так и надо. Ведь нет лучше способа ослабить чужую бдительность, чем выглядеть полным кретином. Тем более, я хочу в полной мере насладиться общением, чтобы как можно глубже запечатлеть воспоминания о сегодняшнем дне. Да и некрасиво будет, если я приступлю к делу, даже не поздоровавшись.

– Извини, пожалуйста. Просто там так льет… – говорю как бы в оправдание, делая лицо смущенным и проводя ладонью по мокрым волосам. Даже краснею немного. Дина чуть расслабляется, в ее взгляде появляется нечто, похожее на сочувствие. Я же виновато молчу. А по щекам сбегают крупные капли, так похожие на слезы. У любой девушки дрогнуло бы сердце.

– И все-таки, стучаться надо, – уже менее недовольно говорит Дина. Я тычу пальцем в заливающийся очередным поп-хитом магнитофон.

– Ты не услышала стук. Кстати, это моя любимая песня, – вру, смущенно улыбаясь. Последняя тень недоверия сходит с симпатичного загорелого лица. Сработало.

– Может, чаю тогда попьем?

– Неудобно как-то… – снова вру, очень правдоподобно, кстати. Ведь ложь – неотъемлемая часть моей жизни. К тому же, большая.

Дина ловко проскальзывает мимо меня на кухню ставить чайник. Я успеваю ощутить щекочущее прикосновение волнистых надушенных волос. Живот сводит сладкий спазм предвкушения. Тупо таращусь на перебегающие туда-сюда босые ноги. Почему-то хочется коснуться кожи, узнать, какая она – теплая или прохладная, нежная или бархатистая. С чего бы? Сексуального интереса к жертвам у меня не бывает. Отгоняю нахлынувшие странные мысли, пытаясь сосредоточиться на играемой роли. Не хотелось бы все испортить. Слишком сложно начинать сначала и искать другую жертву.

Дина наскоро собрала незатейливую трапезу: два бутерброда с плавленым сыром, нарезанные кружочками огурцы, наверняка сорванные с родительской грядки, печенье.

Ну и, конечно, чай.

Раньше меня посещала мысль, что можно незаметно подсыпать чего-нибудь в питье, но тогда возникло бы множество самых разных сложностей, начиная с того, что, сколько ни старайся, далеко не каждая девушка станет предлагать случайному гостю чай. Даже с учетом того, что я стараюсь выбирать добрых и простосердечных барышень, привыкших доверять людям, тем более таким обаятельным, как я. Еще вопрос заключался в том, что именно подсыпать. Если использовать простое снотворное, то риск возникновения всяких эксцессов многократно возрастал, потому что пришлось бы ждать действия лекарства. А обзавестись сильнодействующими препаратами у меня возможности, разумеется, нет. Но все эти детали не самое главное. Главное же то, что девушки в бессознательном состоянии малопривлекательны. Конечно, работать с ними куда проще, но вот сам процесс как бы теряет смысл, становясь безвкусным и… пустым, что ли. А все ведь и делается ради того самого смысла. В моем деле абсолютно все наполнено значением, все подчинено особой цели. Поэтому и максимально рассчитано. Люблю точность. Оттого и предпочитаю работать, так сказать, живьем.

За окном то и дело взрывается мир. День превращается в однородную серую массу. Нет больше деревьев, цветов, бассейна, соседних домиков. Есть лишь мы двое, отделенные от этого блеклого небытия. В наших чашках – горячий чай с лимоном, из смежной комнаты доносится приглушенное пение старой немецкой рок-группы. Мы разговариваем о каких-то глупостях, иногда посмеиваемся. Я наслаждаюсь каждым мгновением, каждым вздохом, каждым, даже самым незаметным, движением.

Рассказываю Дине кое-что о себе, упоминая наших общих знакомых из дачного общества. Для большего доверия, для укрепления нашей, пусть и недолгой, связи. Моя подготовка к делу безупречна, что вызывает чувство гордости. А нескончаемая ложь тонкой паутиной окутывает собеседницу. Она и у умного и внимательного человека ни на секунду не вызвала бы подозрений, что уж говорить о глупенькой наивной девочке. А все потому, что каждое мое слово соткано из множества действительных, вызнанных немалым трудом фактов. То по сути и есть правда, только подогнанная специально под меня, как сшитая из старых лоскутов новая рубаха.

А рассказываю я, что наш дачный участок находится в соседнем проулке, упоминаю некоторых знакомых, например теть Зою, одинокую пожилую даму с причудами. Она полет грядки с раннего утра до позднего вечера и постоянно скандалит с соседями, перевесив массивные груди через низкий заборчик, крича, что напишет в суд, если те не будут лучше у себя полоть. Ведь вся их трава летит к ней! Смеемся. Это меня радует. Не зря, значит, пришлось пообщаться с этой чокнутой. Все негативное, неприятное всегда можно использовать с выгодой для себя.

Жаль только, что разговор ускоряет время, когда так хочется его замедлить.

Тут раздается резкий высокий звук – звонит Динин мобильник. Девушка легко вспархивает с места, бежит к надрывающемуся писком гаджету, даже не подозревая: это последнее, что она делает в своей жизни. Да еще и дверь в комнату закрывает, чтобы спокойно поболтать. Словом, сама предоставляет мне возможность подготовиться.

Встаю, тихонько подхожу к кухонному столу, достаю нож, которым Дина только что нарезала хлеб. А те, что были спрятаны у меня под одеждой, кладу на место, тщательно обтерев рукояти футболкой, чтобы не забыть сделать это потом.

Рассматриваю выбранный нож. Лезвие в пальцах – длинное, острое, – кажется, светится изнутри, будто призывая меня поторопиться. И не зря: слишком уж долго мы беседовали. Возвращаюсь на стул, прячу нож между напряженных колен, согревая прохладный металл своим теплом, оставляя на нем следы своей плоти, которые в решающий момент проникнут в кровь Дины, соединяя нас навсегда.

Вот, кстати, и она. Вбегает радостная, сияющая, как украденный непогодой июльский полдень. Надо бы узнать, что ее так обрадовало, но это, пожалуй, слишком личный вопрос. Внутри шевельнулась проснувшаяся змея волнения, заскользила холодным брюшком по венам: а вдруг кто-то сообщил девушке о скором приезде? От такой мысли ладони становятся влажными.

Капли дождя быстро, словно чьи-то нервные пальцы, барабанят по стеклу. А кажется, что прямо по моей коже.

Дина садится напротив, берет еще теплую кружку чая, улыбаясь смотрит в мутное окно.

– Что-то дождь никак не угомонится, – говорит тихо и задумчиво, теребя прядь волос. Я киваю, пытаясь угадать ее мысли по голосу, по движениям. Не выдерживаю неизвестности, спрашиваю:

– Я, наверное, мешаю? Ты ждешь кого-то?

– Да, кое-кто должен заехать.

– В такую-то погоду? – очень естественно удивляюсь.

Дина неопределенно пожимает коричневатыми плечами.

– Денису всегда было плевать на погоду, по любой гоняет на своем мотике.

Завистливо вздыхаю. Мотоцикл – моя детская мечта. Велик есть велик, пусть и неплохой. Ему никогда не сравнится с чудом, дарящим ощущение свободы и полета. И сейчас кто-то на этом самом чуде может разрушить все мои планы. Причем совершенно непонятно, кто именно и как так вышло, что он не попал в поле моего наблюдения. Денис, Денис… Кто же ты? Все эти чертовы мобильники!

Дина явно сгорает от нетерпения. А я – от злости. Сколько сил ушло на подготовку! Ни за что не уйду просто так! Пальцы крепко вцепляются в рукоять ножа, затаившегося под цветастой скатертью. Понимаю: сейчас и только сейчас!

Когда лезвие резким, сильным ударом пробивает смуглое горло, глаза Дины все еще лучатся тихим мечтательным светом. Я придвигаюсь почти вплотную, и судорога, волной прокатившаяся по телу девушки, отражается в каждом моем мускуле. Дина пытается вскрикнуть, но лишь слабый всхлип срывается с приоткрытых губ. Нож пробил трахею, как и было задумано. Мне уже приходилось наносить такие полезные, с точки зрения моей безопасности, раны. При удачном раскладе жертвы впадают в ступор и дарят мне несколько драгоценных секунд на подготовку к возможному дальнейшему отпору. Дина не становится исключением. Пальцы ее лихорадочно шарят вокруг сочащейся алым дыры. Часть вдохнутого воздуха со свистящим звуком вырывается обратно. В глазах – немой вопрос, еще даже не ужас. Сейчас девчонка больше ошеломлена происходящим, чем страдает от боли. С некоторыми так бывает. Тем более неожиданность – мой конек. Без нее ни одного убийства просто не состоялось бы.

Быстрым движением отталкиваю ее пальцы. Нельзя дать жертве опомниться, иначе инстинкт самосохранения превратит слабое девичье тело в сильнейшего и, пожалуй, непобедимого для меня противника. Сейчас дорога каждая доля секунды. Новый, еще более стремительный удар, на этот раз в грудь, прижимает Дину к стене. Она издает странный, вызывающий у меня еще больший азарт, писк. Третьим и четвертым ударами опьяневшее от крови лезвие разрывает кивательные мышцы шеи, отчего намокшее от брызнувших слез лицо бессильно падает на грудь. Зато руки, до того тщетно пытавшиеся прикрыть тело, начинают дико метаться в попытке ухватить злополучное лезвие, чтобы прекратить нападение. Но я ловко отвожу руку, ведь девушка уже не может видеть меня. Наконец, когда эта жуткая игра в слепого ловца мне наскучивает, я крепко хватаю еле живую Дину за плечи, скользкие от крови, и сталкиваю с потемневшего стула на пол. Хрипы и бульканье мешаются с бешеным стуком дождя и гулкой пульсацией крови у меня в висках. Умирающая слабеет с каждой секундой. Тонкое, еще совсем недавно красивое тело сотрясают последние судороги. Я просто сижу рядом, гладя одной рукой слипшиеся, ставшие багровыми волосы. Другой же на всякий случай сжимаю нож: разное может случиться, когда холодные пальцы смерти заботливо отключают условный и порою так мешающий механизм под названием разум.

Так однажды, когда казалось, что жертва уже мертва, обезображенное, заляпанное кровью тело – пустое, с навеки уже угасшим огоньком мысли – вскочило, заметалось, протянув вперед скрученные судорогой руки, даже зацепило меня одной из них. Признаться, у меня в тот момент от страха чуть сердце не разорвалось! Но такой вот жуткий опыт научил меня быть внимательней и ждать любых сюрпризов. Но это – позже. А тогда ужас лишил меня разума, и я очень смутно помню, как остервенело мой нож кромсал уже окончательно сдавшуюся плоть, как после, когда вокруг валялись, поблескивая, жуткие неровные фрагменты тела, меня не раз выворачивало наизнанку…

Но Дина, как в жизни, так и в момент умирания, не проявила особой активности, полностью оправдав мои ожидания.

До предела напряженный слух не ловит больше никаких звуков, кроме тихого свиста ветра в щелях. Такое чувство, что биение дождя прекратилось вместе с пульсом Дины. Это к лучшему: меньше шансов упустить чьи-нибудь приближающиеся шаги.

Но прежде чем приступить к главному, нужно решить уже существующую проблему – приезд какого-то там Дениса. Интересно, кто он? Парня Дины зовут Сергей. Мне много раз случалось видеть его в бинокль, а один раз – вблизи, на берегу с удочкой. Как бы там ни было, следует поторапливаться.

Прохожу в комнату. Хорошо, что ноги не запачканы кровью, возиться с чисткой было бы непозволительной тратой времени. Беру по-девчачьи розовый мобильник. Последний входящий вызов обозначен как «Дэнчик школа». Если Дина не была конспиратором, все более-менее прояснилось. Провожу по дисплею пальцем влево, чтобы отправить sms. Торопливо тычу в сенсорные клавиши, оставляя на них мутные бурые отпечатки. Это не страшно, после работы я всегда тщательно убираюсь. Жму «отправить». Скоро некий Дэнчик прочитает: «Родители приехали, не приезжай, позвоню позже, пиши если что». Коряво, но по делу. Несколько секунд тупо смотрю в экран, жду. Когда в ответ приходит пустое «Ок» с грустным смайликом, сую телефон на всякий случай в карман и возвращаюсь к своей мертвой подружке. Теперь нам никто не должен помешать.

Лужа крови под ней заметно увеличилась. Нужно действовать быстро, не хочется прикасаться к остывшей плоти. Мне никогда не нравились покойники.

Присаживаюсь на корточки, переворачиваю тело лицом вверх. Широко распахнутые слепые глаза устремляются прямо на меня. От немигающего бессмысленного взгляда лоб мой покрывается испариной. Не от страха или чувства вины, вовсе нет. Только от мысли, простой и, может, даже глупой: труп смотрит совсем не в пустоту, он смотрит именно на меня, но… не видит. Как будто это меня, а не Дины больше не существует в этом мире. Эта странная мысль причиняет почти ощутимую боль. Тру глаза, пытаясь прогнать проклятое наваждение. Не помогает. Плохо, такое со мной уже не впервые. Ощущение пустоты, безысходности почти завладевает сознанием, превращая меня, всю мою сущность, в пыль. В тлен. В ничто. Меня мутит, но я все же вспоминаю средство борьбы, помогшее уже пару раз. Рука нашаривает рядом рукоять ножа. Когда острие лезвия выкалывает один мертвый глаз, становится значительно легче. А когда ко мне обращаются уже две кровавые дыры, я нахожу в себе силы даже усмехнуться.

– Я-то здесь, а вот ты – уже нет, – зачем-то говорю трупу, уродливому, теперь совсем не похожему на прелестную девушку, с которой мы пили недавно чай и слушали шум дождя. Но что-то все же завораживает в этой груде плоти. Конечно же, это волосы… Правда, наполовину потерявшие красоту из-за заляпавшей их крови, потемневшие, слипшиеся и жалкие. Но я отлично помню их солнечный блеск в невзрачной серой комнате, их пышные пшеничные волны. Воображение тут же помогает памяти, рисуя, как эти чудесные, наверняка очаровавшие немало парней пряди ласково ерошит ветер. Видение настолько захватывает меня, что нож выскальзывает из пальцев. Звук, вызванный падением, возвращает меня к действительности.

Встаю, ищу глазами какую-нибудь подходящую посудину. Тазик или большую миску. Ничего не найдя, беру еще теплый чайник. Придется сработать несколько грубей, чем планировалось, но не менее эффективно. Мою, насколько позволяет поза трупа, волосы. Хорошо хоть мыло долго искать не пришлось. Кровь размазывается, стекает бурыми струйками на светлый пол, заражает мыльную пену неприятным глазу сукровичным цветом. Воды в чайнике не хватает, приходится кипятить еще. Но я не волнуюсь, наоборот, получаю удовольствие. Мне всегда нравилась подобная возня.

Когда чайник, забулькав, отключается, разбавляю кипяток бутилированной водой и домываю трупу голову. То, что волосы мокрые, облегчает дальнейшую работу. Достаю из заднего кармана джинсов приготовленную расческу, осторожно, будто обладательница волос еще жива, разбираю спутанные пряди, сплетаю их в ровную, красивую косу. Закончив, удовлетворенно разглядываю прическу. Дине бы она наверняка понравилась. Снова беру нож. Можно было сначала отрезать волосы и плести уже в более спокойной обстановке, но это не принесло бы мне того сильного, похожего на экстаз чувства, когда острое, созданное, чтобы разрушать, лезвие вибрирует в напряженных добела пальцах, отделяя моими собственными руками созданную красоту от головы… Тогда все тело напрягается, веки подрагивают, и так приятно сводит живот…

Окружающие звуки становятся далекими, слабо уловимыми, так напоминающими что-то, но что именно – не понять. Когда последний волосок рвется под блестящей сталью, из моей груди вырывается стон блаженства. А из глаз почему-то катятся слезы…

Зажатая в руке коса почти не растрепалась. Это радует. Это как победа, одержанная благодаря старанию и опыту. Заворачиваю новообретенную драгоценность в свой шейный платок, с трепетом прячу в специально для этого пришитый на внутреннюю сторону футболки карман. Через тонкую ткань тут же проступает влажное пятно. Но дождь (когда он только снова успел припустить?) все спрячет. Он – самый надежный мой друг. У нас уже столько общих секретов…

Но работа еще не окончена. Беру уже ставшую прохладной ладонь. Тщательно мою. Достаю из кармана маникюрные ножницы. С хорошим нажимом провожу острием по краю ногтя, прилегающему к коже. Стираю выступившую кровь. После чего просовываю лезвие уже под ноготь, продвигаю глубже, чтобы тот отделился от пальца. Придирчиво осматриваю: не повредился ли? Удовлетворенно киваю. Длинный, выкрашенный нежно-розовым лаком, с указательного пальца правой руки, он идеально подходит мне. Заворачиваю добычу во взятую со стола цветную салфетку, прячу в тот же тайный карман.

Теперь дело за малым: нужно очень и очень тщательно прибраться. Хорошо, что не возникло никаких неприятностей и я отлично помню каждый предмет, которого касались мои пальцы. Всегда в таких случаях благодарю мать за привитую мне педантичность.

Глава вторая

– Ой, Лидочка Степановна! Как же у вас за месяц-то все заросло! – преувеличенно сокрушенно заохала Галина Петровна, заглядывая за невысокий, аккуратно выкрашенный светло-голубой краской забор, отделяющий ее участок от соседского. Она хоть и считала себя незлобивой женщиной, никогда не упускала возможности указать на чужие недостатки, особенно когда дело касалось Лидии, которая, по ее мнению, являлась непомерной чистюлей и врединой. – Тайка-то что, совсем не помогает?

Лидия Степановна, строгая дама с короткой стрижкой и чересчур бледной кожей, никогда не знавшей косметики и, похоже, не способной принимать солнечные лучи, едва взглянула на надоедливую соседку.

– Таисия еще не приезжала. У нее практика в университете, – холодно изрекла она, неторопливо обрывая с куста малину. Она бы и вовсе не отвечала Галине, но была твердо убеждена, что неприлично молчать, когда к тебе обращаются, даже если речь шла о глупых и прилипчивых людях вроде соседки.

Галина Петровна понимающе закивала, беглым взглядом окидывая стену малиновых кустов, оценивая, долго ли возится Лидия; может, предложить ей помощь и между делом поговорить о том о сем? Такие дела ведь творятся! Но, к ее искреннему удивлению, на ветках почти уже не осталось ягод.

– Похоже, с самого утра собираете, – деловито заговорила женщина, не желая сдаваться. Уж очень ей хотелось узнать, почему это соседка целый месяц не приезжала на дачу. Такой ведь замечательный июнь нынче выдался! Клубники наросло столько, что собирать только и успевай, чтоб птицы не поели. Каждый день дышал теплотой и лаской, не то что в этом месяце.

Лидия Степановна поджала тонкие губы. Длинные пальцы быстро и ловко обрывали с ветвей яркие и крупные ягоды, бросали в стоящее у ног ведро. Женщина была не в настроении, но это никак не отражалось на методичность работы.

– С утра, – нехотя ответила она, понимая, что Галина просто так не отстанет. Уж лучше поговорить с ней сейчас, чем терпеть ее напрашивания на чай потом. – В шесть начала.

Нарисованные брови соседки уползли под шляпу.

– В шесть?! Батюшки, Лидочка, что ж так рано-то? Ну вы и жаворонок! А работали-то как долго! Уже ведь три часа!

Каждое восклицание она сопровождала всплескиванием пухлых рук, на что Лидия Степановна лишь снисходительно улыбнулась, не разжимая губ.

– Лучше дело доделывать сразу, не откладывая. Ко всему нужно относиться серьезно.

– Даже к малине?

– Да. Даже к малине.

«Вот же дуреха, даром что училка, – мысленно покрутила пальцем у виска Галина. – Хотя чем ей, одинокой бабе, заниматься? Мужика нет, дочь выросла, учится. Так одной и со скуки помереть недолго! Вот и бежит огородничать, чуть солнце встало».

А вслух сказала, широко улыбаясь:

– А июнь-то какой был! А вы и не приезжали! Вся клубника, поди, погнила.

– Я лечилась, – не отрывая глаз от ветки, отозвалась Лидия. На эту тему ей хотелось говорить меньше всего.

– Ой, – искренне испугалась Галя, которая больше всего на свете боялась больниц, врачей и всякого такого. – В больнице лежали? Серьезное что?

– Нет, всего лишь давление скакнуло.

«Врет поди, – подумала Петровна, – с кризом месяц не держат».

– Бедняжка! Так малину ж тогда вам кушать нельзя! – снова всплеснула она руками.

– Ничего, варенья наварю, родственникам раздам, их у меня много.

Признаться, тут Лидия Степановна кривила душой. Потому что незачем каждому знать, что кроме дочери Таисии да кота Борьки в ее жизни – больше никого. Нет, родственники, конечно, были: братья, старый-престарый дядя да мачеха, которой, должно быть, перевалило уже за сотню лет. Но Лидия не общалась с ними добрую половину жизни. Не потому что была такой стервой, просто… Так уж вышло. Иногда жизнь все решает за нас, совершенно не заботясь о том, чего мы хотим.

Лидия глубоко вздохнула. Тонкая ярко-красная струйка зазмеилась по бледным пальцам, торопливо поползла по руке.

Петровна внимательно наблюдала, как падают в уже почти полное ведро крупные малинины; ни одна не помятая, будто пальцы женщины отрывали их от родной ветки вовсе не для того, чтобы с помощью мясорубки превратить в бесформенную массу.

– Слушай, Лида, а ты Сойкиных знаешь? – как-то вдруг посерьезнев спросила Галина, забыв об официальном «вы».

Лидия, наконец, обратила к ней прохладный по-осеннему взгляд. Не свойственная соседке интонация заинтересовала ее.

– Сойкины? – переспросила она, мысленно пробегаясь по длинному списку знакомых фамилий. – Это те, у которых дочь на отдельной даче живет? – В ее голосе зазвенела сталь. Непорядок, когда родители всячески потакают капризам своих чад, тем более в таких серьезных вопросах, как покупка недвижимости. Ну зачем, скажите на милость, девчонке, которая только окончила школу, собственная дача? Ничего хорошего из этого не выйдет, Лидия Степановна была в этом уверена.

– Да, да, те самые, – торопливо закивала Галина, отчего-то бледнея.

– Ну и?

– Убили Динку несколько дней назад, ты знаешь?

Сорванная ягода выпала из пальцев Лидии, заалела размазанным пятном в траве.

– Нет, нет… Я же только вчера приехала, – выдохнула она, будто была не в силах принять услышанное. Перед глазами тут же возникло улыбчивое лицо светловолосой девочки, которая была всего на несколько лет младше ее Таисии.

– Вот такие дела, – грустно ответила Галя, теребя попавший под руку желтый цветок. Ей всегда было непросто говорить о смерти, но молчать – еще сложней. – Прямо на даче и убили. Да как жестоко, как жестоко, господи… – Голос ее прервался жалобным всхлипом, после чего она добавила: – Ко всем полицейские приходили, спрашивали, кто что видел. Да толку…

Лидия отставила в сторону ведро, подошла к соседке, легко опустила руку на поникшее плечо.

– Ты зайди ко мне, Галочка, – как можно ласковей позвала она, – чаю попьем. Что мы тут, через забор-то…

Спустя несколько минут они уже пили горячий смородиновый чай. Добрым, успокаивающим теплом заполнял он тела, отогревал вдруг озябшие души. Обе женщины были матерями, а для любой матери ничего не может быть страшнее, чем смерть ребенка, пусть и чужого, почти незнакомого. А Дина была именно ребенком, хоть так пыталась казаться взрослой.

Лидия Степановна глядела в окно, за которым все так же весело играл летними красками равнодушный к человеческим бедам день.

– И кто только мог такое совершить? – тихо спросила она то ли себя, то ли шмыгавшую носом Галину.

Та горько покачала головой.

– Кто ж знает… Говорят, ищут.

– Ищут, – с ноткой недоверия повторила Лидия. – У общества ведь охрана есть, плату за нее хорошую берут, а такое творится.

– Ох, Лида! Да что с этой охраны толку? Сидят в своей будочке, чаи гоняют и зарплату получают. Да и не ходить же им по всем участкам, спрашивая, все ли в порядке. Лето ведь, народу везде полно, воры не ходят. Другое дело зимой.

Лидия отпила из чашки. Вздохнула.

Помолчали, размышляя каждая в своем. Галя – о Тане Сойкиной, Дининой матери, с которой они хорошо общались, можно сказать, даже дружили. Теперь женщину увезли в больницу с инсультом. А завтра ведь похороны… Галя и представить себе не могла, как Таня будет жить дальше, если еще оклемается, без своей горячо любимой девочки, своей единственной отрады. Стало страшно. Да так, что хоть кричи. У самой Петровны было трое сыновей. Старший четыре года назад женился. И без каждого из них она не могла представить своей жизни. А Дина у Татьяны одна. Была одна… Ничто не расскажет о человеке лучше, чем прошедшее время: родился, женился, умер.

Был…

Лидия же размышляла о том, что не мешало бы обзавестись собакой. Она не очень любила домашних животных: шерсть, лишние траты и все такое. Но собака – отличный охранник и защитник. И Таисия была бы на седьмом небе от счастья, она всю жизнь мечтала о пушистом друге.

«Странно, почему я об этом думаю? – одернула себя женщина. – Чего мне бояться? Кому я, старуха, нужна? Да и с чего решила, что убийства будут продолжаться?»

Ответом было лишь странное сосущее чувство тревоги, которого цепкий и рациональный ум учительницы не мог объяснить.

Тут повисшее молчание нарушил тихий, но вполне явный звук – дробь быстрых, приглушенных травой шагов. Женщины одновременно прислушались.

Дверь распахнулась, впустив в комнату яркий сноп плавающих в солнечном свете пылинок и высокую девушку с большим рюкзаком за плечами.

– Привет, мама, – улыбнулась она Лидии Степановне. – О, и теть Галя здесь! Здрасьте!

Лидия сдержанно поприветствовала дочь кивком, осведомилась:

– Почему не позвонила? Я не знала, что ты приедешь.

Девушка неторопливо прошла вглубь комнаты, стащила с затекших плеч рюкзак, поставила у дивана, где сидела Петровна, уселась рядом.

– Целый день звонила, – ответила она, с прохладой глядя на мать. – Ты трубку не брала.

Учительница мысленно отругала себя за глупость: она действительно забыла взять с собой мобильник, уходя собирать малину.

– Как практика, Таечка? – подала голос пришедшая в себя Галина.

– Да ничего, – отозвалась девушка, – вполне обычная скукота. Универ мыли, общагу, садили кусты какие-то.

Соседка заговорщицки улыбнулась: ее дети тоже всегда так говорили.

Лидия Степановна подала дочери чашку чая.

– Что значит скукота? Это же так приятно – деревья сажать, в порядок родной университет приводить, – назидательно проговорила она, пристально глядя на дочь, будто пытаясь рассмотреть ее мысли. Та же неопределенно пожала плечами и отпила чай.

– Ну, может.

– Тай, а ты Дину Сойкину зна… – начала было Галина, но суровый взгляд Лидии заткнул ей рот не хуже крепкого мужского кулака, сунутого под нос.

Таисия чуть приподняла бровь. Удивилась, наверное, чего так мать сердится, подумала Петровна.

– Знаю, а что?

– Ничего. Галина Петровна просто… – вмешалась было мать, но соседка быстро перебила ее:

– Пойду-ка я лучше, девчонки. Мне еще картошку окучивать… – и, не прощаясь, вышла. Она хорошо знала: при Лидии Тайке и сказать-то ничего нельзя, будто та дите малолетнее, а не крепкая рослая девка, которой бы уж и замуж пора. Да и без заскоков, в отличие от матери.

– Что это с ней? – спросила девушка, задумчиво глядя на закрывшуюся за соседкой дверь. – Обычно ее и палкой не выгонишь.

Лидия недовольно поджала губы, уставившись в какую-то видимую лишь ей точку.

– Ты пей, пей чай, – сухо отмахнулась она от дочери. – И не выражайся, не о ровеснице говоришь.

Тая угукнула, в два больших глотка осушила чашку, легко подхватила увесистый рюкзак и отправилась в свою комнату, нервно расплетая на ходу короткую, но толстую и аккуратную косичку.

Глава третья

Ночь была неспокойной. Небо то и дело вспыхивало немыми зарницами, на короткие мгновения выхватывая из темноты шевелящиеся призраки деревьев и кустов. Шумел и гремел всем, до чего мог дотянуться, ветер. Где-то заливалась лаем растревоженная воцарившимся беспокойством собака. Явно надвигалась буря.

Лидия заперла дверь, наглухо закрыла все окна, несмотря на духоту. Дочь провожала внимательным взглядом каждое ее движение, но ни о чем не спрашивала, знала, что бесполезно: мать все еще относилась к ней как к несмышленому ребенку и не считала нужным посвящать ее во «взрослые» вопросы. И доказать обратное – как и вообще что-нибудь доказать – этой жесткой и упрямой женщине было попросту невозможно. Она никогда никого не слушала, кроме самой себя.

Вздохнув, Таисия раскрыла книгу и с головой погрузилась в увлекательный приключенческий роман, оставив мать наедине со своими мыслями и переживаниями.

А Лидия Степановна, приняв лекарство для сердца (из-за которого она и провела в больнице целый месяц), решила, наконец, что все дела на сегодня закончены и тоже взялась было за книгу, но, бегло просмотрев пару страниц, устало закрыла ее. Голова гудела, хотелось только одного: поскорее заснуть. Но сон не шел, уж очень напряженным выдался день. Полдня ушло на сбор малины. Таисия так неожиданно приехала. Да еще это нелепое, ужасное убийство… Галина рассказала ей все, что знала: про то, что мать девушки увезли в больницу с инсультом, и про жуткие увечья, нанесенные убитой.

А еще то, что убийца проник в дом за дорогим, кажущимся надежным забором, не в абы какой. Замок на высоких металлических воротах остался цел, соседи ничего подозрительного не видели и не слышали. Будто не человек, а призрак совершил открывшийся несчастной матери ужас.

В доме, как сказала Галина, – почти идеальная чистота, если не считать бережно, будто в издевательство, укрытого покрывалом трупа. Если какие-то следы борьбы и были, то их умело уничтожили. Как же соседи, которые в день убийства находились на своих участках, не слышали никаких криков? Дачное общество ведь не город, слышимость здесь прекрасная, все все друг про друга знают. Напрашивалась мысль, что девушка была знакома с убийцей и сама впустила его в дом.

Женщина вздрогнула от оглушительного – будто кто-то разрушил стену из кирпичей – раската грома. Сердце предательски дернулось в груди. Похоже, лекарство еще не подействовало.

«Или не помогут тебе никакие лекарства, старая карга, – неприятно прошелестел где-то на краю разума холодный вкрадчивый голос. Как и Игорю не помогли».

Перед глазами тут же возникло широкое лицо. Гладко выбритое, доброе, родное. Лидия устало прижала ладони к вискам и зажмурилась, отгоняя наваждение.

– Царство небесное, – выронили пересохшие губы в пустоту. Женщина опустилась на кровать, отвернулась лицом к стене. Минуты – а может быть, и часы – противной липкой массой вытягивались в дрожащие белесые нити, точно жвачка, прилепленная к учительскому столу каким-нибудь двоечником, напрягая нервы, не позволяя расслабиться и заснуть. Да и развеселившаяся от ночной темени непогода хохотала громогласным, не сулившим ничего хорошего смехом, с каждым раскатом которого женщина вздрагивала. Успокаивало только ровное, глубокое, ничем и никем не тревожимое дыхание заснувшей за чтением Таисии.

«Молодость, – печально вздохнула Лидия, – ничем ее не проймешь. Спит без задних ног прямо с книгой на груди. Не стану будить. Пускай побудет здесь эту ночь. И ночник оставлю».

В щелях тяжко завывал ветер, будто тоже жалуясь на бессонницу и старость. За окном, также вечно бессонное, плакало небо.

Наконец, все мысли насытившимися комарами отлетели в ночь, уступая место доброму, исцеляющему забытью, полному таких же воспоминаний, из которых и складывается пазл жизни.

Лидии вспомнился муж, ныне покойный Игорь. Как познакомились, полюбили друг друга, поженились. Плохо без него, тяжело. Даже такой сильной женщине, как Лидия. Хотя и тогда, до Игоря, она была сильной и ничего ведь, жила.

Родители ее были строгими, даже чересчур. Эту их черту она впитывала в собственный характер, наверное, с пеленок. Может быть поэтому ее, уже взрослую, парни как-то обходили стороной, хоть Лида и была, как говорится, комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей. Особенно для родителей, которые взращивали таковую всеми своими силами. Особенно для матери, пытавшейся воплотить в дочери все то, чего не получилось достичь самой. Но едва Лиде исполнилось шестнадцать, она тяжело заболела и вскоре умерла. Отцу понадобилось не так уж много времени, чтобы оправиться от потери: спустя год он женился.

Так Лидия и два ее брата в одночасье превратились в мачехиных детей, а жизнь в родном доме стала для девушки, мягко говоря, не в радость. Не то чтобы мачеха обижала ее, скорее просто давала понять, что она, Лида, в доме лишняя. Особенно остро это стало чувствоваться, когда девушка закончила школу и подала документы в педагогический. Мачеха поняла, что ей придется делить место главной женщины в доме еще как минимум пять лет.

– Ну вот зачем ей этот институт? – бывало, слышала из-за стены Лида ее разговор с отцом. – Пусть бы лучше работать шла, пользу семье приносила.

– Ну, Катенька, что ты, – без особой уверенности возражал отец, – как же без образования-то?

На что отвечал едкий, как уксус, смех:

– Так замуж выйти образование не поможет.

– Поможет, не поможет – учиться все равно надо, – не сдавался отец. – А замуж – успеется.

А Лида плакала, уткнувшись лицом в вышитую материными руками подушку.

Так и шла ее тихая, неяркая молодость.

Чтобы поменьше бывать дома, девушка записывалась то в один кружок, то в другой: кулинарный, походный, вязание, макраме, плетение… Умений прибавлялось, свободного времени – наоборот. Все бы хорошо, да только вот парня достойного Лида никак не встречала. По правде говоря, она согласилась бы уже на любого, лишь бы не чувствовать себя синим чулком среди влюбленных парочек своих однокурсников. Но почему-то никто не обращал на Лиду никакого внимания.

«И что во мне не так? – грустно размышляла девушка, привычно заплетая волосы в толстую косу, свою неизменную прическу еще с детского сада. – Может, худая слишком? Так ведь и Иринка как жердь, но все равно не одна…»

И невдомек ей было, что Иринка, в отличие от нее, была веселой, улыбчивой и простодушной, поэтому парни и тянулись к ней.

Так и окончила Лидия университет, не познав любви. Да и хорошими друзьями как-то обзавестись не получилось. И одиночество из печалившего обстоятельства превратилось в привычку. Холод, заползший со смертью матери в душу, ужалил и сердце, парализовав, лишив способности испытывать какие-либо чувства.

После университета ее, выпускницу с красным дипломом, тут же определили на место преподавателя географии в одну из местных школ. Строгий, волевой характер, аккуратность – всегда волосок к волоску, – длинная тугая коса, темные костюмы, которым неизменно отдавалось предпочтение, очень подходили новому статусу: ученики, в том числе старшеклассники, слушались Лидию Степановну и даже немного побаивались. Только одно огорчало молодую женщину: она так и жила в доме отца и мачехи. Квартиру, на которую она так рассчитывала, став учителем, ей почему-то так и не выделили, несмотря на многочисленные обращения в инстанции.

Игоря Лидия повстречала необычно и неожиданно.

Как-то вечером возвращаясь с работы, где засиживалась дольше положенного за проверкой тетрадей, она вдруг обратила внимание на милую парочку, неспешно идущую впереди. Высокий белобрысый парень неуклюже приобнимал за талию тоненькую хихикающую девушку и о чем-то ласково мурлыкал ей в ушко. Девушка не отвечала, только лишь поглаживала руку кавалера. Сама не зная почему, Лидия решила не обгонять влюбленных, хоть те и шли еле-еле.

Нагретый теплым майским днем воздух волшебным образом будоражил кровь и мысли, будто сам бог любви наполнил его своим околдовывающим дыханием. Вечерние тени мягко танцевали вокруг, длинные, грациозные, как темные лебеди на закатном полотне озера. Лида неспешно шла за парой, и сердце ее, вдруг ожившее от прикосновения весны и чужого счастья, тихо, понемногу, оттаивало в груди. Нестерпимо хотелось, чтобы и ее кто-нибудь вот так обнимал, уводя куда-то – куда угодно! – подальше от серости и одиночества, в котором она безрадостно прозябала. Но, конечно же, чуда не случилось: она так и шла одна, с завистью вглядываясь во влюбленных, ловя каждое их движение.

Тут парень ласково провел ладонью по светлым волосам своей подруги и, покраснев, спросил:

– Солнышко, а хочешь, я тебя… ну, это… в парикмахерскую свожу? А? Хочешь?

Девушка кокетливо рассмеялась, тряхнула искрящимися в закатных лучах волосами.

– А тебе чего, Петь, моя прическа не нравится?

– Да нет, что ты… – смутился еще сильнее незадачливый кавалер. – Просто сейчас, вроде, короткие стрижки в моде, мне сеструха говорила. Вот я и подумал… Может, ты хочешь… Сеструхе вот мамка не разрешает, говорит, это все дурацкие заграничные штучки. Косы все плести заставляет, как детсадовку какую.

Девушка вдруг остановилась, повертела в пальцах надоевшие, вечно мешающие и путающиеся пряди, которые и ее заставляли укладывать в косы, и решительно, по-бунтарски, кивнула:

– А давай! Пусть маманя чуток побесится, ей полезно. Новая прическа как раз к джинсам, которые я кое-как у отца выпросила, очень подойдет.

Парень просиял, обнял девушку за плечи и повел в сторону парикмахерской, что находилась в паре домов.

А Лидия осталась стоять столбом посреди медленно погружающейся во мрак аллеи. Пальцы ее нервно теребили кончик толстой аккуратной косы.

Дома она долго изучала свое отражение в зеркале. То распускала, то вновь сплетала красивые каштановые локоны. С самого раннего детства носила она косу, и никогда ей в голову не приходило расстаться с ней или сменить прическу. И везде: в школе, в институте, на работе – все считали ее тем, чем стоит гордиться. Или просто лицемерили?..

– Советская девочка и косички, – говорила когда-то давным-давно, кажется, в другой жизни, ее мать, – это как вишенки и веточка. Вроде бы и без веточки ягода другой не становится, и все-таки, без нее вишню и не нарисуешь. Что выйдет-то? То ли клюква, то ли брусника. Другое дело – с веточкой! Давай заплету.

И в комсомоле Лиду всегда ставили другим девушкам в пример как самую аккуратную, чем она тихо гордилась. А что теперь? Все ее непримерные ровесницы давно замужем, детей воспитывают, а она, комсомолка, спортсменка и уже начавшая отцветать красавица, бродит по вечерним улицам и завидует чужому счастью.

Лида расплакалась. Сильно, до боли, до тошноты и темных пятен в глазах. Впервые за долгие годы. Рядом ведь все равно только не менее несчастное отражение в зеркале. Успокоилась лишь тогда, когда виски вспорола острая вспышка.

Решение пришло само собой. Лида, стиснув зубы, вытащила из ящика стола большие ножницы. Лезвия хищно блеснули в свете лампы, жадно клацнули. Женщина зажмурилась и жалобно пискнула, когда по ее спине скользнула вниз, по-змеиному изогнувшись, отделившаяся от головы коса. Слушая свое частое прерывистое дыхание, Лида так и стояла перед зеркалом, не открывая глаз и вцепившись в повлажневшие колечки ножниц и будто ожидая чего-то. Но все было по-прежнему. Мир не рухнул. И ощущения не изменились. И Лида, наконец, разлепила склеенные подсохшими слезами ресницы. Избегая встречи с зареванным отражением, торопливо опустила взгляд. Свернувшись ребристым калачиком, у ног ее покоилась коса. На одном конце слабо поблескивала заколка. Точно крупная слеза, одиноко покатившаяся по бледной Лидиной щеке. Не смея выбросить на помойку столь неотъемлемую часть себя, женщина поспешно сунула косу в нижний ящик комода.

На следующий день все знакомые: и ученики, и учителя, даже подслеповатая школьная техничка, – восхищались новой прической Лидии Степановны. Даже директор, случайно встреченный в коридоре, подметил изменения, произошедшие в учителе географии, и одобрительно поиграл густыми бровями, чем несколько смутил женщину. Да она за всю свою жизнь не получала столько внимания и комплиментов, сколько за один этот день! Возвращаясь с работы, Лидия на радостях даже решила заглянуть в магазин модной одежды. Благо, сегодня как раз выдали аванс.

Там-то с ней и заговорил темноглазый и басистый, будто дьякон, мужчина, представившийся Игорем Даниловичем. Сначала Лидия сильно смущалась. Может потому, что он был значительно – лет на пятнадцать – старше. А может, потому что был первым мужчиной, знакомящимся с ней вот так запросто, не из-за каких-либо сближающих обстоятельств вроде общей работы, общего подъезда или чего-то вроде. Причем он явно и с большим интересом разглядывал ее.

Говорили они долго. Сначала о каких-то незначительных мелочах: о погоде, городских новостях, недавно прошедших выборах и театральной программе этого сезона (хотя о последней Лидия знала лишь по рассказам учительницы русского языка и литературы, с которой они часто беседовали в учительской за чашечкой чая). Потом Игорь стал рассказывать о себе. О том, что работает хирургом в больнице, о том, как порой приходится тяжело, ведь от него зависят чужие жизни.

– Напряжение нечеловеческое, – с толикой грусти говорил он, устремив темные, глубокие глаза на внимательно слушавшую Лиду. – Бывает, выйду на больничное крыльцо после очередной операции, смотрю на мир вокруг – на небо, деревья, проезжающие мимо машины – и надышаться не могу. Будто не пациента, а самого меня только что с того света вытащили. Сложно объяснить…

Женщина слушала не перебивая, иногда понимающе – хоть понимала и не особо – кивала. Такие люди, как Игорь, всегда вызывали у нее глубочайшее уважение, даже восхищение.

Когда на улице зарыжели полуночники-фонари, Лидия спохватилась о том, что надо бы домой. Неприлично торчать с малознакомым мужчиной в такое время непонятно где. Деловито взглянув на часы и сообщив Игорю, что ей пора, она засобиралась было уходить, но тот вдруг решительно, будто знал полжизни, остановил ее за локоть. Женщина вспыхнула, но руки не отняла. Игорь смотрел пристально и серьезно, так, будто прямо сейчас собирался сделать предложение.

– Лида, – мягко пробасил он, глядя ей в глаза, – я хотел бы вас попросить кое-о-чем…

Женщина молча ждала, чувствуя, как от волнения или даже страха дрожат колени. Прямо как у ее учениц, когда она вызывала их к доске.

– Лида, – снова заговорил хирург. – Да вы не бойтесь, не бойтесь… Я просто хотел… Оставьте мне, пожалуйста, свой номер телефона. Мне очень хочется еще пообщаться со столь очаровательной девушкой.

Горячая, как самый знойный из дней, волна захлестнула остывшее без человеческого тепла сердце, заставила его плавиться под незнакомым доселе жаром. Забыв обо всем на свете, Лида кивнула, медленно, как во сне. Не потому даже, что Игорь настолько понравился ей, а потому что почувствовала: скоро ее жизнь кардинально изменится.

Игорь позвонил уже на следующий день и пригласил в кафе полакомиться мороженым. Лидия не любила сладостей, но согласилась.

Через три месяца ежедневных встреч они поженились и переехали жить к Игорю.

Тогда Лидии было уже тридцать четыре года. А в следующем году родилась Таисия, хорошенькая пухленькая малышка с темными, как у папы, глазами.

Глава четвертая

Наверное, все боятся смерти. И я не исключение. Поэтому приходится терпеть, не убивать часто. Ведь если поймают, это будет равносильно смерти. Шесть девчонок уже подарили мне свои чудесные, такие разные, косички. За такое парой-тройкой лет тюрьмы точно не отделаешься. За такое платят жизнью. Для меня это дороговато. Поэтому и терплю, хоть с каждым разом дается это все труднее. Потому ли, что я теперь нечто вроде хищника, а девушки – источник моей пищи? Пищи не физической, а духовной, той, без которой жизнь превращается в бессмысленную трату времени. Или потому что… Почему? Вопрос из вопросов. Я ведь вовсе не псих, делаю все вполне осознанно. Хотя кто в наше время может похвастать абсолютным психическим здоровьем?

Тонкая прочная леска невидимой, но надежной нитью укрепляет блестящую под светом настольной лампы косу Дины на черном бархатном ободке. Придирчиво верчу поделку в пальцах, осматривая, все ли ровно, не выбились ли где волоски. Но все идеально, глаз радуется. В магазинах таких вещей не купишь. Но идею мне подарили именно магазинные ободки-косички. И дело вовсе не в прихоти, а в свойственной мне педантичности. Все-таки разбросанные по ящикам косы – это не эстетично. Да и форму наверняка потеряют. Совсем другое дело ободки: и красиво, и удобно тем, что никаких подозрений ни у кого не вызовут.

Готовую поделку бережно пристраиваю на полку, рядом с пятью ее «сестренками». Любуюсь. Теперь можно приступить к другой вещице – к кошельку. Старому, потертому, еще советского пошиба. Его стариковский коричневый цвет всегда вызывал у меня отвращение. Такая штука подошла бы разве что какой-нибудь вздорной бабке, разменявшей восьмой десяток. Выкинуть бы его, но что-то не позволяет. Наверное, детские воспоминания…

Тускло освещенная комната с обоями в цветочек и старым, с мрачноватым лесом, ковром на стене. Мне шесть лет. Я вяло играю, разложив на полу немногочисленные игрушки. За занавешенным белоснежной шторкой окном перебирает яркие, свежие листья, будто тоже играя, молодой апрельский ветер. С улицы доносятся веселые, звонкие голоса. Это ребята нашли какую-то, наверняка очень интересную, забаву. Я горько вздыхаю, строя серые, похожие одна на другую, фигурки солдатиков в длинную шеренгу. Скука смертная… Мама запретила сегодня гулять, сказала, что на улице слишком сыро после ночного дождя и я могу простудиться. Мама строгая, но я слушаюсь ее, потому что она всегда заботится обо мне. Любит меня.

Серые солдаты неуклюже заваливаются набок: слишком унылы и неловки пальцы их большого генерала, мои то есть. Я зеваю во весь рот, когда с улицы доносится оглушительный восторженный визг. Не дозевав, пулей подскакиваю к окну, завистливо таращусь на подпрыгивающие, размахивающие руками крохотные фигурки товарищей по играм внизу, во дворе. До меня не сразу доходит, что там происходит, а когда, наконец, доходит, восхищение и азарт мгновенно заполняют все мое существо. Ребята кидаются друг в друга, будто играя в снежки, комьями грязи! А верещит так громко раскрасневшийся и взъерошенный Петька: увесистый кашеобразный комок влепился ему прямо в лицо! Все ребята заливисто хохочут, а я взволнованно и нетерпеливо подпрыгиваю у окна, обеими руками отталкиваясь от батареи. Мне тоже жутко хочется испробовать это дикое, но новое и необычное развлечение. Тут в Петьку летит еще один серо-коричневый снаряд, мальчишка неистово вопит победное «мазила!» и ловко уворачивается. От моего горячего, возбужденного дыхания запотевает стекло, пряча от меня оживленную батальную сцену. С возгласом разочарования, совершенно позабыв мамин запрет, выскакиваю в прихожую, торопливо напяливаю через голову застегнутую куртку, экономя драгоценные секунды, – и туда, в бой!

К своим!

Когда я с криком врезаюсь во «вражескую», состоящую из Генки, Антона и Вики, роту, Петька встречает меня оглушительной победоносной песней: «Смело мы в бой пойдем!» – и мы переходим в наступление.

Сейчас я, конечно, плохо понимаю, что за удовольствие – получать грязевые бомбы в спину, ноги, голову, ощущать, как ледяные струйки воды заползают под куртку, промачивают одежду, но тогда мне было неудержимо весело. До тех пор, пока к дому не подошла мама, вернувшаяся с работы. Сначала она, увидев кучку вопящих, с ног до головы перепачканных ребятишек, даже не признала среди них свое любимое чадо: вся моя рожица, широко улыбающаяся, была темной, как у чертенка, одни лишь глаза радостно горели да белели кривые, еще молочные, зубы. Когда же меня с ужасом признали (скорее по одежде, нежели по лицу), игра наша резко и неприятно оборвалась. Потому что мама, ставшая лицом точь-в-точь как серая стена нашего дома, кошкой подскочила ко мне и молча, сильно ударила коричневым кошельком, который вынула, чтобы достать ключи, прямо мне по лицу, с которого не успела еще соскользнуть счастливая улыбка. Было больно. Очень. На этой в обычное время совсем безобидной штуковине обнаружился не острый, но очень травматичный металлический язычок. И он раз за разом врезался во мгновенно онемевшую – не знаю, от боли или от нестерпимой обиды – щеку. Мать все так же молчала, и от этого унижающего хуже любой брани молчания во мне будто что-то надломилось, какая-то крепкая и обычно гибкая ветка, соединяющая меня с этой женщиной. Странно: слезы, которыми, будто кровью, сочилось мое детское сердце, не смогли прорваться наружу. Одно лишь вымученное, как у больного животного, поскуливание. Так, наверное, скулила бы старая верная собака, которую обычно спокойный и добрый хозяин впервые за долгую общую жизнь избил палкой.

Потом меня – также в полнейшем молчании – волокли по нескончаемым лестничным пролетам, несмотря на то, что в подъезде был лифт. И мне на всю жизнь запомнилась темная цепочка неровных следов, остающаяся позади на светлых, кем-то недавно вымытых ступеньках…

Теперь тот самый кошелек – неотъемлемая часть моей жизни. Даже что-то вроде сокровища. А все потому, что орудие собственного унижения и страдания я превращаю в предмет гордости, в реликвию. Я украшаю его. Наверное, это самый лучший способ плохое превратить в хорошее – своими руками добавить в него красок.

Вынимаю из многократно свернутой салфетки второй трофей – красиво выкрашенный, ровно отрезанный ноготь. Подпиливаю пилочкой тот конец, что был приросшим к ногтевому ложу. Хоть нож, отделивший его от плоти, был обоюдоостр, кое-где все же остались тонкие, бурые от крови лоскутки кожи. Да и мелкие шероховатости просто требовали обработки. Ведь ногтю, блестящему, округлому, суждено стать прекрасной частицей моего – да, теперь моего, – кошелька, на котором уже сияют пять похожих, разноцветных, с аккуратно выцарапанными буквами; каждая – драгоценный осколок воспоминаний об улыбчивых девчонках с косичками.

Острой медицинской иглой вывожу на новоприбывшем ноготке красивую «Д». Приклеиваю его – немного наклонно – к плотной и грубой коже кошелька. От этого занятия меня охватывает легкое возбуждение. Наверное оттого, что я на шаг ближе к своей заветной мечте – замостить всю отвратительную коричневую поверхность волнующими, совсем не болезненными воспоминаниями, где нет ни унижения, ни страха, ни боли. Для меня нет.

Глава пятая

Галина радостно вскрикнула, когда глухой и спокойный голос на другом конце провода объявил:

– Сегодня вечером приеду, мам. Что привезти?

– Ну что ты, Вов! Тут же все есть! Огурчики свежие, кабачки и баклажаны молоденькие! Молочку привозят, мясо можно заказать, – торопливо закудахтала в ответ женщина, одной рукой крепко прижимая к уху мобильник, а другой доставая из холодильника продукты для борща, обожаемого Вовкой. – А ты на сколько приедешь-то? На выходные? Или, может, подольше побудешь?

– Посмотрим. У меня отпуск.

– Ага, ага… А во сколько ждать? Автобусом или такси поедешь? Может, тебя встретить?

Сын ответил не сразу, будто задумавшись. Потом обещался приехать на пятичасовом автобусе. Почему не раньше? Дела. Встречать не надо. Напоследок Галина торжественно заверила сына, что его будет ожидать самый вкусный на свете борщ. Нажав на кнопку сброса, женщина суетливо принялась за готовку.

Она была очень рада приезду сына. На дачу – да и вообще на отдых – он выбирался очень редко, ссылаясь на нехватку времени. Галина считала, что Вовке явно не хватает ярких событий в жизни. Ну, или просто – событий. Работа, дом, работа… Ну разве так можно молодому мужику.

– Тебе жениться бы пора, – говорила она, когда лицо сына было особенно мрачным. – Чего ждешь-то? Так ведь всех хорошеньких разберут!

Владимир не любил таких разговоров, и когда мать затевала их, упорно молчал. Он сам знал, что и когда делать. Или просто вредничал, как считала сама Петровна.

Тесная кухонька плавилась от густого, ароматного жара. Почти готовый борщ аппетитно побулькивал на плите. Галина то и дело промокала вспотевшее лицо вафельным полотенцем и тяжко вздыхала. Варить на такой жаре было сущей пыткой, но ей очень хотелось порадовать сына, ведь пока она коротала летние деньки на даче, на свежем воздухе, о нем было некому позаботиться. Одним «Дошираком», наверное, и питался. Благо, у них была машинка-автомат, а значит, со стиркой проблем никаких.

Было почти семь вечера, когда Петровна, сняв с борща последнюю пробу, удовлетворенно крякнула и отключила плиту. В дверь постучали, и она радостно вскрикнула:

– Вовочка! Чего стучишься-то, как неродной? Заходи!

Но, к большому ее изумлению, в дом заглянул вовсе не сын, а Лидкина Тая.

– Теть Галь, – жизнерадостно улыбнулась девушка, протягивая соседке тарелку с огромным, блестящим от сока куском арбуза. – Я вчера арбуз привезла. Это вам!

Галина, все еще сжимавшая в одной руке поварешку, издала возглас приятного удивления. Таисия, не дожидаясь слов благодарности, продолжила, с любопытством заглядывая через плечо женщины:

– Ой, как у вас пахнет вкусно! Борщ варите, да? Здорово. А моя маман варенье весь день варит, голова уже от запаха кружится. Дай, думаю, сбегаю теть Галю арбузом угощу, нам двоим его все равно не одолеть: большой уж больно.

Петровна, поблагодарив, взяла увесистую тарелку.

– Спасибо большое, Таечка. А я вот Вовку жду, сына. Приехать к семи должен, а все нет…

– Хм… – пожала плечами Таисия. – К семи? Странно, мне казалось, что лукинский автобус давно пришел. Значит, сын ваш на такси?

– Нет, – округлила и без того выпученные глаза Галина, – сказал, на пятичасовом автобусе. Лукинском как раз. Та-ак… – Она растерянно потерла пухлой ладонью лоб. – Это что ж тогда получается? Случилось что ли что?

– Вы не переживайте, – успокоила соседку девушка. – Может, он на следующем поехал? Значит, в половине девятого у общества будет.

– Наверное, наверное… Но ведь он сказал…

Брови женщины сошлись на переносице, лицо сделалось напряженным.

– Ох ты, – поникшим голосом произнесла она. – Борщ-то совсем остынет… И как только Вовка так? И на телефон ведь не отвечает. Он ведь у меня такой…

Не договорив, Галя вздохнула и поплелась на кухню, будто позабыв о гостье.

– Не берите в голову, – крикнула ей вслед та, пытаясь хоть как-то взбодрить. – Всякое ведь бывает. И тем более… Может, я вообще ошиблась и ваш Вовка с минуты на минуту придет.

Женщина лишь натянуто улыбнулась. Таисия, махнув на прощание рукой, быстро зашагала прочь.

Когда заявился Вовка, борщ, конечно, уже остыл, а Галина с недовольной миной сидела у окошка, скрестив на груди руки. Цветастый фартук так и остался на ней, ярким пятном отвлекая внимание от мрачного лица.

– Привет, ма, – стаскивая побелевшие от дорожной пыли кроссовки, сказал мужчина. В голосе его звенела досада.

Мать, хмуро наблюдая за каждым его движением, демонстративно хмыкнула.

– Да и ты здравствуй, сынок. – В ее интонации трепетали, словно моль у лампочки, серые нотки обиды. Вова, и без того чем-то раздраженный, чуть было не выругался. Но все же сдержался.

– На автобус я опоздал, пришлось на вокзале следующий ждать, – пробубнил он, тяжело опускаясь на стул и вытягивая длинные ноги. Взгляд его был усталым и отрешенным. – Целых два часа прождал.

Мать нервно встала, скинула, наконец, фартук, поплелась к буфету за миской. Наливая борщ, ворчливо заметила:

– А я ведь тебе звонила. Почему телефон отключил?

Вова поджал губы, и без того бледные. Он ненавидел оправдываться перед матерью, вездесущей, не знающей покоя и вечно названивающей без повода. Именно из-за этой ее дурацкой привычки он часто отключал телефон. Сегодняшний день не был исключением. Сказал же, что приедет, так чего попусту болтать?

– Батарея сдохла, – без каких-либо угрызений совести соврал он. В животе громко заурчало. От этого красноречивого звука мать тотчас сменила гнев на милость и заторопилась кормить сына. Глядя, как здоровенный, плечистый детина, обычно во всем сдержанный, за обе щеки уплетает ароматный, наваристый борщ, Галина окончательно успокоилась и перестала сердиться. В самом деле, всякое ведь бывает. Тем более, и сам сын явно был недоволен всей этой неразберихой с автобусами. Хорошо еще, что Таечка так вовремя заскочила, предупредила, а то весь вечер бы себе места не находила, переживала.

Глава шестая

Никогда со мной такого не бывало. Будто разум, самый верный мой помощник, в один миг вдруг покинул меня, безжалостно бросив на попечение хищной, неистовой силе – инстинкту. Тому, что так тщательно удерживался мной на привязи и выгуливался лишь тогда, когда я того пожелаю. Тому, что ведет меня убивать.

Когда ее высокая, жердеподобная фигура неожиданно вторглась в поле зрения, меня будто кипятком обдало. Мир вокруг потемнел, распался на сотни тысяч ничего по отдельности не значащих крупинок. Из таких состоит компьютерный рисунок. В этом бессмысленном скоплении лишь она одна – целостная, яркая, настоящая.

Короткие белые шорты едва прикрывают кокетливо округлые ягодицы, только это и отталкивает: не люблю подобных откровенностей. Но то, что за субтильной спиной, сцепленная пушистой фиолетовой резинкой, алеет – да, именно алеет, словно свежая кровь или спелая вишня, – длиннющая, ниже талии, коса толщиной, наверное, с мое запястье.

Девушка шагает дерзко и быстро, во всем ее образе чувствуется непонятно кому и зачем брошенный вызов.

Не отдавая себе отчета в действиях, иду за ней, еле передвигая отяжелевшие вдруг ноги. В мыслях – черная дыра, в центре которой маячит огненная змея. Моя воля будто уснула. Осознание того, что нельзя, просто невозможно действовать без должной подготовки, ленивой кошкой мягко удалилось в самый отдаленный угол души, отказываясь носить в зубах тугой клубок инстинктов, и он покатился вслед за дерзкой, наверняка любящей жизнь и готовой бороться за нее девчонкой. Покатился, распадаясь, спутываясь без надежды на то, чтобы быть пойманным и снова аккуратно свернутым, таким, который так удобно носить в сердце.

Вечернее солнце удлиняет темные кляксы теней. Воздух дурманяще пахнет дымом и травами – повсюду вокруг дачники растапливают бани. От запаха, любимого с детства, обостренное до предела восприятие становится почти болезненным. Сжав зубы, отмеряю дорогу напряженными шагами. Девушка идет по направлению к лесу. Наверняка купаться, потому что в руках у нее что-то цветное, похожее на пляжное полотенце. Время вечернее, на берегу малолюдно и тихо. Это значит, что если в лесу раздадутся крики, их непременно услышат. Да и как, собственно, я собираюсь действовать?!

Девушка бодро трусит по бугристой тропе среди темных, блестящих от смолы стволов. Я – вслед за ней. Под ногами то и дело хрустят мелкие шишки. По лесу неторопливо, но густо расползается вечерний сумрак, шелестящий, стрекочущий. Он вселяет в меня уверенность, будто шепчет: «Сделай это сейчас, пока я могу помочь тебе». Воровато оглядываюсь. Ощущаю себя волком, решившим загрызть отбившуюся от стада овцу. Вокруг – никого. Но я не спешу выдавать желаемое за действительное, понимая, что за плотным сплетением ветвей вполне может находиться, ничем себя не обнаруживая, какой-нибудь грибник.

Но тратить драгоценное время на осторожность и размышления я не могу: слишком уж быстро приближается светлая полоса берега, а значит и опасность наткнуться на кого-нибудь, идущего навстречу. Сейчас каждая секунда бесценна.

Сквозь стиснутые зубы со свистом выталкиваю порцию страха. Это помогает собраться. И быстро, насколько позволяют силы, бросаюсь на девушку. Руки, превратившиеся в хищные лапы с растопыренными когтями, остервенело вцепляются в тонкую шею. Инстинкт подсказал самый верный в этой ситуации способ; девушка издает лишь сдавленный, шипящий хрип и судорожно бьет по воздуху руками. Она не обратила на меня внимания, когда шла, и теперь неизвестность сделала ее слабой.

Горло под моими пальцами то каменеет в сильнейших спазмах, то расслабляется, будто сдаваясь. Секунды кажутся чуть ли не часами.

Но тут ситуация несколько изменилась. То ли до девчонки дошло, что еще немного – и все, конец, то ли во всю мощь заработал инстинкт самосохранения, слепой, но лишь более сильный от этого. Потому что руки жертвы, извернувшись под каким-то немыслимым углом, вцепились мне в голову, а потом принялись неистово молотить по ней. Удары, неловкие и слабые, не могли нанести особого вреда, но ощущались довольно болезненно. К счастью, мне удавалось отворачивать лицо. В немой борьбе мы повалились на землю. Жертва с пунцовым с синевой лицом и выкаченными из орбит глазами оказалась подо мной. Тощее, словно птичье, тело сколько ни билось, не могло высвободиться из моих натренированных объятий. Побелевшие руки слабели с каждой секундой, их бессмысленные удары не вызывали уже и малейшей боли. Но вот глаза – зеленые, выпученные, пронизанные кровавыми прожилками лопнувших сосудов – впивались не хуже только что отточенных лезвий. Девчонка наверняка уже ничего не видела, ослепленная безжалостным приближением смерти. Но этот слепой, бессмысленный взгляд был для меня просто невыносим. Синюшные губы с тонкой алой струйкой, сбегающей к подбородку – похоже, девчонка прикусила губу, – вдруг зашевелились, пытаясь победить сковавшую мышцы гримасу. Она явно силилась что-то сказать, но узнать, что именно, у меня не было никакого желания. И так нетрудно догадаться, что она может выдать: или будет умолять не убивать ее, или звать на помощь, или молиться.

Тут по моим бедрам потекло что-то теплое. Девчонка обмочилась. Отвращение, шевельнувшееся внутри холодным червем, не заставило меня ослабить смертельные объятия. И не зря: это было началом конца. Тело жертвы сотрясла сильнейшая – меня аж чуть не сбросило с нее – судорога. Воздух наполнился отвратным, но о многом говорящим запахом экскрементов.

Все закончилось. Наконец-то.

Труп оттаскиваю в глубь леса. Мне везет: никаких грибников на пути не попадается. Скорее всего, в это время суток да в будний день во всем лесу никто не околачивается.

Укладываю тело в густой папоротник. Даже стоя рядом, невозможно увидеть его. Если только ногой не натолкнешься, продираясь сквозь чащу. Да только кому это надо на ночь глядя.

Ни ножа, ни ножниц у меня, разумеется, с собой нет. Поэтому и прячу девчонку. Ночью будет куда проще выбраться из дома. Только фонарик нужно обязательно захватить. Не возиться же в жутковатой темени леса. Труп есть труп, с ним совсем не уютно.

Помечаю место особо сложенными палочками. Надеюсь, ветер не поднимется и зверье не растащит.

Устало присаживаюсь на траву, закрываю глаза, давая телу прийти в себя. Вечерний лес, полный самых разнообразных звуков, успокаивает. Стрекотание, еле уловимое шуршание и попискивание осторожно, ласково забираются на мои колени, плечи, ладони. Мышцы, напряженные до боли, постепенно расслабляются.

Хорошо здесь, спокойно. Но долго сидеть нельзя: мне многое нужно еще успеть. Встаю, потягиваюсь, отряхиваю от мелких веточек и листьев одежду и иду к реке. На пути никого не встречаю. Да и на берегу оказывается всего один человек: поддатый (думаю так, потому что рядом с ним валяется недопитая бутылка самогона) пожилой рыбак с тремя закинутыми удочками. На меня он не обращает внимания. Интересно, мог ли он слышать звуки моей возни? Вряд ли на таком-то расстоянии.

Захожу в сизую речную прохладу прямо в одежде. Нужно смыть с себя едкий пот и мочу жертвы. Как-никак домой идти, хоть и не хочется.

Плаванье окончательно отгоняет от меня густую, тяжелую ауру смерти. Громкие всплески все-таки привлекают внимание старика. Белесые нетрезвые глаза недружелюбно таращатся в мою сторону.

– Япона мать, – сплюнув в песок, орет он хриплым, непослушным голосом. – Рыбу щас мне всю распугаешь! Едрить тебя за ногу…

– Сейчас уйду, дядя, успокойся, – отвечаю, разворачиваясь к берегу. Рыбак, уже не глядя на меня, еще что-то бубнит себе под нос. Я же выбегаю из воды и, отряхнувшись, как накупавшийся пес, тороплюсь домой. Желудок сводит голодный спазм. Приготовленный матерью ужин наверняка уже остыл. И она снова будет недовольна. Но это мелочь. Главное, что ночью у меня столь важное, пусть и не запланированное, дело. Уже утром моя коллекция пополнится еще одним украшением. Вторым за этот год, что для меня в новинку. Удачный нынче выдался сезон.

Как же хочется есть…

Глава седьмая

– Мам! – негодующе взвизгнула Таисия, начисто позабыв о том, что мать не переносит криков. – Да что со мной будет? Там же полно народу! И менты, наверняка, есть после случившегося.

Лидия Степановна, скрестив руки на груди, холодно смотрела на покрасневшую от гнева дочь. Точно мраморная статуя, она застыла на пороге, подперев спиной закрытую дверь, будто пытаясь этим самым показать, что выйти из дома можно только через ее труп.

– Таисия, моя дорогая, – тоном, которым обычно говорят со слабоумными, заговорила учительница. – Не нужно повышать голос, это отвратительно. Ты же должна понимать, что…

– Что понимать, мама? – перебила девушка, что позволяла себе крайне редко. Или почти никогда. – Я отдыхать вообще-то сюда ехала, купаться! Июль на дворе! Я же весь год этого ждала…

– Таисия! – не выдержав такого напора от своей обычно послушной дочери, прикрикнула женщина. Не ожидала она, что та взбунтуется в сложившейся ситуации. Это ведь так легкомысленно. – Что на тебя нашло? Ты ведь умная девочка.

– Девочка? – простонала Таисия, ероша волосы. – Мне двадцать, ты не забыла? И я сама могу решать, куда мне ходить.

Лидия хмыкнула. Малокровные губы искривились в неестественной, больше похожей на гримасу улыбке. Ее душила обида. Так неприятно, что дочь, всегда проявляющая понимание и уважение, на этот раз так наплевательски отнеслась к материнской заботе. Когда какой-то зверь убивает бедных девушек, любой нормальный человек должен думать о своей безопасности. Но Таисия, всегда такая разумная и спокойная, просто потрясла ее. Купаться, видите ли, ей надо! Об отдыхе весь год мечтала!

– Что за крики? – послышался из-за двери знакомый голос. – Лидочка Степановна, у вас все нормально?

Лидия резко выдохнула, сбрасывая тем самым пар, готовый вот-вот обжечь.

– Галина Петровна, – с привычным бесстрастием отозвалась она, открывая соседке дверь, до того так тщательно охраняемую от дочери. – Все хорошо. Просто Таисия…

– Теть Галь! – снова перебив мать, взмолилась девушка. Глаза ее блестели от слез. – Ну скажите вы ей, чтоб отпустила меня на речку! День же, да и менты…

Глаза Лидии вспыхнули, лицо вытянулось и побелело. Что за словечки!.. Еще на людях не хватало такого позора. Почти не разжимая губ, она процедила:

– Таисия, что ты себе позволяешь…

При виде этой стычки Галина несколько стушевалась. Видеть соседку в таком бешенстве за десять лет знакомства ей не приходилось. Как и Таю с искривленной слезами мордашкой. Галина всегда считала, что девочка вся в мать, то есть неспособная ни на какие переживания ледышка, хоть и вела себя всегда приветливо и мило. Сейчас же, глядя на заплаканное, красное от негодования и обиды лицо, она почувствовала прилив симпатии к девчонке и впервые задумалась, каково это – быть дочерью такой бесчувственной и до ужаса правильной женщины, как Лидия. Несладко, поди. Особенно когда Тая стала взрослой. Да и в детстве, наверное, не особо весело было. Все Таисия, Таисия, даже ласково никогда не назовет.

– Лида, – как можно дружелюбнее обратилась она к смотревшей сычом соседке, – дела, конечно, жуткие творятся, у меня у самой сердце каждый день теперь болит. Но молодым-то молодое, сама понимаешь. Им на месте сидеть в такую погоду – сущая пытка! Ко мне вот Володька мой приехал, Тая не говорила? Так пусть бы ее и сводил на речку, сам прогулялся бы заодно. А то сидит сиднем, книжки свои листает, когда на огороде дел нет.

Тая шмыгнула носом и с недоверием посмотрела на мать.

Лидия молчала. Уступать очень не хотелось, но и выглядеть в глазах соседки старой дурой – тем более. Пальцы крепко сжали локти.

– Хорошо, пусть, – нехотя выдавила она. Тая же, чтобы не упустить удачу, быстренько побежала к себе в комнату, на верхний этаж, переодеваться. Слезы ее моментально высохли, будто их и не бывало.

Мать проводила дочь прохладным рыбьим взглядом. Потом обратилась к Галине:

– Я знаю, Владимир серьезный парень, но как мать у матери прошу: пусть он ни на шаг не отходит от Таисии, Галина Петровна. Ни на шаг.

От вкрадчивого бесцветного голоса Петровну чуть покоробило, но она согласно закивала. Потому что в глубине души хорошо понимала Лидию.

Когда сияющая Тая в шортах, маечке и с пляжным полотенцем на плечах вышла на крыльцо, Вова уже топтался там. По его виду хорошо было заметно, что он нервничает. Наверное потому что мать взвалила на его плечи опеку над совершенно незнакомой девицей, предположила девушка. Охраняй, мол, сынок, ведь у нас по дачам и днем маньяки шастают. А может, волновался парень просто потому, что был, как говорила теть Галя, сама замкнутость. В свои двадцать восемь у него и девушки никогда не было. Тая ни за что на свете не поверила бы, что здоровенный красавчик, коим являлся Владимир, может быть обделен женским вниманием. Но встретив осторожный, чуть ли не испуганный взгляд, передумала.

«Хороша охрана, – мысленно улыбнулась она. – Сам-то чем не маньяк?»

А вслух громко и приветливо сказала:

– Ну привет, охранник. Я Таисия, твоя подопечная. Рада познакомиться.

Вова лишь вяло улыбнулся, глядя на высокую хорошенькую девушку спортивного сложения.

– Привет. Будем знакомы. Владимир. – Он протянул было руку для пожатия, но, сообразив, что перед ним дама, поспешно опустил ее.

– Вовка, значит? – подмигнула девушка, подходя ближе и без смущения вглядываясь в незнакомое и какое-то мрачное лицо. – Так вот: расслабься и не грузись, Вовка, мне и матери хватает. Я не кусаюсь. Хотя… Ам! – Она резко обхватила обеими руками его локоть, скорчив при этом хищную гримаску, отчего парень чуть не поперхнулся, а потом довольно хихикнула.

– Тоже мне, охранник! Ну ладно, извини, – добавила она, видя, что Вовка тушуется так, что вот-вот плюнет на наказ матери и уйдет, оставив тем самым ее без купания. – Шуток ты, походу, не понимаешь. Пойдем тогда купаться. Плавки-то не забыл надеть?

– Нет, – угрюмо буркнул парень, пытаясь расслабить камнем напрягшиеся от непривычного женского прикосновения мышцы.

И они не спеша пошли в сторону леса, за которым ждала благостная прохлада реки.

Тихо шуршал под ногами гравий. Едва уловимый теплый ветерок лениво ласкал разогретые солнцем тела. Вовин локоть легко и ненавязчиво держали влажные от жары девичьи пальцы. От зноя и тиши, которые способна подарить лишь далекая от города природа, мозг млел, успокаивались нервы, теплело где-то глубоко в груди. Не хотелось думать ни о чем, хотелось просто идти и идти вот так, по хрустящей, источающей впитанное от солнца тепло дорожке, слушать пение птиц в яблонях и вишнях, полной грудью вдыхая целительное лето.

– Странно, – заговорила вдруг девушка мягко, будто задумчиво. – Сколько сюда приезжаю, а тебя не встречала.

Вова обратил к ней осторожный взгляд, пожал плечами.

– Я здесь нечасто бываю.

– Что так?

– Ну… – Вова неопределенно махнул рукой. Под его кроссовкой хрустнула сухая веточка. – Если ты знаешь мою маму, то догадаешься. Мне с ней, как вырос, трудновато стало общаться.

Помолчав немного, Таисия сказала:

– Мне кажется, все матери одинаковы. Что теть Галя, что моя маман, что сотни других.

– Почему ты так думаешь? – искренне удивившись, чуть приостановился парень. От таких разговоров неловкость от столь близкого присутствия девушки как-то незаметно сгладилась.

– Да потому. Вот скажи: от чего именно у вас с мамой напряг? Только честно.

Лицо Владимира чуть потемнело. Как будто солнце его души закрыло облако.

– Я тебя совсем не знаю, – с неохотой признался он. – Уместна ли такая беседа?

Девушка повернулась к нему, заглянула прямо в глаза.

– Я отлично понимаю, что вопрос нетактичный. Если хочешь, не отвечай.

Владимир сжался, но взгляда не отвел. И тут увидел – или, скорей, почувствовал, – что если ответит сейчас, то что-то изменится в его жизни. Что-то очень важное. Или сама жизнь.

– Она… производит хорошее впечатление, правда?

Видя, что Вова явно ждет ответа, Таисия кивнула. Тогда парень продолжил, тихо и серьезно:

– Не все люди соответствуют тому впечатлению, которое производят. К таким и относится моя мать. Посмотришь на нее – самая обычная женщина: болтливая, прилипчивая, суетливая, но в целом добродушная, приятная даже. Простоватая. Но я-то точно знаю, чего от нее можно ожидать. В детстве она колошматила меня по поводу и без повода. Говорила, что пацанов – а нас у нее трое сыновей – воспитывать нужно, а без ремня в этом деле никак. Тем более, без отца мы жили. Но это не самое плохое. Полстраны ведь выросло под страхом получить ремня. Многие даже этим очень довольны и благодарят родителей за строгое воспитание, без которого они, конечно же, стали бы никчемными. Плохо то, что мать совсем не воспринимала меня как личность. Да и сейчас, быть может… А ведь каждый человек в первую очередь – личность. Даже несмышленый малыш. И с личностью нужно считаться. Когда мальчишки, в том числе и мои братья, играли во дворе в футбол, мать заставляла меня из пластилина лепить, представляешь? Кто-то ее надоумил, что мне мелкую моторику развивать нужно, чтобы мозги хорошо работали. Как будто я отличался особой тупостью от братьев. А когда я, обозлившись, вылепливал задницы и пиписьки, лупила меня до синяков. Когда пацаны гонялись за девчонками и учились курить, меня на танцы записали. На танцы!.. Пластика у меня, как учитель какой-то ляпнул, «подавала надежды». Думаю, продолжать необходимости нет.

Вова умолк, сверля напряженным взглядом землю. Локоть под пальцами девушки ощутимо дрожал.

«Теперь понятно, почему он такой нелюдимый», – с грустью подумалось Тае.

Деревья стали чаще, а воздух – свежей и прохладней. Молодые люди почти дошли до берега.

– Моя мать тоже не сахар, – нарушила затянувшееся молчание девушка. – Может, теть Галя тебе рассказывала…

– Нет. Да я и слушать бы такое не стал. Она часто кого-нибудь обсуждает. И осуждает. Соседей, родню, сослуживцев, прохожих. Мне это кажется мерзким.

Таисия одобрительно улыбнулась и отпустила его руку.

– Ладно, Вов, давай оставим все эти мрачные разговоры. А то настроение испортим. Пойдем лучше искупаемся. Вода, должно быть, теплая. – Она сбросила босоножки и ступила на горячий песок. Вова пробормотал что-то в знак согласия и принялся стягивать кроссовки.

Вода действительно оказалась теплой и пахла ракушками. Солнце палило так, что кружилась голова. Девушка то и дело ныряла, а выныривая отфыркивалась и смеялась. Глядя на нее, беззаботную и радостную, Вова ощущал себя мальчишкой. Может, потому, что где-то глубоко внутри таковым и был. Смущение от присутствия девушки совершенно покинуло его, уступив место приятному ощущению молодости, лета и отдыха.

Они плавали наперегонки, брызгались и хохотали. Пару раз Вова даже подбросил девушку высоко над водой, чтоб та нырнула поглубже. Загорелое влажное тело проворной рыбкой выскакивало из его ладоней, обдавая облаком сверкающих брызг, и он от души смеялся, когда на поверхности показывалось довольное лицо с забавно надутыми щеками.

Прошло целых три часа, и Таисия, зевая и щурясь от солнца, неторопливо поплыла к берегу. Вова заботливо набросил ей на плечи яркое полотенце, запоздало сообразив, что надо было захватить крем от загара.

– Спать сегодня точно не смогу, – пожаловался он, осторожно касаясь красной кожи на шее.

– Ничего, я тебе сметанки деревенской принесу в награду, охранничек, – ободряюще заверила девушка, заворачиваясь в нагретую солнцем ткань. – Ты ведь из-за меня тут так долго торчал. Так что, может, я даже тебя помажу.

Вова молча улыбнулся. Он был невероятно доволен.

Глава восьмая

Новость о том, что в лесу были найдены останки очередной жертвы маньяка, обрушилась на местных подобно камнепаду на курятник. Одни оцепенело застыли, побросав все дела, другие, наоборот, засуетились, загомонили, похватали сумки и рванули домой, в город, пока не случилось еще какой беды. А кто и вовсе повесил на ворота табличку «продам дачу». В каждом доме побывала полиция, каждый, включая детей, был опрошен. По тому, с какими лицами дачники давали показания, можно было точно утверждать одно: их сковал ужас.

– Второе убийство, – пролепетала бледная, как речной песок, Галина, закрывая за крупным мужчиной в форме дверь. – Это же из ряда вон… Это же… Божечки мои!..

Владимир молчал, буравя взглядом стену. Пальцы его нервно теребили рукав видавшей виды рубашки.

– Что же дальше-то делать? – не унималась женщина, принявшись мыть уже вымытую до прихода полицейского тарелку. – В город, что ли, уезжать? Хотя уже, наверное, не отпустят…

Сын так и не ответил. Тогда голос Галины приобрел резкие, визгливые нотки:

– Ну чего ты молчишь, Вова? Я со стеной, что ли, разговариваю?!

– А что ты так волнуешься, мама? – скривился он. – Убивают-то девчонок, ты-то тут причем?

Женщина выронила мокрую тарелку и, не замечая этого, уставилась расширенными глазами на сына. Он не смотрел на нее, просто сидел в кресле у окна, сцепив пальцы в замок. Весь вид его выражал презрение.

– Вова! Как ты со мной разговариваешь?! – сменяя бледность на нездоровый румянец, закричала Галина. – Как у тебя только совести хватает, а?! Мать места себе не находит! Людей убивают! А ты грубишь!

Владимир невозмутимо встал, сделал несколько быстрых шагов по направлению к матери. Та как-то сжалась и отпрянула, будто ожидая, что сын ударит ее. Но тот лишь наклонился подобрать то, что осталось от тарелки. Но жест матери не остался для него незамеченным. Крупные осколки со звоном упали в мусорку, мелкие же поблескивали, словно кристаллы соли, на коричневом, сделанном под дерево линолеуме. Не боясь порезаться, Вова сгреб их в ладошку и тоже отправил в ведро.

– Я только хотел сказать тебе, мама, что нам нечего бояться, – с металлом в голосе, четко проговаривая каждое слово, будто разговаривая с ребенком, наконец, ответил он. – Неужели ты думаешь, что я не способен защитить тебя?

Плечи женщины мелко дрожали, глаза влажно блестели. Она собралась было что-то сказать, но передумала и обессиленно упала в кресло.

Владимир смел остатки стекла щеткой в совок, вытряхнул и выпрямился.

– Мне к Тае надо.

– К Тае… – бесцветно прошептала Галина, смежив веки. – Вот она, вся твоя защита. Мать одну оставляешь, а сам – по девкам…

Гнев острыми иглами пронзил виски. Но Владимир сжал зубы и молча вышел на улицу. Не напоминать же и без того переволновавшейся матери о том, как она вечно советует ему жениться; без общения с девушками он так и помрет холостым.

Его встретило теплое, пушащееся легкими белыми облаками небо и приятный, мягкий ветер. В такую погоду совсем не хотелось злиться и ссориться. Он вздохнул и неторопливо побрел к соседнему участку.

Дверь калитки ему открыла мрачная, как ночная гроза, Лидия Степановна.

– Здравствуйте, Владимир, – вопреки опасению парня, что его благополучно отошлют, приветствовала учительница. – Проходите, Таисия вас ждет.

Девушка сидела за столом, в руках ее дымилась чашка чая. Пахло лимоном и мятой. Лидия Степановна церемонно покинула комнату, сделав дочери знак рукой, понятный только им двоим, на что та ответила лишь легким движением ресниц.

Было тихо. Только тикали на шкафу старые массивные часы. Таисия молча подала гостю чай. Владимир молча же сел, отпил приятно обжигающую жидкость.

– У вас менты были? – первая нарушила тишину девушка.

– А как же.

– Ну и как?

– Что – как? Обычное дело.

– Говоришь так, будто каждый день показания даешь.

Девушка снова ненадолго замолчала. Только сейчас Вова заметил, какое усталое у нее лицо: под темно-карими глазами лежали тени, щеки, обычно приятного розового цвета, отливали призрачной бледностью, пасмурный взгляд подолгу задерживался то на ножке стола, то на краю скатерти, то на подоконнике.

– Тая, с тобой все в порядке? – участливо поинтересовался он, пытаясь поймать этот потерявшийся взгляд. – Выглядишь ты как-то… Нездорово.

– Таисия, – каким-то механическим голосом поправила девушка. – Мама меня так называет.

– Не вижу разницы, – огрызнулся Вова, задетый тем, что его внимание проигнорировали.

– Разница есть.

– Слушай, если ты не в настроении, я могу уйти.

Таисия впервые за время разговора внимательно взглянула на него. Вымученно и потерянно.

– Вов, неужели ты и правда не понимаешь?

Парень лишь пожал плечами. Все эти женские вопросы, полные драматизма, порядком его раздражали. Девушка шумно выдохнула, спрятала лицо в ладони.

– Мне… просто мне страшно. Очень страшно… – проговорила она приглушенно. А потом, снова обратив лицо к парню, добавила: – Эти девушки… Они ведь мои ровесницы! Нет, даже младше. И такая жестокость. Бесчеловечная жестокость. Я очень плохо сплю, тени за окном кажутся мне живыми, выжидающими. Меня выжидающими, понимаешь? – Она заплакала, прикрывая дрожащей ладонью рот, чтобы мать не услышала. Вова подошел к ней, неловко приобнял за напряженные плечи. Он не особо умел успокаивать, но попытался. Девушка сейчас выглядела такой беззащитной.

– Тай… Таисия, не надо плакать, – хрипло зашептал он, гладя собранные в пучок светлые с рыжинкой волосы. – Скоро все закончится. Убийцу найдут, обязательно найдут. Иначе просто быть не может.

– Ты думаешь? – шмыгнув носом, по-детски взглянула на него девушка. От темных, как горький шоколад, глаз, проницательных и пытливых, по спине Владимира пробежали мурашки.

– Ну конечно, – ласково заверил он, осторожно убирая крупную слезинку с влажной щеки. – Полиция ведь теперь на каждом шагу: и в лесу, и на пляже. Дорога патрулируется круглые сутки.

Таисия вздохнула, прижалась головой к его груди. Похоже, эти слова немного успокоили ее.

– А я не знала. Мать меня из дома не выпускает. Собирается в город отправить, но я не хочу.

– Почему?

Девушка чуть напряглась. Сквозь тонкую ткань футболки Вова ощутил, какое горячее у нее лицо.

– Потому что… ты здесь, – едва слышно прошептала она. – Потому что ты мне нужен… И нравишься мне.

Он молчал, не зная, как себя вести. Она же отпрянула от его груди, робко заглянула в глаза. А потом, сомкнув мокрые ресницы, поцеловала удивленно приоткрытые губы.

Вова замер, наслаждаясь, впитывая каждую бесценную секунду. Внешне оставаясь все таким же спокойным, внутри он ликовал.

Глава девятая

Лидия сидела, прикрыв ноющие от постоянной прополки колени шерстяным пледом, слушала Моцарта и ритмично набирала спицами петли. Вязать она не любила, но занятие это хорошо помогало успокоиться и скоротать время.

Из соседней комнаты доносились приглушенные голоса Таисии и Владимира. Лидия не прислушивалась: не имела этой скверной привычки. И так несложно было догадаться, что между ребятами завязываются нежные отношения. Молодой человек показался учительнице порядочным и серьезным. Многолетний опыт работы в школе научил ее хорошо разбираться в людях. Различать, что скрывается за жестами, мимикой, любезными словами. Поэтому она не возражала против общения дочери с Володей. Именно с таким мужчиной: воспитанным, надежным, уравновешенным, вдумчивым – виделось ей будущее Таисии. Тем более, девушке он нравился. Если только все благоприятно сложится…

Женщина всегда боялась, что дочь может унаследовать ее судьбу. Гнала от себя этот совершенно необоснованный, иррациональный страх, но тщетно.

«С чего бы Таисии остаться одинокой? – множество раз успокаивала себя Лидия. – Она умна, красива, общительна. Без тараканов в голове. Все у нее будет хорошо».

Но в глубине души понимала: русло жизни постоянно изменяется, его поток то полноводен и стремителен, то спокоен и тих, то скудеет с каждым прожитым днем. Невозможно предугадать, что ждет впереди. Новые люди приходят и уходят, стоит ли ждать от них слишком многого? Ведь даже лучшие из них не по воле своей, но оставляют нас…

Лидии снова вспомнился муж. Что-то похожее было в нем и избраннике его дочери. Что-то неуловимое, зыбкое, словно легкая грусть. Он был сильным, надежным человеком. Но сильные и надежные тоже уходят.

Лидия отложила спицы, откинулась в кресле, закрыла уставшие глаза.

Интересно, как бы повел себя Игорь в сложившихся пугающим образом обстоятельствах, будь он сейчас жив? Уехал бы в город? Не поддавался панике и остался на даче? Лидия и представить себе не могла. И не хотела. Ведь она одна.

Одна…

Он умер так неожиданно. Так некстати. Так…

Таисии было всего два года, она едва научилась ходить и глядела на мир любознательными, так похожими на отцовские глазами. И они так хорошо и слаженно жили в уютной, чистой и светлой квартире Игоря. Пока однажды, сразу после завтрака, доброе и сильное сердце хирурга не решило навсегда прекратить свой стук.

Он упал резко и молча, как срубленное дерево, и ни одно слово, ни один вздох больше не сорвался с посиневших губ, как ни плакала Лидия, как ни умоляла мужа не оставлять ее и дочку. После врачи скажут:

– Мгновенная смерть. Повезло, что не мучился.

Тогда же женщина всеми силами пыталась удержать супруга на этой земле. Вызвала «скорую» и принялась оказывать первую помощь, но все было тщетно.

– Мы ведь еще не пожили! – не помня себя от горя, кричала она в маской застывшее лицо покойника. – Ты не можешь! Не можешь! Не можешь бросить меня!

Потом, уже сдавшись, она рыдала на неподвижной груди до тех пор, пока тело не утратило тепло жизни. Таисия, что-то обеспокоенно лопоча, то топала, то, позабыв об освоенном умении, ползала вокруг, трогая то мать, то отца. Лишь немного опомнившись, Лидия отнесла ее в детскую.

А потом вернулась и еще какое-то время сидела возле Игоря. Без слез. Без слов. Без чувств. Просто отдавая последнюю дань уважения и благодарности. И лишь потом придвинула к себе телефон.

«Он бросил меня, бросил», – шептала в одночасье постаревшая женщина в ночь перед похоронами и множество раз после. Разум подсказывал: Игорь был немолод, намного старше Лидии, нужно было как-то внутренне готовиться к тому, что он уйдет раньше. Но сердце, глупое и упрямое, недолюбленное и недолюбившее, заглушало все до тех пор, пока не стало слишком поздно.

«Дура я тогда была. Круглая дура», – с горечью вздохнула женщина. И вспомнила отпечатавшиеся в памяти чьи-то недавно прочтенные строки:

«Любовь и Смерть бредут по миру в паре,

Смущая души и с путей сбивая.

Их повстречав, никто не угадает,

Что ждет его – награда или кара».

Вот такая она, жизнь.

С тех пор всю себя Лидия посвятила заботе о Таисии. Одной с учительской зарплатой нормально растить ребенка во время Перестройки было ох как непросто, но она как-то справилась.

Но пустота, вновь по-хозяйски расположившаяся в сердце, больше уж не собиралась оттуда уходить.

Лидия вдруг ощутила озноб. Сильный, будто за окном был разгар ноября, а не середина лета. С ней часто такое бывало. «Сосуды плохие», – говорили врачи. «Кровь холодная», – думала она сама. Откуда ж ей теплой быть, когда сердце – льдина.

Ноги под пледом сделались неприятно влажными и холодными. Но Лидия лишь получше укутала их, вздохнула и с головой погрузилась в творчество Моцарта и странные, неспокойные грезы.

Глава десятая

Быстро они нашли труп. Наверное, грибники-ягодники всякие этому поспособствовали. Но ничего, меня это не пугает. Благо, успел пройти дождь, и все следы, которые могли остаться, смыло. Удача оказалась на моей стороне. Как всегда. Полицейские, правда, теперь повсюду, но это лишь усиливает мои ощущения, до предела обостряет азарт и… Нечто другое, то, что я называю жаждой хищника.

Раньше моим кредо было не убивать часто, я ведь не животное, но все изменивший случай с красноволосой девчонкой и сознание, что я могу здорово размяться и повысить себе цену, обведя вокруг пальца пару-тройку десятков распределившихся по всей округе ищеек, придали мне безрассудства и отчаянной смелости. Риск попасться очень велик, не понимать этого просто невозможно. Но непреодолимое желание доказать всем, что их жизнь, комфортная и спокойная, – ничто, если кто-то ловкий, неглупый – кто-то вроде меня – посчитает ее таковой, притупляло чувство опасности.

С одной стороны, мне хотелось всем показать, что на самом деле они из себя представляют. И с другой – что представляю из себя я.

Но что, собственно, я из себя представляю? Вопрос философский. Раньше как-то не приходилось задумываться над этим. Жизнь шла своим чередом, спокойно и в основном распланировано до мелочей. Один день сменялся следующим, одно событие – чередой других; и все было направлено на то, чтобы взять от моих – что уж там, не будем скромничать, – девчонок все, что они могли дать мне: части своих хорошеньких тел. Это, естественно, на первом месте. И еще, как пряную добавку, немного приятного общения вроде задушевной беседы кобры с птицей или грызуном и ощущения того, что мир устроен так, что человек в нем занимает ровно то место, которое кем-то ему отведено свыше, как говорила иногда моя мать. В чем-то, кстати, она права.

Беспощадность и предрешенность жизни заключается в том, что эта самая жизнь подобна причудливому водному аттракциону в виде спирали, какие бывают в аквапарках. Сев в удобный желоб и оттолкнувшись, ты уже никак не можешь изменить траекторию движения или выбраться, остается только расслабиться и мчать по определенной линии, плавно, но стремительно входя во все новые и новые изгибы и извивы, приближаясь к тому самому, последнему, который неизбежно приведет в спокойный голубой бассейн, коим головокружительная гонка и заканчивается. Так же и жизнь: вначале человек выбирает сам, в какой желоб сесть, как поудобней устроиться, как оттолкнуться. А потом уж нет выбора, не на кого пенять. Сиди только, наслаждайся или, наоборот, мучайся. Кто-то и шею свернет, но мало таких. Кто-то отделается синяками да досадой. Или обидой на всех и вся за огромную несправедливость. Большинство же, счастливчики, очень даже неплохо проходят все взлеты и падения, даже получают удовольствие от пережитого приключения.

Так вот и я. Место мое давно выбрано, маршрут – тоже. Уже никуда не могу отклониться, несясь к очередному безумному витку. И любое решение, принятое мной, уже ничего не изменит, так как оно – не новый путь, а всего лишь очередной поворот той же кем-то кропотливо просчитанной траектории. Оно лишь может облегчить и обезопасить дальнейшее движение. А может не сделать и этого. Остается лишь ждать, чем все это безумие, мною же и выбранное, завершится. И гадать, чем бы оно стало, выбери я иной путь.

Но не будем философствовать. Ибо это удел лентяев и слабаков. Я себя к таковым не отношу. Действие – вот моя суть.

Из колонок, включенных на полную громкость, рвется оглушительный рок. Беседка, расположенная за густо разросшимися кустами малины, тускло освещена подвешенным под потолком миниатюрным фонариком, свет которого растворяется в ароматном голубом дыму: прямо в беседке громоздится раскаленный, заложенный шампурами мангал. Похоже, парочка, развлекающаяся здесь, совсем не задумывается об элементарной безопасности. Это хороший знак. Для меня, разумеется. На скамейке сидит девушка, болтая обутой в кеду ножкой в такт музыке. Маленькая такая брюнетка с размалеванной почти до неузнаваемости мордашкой. Еще бы, рокерша. Зовут ее Олеся. А вот о парне я знаю мало, это минус. Но не стоит наделять его никакими мифическими качествами – обычный среднестатистический ботаник в толстых очках, потрепанных джинсах да еще и изрядно подвыпивший. Наверняка общается с Олеськой потому, что оба – изгои в своем окружении. Она из-за крайне скверного характера и нестандартных увлечений, а он… Наверное, просто потому, что не особо умеет себя выразить. Не знаю. Да и какая разница. Словом, не очень приятная пара. Но в сложившихся обстоятельствах самый подходящий для меня вариант. Волосы, правда, у девчонки едва доходят до плеч и попорчены дешевой краской. Но на безрыбье и рак рыба. И еще – увлекательные маленькие сложности, которые добавят делу особый и новый для меня привкус.

В куст малины с голой нижней веткой, чтобы проще было запомнить место, убираю хорошо наточенный топор и, нацепив на лицо самую милую из своих улыбок, пересекаю порожек беседки.

– Как же у вас тут здорово! – стараясь перекричать Раммштайн, обращаюсь к мутным взглядам ребят. Олеська улыбается, узнав меня. Мы с ней учились года три в одном классе, потом ее на год перевели на домашнее обучение из-за травмы.

– А ты тут чего? – орет она, неопределенно жестикулируя. Замечаю длинные, накрашенные черным лаком ногти, радуюсь. Такого экземпляра у меня пока нет. Отвечаю, подсев к ней на скамейку, чтобы не надорвать голос:

– Да отдыхаю. Скукота. А тут у тебя беседка прямо пляшет. Дай, думаю, загляну.

– Во даешь! – Девушка визгливо хохочет. Ее дружок, до которого смысл моих слов вряд ли вообще дошел, тупо улыбается за компанию. Встает с корточек и чуть не заваливается набок. Я отбрасываю последние сомнения насчет его, мешать он точно не сможет. Хотя спиртное и страх иногда творят с людьми чудеса. На такой случай у меня есть решение – это время. То, что для меня является катализатором, станет для парня конечной точкой. Как фатально.

Олеся – другое дело: пьяная, с заплетающимся языком, но движения вполне скоординированы. Вот она подходит к мангалу, переворачивает шампуры. С одного на угли падает крупное колечко лука, шипит. Мои ноздри ловят приятный сладковатый запах. Возникает заманчивая мысль отсрочить задуманное минут на двадцать и полакомиться шашлыком. Не пропадать же добру. Тогда, правда, останутся мои отпечатки на шампуре, но ведь можно будет бросить железяку в угли или стереть одеждой. Но здравый смысл тихим шепотом советует не глупить и не рисковать. Я, как обычно, подчиняюсь.

Из колонок хрипит низкий, больше похожий на рык сжимающей в зубах палку собаки, голос. Олеся подпевает (и как только разбирает в этой какофонии слова?). Ее безымянный дружок все так же улыбается, потягивая из почти пустой бутылки «Балтику». Незаметно смотрю на часы. Половина первого ночи. Станет ли кто-нибудь недовольный шумом или просто особо любопытный подходить к беседке? Зная местных, могу предположить, что вряд ли. Многие хозяева ближних участков на ночь уезжают. Те же, что остаются, вроде бы люди не нервные. А вот полицейские могут и заинтересоваться шумихой, вызванной музыкой. Или это во мне подал голос страх?

Подхожу к Олесе, помогаю ей крутить шампуры.

– А ты че через рукав-то? – морщит девушка лоб с нарисованными бровями.

– Горячо ведь, – мило так вру. – А что за мясо?

– Баранина. Отлично идет к пиву.

Киваю, про себя думая, что про шашлык теперь точно можно забыть: баранину я не ем.

Неожиданно до того казавшийся приятным запах кушанья приобретает резкие, отвратительные ноты. Я едва сдерживаю подступившую к горлу тошноту. Память – острая, неотъемлемая от моей сути – стремительным лезвием вонзается в мозг.

Я уже не в задымленной грохочущей беседке, а в деревне. Над головой – пронзительно синее небо, под босыми детскими ногами – щекочущая мягкость травы. Пахнет речкой. Дедушкин дом находится почти на самом берегу. Мне хорошо и весело, как и любому шестилетнему малышу на свежем воздухе.

Слышу знакомый мелодичный посвист. Это дедушка, что-то крепко держа перед собой, шагает в сторону небольшого строеньица, служащего хранилищем разного рода инструментов и кормов для скотины. Люблю деда, он большой и добрый, всегда находит для меня интересные занятия. Бегу за ним, но потом вдруг останавливаюсь, раскрыв рот и выпучив глазенки. Я всегда так делаю, когда меня посещает очередная озорная идея. Хихикаю в кулак. Сменяю бег на крадущуюся, с перебежками, «погоню». Дед не замечает меня: он слишком занят своими взрослыми делами. Я радуюсь, ведь моя задумка – подкрасться сзади и напрыгнуть на него, уцепившись руками за пояс, повиснуть всем телом и завопить.

Скрипит несмазанная дверь санбара (так я называю то самое хранилище, куда уходит дед). Крупная плечистая фигура скрывается в полутемном прямоугольнике дверного проема. Я замираю, жду, пока дедуля оставит в санбаре то, что нес, и выйдет. Но этого не происходит.

Тут странный, незнакомый звук касается моего напряженного слуха. Булькающий, сдавленный, жуткий. По спине моей пробегает противный холодок, но я не двигаюсь с места. Правда, только несколько секунд, потому что звук усиливается, приобретая все новые, более страшные отзвуки. Нездоровое любопытство – то самое, которое толкает и взрослых людей на глупые и опасные поступки, – осторожно, но настойчиво подталкивает меня в спину острыми пальцами. Я делаю шаг к двери, потом еще один, более уверенный. И еще. Звук приближается. К нему примешивается тяжелое дедово дыхание. Пока я испуганно и медленно переставляю ставшие вдруг непослушными ноги, мне кажется, что проходит целая вечность. На самом же деле счет ведется на секунды.

Вот я уже на пороге, заглядываю за темный деревянный косяк. Вижу сначала только дедову спину, но, привыкнув к полумраку, различаю… бешено дергающиеся лапы. Белые, тонкие, с маленькими копытцами. В силу возраста то, что происходит, сначала кажется мне чем-то вроде игры, но звук, это хрипяще-булькающее излияние чувств животного, совсем не говорит о его веселье, скорей наоборот. Некоторые особо громкие всхлипы так походят на человеческие рыдания… Я начинаю мелко дрожать, не понимая своим детским, не искушенным разумом причины. Щеки влажнеют, невольно закушенная нижняя губа – тоже. Рот заполняет вкус соли.

И тут дед поворачивается. Наверное, затем, чтобы запоздало прикрыть дверь. И передо мной предстает то, что он держит в руках. Кудрявое белое тельце совсем молодого барашка с глазами, налитыми кровью и диким, непередаваемым ужасом. Предсмертным ужасом. Из широко разинутого рта на пол срывается крупный шмат окровавленной пены с последним, совсем уже слабым, хрипением. Лапы, до того бешено молотившие воздух, замирают и повисают, как будто принадлежа тряпичной игрушке. Я ощущаю, как что-то теплое, какая-то невидимая пульсирующая волна – душа? Последний выдох? – порывом проносится по моему лицу. И начинаю кричать. Ошарашенный дед все так же стоит, сжимая в руках уже мертвое тело. Лицо его лишено красок. Он в полной растерянности. Когда в моих легких заканчивается воздух, я еще какое-то мгновение не дыша стою с широко распахнутым ртом, ведь душа кричит уже беззвучно, пытаясь выплеснуть обратно в мир то, постигнутое. Страшное. Не имеющее права быть.

А потом меня накрывает темнота.

И из нее постепенно, смазано, почти призрачно начинают выплывать едва узнаваемые образы: темноволосая девчонка, прижимающая губы к бутылке пива, сидящий на корточках парень, окутанный запашистым дымом мангал.

Крепко зажмуриваю, потом вновь раскрываю глаза. Картинка становится более реальной. Конечно, ведь это и есть реальность. Дед уже тринадцать лет как отправился на тот свет, а я… Я больше не кричу и не падаю в обморок при виде трупа. Животных, правда, всегда жалею до слез. Они в этом мире хозяева, настоящие, не чета людям, потому что они искренни в своих желаниях и стремлениях. Они не врут и не изменяют себе, не носят масок. Они не должны умирать. Они – невинны.

Из задумчивости меня выводит легкий тычок в бок. Это Олеська сняла с мангала два самых поджаристых шампура и один протягивает мне. Спрятав пальцы в рукав, принимаю его, хоть есть вовсе не собираюсь. Диск на несколько секунд замолкает, затем взрывает колонки оглушительным барабанным соло. Парень издает ободряющий выкрик и взмахивает руками, пытаясь изобразить «козу». Но пьяное вдрызг тело, потеряв строгий контроль своего постоянного начальника-мозга, действует своевольно, нескоординированно: кончики пальцев задевают колечки шампуров, опрокидывая шашлык прямо в угли. Парень даже не замечает этого, поглощенный бешеными ритмами рока. Олеська же, матерясь всеми известными ей словечками, неловко пытается достать почти потерянное лакомство, но я останавливаю ее. На лице девчонки ясно читаются досада и недоумение.

– Чего тебе? Доставай лучше скорей! Так мы из-за этого дебила без мяса останемся!

Но я, не давая ей отойти, начинаю, наконец, действовать. Шампур, который до этого Олеся успела мне дать, стремительно летит ей же в лицо, блестя острым кончиком. Все происходит настолько быстро, что, когда мое импровизированное оружие вонзается в ярко накрашенный правый глаз девушки, на ее лице все еще играет чертами досада.

Инстинктивно руки подлетают к ране. Между пальцами змеится алая кровь. А я тем временем бросаюсь к кусту малины, вытаскиваю приготовленный топор. Очкарик, не среагировавший на раненую подружку, занесенное над собой лезвие все же увидел и даже на мгновение пришел в себя, что-то забубнил. Но топор обрушился на незащищенное горло одним смертоносным ударом.

Разбивается гортань. Рвутся артерии и вены. Лезвие без труда доходит до позвонков и застревает. Хрипов совсем не слышно из-за грохота ударных и рева гитар. Рывком высвобождаю топор. Кровь пульсирующим фонтаном извергается из сотрясающегося в конвульсиях тела. Полдела сделано.

Лишь сейчас начинаю слышать сдавленные крики Олеси:

– Сашка! Сашка! Помоги!

Полуослепшая, оглушенная обожаемой музыкой, она даже не поняла, что парень практически мертв. На это и был расчет.

В два прыжка подскакиваю к ней, хватаю за шею, сдавливаю. Насмерть перепуганная девчонка пытается вырваться и закричать, но моя натренированная спортом и опытом рука держит крепко, как клещи. По лицу жертвы градом катятся слезы вперемешку с кровью. Она перестает сопротивляться. Неужели сдалась вот так, сразу? Оторва, дебоширка, почти девиантная Олеська? Трудно поверить. Но когда ловлю взгляд уцелевшего полупустого глаза, устремленного на уже переставшего бороться со смертью Сашку, почему-то верю. Губы девушки шевелятся, но невозможно разобрать слов.

– Прости меня… Прости… Прости… – все же различаю я, скорее прочтя по губам, нежели расслышав. По спине пробегает неприятный холодок. Его липкие пальцы медленно поднимаются от самых ягодиц до макушки. Кому адресованы эти, скорее всего последние, слова? Парню, перед которым Олеська испытывала чувство вины? Богу? Или мне? Хотя с чего бы…

В ней еще горит, пульсирует по венам жизнь. Она даже еще может выйти победительницей из сложившейся ситуации, искалеченной, разбитой, но все же победительницей. Стоит лишь очень-очень захотеть. Но она выбирает самый легкий путь: сдаться. Червячок презрения, живущий в моей груди, просыпается и начинает шевелиться, щекоча и раздражая.

– Олесенька, – издевательски мягко говорю ей в самое ухо. – Я отпущу тебя, хочешь? Если ты успокоишься.

В подтверждение своих слов чуть ослабляю захват, хотя отпускать, ясное дело, никого не собираюсь.

Зрячий глаз с лопнувшими сосудами так и не отрывается от трупа парня. Олеська игнорирует меня, будто не я сейчас решаю, жить ей или умереть.

– Прости меня… Не надо было… здесь… – шепчут побелевшие губы.

Начинаю по-настоящему злиться. Какая же глупая девчонка!

– Сашенька… Саша… Люблю тебя… – выдыхает она. Сжимаю зубы, чтобы не выругаться. Что она знает о любви, эта размалеванная кукла? Наклоняюсь за топором. Надоело. Спектакль затянулся.

Тут лицо Олеськи, наконец, обращается ко мне. Спокойное, не искаженное страхом. Как никогда в жизни серьезное и даже красивое.

– Чудовище. Тварь. Давай.

Размахнувшись от плеча, со всей силы обрушиваю окровавленное лезвие на тонкую шею. Голова падает на деревянный настил. Багровый дождь стучит по доскам, собираясь в лужи, блестящие под скудным светом висящего фонарика. Только сейчас понимаю, что меня окружает тишина. Музыка смолкла.

Тело мешком заваливается на бок, будто никогда и не принадлежало молодой резвой девчонке.

Кончено.

Дыхание мое все такое же ровное, пульс ненамного быстрее обычного. Поднимаю обезображенную голову, засовываю в извлеченный из кармана целлофановый пакет. Донести ее до дома в темноте проблемы не составит. Внимательно осматриваю беседку: не осталось ли каких ненужных следов? Еще раз на всякий случай протираю рукавом толстовки шампуры. Нажимаю на плеере кнопку воспроизведения и ухожу под первую за все время мелодичную композицию Арии «Возьми мое сердце». И кого это только трогает? Сердце – всего лишь насос для перегона крови. Душа все равно живет где-то в другом месте. Если вообще существует. Бросаю прощальный взгляд на Олеську, точнее на то, что ею недавно было. Понимаю вдруг: голова – вот место, где живет душа. Не мозг, не лицо и даже не глаза, а все вместе. Нет головы – человек превращается в обычную груду мяса. Что ж, Олеся, если так, то твоя душа со мной. По крайней мере, до тех пор, пока я не заберу то, что мне нужно.

Слабое эхо отдается где-то в темных закоулках сознания: «Чудовище. Тварь. Давай». Спокойствие меня не покидает, но странное, незнакомое ощущение чего-то холодного, влажного, как тела глубоководных морских змей, заставляет мои ноги быстро – слишком быстро – шагать по узкой тропе меж густых зарослей крапивы.

Почему девчонка… Нет, почему такая девчонка, как Олеська, отказалась от борьбы за свою жизнь? Возможно ли поверить в то, что ее слова о любви тому причина? Когда они звучали, меня душило презрение, а теперь, когда все закончилось и есть время взвесить случившееся…

Рядом залаяла собака. Учуяла запах крови. От неожиданного громкого звука стынет кровь. Я почти бегу к дому. Там забираюсь в комнату через оставленное распахнутым окно. Перевожу дух в теплой, пахнущей деревом темноте. Почему-то в этот момент хочется раствориться в ней, стать ничем и одновременно – частью всего. Не знаю, сколько времени стою вот так. В чувство прихожу оттого, что из пальцев что-то выпадает, издав глухой стук при встрече с полом. Пакет с головой. Как можно было забыть…

Включаю совсем тусклый старый ночник. Расстилаю посреди комнаты на полу широкий кусок полиэтилена. Вытряхиваю на него голову. Невольно закусываю губу, рассматривая ее. Еще час назад сегодняшняя идея добычи новых экземпляров казалась интересной, ведь так работать мне еще не приходилось. Но теперь темно-бурое нечто вызывает одно только отвращение. Слипшиеся, местами уже засохшие волосы, которые мне предстоит отделить, совсем не воодушевляют.

Глубоко вздохнув, достаю из-под кровати небольшой тазик и заранее подготовленную бутыль воды. Она, конечно, не горячая, но вполне сгодится. Опускать голову в таз смысла нет, так воды не напасешься. Так что поступаю проще: просовываю пальцы в ноздри и рот, крепко фиксируя таким образом «носительницу души» в одном положении, а другой рукой тщательно мою волосистую часть черепа. Вместо шампуня использую жидкое мыло, его проще смывать. Цвета клубничного крема пена с мягкими шлепками падает в таз. За этим в каком-то смысле привычным занятием я постепенно прихожу в себя, обдумываю все то, что случилось за последние часы.

Рискованное было дело, это слишком уж хорошо понятно. То, что кто-то мог меня видеть, мучительным зудом волнения и азарта напрягает все органы чувств. Привычка хорошо готовиться к убийствам подливала масла в огонь: прошедшая импровизация казалась грубой, неаккуратной и потому опасной. Но то, что готовиться сейчас в принципе не представляется возможным, – очевидный факт, против которого не попрешь. И теперь мне ничего не остается, кроме как ждать. Разумеется, ждать удачи.

Закончив с мытьем волос, принимаюсь за сушку. Было бы гораздо удобнее и быстрее воспользоваться феном, но это просто невозможно в столь поздний час, поэтому беру обычное махровое полотенце. Толку от него, правда, минимум, придется ждать несколько часов «естественной сушки». Возиться с непросохшими волосами – только портить их. Оставляю голову на полиэтилене и усаживаюсь на кровать, прижавшись ноющей спиной к прохладной стене. Нестерпимо хочется спать, но я знаю: сон так просто не придет.

Свежий ночной воздух слишком уж медленно успокаивает разгоряченный, перенапряженный мозг. И из головы упорно не идет последняя фраза девчонки. Не понимаю, чем она меня так задела, мне и не такое приходилось слышать в свой адрес.

Солнце разбавляет желтым предрассветный сумрак, когда я выхожу из бессонного оцепенения и решаю продолжить. Волосы, очистившиеся от крови и тяжелого духа смерти, стали легкими и мягкими, будто так и принадлежали живой девчонке. Аккуратно расчесываю их, уже без всякой брезгливости расположив мертвую голову у себя на коленях. Темные блестящие прядки ложатся красиво и ровно. С невероятным удовольствием сплетаю их в хорошенькую коротенькую косичку. Живую Олеську она могла бы превратить из угрюмой, вечно лохматой злюки в веселую и милую девочку. Теперь же она – очередной мой трофей, необычным способом добытый и оттого наиболее ценный. И ничего, что косичка займет всего лишь треть ободка. Я сумею придумать, как обыграть этот нюанс. Остается лишь избавиться от ненужного уродливого дополнения – его природного носителя. Из-под матраса достаю острый нож, крепко прижимаю лезвие к обескровленному мертвому лбу. Надавливаю. Кожа лопается. Скальп сходит легко, даже мягко. Ставшая густой и почти черной кровяная масса не осложняет процесса. Когда скальп полностью отделяется от черепа, отрезаю от него все лишнее, оставляя лишь тугую блестящую косичку.

Красота. Чистая работа. Фигурально выражаясь, конечно. Так что без хорошей уборки, как всегда, не обойтись.

Глава одиннадцатая

– Вот это вы и должны нам пояснить, Владимир Сергеевич, – невозмутимо повторил – в который уже раз – тощий молодой полицейский.

Вова демонстративно закатил глаза, развел руками.

– К сожалению, ничего, кроме того, что уже несколько раз вам сказал, добавить больше не могу.

Этот упрямый и дотошный хлыщ в аккуратненько наглаженной форме порядком его раздражал. И нашел же, к чему прицепиться – к какой-то там паре часов.

– Владимир Сергеевич, давайте попробуем еще раз, – все тем же прохладным и ровным тоном предложил полицейский. – Во сколько вы прибыли из города?

– В девятом часу, – пискнула из угла, опередив сына, бледная Галина Петровна. То, с каким упорством допрашивали ее Володю, выбивало из колеи. Даже давление, как она чувствовала, скакнуло, горячей тяжестью давя на затылок. – В восемь сорок, если точнее. Я на часы смотрела, поэтому знаю.

В глазах полицейского, наконец, вспыхнули искорки гнева.

– Пожалуйста, выйдите из комнаты. Вы мешаете.

Галина всхлипнула, нехотя встала.

– Я-то выйду, но… оставьте моего сына в покое! Он хороший человек! И все, что вы пытаетесь на него повесить, просто отвратительно! Я… Я… – Она сделала несколько быстрых, лихорадочных вдохов. – Я на вас жалобу напишу!

– Пишите, пишите, – скривился служитель закона. – Только ничего «вешать» мы ни на кого не собираемся. Но разобраться кое в чем все же надо.

Женщина быстро и молча вышла, нервно хлопнув дверью. Владимир несколько расслабился, вздохнул.

– Я приехал примерно в восемь сорок, – не дожидаясь, пока полицейский снова задаст вопрос, сказал он.

– А почему Галина Петровна ждала вас к семи?

– Потому что я сказал ей, когда звонил, что приеду в семь, то есть на пятичасовом автобусе. Но я не успел на него и уже говорил вам об этом. Пришлось ждать следующий.

Лейтенант Андреев торопливо записывал что-то в свой блокнот, хмурил брови. Владимиру ужасно хотелось поскорей закончить этот разговор, его ждала Таисия.

Полицейский, дописав, снова упер в потенциального подозреваемого холодные серые глаза, бросил новый вопрос:

– Почему же вы тогда не предупредили ее, что поедете другим рейсом? Не в каменном веке живем, мобильники у всех есть.

– Сотовый сдох. И я уже, представьте себе, достаточно самостоятельный и не отчитываюсь перед матерью о каждом сделанном шаге, – зло процедил Владимир, глядя прямо в глаза Андрееву. Тот, в свою очередь, сделал очередную пометку в блокноте.

– А вы не злитесь, Владимир Сергеевич, – спокойно и вкрадчиво посоветовал он. – Вы прекрасно должны понимать: то, что творится в обществе, требует очень пристального внимания как с нашей, законной, так и с вашей, чисто человеческой, даже гражданской, если на то пошло, стороны. После последних убийств ДНТ «Речное» является закрытой зоной, потому что убийца с огромной долей вероятности кто-то из местных. Мы не только вас так допрашиваем, уж поверьте. И отнеситесь с пониманием.

– Я понимаю. Но больше мне вам сказать все равно нечего.

Андреев закрыл, наконец, блокнот.

– Хорошо. Спасибо за уделенное время. Если у нас появятся еще вопросы…

– Извините, я спешу, – перебил Владимир. – Я вас понял. До свидания.

Не прощаясь, полицейский покинул дом. Ему еще предстояло хорошенько поработать сегодня. Благо, погода стояла прохладная. Изредка с неба падали крупные скупые капли.

«Еще бы, – устало подумал Андреев, вглядываясь в бесцветную зыбь над головой, – целых четыре убийства в столь короткий срок. И где – в дачном обществе! Жаль, что некоторые серийники не берут отпусков».

Мимо проплыл темный силуэт оцепленной беседки. Андреев невольно поежился. Он всего третий год служил в органах, и то зверство, что произошло здесь прошлой ночью, если и не приводило его в ужас, то точно вгоняло в ступор. Он остановился, вглядываясь в красивую резьбу этого милого сооружения, предназначенного для спокойствия и отдыха, в ярко-зеленые кусты, в которых, словно в объятиях самой природы, оно утопало. И мысль, безжалостная и непрошеная, кольнула в напряженно ноющие виски: убийства для таких ушлепков и есть самый лучший отдых.

Поглощенный мрачными раздумьями, лейтенант не заметил, как добрался до будки охраны общества. Именно там обосновался следователь по делу Стригача, как негласно прозвали маньяка. В отделении было решено, что таскаться из города для рассмотрения каждой детали или улики незачем и нужно работать на месте, в ДНТ, чтобы ненароком не упустить чего-нибудь важного. Дело ведь непростое.

Следователь Бровкин вполне оправдывал свою фамилию: Его густющим черным бровищам позавидовал бы и сам Брежнев. Поэтому, когда он хмурился, все подчиненные тут же понимали: начальник занят серьезными размышлениями. В последние дни Антон Николаевич из них просто не вылезал.

Когда лейтенант Андреев предстал перед ним с докладом, коротким, но дающим хоть какую-то надежду, Бровкин впервые за долгое время разомкнул грозную линию над переносицей.

– Так-с, – с оттенком хоть и слабого, но все же воодушевления протянул он. – Хоть что-то. Теперь нужно найти пассажиров этих двух рейсов, чтобы точно узнать, в каком из автобусов ехал Зубов. Если все же в пятичасовом…

– …то дело закрыто! – не выдержав, перебил Андреев, с волнением потирая руки. Он вырос бы в своих глазах на целую голову, окажись информация, раздобытая им, полезной.

Бровкин кивнул, потягиваясь встал из-за стола.

– Именно. Не бывает таких совпадений. Девушку, найденную в лесу, убили аккурат в семь. Наш Зубов, идя с остановки к себе на участок, мог заприметить ее, когда она шла купаться. Тропа одна в этом месте.

Андреев ощутил прилив боевого азарта. С самого первого посещения домика Зубовых Владимир показался ему подозрительным: нервный, нелюдимый и, что самое интересное, в своем почти тридцатилетнем возрасте слишком подверженный влиянию матери, хоть и пытается всячески избежать его. Типичный психопат.

– Каковы мои дальнейшие действия? – спросил молодой человек, порывисто вставая со своего места.

Следователь задумчиво пожевал губами.

– Для начала займитесь поисками свидетелей, то есть пассажиров, а там уж…

– Есть! – гаркнул лейтенант, козырнул и вышел из будки. Он точно знал: Зубов сядет. Не должны такие уроды спокойно по земле ходить. Никак не должны.

Глава двенадцатая

Егоровых Бровкин решил допросить сам. Скорее, для порядка, потому что ценную информацию от них узнать не надеялся. Во-первых, их дом от места последнего преступления находился на приличном расстоянии и вряд ли женщины могли что-то слышать. Во-вторых, ребята уже наведывались к ним по поводу предыдущих убийств и шиш чего разузнали. Но было одно «но»: Владимир Зубов, а точнее, его соседство с Егоровыми. Возможно, женщины заметили за ним какие-нибудь странности или смогут пролить свет на какие-нибудь на первый взгляд незначительные, но важные мелочи. Случайно проскользнувший в разговоре факт, который смог бы объяснить непонятку с автобусами, к примеру.

Егорова-старшая, к досаде полицейского, никакой полезной информации не дала. Рассказала лишь то, что Бровкин и так знал: что Владимир Зубов закрутил роман с Таисией, что все соседи очень взволнованы последними событиями, а сама Лидия Степановна – в особенности, потому как является матерью хорошенькой девушки, то есть потенциальной жертвы маньяка. Зубова она охарактеризовала как приличного молодого человека, воспитанного, аккуратного, серьезного. Еще бы, подумал про себя Бровкин, покажи себя парень с другой стороны, впустила бы его строгая учительница к себе в дом.

Таисия же могла рассказать что поинтересней. Если, конечно, Зубов не промыл ей мозги.

Когда пришло назначенное для беседы время, в дверь сторожки-штаба постучали.

– Входите, входите, – проворчал следователь, открывая в толстом рабочем блокноте новую чистую страничку.

Девушка вошла, разбавив духоту комнаты свежим, пахнущим дождем воздухом. На ней было легкое синее платье, усеянное темными мокрыми пятнышками.

– Здравствуйте. Я Егорова Таисия.

– Здравствуйте, здравствуйте, Таисия, – покивал Бровкин и указал на стул. – Присядьте.

Девушка села, сложив на коленях руки. Выглядела она спокойной, только под глазами лежали густые тени. Спит, наверное, плохо. Боится?

– Дождь опять начался? – участливо поинтересовался следователь, прочистив горло. Он никогда не начинал опрашивать сразу, давая человеку тем самым немного обвыкнуться в незнакомой обстановке.

– Да, – кивнула девушка, окидывая беглым взглядом комнату. – Ну и июль нынче.

Тут Антон Николаевич был абсолютно согласен.

– И не говорите. И вам отдых ни весть какой, и нам работать неудобно.

– Есть какие-нибудь новости? То есть, узнали что-нибудь?

– Как раз это я хотел спросить у вас, барышня, – отклонил вопрос Бровкин, не став рассусоливать про тайну следствия и все такое.

– Я с участка не выхожу, мама настояла, – пожала плечами девушка. – Что я могу узнать? Только как мухи со скуки дохнут.

– Ну как же, к вам ведь кавалер наведывается.

Похоже, она немного смутилась.

– Да. Но мы с Вовой стараемся поменьше говорить обо всем… этом.

– А что так? Все вокруг только и делают, что обсуждают убийства. Не каждый день ведь такое творится.

Егорова внимательно взглянула на него.

– Будь вы на моем месте, вы бы тоже обходили эту тему.

– Возможно. Но я, слава богу, не на вашем месте, а на своем. И мне хотелось бы знать: как Владимир отреагировал на то, что мы проявляем к нему повышенный интерес?

Таисия опустила глаза. Видимо, вопрос несколько расстроил ее.

– Он злится, как ему еще реагировать. Говорит, что вы… то есть, полиция, зря теряете время.

– Вот как, – Антон Николаевич предполагал, что Зубов поведет себя именно так. Обычная реакция подозреваемого на работу полиции. – Злость преступлением не является.

– Еще он говорил: «Надо же было так лохануться с этим автобусом». Прошу прощения за выражение.

Вот, разговор уже пошел в нужное русло.

– А что конкретно он имел ввиду?

Таисия спокойно пояснила, хоть по ее глазам было видно: она знает, что этот вопрос не раз поднимался полицейскими.

– Он купил билет на автобус, но опоздал. Пришлось покупать новый, на более поздний рейс. Если бы пришел вовремя, проблем бы не возникло.

– Это точно. Ни у него, ни у нас.

Следователь сделал небольшую паузу, потом спросил:

– А вам не показалось странным, что серьезный и аккуратный во всем человек, коим ваша мама охарактеризовала Владимира, опоздал ко времени отправления?

– Вовсе нет, – чуть улыбнулась девушка. – После обеда в городе такие пробки, что пешком быстрее. Вы должны знать.

Антон Николаевич недовольно сдвинул брови. Две толстые полоски над переносицей соединились в одну.

– Вы часто ездите на дачу? – задал он вопрос, на который не было смысла отвечать неправдой.

– Да, – уверенно кивнула Таисия.

– Вы когда-нибудь опаздывали на дачный автобус? – быстро бросил следователь новый вопрос, проверяя, изменится ли что-нибудь во взгляде или мимике опрашиваемой. Нужно было понять, настроена она прикрывать Зубова или нет.

– Я всегда езжу дневными рейсами. – Ни один мускул не дрогнул на лице девушки. Она не врала, если не была в этом деле виртуозом. – Так мы договорились с мамой. Вечерами в автобусах полно пьяных. Днем спокойней.

– Я вас понял, – кивнул Бровкин, откидываясь в кресле. – Значит, Владимир сказал, что попал в пробку?

– Именно.

Повисло недолгое молчание. Следователь уже было собрался отпустить Егорову, как та вдруг неуверенно, как-то скомкано заговорила:

– Я понимаю, вы наверняка подумаете, что я хочу выгородить Вову, но я должна сказать кое-что. Мы с Вовой… – Таисия вдруг умолкла, будто бы не решаясь продолжить.

– Говорите, говорите, – подбодрил следователь, – а уж как это рассмотреть, разберемся.

– Хорошо. – Девушка вздохнула, нервно оправила складки темного платья. – Мы с Вовой замечали некоторые странности за другим человеком.

Бровкин наморщился. Такого поворота он не ожидал.

– Интересно. И за кем же?

– За… – Лицо девушки скривилось, будто она сейчас расплачется. Но глаза остались сухи. – За мамой. За моей.

– Что?! – Следователь с грохотом привстал. – За Лидией Степановной?

Таисия коротко кивнула.

– И какие такие странности вы заметили за пожилой женщиной? За педагогом, уважаемым человеком?

– Мне неприятно об этом говорить, – Егорова-младшая осеклась, поерзала на жестком стуле, потом нехотя продолжила: – Как-то раз я проводила генеральную уборку в квартире. Обычно это делала мама. Она педант и ужасно не любит, когда я пытаюсь ей как-то помочь. Вещи не так кладу, пол не так мою и так далее… А тут она в больницу попала, и я решилась взять дела в свои руки. Вымыла все, перебрала вещи в шкафах. И когда добралась до маминого комода… – Девушка ненадолго умолкла, смежив веки. Фрагмент прошлого, выуженный из памяти, увлек ее за собой из душного, пропахшего терпким мужским парфюмом кабинета. Глухим голосом она продолжила: – Как я уже говорила, мама педант. Все вещи были разложены по ящикам аккуратными, ровными стопками. Светлые в одной стороне, темные – в другой. Можно было их и не трогать, но я решила побрызгать ящики духами. Ну, чтобы одежда приятно пахла и не залеживалась. И тот предмет, который лежал в одном из дальних углов самого нижнего ящика, совершенно не вписывался в общий порядок. И этот предмет… Он выбил меня из колеи.

Следователь слушал, не перебивая. Таисия открыла, наконец, темно-карие, почти черные глаза. В них плескался страх.

– Это были волосы, – совсем тихо произнесла она, – сплетенные в толстую длинную косу.

– Хм… – Бровкин задумчиво почесал подбородок. – Вы после говорили об этом с матерью?

– Конечно, – слабо кивнула девушка. – Я испугалась, найдя такое. Хотела выбросить, но… Не знаю… Не осмелилась, наверное. Это ведь было в маминых вещах. Я не могла так просто распоряжаться… Поэтому решила закончить с уборкой, оставив находку на месте. Когда мама вернулась домой, я решилась спросить. Разговор, правда, не получился. Мама просто разозлилась и велела, чтобы я навсегда позабыла привычку совать нос в чужие вещи.

– И вас это не насторожило?

– Нет.

Толстенные брови полицейского поднялись. Тогда Таисия пояснила:

– Мама всегда была замкнутой. Сама себе на уме. И говорила лишь то, что считала нужным сказать. Я давно привыкла к этому. Решила, что столь странная и… жуткая реликвия была дорога ей как память.

– В каком смысле?

– Ну, знаете, некоторые женщины сохраняют пеленки, пинетки, прядки волос, первые выпавшие молочные зубы своих детишек. На память. Некоторые оставляют даже плаценту.

Бровкин поморщился от отвращения и пробубнил себе под нос:

– Или волосы и ногти своих жертв.

– Что, простите? Я не расслышала.

– Нет-нет, это я сам с собой. А как давно это было?

Егорова сдвинула брови, прикидывая.

– Пять лет назад. Мне было пятнадцать.

– Интересно, интересно… Что ж, спасибо, что поделились. Это может оказаться очень ценной информацией для проведения дальнейшего расследования.

Девушка вдруг всполошилась.

– Подождите, я совсем не хотела сказать, что…

Бровкин шумно встал из-за стола, глянул на часы.

– Я тоже пока еще ничего такого не хотел сказать. Просто учитывать нужно любую мелочь. Такие дела.

Таисия чуть расслабилась и тоже поднялась со стула.

– Моя мама – хороший человек. И меня воспитала ответственной и сильной. И я понимаю вас. Вы делаете все, что можете.

– Спасибо. У вас еще есть, что добавить?

– Нет, – покачала Егорова головой. – Если только… Вова не при чем, я точно знаю. Он и мухи не способен обидеть.

– Я вам верю, – тень улыбки скользнула по губам следователя, – но, как говорится, следствие покажет.

Девушка кивнула, попрощалась и вышла из сторожки.

Она понравилась Бровкину. Мягкая, спокойная, женственная, но не лишенная рационального ума. То, что на ее парня пала тень подозрения в убийствах, не настроило ее против полиции и не лишило способности вести диалог. Твердая вера в Зубова, в его невиновность придала ей сил и желания поскорее разобраться во всем. Далеко не каждая женщина повела бы себя так, уж Бровкин-то знал.

А сейчас предстоял новый разговор, уже с матерью Зубова. Вот уж кто умеет потрепать нервы…

Глава тринадцатая

– Что за бред! – отбросив всякую сдержанность, крикнула Лидия Степановна, когда услышала от Владимира, что выезд из общества запрещен и что за неподчинение дачникам может грозить серьезное наказание. – Как так можно? Они что, ждут, пока всех девочек здесь переубивают?! – Ее лицо, обычно бледное, даже желтоватое, пошло красными пятнами, вены на висках вздулись. Таисия, не веря глазам, глядела на мать с некоторым испугом, вжавшись в глубокое кресло.

– Лидия Степановна, – спокойно уговаривал женщину Владимир, – не стоит так волноваться. Тая… Таисия ведь постоянно дома, с ней я и вы.

– Вова! – взвизгнула учительница, выпучив глаза. – Дину убили дома! Дома, понимаешь? Средь бела дня!

Таисия, обхватив руками колени, умоляюще заскулила:

– Ну хватит, мам, полиция ведь свое дело знает…

– Знает! Как же! – не унималась женщина. – Да они права не имеют нас всех здесь удерживать, оставлять в опасности! – Она нервозно пробежалась по комнате, потом снова застыла. – Я жалобу напишу! В мэрию! Или лучше в суд подам!

– Да какой, нафиг, суд? – скривилась девушка. – Это же полиция.

– Что еще за словечки, Таисия?!

– Прости.

– Идите-ка лучше наверх! – бросила Лидия, а потом добавила чуть устало, запоздало поймав себя на непотребном поведении: – Что-то я тут с вами совсем… Пойду поливать.

Когда дверь за ней закрылась, Таисия облегченно вздохнула, потянулась к парню.

– И правда, совсем что-то она расклеилась, – устало проронил он, втискиваясь к ней в кресло и крепко обнимая за плечи.

– Да, покоя ни себе, ни мне не дает. Ночами стала плохо спать, все что-то бормочет, плачет иногда.

– А ты?

– А что я? – грустно улыбнулась она. – Я не лезу. Все равно ее не переубедить. А утешать… Она такого не понимает… Не знаю, как объяснить.

Вова кивнул.

– Все матери одинаковые, как ты говорила. Но я не об этом. Ты-то как?

Губы девушки нежно прижались к его забывшей о бритве щеке, пальцы крепко сжали ладонь.

– С тобой хорошо, – тихо сказала она, полуприкрыв глаза. – Вот бы ты и ночами оставался.

Владимир улыбнулся. Ему было очень приятно слышать эти слова. В такие мгновения веселая и уверенная Таисия казалась ему мягкой и беззащитной, словно котенок. Ее глубокие темные глаза завораживали, как ночное небо. Что-то такое в них было, что притягивало Вову, словно магнит. Он погладил густые, медового цвета волосы, вдохнул их сладковатый запах.

– Знаешь, а я даже рад, что запретили выезд, – прошептал парень, не отрывая от красивого лица долгого взгляда.

– А я как рада…

И она осторожно поцеловала его в чуть приоткрытые губы. Он замер, наслаждаясь, вбирая ее вкус, ее аромат. Потом едва слышно попросил:

– Только не думай о плохом, пожалуйста. Убийства ведь не могут продолжаться вечно.

– Не могут, – согласилась девушка. – Но разве тебя не пугает то, что убийца наверняка кто-то из местных? Возможно, ты даже лично знаком с ним. Ходишь одними тропинками, встречаешься в одном магазине, здороваешься иногда. Или он твой сосед и ты дышишь с ним одним воздухом.

Владимир снисходительно потрепал ее по голове.

– У тебя богатое воображение, Тая.

– Почему? Подумай сам. Все факты говорят об этом. Во-первых, полиция не стала бы просто так запрещать выезд. Во-вторых, последние два убийства. Маньяк просто не смог бы пробраться незамеченным через оцепление и без лишнего шума укокошить сразу двоих.

– Шум был, – возразил парень, – просто убийца обратил его в свою пользу.

– Как так? – не поняла Тая. – И откуда ты это знаешь?

Владимир неопределенно пожал плечами.

– Слышно было. Девчонка с другом врубили музыку так громко, что соседние дома чуть ли не плясали. Из-за нее-то, наверное, никто не услышал криков или еще чего.

– Бедняги, – вздохнула девушка. – И почему только соседи не пришли утихомирить их? Могли бы спасти целых две жизни.

Вова только пожал плечами.

Несколько минут в комнате висело унылое молчание, лишь отстукивали секунды старые часы. За окном прояснившееся было небо медленно, но верно вновь затягивали тяжелые тучи. Таисия задумчиво разглядывала их, а Владимир осторожно перебирал блестящие красивые пряди, рассыпавшиеся по ее плечам, сам не замечая, как складывает их в короткую косичку. А когда заметил, ласково шепнул:

– Ух ты, тебе так очень идет.

Тая вздрогнула, вырванная из раздумий, бросила быстрый взгляд на парня, расплела волосы.

– Не надо, – в голосе ее зазвучали необычные беспокойные нотки. – Ты разве не знаешь? Он отрезает волосы.

Владимир смотрел на девушку все так же ласково.

– Не бойся, я же с тобой. – А потом, вспомнив ее недавние слова, добавил: – Или ты думаешь, что это я?

– Нет, конечно же нет, – не сдержала улыбки Тая, – просто… Думать сразу начинаю о плохом. Он ведь где-то здесь, совсем рядом. И тем более, маме не понравится.

– Не понял? – искренне удивился Вова.

– Ну… косичка же.

– И что?

– Я знаю свою мать. У нее много всяких пунктиков. Коса – один из них. Действует что красная тряпка на быка.

– Но это же просто прическа! – не унимался парень. – Не понимаю!

– Как и я, – вздохнула Тая.

Вова задумчиво почесал щетинистый подбородок. В его сознании Лидия Степановна была классической учительницей, путем нехитрых ассоциаций поставленной наравне с другими школьными образами: самой школой, звонками, переменами, учебниками, учениками, бантиками и, к бантикам прилагающимися неотъемлемыми атрибутами – косичками. Таисия же несколько пошатнула этот стройный ряд.

– А как же она тогда… – рассеянно пробормотал он.

– Что?

– Ну… – Вова немного смутился. – Как же она тогда свою пионерскую юность-то прожила?

Таисия только пожала плечами.

– Хороший вопрос. Мне она никогда не рассказывала.

– Ты меня, конечно, извини, но… Она странная, – еще больше озадачился парень.

– У каждого свои странности, разве нет?

– Конечно, но не настолько же.

Тут в дверь громко постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату вошла Лидия Степановна.

– Дождь снова начался. Вот ведь…

Женщина осеклась, увидев все еще сплетенные в косу волосы дочери. Ее лицо, и без того длинное и бледное, совсем вытянулось и окончательно утратило краски. А голос, до того спокойный, приобрел глухие, незнакомые Владимиру нотки.

– Таисия, что это у тебя на голове?

Дочь ничего не ответила, лишь нервозно отодвинулась от своего кавалера и принялась торопливо разбирать красиво уложенные пряди. Владимир не спускал глаз с учительницы. Та заметила это, но нисколько не смутилась.

– Неужели ты не видишь, Володя, ей не идет.

– Да идет вообще-то, – осмелился возразить парень.

Лидия презрительно хмыкнула, поправив костяшками пальцев строгую шишку на затылке.

– Да что вы, мальчишки, в этом смыслите… – Ее пристальный взгляд снова обратился к дочери. Та безразлично смотрела в заплаканное окно. Уголки ее тонких губ были опущены.

– Володя! Воло-о-одя!

Внезапный крик, прорвавшийся сквозь монотонный стук дождя, заставил всех вздрогнуть.

– Это мама, – успокаивающе улыбнулся Владимир, поднимаясь. – Чего она орет там на всю улицу?..

Крик повторился. В нем ясно слышались визгливые, истеричные нотки:

– Домой, Володя! Хватит там шашни крутить!

– Да иду я! – раздраженно крикнул парень и бросил извиняющийся взгляд на Таисию: – Увидимся.

Когда за ним закрылась дверь, Лидия Степановна подошла к окну, рядом с которым сидела дочь, уставилась поверх ее головы в серый расплывшийся мир.

– Это он заплел тебе волосы? – произнесла она слабо, почти безжизненно.

– Он, – ответила девушка со вздохом, ожидая, что мать вновь примется за нотации. Но та вдруг указала на что-то за окном.

– Смотри-ка… Галина звала его потому, что к ним снова пришли полицейские.

Тая вгляделась в неясные силуэты на соседнем участке. Действительно, Галина Петровна, скрестив на груди полные руки, с явно выраженным недовольством смотрела, как в дом входит Владимир в сопровождении высокого тощего полицейского.

– К ним уже третий раз приходят, – напряженно продолжала Лидия Степановна. – Ко всем соседям по разу, как и к нам, а к этим Зубовым – третий.

– И что это, по-твоему, значит? – внимательно глядя на мать, спросила Тая.

Женщина поплотнее укутала плечи в шаль, поджала тонкие губы.

– Хорошего – ничего, особенно для тебя, – мрачно заверила она.

Таисия смотрела не отрываясь, на ее лице застыл нелетний, колючий холод.

– Почему же?

– Потому что Владимир сюда больше не ходок, пока все эти дела не закончатся. Ведь неспроста полиция к нему так неравнодушна. Он приятный молодой человек, но стоит пока притормозить. Убийцей может оказаться любой.

Ни один мускул не дрогнул на лице девушки. Лишь враждебный блеск в глазах говорил о ее чувствах.

– Ты это только что решила? – едко спросила она.

– Это значения не имеет, – Лидия сдержанно села в кресло. – И не вздумай перечить. Это серьезно.

Таисия и не думала. Слишком хорошо она знала свою мать.

* * *

Галина плакала, зажав рот кухонным полотенцем, чтобы не услышал сын, закрывшийся в одной из комнат. В ушах мучительно звучали слова молодого, но такого наглого полицейского:

«Свидетелей, которые могли бы подтвердить тот факт, что вы, Владимир Сергеевич, ехали семичасовым рейсом, не нашлось. Автобус был набит битком, вашего лица никто не запомнил. Если вы, конечно, вообще в нем находились…»

Горло сжимали неприятные спазмы, в затылке пульсировала знакомая боль: снова поднялось давление. Женщина тяжело поднялась со стула, прошла к буфету, нашарила нетвердой рукой на полке таблетки.

Она не могла смириться с мыслью, что ее сына, ее Вовку, подозревают в убийствах. Неправильно это, несправедливо! Но молодой поганец в форме ясно дал понять, что Володя под особым наблюдением. От этого обстоятельства мать просто с ума сходила. Она-то знала: сын ее замечательный, добрый человек, такой воспитанный, такой аккуратный, такой… И как только эти хлыщи этого не видят?! Галина всегда была твердо убеждена: в нашей стране нет никакой справедливости. Те, кто заслуживает наказания, свободно ходят и наслаждаются жизнью, даже берут от нее больше, чем самые хорошие из людей, а невиновным вешают их грехи, за кои те платят своими годами. Но женщина никогда и вообразить не могла, что такое случится с ее любимым сыном. Доказательств, правда, пока не было. Да и быть не может! Но разве трудно «блюстителям закона» их сотворить?

Галина в отчаянии всхлипнула и чуть было не проглотила рассасываемую таблетку. Сил думать о чем-то уже не осталось.

«Пойду лягу, утро вечера мудренее», – решила она и нетвердой походкой направилась к старенькому пружинистому диванчику.

Глава четырнадцатая

Дождь, мой добрый приятель… Снова твоя мягкая, успокаивающая песня ласкает усталый слух. Вот бы вечно наслаждаться ею, бросив все, спрятавшись где-нибудь в далеком и глухом местечке, где не было бы никого, кроме меня и дождя. Странно, что за лирические мотивы заиграли вдруг в сердце? Вокруг ведь полный кипиш: дачники из общества (да и из соседних тоже) рвутся по домам. У кого-то работа, дела, а кто-то просто в панике. А некоторые – от тупости. Нечего, мол, им указывать, где быть и как жить. Убийства – дело полиции, так пусть сами и разбираются. У законников от таких твердолобых проблем впятеро больше; попробуй-ка проконтролируй всех и каждого, да еще и вычисли среди них убийцу. Да и погода теперь – сплошные дожди. Дорога местами – там, где улицы победнее и не посыпаны гравием, – расползается под ногами, а к окраине общества, там, где близко река, и вовсе невозможно ходить: земля больше похожа на болото. Так что несладко приходится нашей доблестной полиции. А значит, мне попроще. Может, поэтому и на лирику потянуло.

Пойти на улицу, что ли? Насладиться в полной мере этим чудесным дождем. Ведь других дел пока не предвидится.

Ловко выскальзываю из комнаты на крышу веранды. Прислушиваюсь. Только дождь шелестит в кромешной темноте. Мурлыкавший весь вечер гром, похоже, уснул, как и люди в тесных, охваченных беспокойством домиках. И лишь я стерегу его сон, даже дышать стараюсь тихо-тихо. Кажется, что во всем этом бесконечном мире бодрствую только я.

Но тут краем глаза улавливаю какое-то движение. Острое напряжение сковывает мышцы. Оглядываюсь так внимательно, как только позволяет темнота. Никого не видно. Но движение было, и это несомненно. Мои чувства отточены, как спрятанный под матрасом нож.

И вот, спустя бесконечно долгую минуту, я все-таки умудряюсь углядеть ночного невидимку. Это всего лишь мотылек. Большой, маячащий светлым призраком над отцветшим кустом пионов. Странно, в такую-то погоду… Ведь для него, малявки, одна лишь капля дождя – целое озерцо. Похоже, и среди чешуекрылых встречаются исключительные… личности. Губы трогает улыбка. Личности, пришло же в голову. Просто особи.

Необычная бабочка садится на что-то. Скорее всего, на огромный – по ее меркам – цветок, сложив светлые крылышки. Смотря на нее, я будто снова возвращаюсь назад, в детство, где было так много бабочек. У меня даже имелась своя коллекция. Капустницы, махаоны и многие другие красовались на куске красного бархата, вставленном в рамку под стекло. Был даже один уникальный экземпляр – большая черно-золотая красавица. Мне удалось ее стащить на одной скучной выставке в ботаническом саду, куда мы ходили всем классом. Забавно теперь вспоминать тот трепет, тот воровской задор, когда у меня получилось незаметно обломить ветку, где восседала бабочка, и сунуть в портфель.

Коллекция по сей день радовала бы мне глаз, не попадись она матери.

Я и сейчас, словно наяву, вижу искривленные гневом и отвращением губы, выплевывающие обидные, болезненные слова:

– Что это еще за убожество? Немедленно отдай, я выброшу! И нечего распускать нюни! Вечно ты собираешь всякую гадость. И в кого только у тебя столь дурные привычки?

Мать вырывает из моих рук красивую рамку, знает, что так просто я ее не отдам. И уходит, закрыв за собой дверь на замок, чтобы мне не вздумалось проследить, куда уносят мое сокровище. Я вслушиваюсь в удаляющиеся шаги, а потом – в далекий гулкий стук. Это массивная рамка ударяется о металлический бок мусорки во дворе. Так, в рыданиях, я постигаю еще одну истину: дорогие сердцу вещи нужно прятать как можно дальше. Даже от самых близких людей. Желание собрать новую коллекцию вылилось из меня вместе со слезами, но только не желание ловить бабочек. Не редких, правда, а обычных капустниц.

Бывает, подойду к цветущему кусту, присмотрюсь. Бабочки, с виду все такие одинаковые, раскрывают мне свои характеры. Да, они действительно у них имеются. Одни ленивые, медлительные. Такие, когда ловишь их ладошками, замирают, успокаиваются, будто принимая любую уготованную судьбу. Другие же, наоборот, шустрые. Поймать их непросто. Они лавируют в воздухе с удивительным, иногда даже кажущимся просчитанным проворством. А когда все-таки попадаются, бьются в руках с отчаянной, изнурительной для своего крохотного тельца силой. Они борются за свою жизнь и свободу так, что заставляют сердце биться в удвоенном ритме. Ловить таких мне всегда было намного интересней и приятней. В особенности – нанизывать черное, извивающееся, беспомощно шевелящее усиками тельце на длинную тонкую иглу, где оно и расставалось со своей и без того короткой жизнью.

Некоторые черты характера остаются с нами до конца.

Позже моими бабочками стали девчонки.

Первую звали Лена. Она жила в том же доме, что и я, но двумя этажами ниже. Думаю, если бы не этот факт, у меня вряд ли хватило бы духу затеять ту игру, что подарила мне первый и, наверное, самый красивый трофей – косу настолько длинную, что к ободку ее удалось прикрепить лишь сложив в три ряда. Яркая, словно рыжий осенний листок, словно пылающие на солнце спелые ягоды облепихи, она и пробудила во мне спящие до того инстинкты охотника.

Столько раз двенадцатилетняя девчонка поднималась передо мной к себе на этаж, вызывая странное, тогда еще незнакомое и оттого неприятное ощущение, так похожее на то, что испытывает очень голодная собака, глядя, как хозяин за обе щеки уплетает ароматное, истекающее соком мясо. Столько раз Лена встречалась мне во дворе, пылая своей косой в лучах заходящего солнца… Она стала моим наваждением, беспокойным сном, нестерпимым плачем, а потом – заветной целью.

Планировать мне ничего не пришлось, все произошло как-то само собой, как происходят все важнейшие события в жизни.

Лена, как то часто бывало, спускалась передо мной по узкому лестничному пролету. Наверняка шла на прогулку с друзьями: за спиной у нее болтался набор для бадминтона.

Но мой окрик остановил девочку почти на выходе из подъезда:

– Лен, а Генка, Вика и Витька тебя не дождались, ушли.

– А? – девчонка остановилась, удивленно хлопая пушистыми, такими же ярко-рыжими, как и волосы, ресницами.

– Мне с балкона было видно. Они в подвал с улицы зашли и дверь изнутри защелкнули.

Врать на ходу получалось очень естественно, потому что ребята – и я в их числе – действительно частенько так делали. Подвал в доме был огромный, с множеством ответвлений, поворотов и ниш. Как мне позже рассказали, его построили в стратегических целях еще при Сталине. Он был излюбленным местом детских игр уже долгие годы. Много раз «лабиринт», как мы его называли, грозились запереть и обрезать кабель, питающий его, но все никак не решались: а вдруг война или еще какая беда? И на детские невинные игры в сплетении полутемных коридоров смотрели сквозь пальцы.

Как раз до Лены.

– О, тогда я тоже туда! – обрадовалась девочка. – Только бадминтон занесу обратно домой, чтоб не мешал.

– Давай. А я тут тебя подожду, а то вдруг они с внутренней двери сюда выйдут.

Лена кивнула и побежала обратно к себе, перескакивая для скорости через ступеньку.

А когда вернулась, мы вместе зашли в «лабиринт».

Нас встретили скудный тусклый свет немногочисленных ламп, сырая прохлада и тишина.

– Что-то не слышно их, – заговорщицки прошептала Лена. – Далеко, наверное, уже ушли.

– Ничего, найдем.

И мы тихонько двинулись в глубь подвала, минуя поворот за поворотом. То тут, то там лампочки были перегоревшие, и мы шли в полутьме. Это и раньше будоражило меня и волновало, но сегодня – втройне. Сердце стучало так, что, казалось, вот-вот лопнет, как передутый воздушный шар.

– Ты чего, боишься? – приостановившись, прошептала Лена, услышав, какое неровное у меня дыхание.

– Н-нет, просто…

Слов больше подобрать не получилось. А вот кирпич, кем-то из пацанов неосмотрительно вытащенный из обветшалой кладки…

На мой наклон Лена не среагировала. Подумала, наверное, что шнурок развязался. А когда получила сильный удар в висок, смогла лишь с жалобным похныкиванием схватиться за голову и, пошатнувшись, осесть на пол. Хлынувшая из раны кровь перепугала меня настолько, что на ум не пришло ничего, кроме одного: бежать, бежать отсюда скорей! Душила тошнота, рот наполнился горечью, пришлось крепко сжать зубы, чтобы не вывернуло. Где-то на краю разума Лена как-то заторможено, будто была сильно пьяной, звала меня по имени. Потом – еще кого-то. Только когда она умолкла, в мозгах у меня прояснилось.

– Что я делаю? Что же я делаю? – то и дело вопрошали непонятно у кого искусанные губы, когда трясущиеся руки вынимали из кармана школьного ранца ножницы, которые оказались там просто потому, что сегодня был урок труда.

Отрезать толстую косищу было трудно. Волосы зацеплялись, рвались, выбивались. Школьные ножницы ведь совершенно не предназначены для подобных манипуляций. Когда коса все же упала на пол, Лена вдруг застонала. От страха и растерянности меня затрясло еще сильнее.

«Что дальше? Что делать дальше?» – металась в голове, как впервые запертое в клетку животное, паника.

«Брать свое и бежать как можно дальше!» – неистово вопил в ответ здравый смысл.

Стоило мне наклониться к неподвижно лежащей Лене, как рука ее вдруг взметнулась к моему лицу и врезалась прямо в нос. Из глаз брызнули слезы, мешаясь с искрами. Окровавленный кирпич, попавший под пальцы, снова был пущен в ход. Но длинный ноготь девчонки успел проехаться по моей шее. Стало очень страшно: в фильмах мне не раз доводилось видеть, как криминалисты по оставшимся под ногтями жертвы частицам определяли убийцу. Нельзя было допустить, чтобы такое случилось со мной!

Крови было много. Мне с трудом удавалось не влезть в нее кроссовками. Когда Лена уже не подавала видимых признаков жизни, мне хватило духу взять ее за руку. Она была совсем еще теплой. Но пульс не ощущался.

– Ей уже не будет больно, она ведь мертвая…

Помогли ли уговоры справиться со страхом и вновь подступившей дурнотой? Да, ведь отделить покарябавший меня ноготь от пальца все же получилось. Неаккуратно и грязно, вместе с крупными лоскутками кожи, но тем не менее. Страх внутри кричал: «Они все равно узнают, кто это сделал, и тогда – все, конец». Но сдаваться так запросто – это не мое.

При тусклом освещении редких ламп выбираться из «лабиринта» в одиночестве было жутковато. Постоянно казалось, что кто-то – Лена? Незаметно пришедшие ребята? – крадется следом, скрываясь в неосвещенных нишах и углах. Иногда мне слышалось едва уловимое эхо шагов, иногда – хриплое дыхание. Но останавливаться не возникало никакого желания.

Только когда дверь, в которую мы с Леной вошли, оказалась перед носом, до меня дошло, что трофеи я крепко сжимаю в окровавленных руках. Спрятать их под куртку оказалось просто, а вот очистить руки – нет. Пришлось поглубже сунуть их в карманы с надеждой, что успею добраться до ванной, не попавшись никому на глаза.

Как ни странно, получилось. И в этом мне крупно повезло, потому как только в ванной мне стало заметно, что рукава куртки и джинсы тоже забрызганы кровью. Благо, дома никого не было и хватило времени все хорошенько выстирать.

После совершенного обычные повседневные вещи казались какими-то новыми, непривычными, будто та, иная, только что открытая действительность вытеснила собой прежнюю. Так странно было надевать домашнюю одежду, ощущать запах мыла и шампуня на теле, видеть вновь чистые руки с розоватыми аккуратными ногтями…

Идея с ободком пришла сразу. А вот с кошельком – нет. Пришлось хорошенько поломать голову над тем, что делать с отрезанным, покрытым оранжевым лаком ногтем. А когда, наконец, решение пришло, мир вдруг приобрел совершенно новый вид.

Лену нашли в тот же день. Заходя в последний раз домой, она сказала родителям, что отправляется с ребятами в «лабиринт». Поэтому когда обычно вовремя возвращавшаяся дочь не пришла к ужину, ее отец знал, где начать поиски.

К нам милиционеры заходили один раз, да и то ненадолго. Задали пару вопросов типа «Когда в последний раз видели?», «С кем общалась?» и так далее, после чего благополучно ушли, породив во мне чувство уверенности в своих силах.

Потом мне еще долго снилась рыжая девочка, спускающаяся впереди меня по лестнице, «лабиринт» с его полутемными, шепчущими что-то коридорами и пугающими, шелестящими по каменному полу шагами. И как я в страхе оглядываюсь, но вижу лишь сгущающуюся вокруг тьму. Бесповоротную, безвыходную и все пожирающую.

Белесая ночная гулена отделяется от кажущегося серым в окружающей темноте цветка, поднимается над кустами малины. А потом – странное дело – летит вверх, прямиком ко мне. По давней привычке вытягиваю сложенные ковшиком ладони. Это самый лучший способ поймать бабочку, не повредив ей крылышки. Но почему-то когда бабочка приближается, я не смыкаю вокруг нее пальцев.

«Почему?» – тут же задает вопрос мой никогда не расслабляющийся разум.

«Потому что эта бабочка, вышедшая на прогулку в такое время, в дождь, и готовая броситься навстречу опасности, она – это я».

Хотя…

Быстрым резким движением я все же смыкаю ладони. Бабочка на миг замирает, осознав, что попала в ловушку. А потом начинает метаться. То, что для нее является жестокой борьбой за мгновения жизни, для меня – всего лишь приятное щекотание ладоней. Я сжимаю пальцы. Хрупкое тельце издает еле уловимый хруст.

Вот и все.

– Ты вовсе не я, – шепчу одними губами, раскрывая ладошку и роняя крохотный трупик себе под ноги. – А знаешь, почему? Я никогда – слышишь? – никогда не стану дразнить смерть. – И наступаю на бабочку, обращая ее и так искалеченные останки в ничто.

– Ты – не я, – повторяю неизвестно зачем. – Лишь я решаю, кому умереть. И я думаю, что пора заканчивать эту игру.

Глава пятнадцатая

Дождь все не прекращался. Его монотонный шелест порождал в душе, и без того беспокойно шевелящейся в груди, гнетущее, щемящее чувство безысходности и обреченности. Редкие вспышки молний, сопровождаемые тихими, будто о чем-то предостерегающими раскатами, заставляли ворочаться в холодной постели. Но Лидия Степановна даже не замечала этого. Она напряженно вслушивалась в окружающие звуки. Вот неровно загудела на окне муха. Накрывшая комнату влажная прохлада действовала на нее усыпляюще. Вот зашуршало что-то над головой. Наверное, ночная птица опустилась на мокрую крышу. А вот заскрипела пружинами кровать Таисии наверху. Похоже, ей тоже не спится. Думает о Володе? Злится на мать? Или, может, ей тоже страшно?..

Лидия поежилась. Вот она, истинная причина ее бессонницы: страх. Липкий, холодный, словно отвратительная жаба, притаившаяся в темном пруду. Ей, Лидии Степановне, строгой, разумной и сдержанной женщине, было нелегко признаться себе в этом, как она считала, свойственном слабым и глупым людям чувстве.

Что-то зашуршало на кухне. Тихо, еле уловимо, но продолжительно и… необычно. Что это? Мыши? Болезненно напряженный слух учительницы напрасно старался распознать источник звука, который то прекращался, то через какое-то время возобновлялся. Иногда женщине чудилось, что он стал ближе, громче. Тогда все ее тело напрягалось, покрываясь липким, неприятным потом, готовое вот-вот вскочить с постели. Но разум вовремя сообщал ему, что это всего лишь игра воображения и надо бы поспать.

Она глубоко вздохнула, устроилась поудобней, постаралась отбросить назойливые мысли. Рядом на тумбочке мирно тикали часы, метрономом отсчитывая мгновения ночи, расслабляя, помогая сознанию расшириться. Раскрытые глаза видели уже совсем по-иному: размыто, расфокусировано, будто через объектив оставленной кем-то включенной видеокамеры, у которой почти полностью села батарея. Вот на стене напротив светлеет нечеткий прямоугольник окна, внутри которого нервно ворочаются темные сгустки – колышимые ветром листья. На стене слева – такой же, только деревьев за ним нет, поэтому он безмятежен. И эта безмятежность передается Лидии. Глаза ее слегка пощипывает, веки наливаются тяжестью. Но перед тем, как они смыкаются, разрывая связь между миром снов и реальным миром, в поле зрения возникает ОН. Высокий, темный, с чем-то продолговатым и тонким в одной руке. А в другой… Боже милостивый… Рот женщины раскрывается, готовый исторгнуть застывший в груди крик. ЕГО силуэт замирает. Наверное, света, падающего из окна, оказалось достаточно, чтобы ОН заметил: что-то изменилось.

ЕГО видят.

Тиканье часов будто отодвинулось, уступая место глубокому, невероятно долгому вздоху. Тело женщины оцепенело и будто ей не принадлежало. Язык одеревенел и высох, раскрытые губы покрылись трещинами. Лидию обуял ужас, соизмеримый лишь с желанием вскочить с постели и бежать наверх, к дочери! Но странное, непривычное и оттого невыносимое ощущение абсолютной беспомощности обрушилось на нее лавинным снегом, заставляя оставаться на месте. Подрагивающие от напряжения веки увлажнились.

– Поймала? – прошелестела, казалось, сама темнота. – Что ж, так даже лучше. Но ты лучше поспи. Поспи.

И тень двинулась дальше, выскользнув из пятна света.

– Уммм… ааа… – гортанно простонала женщина. Хотя нет, теперь уже всего лишь старуха. Насмерть перепуганная, беспомощная и жалкая. Душа ее, рыдая, металась в скованной непонятной силой груди. Потому что ОН направлялся к лестнице на второй этаж – туда, где спала Таисия.

Глава шестнадцатая

Владимир знал: Тая не спит. Думает о нем, вспоминает последний разговор, грустит и боится. Грустит, потому что он обещал быть рядом и защищать, но так и не пришел. А боится… ясно чего. Привычный тихий и светлый мир рухнул так резко, так неожиданно. И совершенно некстати, как думал сам Вова, с досадой поддевая носком торчащий край облупившихся обоев. Еще месяц назад он и не воображал, что ему подвернется такая девушка, как Тая: яркая, умная, ласковая и, что главное, внимательная и добрая. Ни с кем он не чувствовал себя так странно и необычно. Так спокойно и взбудоражено одновременно. Так… целостно.

Владимир всегда скептически смотрел на всякие ванильные штучки. Любовь казалась ему чем-то если не надуманным и эфемерным, то уж точно недосягаемым и вряд ли существующим.

Таисия будто открыла перед ним новую вселенную, где знакомый мир – всего лишь крохотная частичка чего-то огромного, всеобъемлющего, великого. Причем сделала это так легко и просто, будто сняла повязку с глаз.

Все стало иным, как и он сам. Все вдруг обрело смысл, который ранее ускользал, проходя по касательной. Теперь Вова понимал, для чего живет.

Омрачали все лишь эти долбаные полицейские и взбалмошные мамаши. Вот бы уехать куда-нибудь вместе с Таей…

Он тяжело вздохнул, уставившись на рисунок на обоях. Невозможно сидеть здесь, в этой дурацкой комнате, когда девушке так нужна его поддержка. Он – в который уже раз за эту минуту? – проверил мобильник. Сообщений не было. Не могла же чокнутая учительница запретить ей не только встречаться, но и переписываться с ним? Все возможно с таким-то характером.

По металлической крыше часто забарабанил дождь. Владимир невольно вслушался в эту монотонную, но тревожащую музыку. Перед глазами вновь возникло Таино лицо, обеспокоенное, напряженное. Вова встал, подошел к наглухо закрытому окну, вгляделся в темноту за усеянным мелкими, ползущими вниз каплями стеклом. И тут шальная мысль, что уже второй день плавала где-то на дне сознания, поднялась, наконец, на поверхность: нужно всего-то открыть окно и пробраться к девушке. Все так просто.

Но вдруг полиция установила за ним слежку? Что тогда? Парень отогнал эту мысль. Вряд ли. Наверняка о таких вещах должны ставить в известность. Хотя кто знает, может для поимки особо опасного преступника все правила становятся простой формальностью.

Но сейчас, как ни странно, все опасения отошли на второй план. В конце концов, он же ничего плохого не делает. Что такого в том, что парень пробирается к любимой ночью?

Вова почти беззвучно открыл старые деревянные рамы. В лицо дохнуло влажной ночной прохладой. Шум дождя сделался сильнее, как и сердцебиение.

Выбраться на крышу через небольшое окно оказалось не так-то просто, тем более металлочерепица, сильно скользившая под кроссовками, чуть не закончила его романтическую авантюру бесславным падением со второго этажа. Но все обошлось: парень смог удержаться за шершавую стену и восстановить равновесие, после чего благополучно спрыгнул на землю.

Вокруг царила сырая темень. Не наблюдалось ни уличного фонарика, ни зажженного окна. Низкие тучи сводили на нет естественное свечение ночного неба. Хорошо, что идти совсем недалеко, подумал Вова, ежась под крупными холодными каплями.

Дорожки на участке, устланные каким-то плетеным материалом, делали шаги почти бесшумными. Только дождь шуршал в листве и траве.

Легко перемахнув через разделяющий участки заборчик, парень сквозь зубы чертыхнулся: чуть не затоптал какую-то грядку. Все проклятая темнота. Даже тропинки никакой не разобрать. Что ж, придется идти наугад и надеяться, что Лидия Степановна не останется после его вылазки без урожая.

Земля была мягкой и, если бы не посеянная учительницей газонная трава, превратилась бы в топкую грязь под напором непогоды.

Домик, слившись с окружающей темнотой, безмолвствовал. Могло ли быть иначе во втором часу ночи под крышей Таиной матери, тем более в столь беспокойные дни? Вряд ли.

Владимир запрокинул голову, вглядываясь в очертания второго этажа. Треугольник крыши, которая являлась потолком Таиной комнаты, располагался к нему боком. Значит, окно, в которое можно пробраться, находится слева. Но каков его размер? Вспомнить не удавалось. В моменты встреч с девушкой он как-то не обращал внимания на такие вещи. Выход один – пойти и проверить.

Прямо перед ним, под выступающим свесом крыши, стояла небольшая скамейка. Забравшись на нее, парень потянулся и легко достал ладонями до шершавых досок над головой. Удовлетворенно хмыкнул, мысленно еще на шаг приблизившись к цели. Потом снова сошел на землю и осторожно, стараясь не шуметь, передвинул лавку примерно на метр вперед, поближе к концу свеса. Подтянуться и забраться наверх было бы намного проще, не будь черепица мокрой и скользкой. Но особо размышлять над этим Вова не стал. Просто снова залез на скамейку, покрепче ухватился за край козырька, чуть повис, проверяя, не обломится ли чего под его весом, и, убедившись в надежности конструкции, подтянулся. И тут парню повезло: прямо перед его носом из черепицы торчало какое-то металлическое кольцо. Не медля, Вова вцепился в него одной рукой, и это здорово помогло затащить свою показавшуюся невероятно тяжелой задницу на узкую площадку козырька. Можно было выдохнуть. Теперь дело за малым: обогнуть угол дома, отделяющий его от заветного окна. Даже если рама окажется слишком маленькой и не получится протиснуться в комнату к Тае, можно будет хотя бы взглянуть на нее или даже поговорить. Осторожно, стараясь не поскользнуться, Владимир стал продвигаться в нужную сторону. Медленно, шажок за шажком. А когда достиг угла, остановился и ощупал стену за ним. Деревянная рама попала под пальцы почти сразу, и Вова сделал еще один шаг, что позволило тихонько постучать костяшками пальцев в стекло. И только сейчас парень запоздало подумал о том, что девушка может либо не услышать стук, либо испугаться и позвать мать. Тогда уж проблем точно не оберешься.

Он замер, вслушиваясь. Сначала лишь шелест дождя касался слуха, но потом к нему присоединился еще какой-то звук, тихий, едва уловимый. А потом окно чуть приоткрылось и раздался знакомый шепот:

– Вова? Ты чего тут делаешь? Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Это было не совсем то, что парень хотел услышать в знак приветствия, но всяко лучше, чем перепуганный крик.

– Знаю. Впустишь? – прошептал он в ответ.

– Подожди, я сейчас.

Снова что-то зашуршало, потом окно раскрылось шире, и из него высунулась девушка.

– Давай руку, тут скользко, – предупредила она, крепко хватая его мокрые пальцы. – Не торопись.

Вова сгруппировался, нащупал ногой самый край карниза, чтобы понять, как можно перебраться прямо к окну. А потом неловко переместил корпус влево, за чертов угол дома, чуть не порвав и без того промокшую рубашку. Таисия буквально втащила его в окно, после чего плотно закрыла створки.

– А ты сильная, – улыбнулся Владимир, потирая ноющую руку. В комнате было темно, и он не мог сказать, какое сейчас выражение на лице Таи – радостное или не очень.

– А как же, каждую ночь ведь парней в окно затаскиваю, – то ли пошутила, то ли огрызнулась девушка. Потом подошла совсем близко, осторожно потрогала Вовины плечи. – Да ты же весь промок! И дрожишь…

Ее ловкие пальцы принялись быстро расстегивать пуговицы на мокрой рубашке, потом стянули ее вовсе.

Парень, затаив дыхание, застыл. По спине и рукам побежали мурашки, волоски на груди, казалось, встали дыбом. Живот приятно свело. Таисия всем телом прижалась к нему, крепко обвила руками шею. Ее кожа показалась замерзшему Вове горячей, будто девушку мучила лихорадка. Он открыл было рот, чтобы спросить, как она себя чувствует, как провела последние дни, но Таисия опередила его, горячо зашептав:

– Я так рада, что ты пришел. Так рада…

Он ничего не ответил, только нашел ее губы своими.

Время потекло по-иному. Секунды будто останавливали свой бег, когда губы соединялись поцелуями, и, наоборот, бешеным пульсом стучали в висках, когда Тая расстегивала его джинсы, а он высвобождал ее из ночной рубашки.

Пахло сырым деревом и дождем. Темнота стала почти ощутимой. Вова потянулся было к небольшой лампе, которую заметил на столике, чтобы сполна насладиться видом обнаженного девичьего тела, но Тая остановила его легким, но убедительным движением:

– Не надо. Так намного лучше.

Кровать, на которую она увлекла его, была жесткой и узкой, но сейчас казалась самой удобной на свете. Подушка еще хранила тепло и запах волос своей хозяйки. Вова не смог сдержать стона, когда мягкая Таина рука забралась ему в джинсы и принялась нежно, но нетерпеливо ласкать.

– Возьми меня, – шептали в самое ухо обжигающие губы.

Его не нужно было просить, он хотел ее, наверное, с того самого момента, как впервые увидел, такую веселую и яркую, как тот летний день, когда это случилось. Хотел, хоть и не отдавал себе в этом отчета. Поэтому и плохо спал, и постоянно грызся с матерью, и решился на сегодняшнюю авантюру. И только теперь, когда он был на ней и в ней, осознал этот простой, но не дававший покоя факт.

Когда все закончилось, Тая почти сразу уснула, обняв его влажную, тяжело вздымающуюся грудь. А он просто лежал, вслушиваясь в ставшую уже заезженной музыку дождя и наслаждаясь моментом, коих в его жизни еще не бывало. И размышляя, что ждет их дальше. Конечно, оцепление когда-нибудь снимут и все разъедутся по домам. И что тогда? Сохранит ли Тая свое нежное отношение к нему? Или привычная повседневная жизнь превратит их небольшое, но столь волнующее приключение всего лишь в не совсем удобное воспоминание? Вова вздохнул и впервые подумал, как мало они знают друг друга. Он даже не удосужился спросить, был у Таи кто-то до него или нет. Какой в этом смысл, думалось ему. Прошлое есть прошлое. Но так ли это?

И снова вспомнил, как они шли купаться тогда, в первый раз. И ему вдруг стало легче. Потому что до него вдруг дошло: Тая проверяла его. По всем пунктам. На порядочность, когда завела разговор о матерях. На серьезность, когда вела себя довольно откровенно; не каждый удержался бы от того, чтобы не допустить вольностей. На надежность, на способность защитить ее, если потребуется. А потом и на желание быть с нею. Может, поэтому и не писала ему. Это испытание он сегодня и прошел, за что и был награжден. Так разве может такая девушка взять и забыть его по приезде в город? Нет, теперь Вова не сомневался.

«Какая же она необычная, – погружаясь в блаженную дремоту, думал парень, гладя растрепавшиеся мягкие волосы, рассыпанные по его плечу. – Лучшая в мире».

Ощутимый тычок под ребра разбудил его, и парень удивленно открыл глаза. В комнате уже посветлело, и можно было хорошо разглядеть склонившееся над ним Таино лицо.

– Вставай, – прошептала она, чмокнув его приоткрытые губы. – Тебе пора.

Вова сонно потянулся:

– Еще же совсем рано. Наверное, шести часов нет…

– Пять, – улыбнулась девушка, стаскивая с него одеяло. – Давай, собирайся.

От ночного героя-любовника не осталось и следа. Только лишь невыспавшийся и недовольный Вовка, ежащийся под остывшим за ночь воздухом, коснувшимся кожи. Он всегда ненавидел вылезать из-под теплого, уютного одеяла под утреннюю прохладу.

– Я что, был так плох? – пробубнил он, садясь и натягивая одежду. Таисия прыснула, прикрыв ладонью рот. Потом наклонилась, подняла с пола Вовину рубашку и подала ему.

– Дурак, ты про маму мою забыл? Хорошо еще, что она ночью нас не услышала. Одевайся скорей, через полчаса она уже будет на ногах, и мне бы не хотелось объясняться с ней насчет того, как ты сюда попал и зачем.

Вова вымученно вздохнул.

– Не будь она такой… правильной, мне бы не пришлось так изощряться.

– Изощряться, – передразнила Тая, ласково потрепав его небритую щеку. – Бедняжка. Ну ничего, скоро придешь домой и отдохнешь.

Неприятно сырая рубашка, встретившись с кожей, вызвала озноб. Вова встал, застегнулся, протер, наконец, глаза. Утро все меньше и меньше нравилось ему. В противовес чудесно проведенной ночи.

– И знаешь, – Тая скользнула мимо него к форточке, находящейся на стене, противоположной окну, в которое влез Вова, – если бы ты был чуток внимательней, когда шел сюда, изощряться пришлось бы куда меньше. – Она протянула руку к стене, и только сейчас Вова заметил под форточкой небольшую дверь. Таисия открыла ее с невинной улыбкой.

– Выход на крышу, где я иногда загораю. – Видя, что Вова не в настроении, она примирительно добавила: – Тут невысоко, но если хочешь, я выйду на улицу и подставлю лестницу.

– Мать разбудишь, – помотал головой парень.

Тая подошла к нему и чуть приобняла. От этого простого жеста утро стало значительно лучше.

– Тогда я спущусь и провожу тебя.

Отговаривать ее Вова не стал.

Когда они выбрались на широкий и пологий свес крыши, солнце, показавшееся из-под иссиня-черной тучи, облило светлым золотом кусты и цветы, искрящиеся росой.

– Красиво, – прошептал парень, осматриваясь.

– Похоже, сегодня, наконец, выдастся хороший денек, – Тая прижалась к нему, слегка дрожа, но со счастливой улыбкой; ее кожа под тонкой ночнушкой была гусиной.

Где-то вдалеке прокричал петух, напоминая молодым людям, что надо бы поторопиться. Вова уселся на край свеса, спустив ноги, потом, ухватившись обеими руками за крепкую черепицу, спрыгнул. Благодаря высокому росту парня, прыжок вышел простым и коротким. Он махнул Тае. Та тоже присела и соскользнула прямо к нему в объятия.

– Спасибо, что пришел, – прошептала она, сжимая его ладонь и целуя в губы, когда они дошли до заборчика, разделяющего их участки.

Вова ласково провел пальцем по ее мягкой щеке.

– Иди скорей в дом, а то замерзла вон совсем, кожа гусиная.

– Буду ждать тебя следующей ночью, – подмигнула девушка и, не дожидаясь ответа, потрусила к крыльцу, на ходу потирая озябшие плечи. Только когда за ней закрылась дверь, Вова перемахнул через забор и тоже затопал к дому.

Глава семнадцатая

Целую неделю Андреев весь в мыле носился по окрестностям, ища свидетелей. Благо, с установкой личностей пассажиров проблем не возникло: они покупали билеты в кассе автовокзала, где кассир проверял паспорт. Сложнее было найти их место пребывания. Лето ведь, мотаются все туда-сюда. Но не это являлось самым плохим, а то, что никто из с таким трудом заловленных людей не мог сказать, видел Владимира Зубова в каком-либо из автобусов или нет. Две старухи, правда, уверенно заявили, что встречали похожего молодого человека, но где именно и когда – сами точно не знали. Да и можно ли было полагаться на не вполне четкие заявления, учитывая возраст дам? Обеим было глубоко за восемьдесят.

Что примечательно, Зубовым были куплены билеты на оба рейса. Наверняка это было сделано для того, чтобы запутать следствие. Не мог же Владимир и вправду опоздать на пятичасовой! Не ребенок ведь. Так что нужно было искать хоть какие-то зацепки.

И Андреев искал, объезжая все новые и новые адреса, общаясь с новыми и далеко не всегда лояльными и понимающими людьми. Но ничего не находил. Абсолютно.

Боевой азарт лейтенанта улетучивался с каждым опрошенным пассажиром.

«Как же так? – опустошенно думал он, направляясь для очередного отчета к Бровкину. – Не бывает таких совпадений. Ведь это он, Зубов, больше некому. Доказанного алиби нет, подходящий психотип и факты против него».

Он тяжело вздохнул, огибая огромную лужу, разлившуюся прямехонько перед входом в будку охраны. Всю прошедшую неделю, как назло, шли дожди, приходилось месить грязь и промокать до нитки, чтобы допросить очередного бесполезного свидетеля, а тут – приятное солнечное утро. Может, это хороший знак? Хотя лейтенант никогда не был суеверным.

В импровизированном штабе царила суматоха, что несколько удивило Андреева: восемь утра как-никак. Тесное помещение вместило аж шестерых. Двоих молодой человек узнал сразу, это были ребята, которые дежурили у участка Зубовых. Трое, насколько помнил Андреев, патрулировали общество. Ну и последний – сам Бровкин. Он был явно чем-то недоволен, о чем говорила сплошная грозная линия над его переносицей.

– Что-то новенькое? – осторожно осведомился лейтенант, воспользовавшись моментом, когда присутствующие все как один обратили к нему лица, когда он вошел.

– Зубов ночью выходил со своего участка, – пояснил Бровкин, – а ребятки наши узнали об этом лишь утром! – Он бросил темный взгляд на притихших парней. Потом добавил: – Они только видели, как Владимир вошел утром обратно в дом!

– Антон Николаевич, – попробовал защитить товарищей один из патрульных. – На улицах Зубов не появлялся, он только…

Бровкин приподнялся со своего места и стукнул широкой ладонью по столу.

– Только мог убить соседскую девчонку, так?!

– Антон Николаевич… – простонал Ваня, один из дежурных. – Ну мы бы услышали… Мы бы…

– Соколов! – рявкнул следователь. Лицо его было красным от гнева. – Прекратить и слушать! Во-первых, вы должны были отслеживать любые перемещения потенциального преступника. Любые, понимаете? Пусть он хоть поссать на крыльцо вышел! Темно? Погода плохая? Знаю. Но это ваша работа!

Он сделал небольшую паузу, готовя следующую порцию брани. Андреев постарался отодвинуться в уголок, подальше от получающих леща товарищей.

А следователь продолжал:

– Во-вторых, раз проглядели, так уж будьте любезны, помалкивайте и слушайте! Трое человек сейчас пойдут к Егоровым, двое – к Зубову. А вы, – он кивнул Андрееву, – останетесь у меня для отчета. Все, собрание окончено! – И тяжело сел на жалобно скрипнувший стул.

«Ну вот, – с тоской подумал лейтенант, когда понурые товарищи выходили, – сейчас и меня чихвостить будет, что ничего не разнюхал…»

Глава восемнадцатая

Когда Лидия очнулась, комнату заливало солнце. От казавшегося вечным дождя осталась лишь гнетущая духота. В голове женщины шумело, глазные яблоки болели, тело плохо слушалось.

«Может, у меня инсульт?» – подумала она, с трудом садясь в постели. Но тут острый, как бритва, ужас вонзился в сердце, перерезав все мысли, кроме жуткого ночного кошмара.

– Таисия, – выдохнули бледные потрескавшиеся губы, когда перед глазами вновь всплыла фигура, кравшаяся в темноте. – Господи, девочка моя!

И Лидия, сбросив ногой одеяло и второпях чуть не споткнувшись о него, кинулась к лестнице на второй этаж. Сотрясаемая дрожью, обливающаяся липким, резко пахнущим потом, она вскарабкалась по неудобным узким ступенькам, больше всего на свете боясь увидеть мертвую дочь. Толкнула крышку люка. Та поддалась неожиданно легко.

Буквально ввалившись в комнату, Лидия обомлела: Таисии там не было.

Зато было много чего другого.

Сама комнатка была маленькой – всего метров шесть площадью. По правую руку от люка располагалась небольшая – чтобы пройти через нее, нужно было как следует пригнуться – дверь на крышу. Справа, на противоположной стене – окно. Таким образом, помещение всегда хорошо проветривалось. Под окном стояла старая железная кровать советского пошиба. А прямо напротив люка, у стены, красиво пристроился низенький столик.

Он-то и приковал внимание женщины.

На нем, несмотря на заливший комнату солнечный свет, горела небольшая лампа с красным плафоном. Рядом с ней лежал какой-то странно знакомый предмет. Что-то прямоугольное, из светло-коричневой кожи. Что-то вроде сумочки. Переднюю часть предмета украшали необычные разноцветные перламутровые пуговки: оранжевая, белая с перламутром, ярко-красная, бледно-голубая, фиолетовая, две розовые, только разных оттенков, и одна – Лидия сначала приняла ее за дырку – черная, без перламутра. Женщина не смогла бы объяснить ни себе, ни тем более кому-то другому почему, но эта безобидная вещица вызывала у нее непреодолимое отвращение. Возможно потому, что узнавание росло, чем дольше она вглядывалась. Лидия с радостью выкинула бы эту штуку, но что-то не позволяло.

Взгляд женщины скользнул дальше, на соседний предмет – небольшую, сантиметров двадцать длиной, подставку, примостившуюся на столе. На нее было надето восемь – Лидия не считала специально, но почему-то твердо была уверена, что их ровно столько, – ободков для волос. Ободков-косичек, какие можно встретить в любом магазине женских аксессуаров. Каждый разительно отличался от остальных по цвету, структуре, толщине.

Первый, самый яркий, был необычным: коса на нем была уложена в три ряда. Глядя на него, женщина вдруг ощутила странный прилив слабости. Ее замутило. Головная боль резко сменилась сильнейшим головокружением. Водоворот страшного осознания прорвал дамбу разума, выплеснулся мучительным стоном. Реальность поблекла.

Глава девятнадцатая

Из зеркала любопытно глядят темно-карие глаза. То с одного боку глянут, то с другого. То как бы свысока, сквозь полусомкнутые ресницы, то смущенно, то удивленно, чуть приподняв густые брови. Светлая, с рыжева, косичка при каждом повороте головы и выражении на лице смотрится совершенно по-иному. Как-то особенно.

Маленькие пальцы плели неловко, даже кривовато, но общего впечатления это не испортило.

Пятилетняя девочка весело смеется – так, как умеют только беззаботные малыши.

– Вот ты где, – говорит откуда-то из-за плеча мамин голос. – А я тебя на улице обыскалась, думала уж… – Мама вдруг осекается, потом говорит снова, только как будто встревоженно: – Кто это тебя научил?

Я – а перед зеркалом красуюсь именно я, – со счастливой улыбкой поворачиваюсь к матери.

– Никто не научил. Я сама, – очень гордо отвечаю, не замечая, как странно поджаты мамины губы.

– Как… некрасиво, – выдавливают они.

– А? – не поверив, переспрашиваю, морща лоб. Косичка и правда немного кривовата, кое-где торчат светлые непослушные волоски, но ведь это я в первый раз…

– Я говорю, что это очень, очень некрасиво, – вкрадчиво повторяет мама, глядя так, будто у меня на голове устроилась огромная лягушка. – Убери это немедленно.

Я быстро-быстро мотаю головой, чувствуя, как по щекам катятся крупные слезинки.

– Красиво! – кривясь от плача выкрикиваю, устремив на мать упрямый, обиженный взгляд.

– Что еще за крики? Как ты с матерью разговариваешь? – Мамин голос не повысился, но зазвенел, подобно мелким осколкам стекла вонзаясь в уши. – Ты просто не понимаешь ничего. Я взрослый человек, мне виднее.

Она нависает надо мной хищной птицей, тянется к косичке.

– Раз ты не хочешь это убрать, уберу я.

Но я ловко уворачиваюсь от ее рук и пускаюсь наутек. Сначала в соседнюю комнату, а потом, услышав громкие шаги позади, – в подъезд. Серые ступеньки расплываются перед глазами. Я чудом умудряюсь не упасть. Болезненно острая обида душит, и я жадно ловлю ртом свежий воздух, выбежав на улицу. Летний двор встречает меня спокойствием и тишью, в которой гулкие удары моего сердца кажутся чересчур громкими, неестественными.

– Ох, как выскочила! – качает головой в цветастом платке одна из старушек, устроившихся на лавочке у дома. – Мамке-то щас расскажу, как ты тут носишься. А то разобьешься еще.

Из подъезда выходит мама. Неспешно, скрестив на груди тонкие руки, с непроницаемым строгим лицом. Ее взгляд холодным кольцом обвивается вокруг меня.

– Сейчас же домой, – звенит металлом ее голос.

Я лопочу, утирая нос, что-то нечленораздельное и отрицательно мотаю головой.

– Что же это такое, а? – назидательно подливает масла в огонь все та же бабка. – Что дочка у вас так по подъезду-то носится? Расшибется – с кого потом спрашивать будете?

Что ответила мама, понять я не успеваю, потому что ее рука крепко вцепляется в мое плечо и тащит меня в сырую духоту подъезда.

А дальше – надрывные рыдания, звонкая, жгучая пощечина, шипение матери:

– Ты позоришь меня перед всем домом! Сейчас же прекрати этот концерт!

После темноты подъезда свет в прихожей слепит глаза. К залитой потом спине липнет майка. Мать тащит меня в спальню. Ее острые пальцы впиваются в плечо, как птичьи когти. Я, вереща, отбиваюсь, но наши силы несопоставимы. Да и сопротивление действует мне совсем не на пользу, а лишь сильнее злит мать. Она силком усаживает меня на стул у зеркала. Я вижу искаженное криком раскрасневшееся лицо и худую руку, переместившуюся с плеча на затылок, таким образом пресекая все мои попытки вертеть головой. Другой же рукой она пытается стянуть резинку со злополучной косы, но это у нее не получается то ли оттого, что резинка слишком тугая, то ли от захлестнувших ее чувств, совершенно непонятных мне.

И тут в зеркале что-то блеснуло: это мать, плюнув на попытки расплести волосы, взяла ножницы.

Из моего горла рвется оглушительный крик ужаса:

– Нет! Нет! Пожалуйста!

Но каждое слово, полное отчаяния, тонет в непробиваемом молчании матери. Так дождевые капли, с шипением ударившись о раскаленный песок пустыни, превращаются в пар.

Не знаю, как ей удалось держать меня и при этом не поранить…

Толстая косичка поддалась не сразу, а с третьего щелчка.

Щелк.

– Аааа!!! – обезумев, верещу и, кажется, все-таки задеваю женщину ногтями по щеке.

Щелк.

Что-то противно горячее заливает шорты.

Щелк – и коса с глухим стуком ударяется об пол.

И противник резко отступает. Неожиданно утратив опору, мое напряженное, как тетива лука, тело с грохотом валится со стула, при этом увлекая за собой зеркало.

Потирая рукой ушибленное бедро, вонзаю в мать воспаленный, неистовый взгляд.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! – хрипло, совсем не по-детски выдавливаю, неловко поднимаясь на дрожащих, мокрых от мочи ногах.

– Ты еще очень пожалеешь о своем поведении, а об этих словах – в особенности, – кривит она губы. – А сейчас – марш в комнату и подумай о том, как ты себя ведешь.

– Я хочу, чтобы ты умерла.

Ее глаза не отрываясь смотрят в мои.

– Иди в комнату, приведи себя в порядок.

То, что она будто и не слышит меня, настолько обыденно и привычно, что я успокаиваюсь и – по привычке же – выполняю приказ. Мне уже нет дела ни до чего, усталость вдруг обрушивается на меня, вытесняя все: и чудовищную обиду, и унижение, и затаившуюся где-то глубоко-глубоко в сердце ненависть.

С того самого дня Лидия Степановна Егорова, учитель географии высшей категории, седая, никогда не знавшая косметики и присущей любой женщине от природы мягкости, но знавшая, как ей казалось, все об этой жизни, стала матерью идеального ребенка. Без пушистой светлой косички – охота к плетению у меня отбилась (до поры до времени, правда), но зато с отличными оценками, примерным поведением и целой гроздью сверкающих медалей за спортивные достижения. Но мне кажется, что потеряла она нечто гораздо, гораздо большее…

Глава двадцатая

И вот сейчас, спустя пятнадцать лет, я смотрю на эту женщину через форточку, соединяющую мою комнату с крышей. В этот момент она такая жалкая, такая испуганная, такая… несчастная?..

Неторопливо открываю дверь. Женщина резко оборачивается на еле уловимый шелест хорошо смазанных мною петель.

– Таисия, Таисия… – чуть слышно шепчет она, протягивая ко мне трясущиеся морщинистые руки. Я наклоняюсь, протискиваюсь в махонькую, подходящую по росту разве что ребенку дверку. Что ж, можно и поговорить, торопиться все равно некуда. Впереди – финальная сцена.

– Мамочка, как же отвратительно ты выглядишь, – говорю, придирчиво осматривая всклокоченные седые волосы, съехавшую с одного плеча стариковскую цветастую ночную рубашку, тощее тело с желтоватой кожей. – Ну как, нравится тебе мое гнездышко?

Губы женщины кривятся в жалкой гримасе, как будто она вот-вот заплачет. Но бесцветные глаза остаются привычно сухими. Знали ли они вообще, что такое слезы?

– Таисия, – повторяет уже совершенно не властный голос. – Что все это значит? Объясни мне.

Сдержанно усмехаюсь.

– Неужели ты не понимаешь? Ты же умный человек, ты всегда это говорила.

– Не паясничай, сейчас совсем не подходящее время, чтобы…

– …чтобы показывать свой характер, – продолжаю слышимую, наверное, миллиард раз фразу. – А когда подходящее, мама? Когда?

Похоже, столь вызывающий тон подействовал на женщину исцеляюще, потому что она встала, а лицо ее приобрело привычное выражение стального бесстрастия.

– Я беспокоилась за тебя, – холодно произносит она. – Я видела… Видела, как кто-то поднимался к тебе. Я подумала…

– Подумала, что это убийца? Так правильно же подумала. Как всегда, мама.

В глазах ее читается явное замешательство.

– Это Володя, да? И почему ты говоришь об этом… так? И… что это все такое? – Она указала дрожащей рукой на столик.

Я улыбаюсь. Приятно, что меня спросили о сокровищах и я могу честно рассказать. Но начнем сначала. Неприлично игнорировать вопросы, тем более мамины.

– Вова ушел недавно. Через вот эту дверь. Но его ты не видела. Только меня, когда я поднималась после того, как проводила его. Я понятно изъясняюсь?

Лицо учительницы напряжено, я чуть ли не вижу, как полученная информация оседает в ее мозгу.

– То есть он… провел здесь ночь? С тобой?

Киваю:

– Именно.

Женщина неопределенно взмахивает руками. Раскрывает и закрывает рот, как вытащенная из воды рыба.

– Но… как же… Я же велела…

– Ты же взрослый человек. Взрослому человеку разве нужно объяснять про отношения мужчины и женщины? – Она качает головой. – Тем более, ты так горишь желанием выдать меня замуж. А то вдруг в девках засижусь.

Мне уже смешно. Переходим к главному.

– Ты спрашивала, что это все такое? – Указываю на свой столик. Женщина лишь молча кивает. Похоже, ее цепкий разум уже давно уловил суть вещей, но та столь пугающая, что сработала защитная реакция – отрицание.

– Приглядись. Там есть знакомые тебе вещи.

Учительница бросает короткий взгляд на столик, но бледнеет и отворачивается. Я же продолжаю:

– Ты наверняка узнала вон те косички, – указываю на самый красивый из ободков, тот, где огненно-рыжие косы уложены в три ряда. – Такие запоминаются надолго, правда? Это Лены Кругловой, с третьего этажа. Помнишь ее?

– Девочке было двенадцать, когда ее нашли в подвале дома с проломленным черепом и отрезанными волосами, – глухим и бесцветным, как у заговорившего во сне ребенка, голосом продолжает мать. – Хорошая была девочка.

Дрожь пробегает по ее поникшим плечам.

– Хорошая, – подтверждаю, беря с подставки ободок и нежно проводя пальцем по ярким сплетениям. – Плохая смогла бы отбиться от девчонки, что старше всего-то на несколько лет. А Лена надеялась, что я ее отпущу. Хорошие люди все такие наивные.

– Таисия, – голос матери прервал всхлип, – замолчи… Замолчи, ради бога!

– Как так? – поднимаю брови. – Разве тебе не интересны подробности? Да и про других хотелось бы рассказать, они того заслужили.

– Это же все неправда, это какой-то бред, – застонала женщина, закрывая лицо руками. От былой Лидии Степановны не осталось и следа.

– Бред это то, чего человек не может объяснить. Я же могу объяснить все-все. Каждый свой шаг.

– Ты была в городе, когда убили Дину!

Она все еще ищет соломинку, за которую можно было бы ухватиться…

– Странно, – игнорируя ее слова, размышляю вслух, – почему ты пытаешься оправдать меня теперь? Ни тогда, когда мои поступки – детские поступки – заслуживали оправдания, даже нет, просили его, а теперь, когда ты знаешь, кто я?

Мать, все еще сидя на полу, впервые за время разговора взглянула мне в лицо, но тут же поспешно отвела глаза.

– Но ты ведь действительно была в городе, – повторяет она, но менее уверенно.

– Вовсе нет. Моя охота шла полным ходом. Выслеживание, изучение, подготовка к действиям.

– Володя под подозрением! Я поняла это при даче показаний! А ты его покрываешь!

– Да уймись ты, – кривлю губы. – Не приписывай моих заслуг другим. Так нечестно.

И тут хрупкий лед ее самозащиты треснул под жаром много лет сдерживаемых эмоций. Наконец-то.

– Нечестно?! – вскрикивает она, кое-как поднимаясь на ноги. – Я всю жизнь на тебя положила! Я делала все, чтобы сделать из тебя человека! А ты… ты… – Ее рука прижалась к груди. Видимо, снова схватило сердце. Фантомные боли, я полагаю.

– Ты и сделала из меня человека. Даже нет, сверхчеловека! Так что радуйся, мама! Радуйся! Я благодарю тебя. И это – чистейшая правда, поверь.

Каждое мое слово причиняет ей боль. По крайней мере, выглядит все так.

– Зачем ты открылась мне? Зачем?! – резко меняет она русло беседы, но не пыл. – Чего ты добиваешься?

– Я домой хочу, – говорю просто и честно. – Осточертело тут торчать. Мы с Вовой поженимся, как вернемся в город.

– По… поженитесь? – Видимо, у нее в голове все никак не сложится цельная картина. – Ты думаешь, что я смогу молчать? Покрывать… все это?

– А что, нет?

Я обожаю провоцировать, что тут поделаешь.

Мать ошеломлена. Ей это даже идет. Зря она вечно супится.

– Нет! Ни за что! – кричит она, глядя мне в глаза. По бескровным щекам катятся слезы.

Надо же…

– Ты чудовище! Ты… все разрушила! Все! Господи…

– Чудовищ создаем только мы сами!

Она трясущейся рукой хватает со столика полочку с ободками. Размахивается, желая расколошматить об пол. Но я перехватываю занесенную руку. Она вскрикивает. Скорее от бушующих чувств, нежели от боли. Другой рукой хватает украшенный кошелек. И, узнав его и поняв, наконец, что именно на нем наклеено, с новым криком, криком отвращения, отбрасывает прочь.

– Ты не моя дочь! Не моя! НЕ МОЯ!!!

От этих стенаний замирает в груди, закладывает уши, увлажняется в глазах…

– Твоя, еще как твоя. Твое творение во всех смыслах. – Голос охрип, но остается спокойным.

Она снова кричит – тонко, истерично, отчаянно – и вцепляется уже в меня. В волосы. Перед мысленным взором снова сверкают хищные клыки ножниц.

– Не тронь меня! – взвизгиваю, отбиваясь.

А потом понимаю, что нужно сейчас сделать.

Подтаскиваю взбесившуюся к дверце на крышу. Та по ходу дела треплет и колотит сжатыми кулаками мою голову. Если бы она в жизни держала что-то, тяжелее указки и ручки, мне пришлось бы несладко. А так о – все к лучшему.

Когда мне удается протиснуться в проход, набираю в легкие побольше воздуха и начинаю орать, надеясь, как всегда, на удачу:

– Вова!!! Вова!!! Помоги!

От неожиданности мать на какое-то мгновение ослабляет атаку. Я перевожу дыхание и ору снова, уже без слов, но значительно громче:

– Аааа!!! Аааа!!!

Успеваю заметить, как открывается дверь домика Зубовых и полуголый Вовка выскакивает на крыльцо.

– Тая! Я иду! – доносится его перепуганный вопль, мешаясь с новым потоком нечленораздельных материных криков. Голову снова накрывает болью.

– Замолчи! Замолчи! – скорее по привычке не выносить сор из избы шипит она мне в лицо. – Как ты можешь?

– Это она, Вова! Она!!! – игнорируя, продолжаю орать.

Словно сквозь засунутую в уши вату слышу звуки, доносящиеся с улицы: Вовин бег, гудение каких-то инструментов, работающих на соседних участках, испуганный крик теть Гали: «Володя! Не ходи!»

Раз, потом еще костлявая рука матери ударяется мне в губы. Скорее, случайно, хотя кто знает… На майку часто закапала кровь. Из глаз брызнули слезы.

Когда атака вдруг прекращается, голова моя гудит, а то, что происходит дальше, видится как бы сквозь пелену.

Вова, белый, как мел, заскакивает на козырек крыши, крепко хватает извивающуюся змеей мать. Та, с выкаченными глазами и искривленным ртом, тычит пальцем в раскиданные по полу комнаты ободки. Парень, увидев разноцветные растрепавшиеся косички, ошеломленно ослабляет хватку.

Дальше все происходит очень быстро. Лишившаяся разума женщина с воем вырывается из сдерживающих объятий и снова набрасывается на меня.

– Чудовище! Чудовище! – кричит она, с неожиданной силой толкая меня обеими руками в грудь.

Чувствую, что не могу удержать равновесие.

– Убийца! Убийца! Аааа!!! – верещу, шумно падая на крышу и отчаянно надеясь, что не перевалюсь за край.

Вова, придя в себя от увиденного и от страха за меня, успевает предотвратить новую атаку, хватает женщину за плечи и тоже толкает, в состоянии шока не соображая, чем грозят его действия.

Та, широко раскинув руки, теряет равновесие и…

– Мама!.. – неожиданно для себя всхлипываю, слушая тишину, воцарившуюся вслед за звуком падения. – Мама…

Дрожа, подползаю к краю крыши. Смотрю вниз.

Свернутая под неестественным углом шея не первое, что бросается в глаза. Лишь лицо, знакомое с детства. Родное лицо. Мамино. Застывшее теперь навсегда. С широко распахнутыми глазами, приоткрытым бескровным ртом, лишенное красок и всякого выражения. Лицо, которое будет мне сниться до самой смерти.

– Мама… – выдыхаю сквозь душащие слезы.

Вовины руки, оттаскивающие меня от опасного края, дрожат.

– Тая… – стонет он жалобно… – Боже мой, я же не… как же я…

Где-то внизу в ужасе вопит его мать. Потом бежит куда-то. Напрягшись, жду, что ее крики приблизятся. Но нет: они, наоборот, отдаляются. Наверное, пошла звать кого-нибудь на помощь.

Хватаю Вову за руку, увлекаю в комнату. Он не сопротивляется, все еще пребывая в шоке. Только лишь постоянно оглядывается. Так всегда бывает после первого убийства.

Торопливо собираю с пола ободки и кошелек. Размазывая по щекам все еще бегущие слезы, заталкиваю в небольшой пляжный рюкзачок. Это, конечно, попортит косы, но ничего, позже я приведу их в надлежащий вид. Вова следит за моими действиями пустыми, стеклянными глазами. Потом все-таки спрашивает:

– Что ты делаешь?

– Собираю вещи.

Сейчас совсем не время для разговоров, но отвертеться вряд ли получится. Понимаю это, поймав чуть прояснившийся взгляд.

– Это улики. Оставь, как есть.

– Вова, давай ты просто помолчишь и не будешь мне мешать, ладно?

Он недоуменно хмурится. Я же застегиваю рюкзак, подхожу к окну и выбрасываю его, надеясь, что моим сокровищам это сильно не повредит. Он должен приземлиться прямиком в кусты за забором, благо тот находится в шаге от стены дома. Обыск, скорее всего, будут проводить только на территории участка, если же нет…

– Ты с ума что ли сошла?! – Вова подскакивает ко мне и слегка встряхивает.

– Прекрати и слушай, – говорю, смотря ему в глаза. – Ты просто расскажешь полицейским все, что видел и что делал. Понятно? Я тоже. А когда все уляжется, мы уедем.

– Тая. – В глазах его вновь плещется страх. – Что с тобой? Голова сильно болит? У тебя кровь…

– Вова, – начиная терять терпение, отстраняю руку, коснувшуюся разбитых губ. – Пойми ты: все наше будущее зависит от того, что ты сейчас скажешь. Полиция наверняка уже где-то рядом.

– Ты так странно говоришь, будто…

Он, не в силах подобрать подходящие слова, разводит руками.

– Будто хочу, чтобы у нас все было хорошо.

– Твоя мать убивала девушек. Я… я убил ее… А ты говоришь «хорошо»? – Он вздрагивает, снова переживая самый ужасный момент в своей жизни.

– Ты все сделал так, как нужно, – стараясь подбодрить, кладу обляпанные собственной кровью ладони ему на плечи. – Не думай ни о чем. Ты нужен мне.

В его темных глазах блестят слезы. Поникшие уголки губ дрожат.

– Нужен? Я убил человека. Убил, понимаешь? Я… Кто же я теперь?

Какой же он все-таки глупый…

– Там, внизу, могла быть сейчас я. Но ты защитил меня. Спас. Вот и все. Так мы и скажем полиции. Ты убил ее нечаянно. Твоя мама слышала мои крики до того, как ты пришел. И все видела. А может, еще кто-нибудь из соседей. Уверена, все будет хорошо.

Его недоверчивый взгляд кажется почти детским.

– Хорошо? А как же это? – Он кивает головой в сторону окна, где исчез рюкзак.

– А об этом забудь. Так надо.

Недоверие во взгляде становится только сильнее, сгущаясь, как грозовые тучи.

– Но как же…

– Послушай, сделай все так, как я говорю. Больше от тебя ничего не требуется.

Он вдруг отстраняется. Смотрит на меня пристально, будто видит впервые.

– Ты какая-то… не такая, – выдыхает, вглядываясь в мое лицо так, будто ища в нем изъян.

– Не говори глупостей, – улыбаюсь как можно мягче.

– Ты такая… довольная?..

– Вова, – скоро мне надоест с ним сюсюкать. – Не говори ерунды.

– Ерунды, – эхом повторяет он. – Говоришь прям как она…

– Кто?

– Твоя мать. Только сейчас я заметил, как вы похожи.

Не могу сдержать смешка.

– Надеюсь, ты не хочешь и меня убить?

– Ты… – В его глазах вспыхивает новый огонек страха. – Бог мой… Это ведь… ты.

– О, – выдыхаю облегченно, – так даже лучше. Между близкими людьми не должно быть секретов.

Кажется, он побледнел еще сильнее. Лицо осунулось, под глазами залегли темные пятна.

– Ты не отрицаешь? Возможно ли?..

– Возможно. Я же тебе говорю: между близкими не должно быть секретов. Мы теперь – очень близкие люди. Куда ближе, чем могли бы быть.

– Ты ЭТО называешь секретом? Весь этот кошмар? Хотя не в этом дело. Совсем не в этом…

Он закусил губу.

– Я убил ее, защищая тебя. Она узнала?

– Вот что мне в тебе больше всего нравится, – говорю вполне искренне. – Сдержанность. Настоящая, природная, а не напускная, как у моей матери, которая чуть что лопается, как мыльный пузырь. Ты не носишь масок. Никогда. И стоек, как дуб. Даже сейчас…

– Отвечай!

Голос его тверд и холоден. Похоже, мои слова совсем его не тронули. Неприятно.

– Она узнала?

– Только сейчас. То есть, когда пришло время. Поверить, правда, никак не хотела.

– Время чего?

– Узнать, чего же еще.

– А что за время, по-твоему, сейчас?

– Я уже сказала: поговорить с полицией, дождаться, пока все уляжется, а потом – уехать. Вместе.

Он закусывает губу, морщась, словно от боли.

– Зачем тебе это?

– Ну как же… Ты мне подходишь. Ты сильный, мужественный, у тебя есть характер. И, возможно, я жду от тебя ребенка.

– Что?!

Непонятно, чего в его взгляде больше – неверия, радости или страха. Наверное, всего поровну.

– Я просчитала все по дням. У меня сейчас овуляция. Ты пришел в самую подходящую ночь. И я буду рада, если все получится. Очень. Я так и планировала.

– Ты безумна, – стонет он, ероша руками густые волосы.

– Вовсе нет. Просто я хочу покоя. Семьи. Хочу быть с тобой и родить девочку. И чтобы у нее были красивые, длинные косы. И хорошее, светлое детство, которого не было у нас с тобой. Чтобы мать не била ее, не унижала, не калечила…

Мы молчим. И молчание наше плотное и тяжелое, как расплавленный металл. Не выдержав его напора, Вова роняет лицо в ладони. Плечи крупно дрожат. Неужели плачет? Странно, мои щеки тоже как будто бы мокрые…

– Вова, – шепчу, подойдя близко-близко, кладя подрагивающие ладони поверх его пальцев. – Ты нужен мне. Нужен, как никто. Я понимаю тебя, чувствую. Уверена, и ты тоже. С первой нашей встречи я поняла, что мы должны быть вместе. Ты и я. И наша девочка.

Он молчит, вбирая каждое произнесенное слово, впитывая каждый вздох, сорвавшийся с губ.

Я же продолжаю, потому что уже не в силах остановить поток, рвущийся изнутри:

– Все сложно, очень сложно, но я справлюсь. Мы справимся. Одиночество – вот настоящий убийца. Не я. Именно оно рушит все, ломает души, иссушает. Так случилось с моей мамой. Она высохла, огрубела, утратила то, ради чего должен жить каждый человек. Каждое живое создание! Она лишь гналась за химерой, заставляла и меня делать это. Ей не нужно было счастье, ведь его так сложно ваять из жесткого, неприглядного камня жизни, тем более в окружении таких же иссушенных людей. Быть счастливым – это тяжелый труд. Даже нет, это постоянная война с собой, с суровым враждебным миром, со своими демонами. Поэтому проще избрать миражи и гоняться за несуществующими идеалами. Так сделала мама. Она перестала видеть реальность. Меня перестала видеть! А ведь у нее ближе меня никого не было… Но с нами такого не случится! Мы поможем друг другу. Создадим вместе свой кусочек рая…

– Замолчи… прошу…

Он отстраняется, всхлипывая.

Мои слова, коснувшиеся самых потаенных глубин одинокой души, терзают его. Я вижу: об этом он мечтал, как и я. К этому всегда стремилось его жаждущее любви сердце. Любить, быть любимым, жить, сея жизнь и свет, преумножать любовь, а не страдания.

– В жизни все нужно добывать, само в руки ничего не падает. И иногда ради счастья приходится приносить большие жертвы. Непомерно большие… Но мы будем вместе, и все плохое станет лишь темным закоулком памяти, – говорю, пытаясь дозваться до его разума.

– Закоулком, полным трупов ни в чем не повинных людей? – кричит он сквозь слезы. – Почему? Почему ты делала это? Как это связано с тем, что ты сейчас говоришь? Мы ведь действительно могли бы быть счастливы, если бы не ты!

Снова этот вопрос без ответа: почему?

– Если бы я знала… – шепчу скорее себе, чем ему. А потом добавляю чуть громче: – Наверное, я поломана. Другого объяснения нет.

С улицы доносится топот множества ног. Беспокойный гул голосов.

Момент настал.

– Решайся, спасай нас, – говорю тихо, чувствуя, как что-то странно сжимается в животе. – Пожалуйста…

– Нет, – выдыхает он, и мир расплывается размытым пятном. Распадается на миллион кусков моя вера в чудо.

– Умоляю…

Я совсем уже не узнаю себя. Разве я так могу?

– Нет, – повторяет он беззвучно, одними губами.

– Зубов! – кричат снизу. – Не двигаться! Мы поднимаемся!

Вова напряженно молчит. Я опускаюсь на пол, стоять как-то вдруг стало тяжело.

В люке, соединяющем этажи, появляется вооруженный полицейский, торопливо карабкается по неудобным ступеням. За ним – еще двое. Для моей комнатушки слишком много народу.

– Вы как? – склонившись ко мне, спрашивает один из вошедших. В ответ только лишь киваю: мол, нормально.

В сопровождении потока дежурных, незапоминающихся фраз Вове надевают наручники. Он не сопротивляется, молчит. Только лишь смотрит на меня болезненным, измученным взглядом. Щеки уже сухие, но плечи вздрагивают, будто от всхлипов. Я смотрю в ответ, закусив разбитую губу, которая от этого снова начинает кровоточить. Он не обвиняет меня, я не обвиняю его, но оба мы хорошо понимаем, чем все закончится.

– Володя! Володя! – голосит снизу теть Галя, пытаясь прорваться к люку. – Что происходит?!

Кто-то – видимо, одна из соседок, – пытается ее успокоить, но тщетно.

Спускаться на первый этаж процессии из полицейских и нас с Вовой приходится тоже неловко, по одному, скрипя старыми ступеньками. Ссутуленного Вову уводят из домика, наверняка в импровизированный штаб, чтобы допросить. Теть Галя с причитаниями семенит следом, крича, чтобы ее сына отпустили. Я тоже зачем-то бреду за ней, пока кто-то из полицейских мягко, но настойчиво не останавливает меня.

– Побудьте лучше дома. Придите в себя, водички выпейте. Еще много работы предстоит.

Молча останавливаюсь. В глазах все так же мутно. Что это со мной?

Соседи с ближайших участков глазеют и шепчутся, толком не понимая, в чем дело. Вскоре всем им снова придется пообщаться с полицией, рассказать, кто что видел и слышал. Сколько лет они еще будут вспоминать этот дачный сезон? Много, наверное. Но мне этого уже не узнать, потому что я уеду.

Один полицейский, склонившись над бездыханным телом матери, делает снимки. Его напарник сосредоточенно записывает в блокнот.

Отворачиваюсь.

Больно смотреть.

Возвращаюсь в дом. Мне действительно нужно прийти в себя.

Глава двадцать первая

Андреев рассеянно наблюдал через оставленную распахнутой дверь, как растрепанная, бледная, с разбитым лицом девушка умывается, обрабатывает рану, кипятит чайник. Обычные каждодневные действия сейчас выглядят странно, неуместно и даже жутковато. То ли потому, что чуть ли не под окнами лежит труп ее матери со свернутой шеей, то ли потому, что девушка двигается, словно автомат: неторопливо, размеренно, механически. Она наверняка еще в шоке. Пережить такое… Зубов тварь, просто конченая тварь, хорошо бы ему впаяли пожизненное. Страшно подумать, что случилось бы, не заметь ребята, как он ночью уходил с участка, и не отправь их Бровкин на проверку. От штаба до этой улицы идти прилично, и если бы все сложилось иначе, полиция просто не успела бы вовремя. Девчонке нужно отмечать второй день рождения.

Одно только не укладывалось в голове лейтенанта: почему Стригач не убил ее ночью, когда приходил? Зачем вернулся домой? Забыл что-то? Но ведь особых причуд в плане убийств у него не было, обходился всегда подручными средствами. Девушку в лесу вообще голыми руками положил. Может, устал после постельных игр или хотел с девчонкой повременить, но его раскусили и действовать пришлось не по плану?

В общем, вопросов для дальнейшего расследования хватало.

На участок подошел Бровкин и о чем-то говорил с главным следственно-оперативной группы. Андрееву же вновь предстоял опрос свидетелей, благо в этот раз разъезжать по округе не было нужды, да и сами люди были готовы к диалогу.

Потерпевшая – то есть Таисия Егорова – неожиданно спросила из дома:

– Извините, а к маме можно подойти?

– Нет, – с неохотой отозвался лейтенант, опасаясь, что девушка расплачется или начнет артачиться. – Место происшествия трогать нельзя.

К облегчению молодого человека, Егорова только лишь понятливо кивнула и ушла в глубь дома.

Андреев же, вздохнув, вытащил толстый блокнот и пошел брать предварительные показания.

Глава двадцать вторая

Следствие прошло быстро. За столь громким делом следили и журналисты, и вышестоящие власти, даже какой-то местный депутат. Наверное, потому, что его дочь тоже не так давно убил серийник.

Всеобщий интерес подогревало то, что улик катастрофически не хватало. Поэтому многие представители общественности поговаривали, что Зубова оправдают за недостатком доказательств. Но роковое стечение обстоятельств и показания множества свидетелей сделали свое дело.

Суд прошел без повторных слушаний и эксцессов. Матери жертв вели себя сдержанно, обходясь без экспрессии и оскорблений. Лишь только их выстуженные болью потери и ненависти глаза говорили о многом. Подсудимого приговорили к пожизненному заключению. Все факты были против него. Время убийства второй жертвы совпадало со временем приезда мужчины в дачное общество, хоть у того и была своя версия событий. Алиби на другие эпизоды не было. Вот только и прямых улик – странное дело – не нашлось. Где Зубов хранил свои «сувениры» узнать не получилось, несмотря как на законные методы ведения допроса, так и не очень.

– Я не убивал девушек, – бесцветно повторял, как заведенный, мужчина, когда разговор принимал менее гуманную форму. – Я ничего не знаю.

Но по глазам было видно: все он знает. Только смысл его молчания оставался непонятным. Ему ведь все равно никогда из-за решетки не выйти, так для кого свои тайны хранить?

На следственном эксперименте Стригач тоже вел себя замкнуто и информации никакой не дал. Хотя спрашивали по-разному. Когда речь заходила о ранних эпизодах, сильно бледнел и чуть не плакал. Что он четко пояснил, так это убийство учительницы. Рассказал, что увидел, как она набросилась на Таисию, а потом сильно толкнул ее, потому что девушке грозило падение с крыши. Что именно послужило причиной конфликта и как вышло, что женщины оказались на крыше, Зубов тоже пояснить не смог, поэтому эти показания сыграли ему в минус, а не в плюс. Скорее всего, так он пытался откреститься от еще одного трупа, полагая, что это повлияет на решение суда.

Соседи, видевшие то, как он столкнул Лидию Егорову, все как один слышали только девчонкины крики: «Убийца! Убийца!». А до этого и сама учительница кричала: «Чудовище!». Ясно как белый день, кого имели ввиду мать и дочь.

Сама Таисия давала показания сквозь слезы. Часто просила воды. Замолкала, припоминая какие-то детали. Похоже, чувства к Зубову мешались в ее сознании со страхом и горем потери, но она держалась молодцом. Рассказывала все по порядку.

Начала с того, как, приехав на дачу, застала мать в обществе соседки за обсуждением первого убийства. Первого, понятное дело, в дачном обществе, потому как предыдущие эпизоды произошли в городе и простые обыватели о них не знали. Потом Таисия рассказывала о том, как познакомилась с Зубовым, приставленным обеими матерями оберегать девушку. Они сразу друг другу приглянулись, несмотря на то, что парень имел замкнутый характер.

– Вова хороший, очень. Я вам раньше рассказывала. Он настоящий романтик, – всхлипывая, говорила девушка, крепко сжимая пальцами стакан с водой. – Невзирая на запрет, он забрался ко мне ночью в окно, потому что тревожился обо мне. Я была так счастлива. Мы были…

– Может быть, Зубов в ту ночь вел себя как-то необычно? Волновался? – спрашивал следователь Бровкин, глядя на девушку из-под густых бровей. В прошлую их встречу та была намного спокойней и разговор тек куда менее напряженно.

– Конечно, он вел себя взволнованно и необычно! Как любой человек, впервые в жизни решившийся на дерзкий, сумасбродный поступок! А еще он был мокрым. Дождь ведь шел. И счастливым, как и я… Неужели это кажется вам непонятным или преступным?

– Разумеется, я понимаю. Не всегда ведь я был толстым и больным стариком, – спокойно, но твердо произнес Бровкин, внимательно глядя на девушку. – Но, Таисия Игоревна, и вы ведь должны понять: Зубов мог убить вас.

– Не мог! Он никогда бы такого не сделал! Он… он любит меня!

Следователь мысленно выругался: вот же глупые бабы, понапридумывают себе всяких романтических бредней, разбирайся потом. Да и стокгольмский синдром никто не отменял.

– К сожалению, любовь не является оправданием. Тем более, он убил вашу мать. Пытаясь защитить его, вы тем самым…

– Не вам судить! Вы не знаете, что я чувствую!

Бровкин холодно кивнул.

– Верно, я не судья. Но я собираю информацию для судьи.

– Вова не убийца, – простонала девушка, шумно ставя стакан на стол и ероша растрепавшиеся волосы.

– Да придите же в себя! – не выдержал полицейский, соскочил с места и принялся мерить кабинет широкими шагами. – Он убил вашу мать! Ладно, на других вам плевать, но мать!..

Таисия заплакала.

– Вовсе не плевать. Не надо так… Просто я точно знаю, что мой Вова не убийца и вы наверняка ошиблись и не того арестовали!

– Я вас понимаю, правда, – смягчился Антон Николаевич. – Я много всякого повидал за годы своей работы. Вам сейчас очень непросто. Столько всего навалилось. Но нужно успокоиться. У меня еще остались к вам вопросы.

Девушка слабо кивнула, вытерла лицо платком и выжидательно воззрилась на следователя.

– Расскажите, что конкретно произошло на крыше. Это очень и очень важно.

– Вы же и так знаете. Соседи уже наверняка все рассказали.

– Вашу версию – нет. Но очень хочу узнать.

Таисия тяжело вздохнула.

– Мама узнала, что Вова был у меня ночью, и… словно взбесилась. Она очень строгих взглядов на все такое. Была… – Девушка сделала паузу. Потом, справившись с вновь нахлынувшими эмоциями, продолжила: – Сначала мы просто ругались. Я пыталась объяснить, что у нас с Вовой все серьезно и по приезде в город мы поженимся. Но она ничего и слушать не хотела! Стала кричать, схватила меня. Я выскочила на крышу…

– Минутку. Вы находились в комнате на втором этаже, верно?

– Да, – подтвердила Егорова. – Это, можно сказать, моя комната. Мама туда и не заходила до того дня. Ступеньки неудобные, вам, наверное, говорили. Слишком узкие и крутые. На новые денег не было, это ведь рабочих надо нанимать, мужчины в доме-то нет. А у мамы сердце больное и давление…

– Я понял, – мягко прервал ее Бровкин, потирая ноющие виски. – Продолжайте про конфликт.

– Да тут и нечего продолжать. Я толком не помню, как все было дальше.

Полицейский насупился. Беседа уже порядком утомила его.

– Кто вас ударил-то помните?

– Ударил?.. – тупо переспросила Таисия, часто мигая красными от слез глазами.

– У вас губы были разбиты, – напомнил следователь.

Девушка рассеянно потерла тыльной стороной ладони уже успевшие полностью зажить губы.

– Не помню. Все так быстро произошло…

– Скажите честно: это Владимир?

– Нет! Нет конечно! Это… это мама!

Антон Николаевич начал терять терпение.

– Вы же сказали, что не помните!

– Я просто… Просто не хотела порочить мамину память!

Таисия снова разрыдалась, спрятав лицо в ладони.

Больше Бровкину нечего было спросить и на этом разговор закончился.

Как и нашумевшее дело Стригача, открытое пять лет назад.

Лидию Степановну Егорову, заслуженного педагога, посмертно наградили орденом.

Чудом спасшуюся Таисию еще долго мучили репортеры, пришлось даже приставить к ней на пару недель охрану. У девушки и так случилось двойное горе: потеря матери и любимого человека, который оказался маньяком. Но это уже работа для психологов.

Глава двадцать третья

Вова подскочил на нарах, тяжело вдыхая спертый, отдающий сыростью воздух. В висках пульсировало, перед глазами плясали темные точки. От кислого запаха собственного пота мутило.

Снова он толкнул. Снова – глухой удар. И тишина. Живая, вибрирующая, оглушающая. Сколько времени прошло? Сколько бесконечных дней? Месяцев? Лет? Владимир мог сказать с трудом. Облезлые грязно-зеленые стены и крохотное зарешеченное окошко под изжелта-серым потолком превращали каждый из дней в сплошное вязкое и бессмысленное ничто.

И сам Вова стал ничем.

Но когда это случилось? Когда он попал сюда? Или когда Тая привела девочку, их дочь, с отрезанными от трупа волосами на голове? Эти проклятые, вызывающие озноб ободки… Почему он тогда смолчал? Он мог бы сорвать улику, отдать полицейским, они бы провели экспертизу и тогда…

Или когда его вызвали в прокуренный большой кабинет, чтобы сказать: «Твоя мать умерла, парень. Инсульт. Довел тетку, сволочь». Как давно это было? Черт, все так смешалось.

Ничто… Ничто… Ничто…

Одна лишь гулкая, отвратная пульсация в висках. Биение жизни, что теперь стала страшнее смерти.

Нет. Нужно подумать. На это он пока способен.

Таким он стал еще тогда, когда промолчал, все узнав о Тае. Дурак. Ведь все могло быть иначе. И он мог остаться человеком и жить спокойно где-нибудь. С поломанной душой, разбитым сердцем, но жить.

Но он смолчал.

Почему?

Не потому ли, что Таисия тоже молчала тогда, не кричала: «Это он! Он убийца!» – смахивая его тем самым с шахматной доски своей партии, как отыгранную пешку. Просто смотрела и молчала. Это ведь не она подставила его. Или она?

На суде Тая плакала. И до суда, судя по красным глазам и осунувшемуся лицу, – тоже. Могло ли это быть очередным ходом? Конечно. А могло и не быть. Все, что говорила она там, на крыше, не было ложью, Вова хорошо это знал. Криком одинокой исковерканной души, словами безумия, искаженной до абсурда любви, чем угодно, но только не ложью. В тот момент Таисии просто незачем было лгать.

Потому ли он смолчал, что где-то в глубине души – нет, будем честными: каждой клеточкой своего сердца – желал того, что предлагала девушка. Новой, счастливой жизни, где родители не калечат своих детей ни словом, ни делом, где между близкими людьми нет секретов. Где рядом с ним будут лишь радостные, улыбающиеся лица.

Вот что сковало молчанием губы.

Иллюзия, мучившая его так долго и волей случая разделенная с Таей. Химера, заманившая во тьму.

Тьма повсюду. И не найти уж тропы, чтобы выйти из нее, все потонуло в бесконечном мраке.

Владимир сам это выбрал, неважно, сознательно или нет.

Пошарив сухими пальцами в нагрудном кармане рубахи, несвежей и вызывающей отвращение, как и все вокруг, он вытащил фото девочки. Дочери. Красивой, как мать, улыбающейся малышки с такими же серыми, как у него самого, глазами. Сможет ли Тая дать Лене все то, о чем мечтает? Хватит ли у нее сил и, главное, воли? Она умна и всегда идет к своей цели, она должна добиться того, чего хочет. А хочет – по-настоящему желает – лишь света, хоть и посеяла столько тьмы. Вот только совсем непросто остаться хорошим человеком в мире, объятом тьмой.

Жизнь – такая игра, где и самый умелый игрок не может просчитать все ходы.

Теперь, выбывая из нее, Вова видел это как никогда отчетливо. Как слепец, смывший бельма чудотворной исцеляющей водой.

Интересно, сложись все иначе и согласись он сделать все так, как хотела Тая, смог бы он жить? Обычно, как все: завтракать, обедать, ужинать, ходить на работу и учить дочку кататься на велике и коньках? Целовать и ласкать жену, ездить с семьей на дачу или на море… И каждую ночь видеть во сне лежащую на земле женщину со свернутой набок, как у сломанной куклы, шеей. Чувствовать болезненную дрожь в руках, толкнувших ее. И просыпаясь разбитым, как сейчас, смотреть, как жена надевает на голову дочери очередной кровавый сувенир и та, довольная, красуется перед зеркалом. Кто знает, быть может, привык бы.

Только это уже неважно.

Теперь он – ничто.

Одно лишь фото в дрожащих пальцах имеет смысл. И частые капли, падающие на радостно улыбающееся лицо. Лицо, ради которого он доверился тьме и смолчал.

И рубашка.

Черт возьми, эта вонючая дрянь все же способна принести хоть какую-то пользу.

Глава двадцать четвертая

Осень в этом году выдалась чудесная. Золотой с багрянцем парк дышит спокойным безветренным теплом и радует истосковавшийся по ярким краскам взгляд. Каблуки, тут и там ритмично стучащие по дорожкам из брусчатки, как будто напоминают: нужно наслаждаться каждым мигом, потому что вот-вот придет зима с ее холодами, хмурыми днями и бесконечным ожиданием весны.

Встаю с нагретой еще по-летнему ласковым солнцем скамейки.

– Как мороженное? – спрашиваю, залезая в сумочку за сотовым.

– Вкуснота! – улыбается пухлощекая малышка, болтающая рядом ножками. Губы у нее ярко-красные и блестящие от только что доеденного фруктового льда.

– Ну что, пойдем? – улыбаюсь в ответ и беру ее крохотную ручонку. Девочка кивает, и мы дружно встаем с лавочки. Поправляю на ней красивое, яркое платьице и прическу: две длинные, толстые косы, доходящие до самой талии. Мою гордость. С такими плетеный ободок на голове выглядит излишеством, но Леночке он очень уж нравится, поэтому и носит. Как и остальные семь.

На остановке почти пусто. Автобуса здесь ходит всего два, и оба – в места, не особо приятные: до городского кладбища и до тюрьмы. Последний как раз нам и нужен.

– Мамочка, а папа точно нас еще ждет? – вдруг спрашивает Лена, когда я помогаю ей подняться по высоким ступенькам подошедшего автобуса. Я немного растерянно смотрю на малышку. Таких взрослых вопросов в ее четыре годика я не ожидала. Действительно: ждет ли? Когда мы приезжали к Вове в предыдущий раз, он совсем не был настроен на общение. Сидел молча, ссутулившись, на меня не смотрел, только на дочь. Но слушал все, что я говорила. Я видела это по глазам. А говорила я много. О том, как Леночка постоянно расспрашивает о папе, а я рассказываю, что папа ее – самый добрый и сильный мужчина на свете. Что он спас меня от плохого человека и его за это посадили в тюрьму. И это чистая правда. С того лета я не убиваю. Еще рассказываю, как доченька хорошо себя ведет и быстро учится всему новому. О бездомном хромоногом щенке, которого упросила меня взять домой. О многом. Особенно о том, как нам его не хватает.

– Конечно, ждет, – отвечаю с улыбкой, хотя на самом деле не знаю ответа и вряд ли когда-нибудь узнаю.

Ехать долго, целых полтора часа. Казалось бы, поразмышлять можно о разном. Но в голове странно пусто. Вова, как же ты там?..

Когда высокий дородный полицейский ведет нас к помещению для свиданий, Лена с любопытством озирается по сторонам. Наверное, за полгода забыла, как тут и что. Завидую. Хорошо быть ребенком.

– Вы к кому? – тихо и бесцветно бубнит мужеподобная женщина в фуражке, которой нас передал провожатый.

– К Владимиру Зубову, – отвечаю ей в тон. Пусть тоже ушки поломает. Может, научится говорить громче.

Дама глядит недовольно, если не сказать сердито.

– Вас что, не предупредили?

– О чем?

– О чем, о чем… Чтобы не приезжали! – с нескрываемой злостью бросает «полицайка». По-другому и не назовешь. – И ребенка чтоб зря не таскали! Нечего тут детям делать!

– Вы не кричите, – ледяным тоном выдавливаю, ощущая неприятный холодок в районе живота. – Лучше нормально все объясните.

– Умер ваш Зубов. Повесился вчера. Так что уходите.

Слова иногда оглушают даже сильнее, чем удары.

– Что? – тупо переспрашиваю, чувствуя, как пол под ногами становится мягким, как наполовину сдувшийся батут.

– Вы что, глухая? Повесился он. Вчера. В морг уже увезли. Вам позвонят, когда можно будет забрать. Уходите, я вам говорю! И вот это… – она нервно порылась у себя в столе, – заберите! – И бросила передо мной фотографию Лены, внизу которой было мелко нацарапано: «не надо больше».

– Мама? Мама? Папа умер? Да? – испуганно лопочет Лена, когда я неловко тащу ее по полутемным коридорам к выходу. – Он уехал, да? Далеко?

Малышка, как же тебе везет, что ты еще не понимаешь.

– Далеко. Очень далеко, милая.

«Умер ваш Зубов. Повесился вчера. В морг уже увезли».

«Не надо больше».

Иногда слова оглушают даже сильнее, чем удары. И такие слова обычно въедаются в душу на всю оставшуюся жизнь.

Если она вообще существует, эта жизнь.

Таисия не замечает, как садится на прохладные каменные ступеньки за высокой оградой. Но что-то мягкое и теплое нежно касается лица, стирая неудержимо льющиеся слезы, и женщина вздрагивает, будто просыпаясь. Серые, как летние тучи, глаза дочери глядят испуганно и тоже вот-вот наполнятся влагой.

И Таисия, наконец-то осознает: вот она, жизнь. Жизнь настоящая. И снимает с детской головки проклятый ободок. Действительно: не надо больше. Леной все началось – на Лене и прекратится.

Content

Анна Иванцова
Удачный сезон

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая