Валерий Георгиевич Шарапов

Шпана на вес золота

© Шарапов В., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Очередь на досмотр на рейс Москва – Берлин была небольшой, поэтому оставалось время поработать неторопливо, со вкусом. И вкус этот был резиновый.

Чернильная подушечка совершенно износилась, потому приходилось облизывать печать, возить по ней химическим карандашом и потом уже пропечатывать. Во рту – противно, но служба есть служба.

Таможенник исследовал документы очередного пассажира, остался доволен. Спросил с участием и некоторым одобрением:

– На родину решили вернуться?

– Да, – чисто, почти без акцента, ответил тот.

Это был худосочный, до скрипа чистый тип в безжалостно отглаженном и откровенно ветхом костюме, безукоризненно выбритый, даже попахивающий чем-то вроде хлорки. Из пожитков при нем был лишь дешевый фанерный чемоданчик.

– И вот так вот налегке? – для очистки совести спросил таможенник.

– Да, – снова ответил немец.

«Ты глянь, идейный. Другие хоть в Сухуми, хоть в Магадан, лишь бы не в Германию, а этот… и скарбу-то у него – с гулькин нос. Спартанец, да и только».

Он еще раз просмотрел документы: Риль Николаус Мария, инженер, 1901 года рождения, место рождения – Берлин, место прописки на территории СССР – Московская область, Электросталь. Потом все-таки попросил открыть для досмотра ручную кладь. Простая формальность.

Немец без тени раздражения отщелкнул замки:

– Пожалуйста.

Таможенник быстро, по возможности бережно провел досмотр вещей, которых оказалось крайне мало. Набор стандартный: немного белья, теплый свитер, зачем-то ушанка…

– Уши отморожены, – пояснил немец, уловив немой вопрос таможенника.

– Понятно.

«Так, паек, буханка черного хлеба, три бутылки воды – хватит на весь полет. Ничего, опытный товарищ».

– Играете? – таможенник с уважением указал на турнирную шахматную доску – красивую, явно ручной работы.

– Да, – не оригинальничая, снова подтвердил тот.

– Любопытная штука, – подал голос второй сотрудник, улыбчивый, со сверкающими стальными зубами, все это время стоявший молча, – можно взглянуть?

– Пожалуйста, – повторил немец.

Таможенник осмотрел доску, бережно открыл ее, полюбовался шахматами – они-то как раз выглядели на удивление ординарными на фоне такого вместилища, – извлек увеличительное стекло, исследовал поверхность доски уже с его помощью.

– Простите, что-то не так? – вежливо поинтересовался немец, впервые проявляя нетерпение. – Боюсь опоздать на рейс.

– Поэтому-то и рекомендуется прибывать на аэродром заранее, чтобы пройти все формальности, – охотно напомнили ему, – документы на этот кунстверк имеются?

Немец пожал костлявыми, как вешалка, плечами:

– Нет. Это же просто шахматная доска.

– Если бы это была просто шахматная доска, дорогой товарищ, вы бы тут не стояли. Не откажетесь пройти в комнату для детального досмотра?

Бывший начальник одной из лабораторий предприятия «Ауэргезельшафт», «эвакуированный» ранним октябрьским утром 1946 года по маршруту «армейские грузовики – поезд – СССР» герр Николаус Риль не возражал. Он был бы не прочь прямо сейчас вернуться в ставшую родной Электросталь и совершенно позабыть о родине лет эдак на сто.

– Что скажете, Андрей Николаевич?

Профессор Князев, искусствовед, признанный эксперт в древнерусском наследии и русской живописи, снял очки, потер переносицу:

– Что скажу… Для того чтобы утверждать что-то с уверенностью и окончательно, я бы удалил нанесенные слои.

– Боюсь, это невозможно. Тем самым уничтожим следы возможного преступления.

– А, вы про это. Ну да. На Соловках я видел подобные досочки турнирного формата. Еще в двадцатых годах. Вырабатывались на экспорт. Правда, там материалом служила, скажем прямо, мелочовка, извините, подножная, да и уровень обработки – стиль «абы как». А тут, дорогой товарищ, сработано чисто, а в основе, рискну предположить, или кто-то из учеников Симона Ушакова, или он сам.

– Вот это номер! – Таможенник поглядел на шахматную доску, бережно разложенную на чистом полотне, покачал головой: – Форменное варварство. Распилить такую древность, да еще и краской вымазать…

– Зря вы обижаете неизвестных… или уже известных?

– Нет, пока нет. Немец утверждает, что купил набор с рук в Столешниковом переулке. Как бы на память.

Профессор покусал дужку очков:

– В любом случае не наговаривайте на неизвестных умельцев. Все сделано в лучшем виде, исключительно деликатно. Грамотный, понимающий реставратор вполне может вернуть этой реликвии первоначальный вид. Будет не хуже, а то и лучше прежней. Ловко, ловко придумано. На экспертизу мне отправите?

– Как всегда.

1

Пробил очередной час икс. И снова Колька, вызывающе задрав нос, насвистывая нарочито веселый мотивчик, шагал в отделение отмечаться. Ритуал, подлежащий соблюдению, был уже знаком и хорошо обкатан: прийти, снять фуражку, поздороваться. Поморгать честными глазами, выслушать наставление типа: «Верной дорогой идете, товарищ» – в исполнении Остапчука или Палыча. Поставить птичку, где укажут. Отправиться в ремесленное. Все бодро, задорно, чуть ли не по-суворовски.

Беда в том, что не было сегодня ни бодрости, ни задора, ни тем более суворовской уверенности в том, что все будет как следует. Не радовали ни летнее солнце, уже к девяти утра раскочегарившее окрестности чуть не до плюс тридцати, ни птичий гомон, ни набитое с утра брюхо (и ведь отменный омлет маманя состряпала). И дали, которые обычно перед выходными были расписаны исключительно синим и розовым, теперь брюзгливо серели.

С очередной смены отец пришел подшофе.

Нет, не так.

Подшофе он приходил вот уже второй месяц как, а вчера приполз на бровях. Причем если обычно он, понимая свою вину, держался тихо и виновато, то теперь завалился быдлан быдланом, заставил мать среди ночи варить ему яйца, непременно всмятку, и долго орал, что переварила. Проснулась Наташка, досталось и ей: затолкал на табуретку, чужим голосом – склочным и визгливым – настаивал на чтении стихов революционного содержания. Колька этого не видел, но слышал рассказ Филипповны на лавке. И, что самое плохое, на этот раз тетка Анька не заливала.

Когда же, спустя час, Колька вышел на свет, соседки встретили его претензиями: мол, всем в уборную надо, извлекай родителя. Мама тихо, бесслезно плакала в уголочке, Наташка рассерженно закопалась обратно в кровать, а отец, как выяснилось, мирно почивал на полу общей уборной, порядочно загадив все вокруг.

Это было не то что унизительно, но очень обидно. И, конечно, грязно. Колька, не без труда приведя отца в вертикальное положение, потащил его во двор, поближе к колонке, справедливо полагая, что при рецидиве хотя бы замыть будет проще. Мать торопливо убиралась, со слезами просила прощения, хотя ее никто ни в чем не обвинял. Напротив, соседки быстро сменили гнев на милость и принялись помогать.

На свежем воздухе да под ледяной водой отец быстро пришел в себя, это стало ясно по изменившемуся взгляду – он стал как у побитой собаки.

– Я сейчас, – бормотал он, хватаясь руками, – чего это я, в самом деле… сейчас. Я туда.

– Сядь покамест, – посоветовал Колька самым обычным голосом, хотя на душе было погано так, что словами не описать. – Пап, сейчас не надо никуда. Отдохни. Я с тобой посижу.

Отец, опершись локтями о колени, уронил голову и то ли забылся, то ли заснул. Колька, в очередной раз плюнув на воспитание твердого характера, закурил. Когда ядреный аромат дошел до забитых отцовских ноздрей, он поднял голову и попытался изобразить суровый родительский взор. Сын сначала не понял упрека, потом лишь отмахнулся:

– А! Ты вон пьешь…

Игорь Пантелеевич кивнул, сокрушенно, с истинным раскаянием, и снова уронил голову. Чего тут проповеди читать, кто он такой – не отец, не пример – позор несмываемый. Но ведь так надо было объясниться, оправдаться, снять с себя хотя бы немного этого чугунного стыда.

– …и тут тварь эта, полицай, губехами своими шамкает: «Шта, боевой летчик, обделался по полной, теперь обтекай. Меня народ простил, я не по своей воле, по малодушию под немца пошел, а ты, почитай, все равно что перешел на их сторону, и потому гнать тебя со сторожев надо по причине того, что ты все равно что предатель»…

– Кто это говорит? Этот ваш… прощенный? – Колька даже имени этого произносить не хотел.

При промтоварах работал грузчиком (не сказать – подъедался) тип, который до войны еще уехал на сытые украинские хлеба, «трудился», как было точно установлено, полицаем. Однако какими-то путями – блат не блат, фарт не фарт – умудрился доказать, что, служа врагу, на самом деле поставлял ценные сведения местному партизанскому отряду («а то, что отряд разгромили вскорости, – это, извините, ошибка командования и перегибы»).

Вообще вел он себя тише воды, оно и понятно. Но стоило принять на грудь, и из него перло таким духом, что нормального человека воротило. Квартировал этот свищ у одной известной алкоголицы, сожительница лупила его смертным боем, поэтому он храбрился вне дома. Теперь вот решил докопаться до Пантелеича, который пусть и из образованных, а вот, получается, куда хуже его, прощенного народом полицая, который и в плену «ну, фактически» сумел соблюсти непорочный облик…

Колька, выслушав сбивчивую исповедь отца, скрипнул зубами:

– Где этот баран непорочный? Сейчас он у меня того… соблюдет по сусалам.

Но отец, уже подрастерявший хмель, замахал руками:

– Сынок, что ты, что ты! Сиди тише воды ниже травы. Пусть его… сам сдохнет. Нельзя.

…Вот так вот все и было. Отец с утра остался отсыпаться до следующей смены, а Колька, пиная сплющенную консервную банку, пошел отмечаться.

«Нельзя. Нельзя. Нельзя ничего исправить. Как бы ты ни старался, единожды оступившись, все равно по жизни виноват. Точь-в-точь как вот эта банка – она и на посуду-то не похожа, сплющенная, изуродованная, и ничего-то нового в нее не нальешь, и вряд ли она когда снова станет банкой».

– Что это ты, тезка, больно суровый, – отметил Сорокин, который сегодня нес службу единолично, расшугав подчиненных по заданиям, – не выспался?

– Нормально все, – отрезал Колька.

Однако от Сорокина, если уж он что заприметил, отвязаться было трудно. Вечно этому одноглазому больше всех надо.

– Товарищ поднадзорный, мне нужно промеж тебя вести воспитательно-просветительную, а заодно и профилактическую работу. Что стряслось, Коля, выкладывай. На учебе что? Мастер тебя хвалит, по месту прописки характеризуешься положительно. Таким макаром скоро можно будет подавать на условно-досрочное, а там и на снятие.

– Все нормально, говорю, – упрямился парень, но в разобиженную голову вдруг проникла светлая мыслишка: «Не чужой ведь человек, не паскудник какой, чего бояться?»

И он решился:

– Николай Николаич, а что мне это условно-досрочное, снятие? Все равно уж. Так и так получается – пятно на мне на всю жизнь.

Сорокин удивился:

– Это что за разговоры такие? У тебя что, свой собственный закон уголовный или ты в какой иной стране живешь, не в советской? Сказано…

– …а что сказано? – заедался Колька. – Сказать что угодно можно и написать тоже, а на деле – все одно – никто не забудет, что квартирки обносил, и десять лет спустя помянут. И не возьмут ни на работу достойную, ни на учебу. Мне только фамилию меняй да вербуйся в Сибирь или в Казахстан какой.

– Стало быть, нет справедливости в Стране Советов? – уточнил Сорокин, хмурясь и кривя губы, чтобы не улыбнуться.

Колька хотя и не смотрел на капитана, ощущал: смеется гад. Ребячество, думает, не понимает мелкий. Надо было бы гордо встать, откланяться и хлопнуть дверью, но снова какой-то светлый червяк точил: скажи, скажи, открой душу, не выпендривайся.

– Батька мой, с образованием, в плену не по своей воле оказался – и то его гнобят все кому не лень. Сторожем трудится, спивается на глазах. Даже этот, полицай недорезанный, зубы на него скалит. Тут честного человека, фронтовика со свету сживают, а уж меня и подавно… А, да чего там. Где тут у вас отметиться? – Расписался, махнул рукой: – Пойду, – и направился к выходу.

Сорокин хлопнул по столу:

– А ну, стой! Я тебя не отпускал.

Встал, прикрыл дверь, указал на стул:

– Сядь. Рассказывай.

– Что?

– Что знаешь.

– А что я знаю? – огрызнулся парень. – Небось вы поболее моего знаете, какие разговоры с батей вели.

– Нет, не знаю, это другая служба, – отрезал Сорокин. – Значит, так поступим: отцу скажешь, как проспится… тихо, я говорю. – Колька захлопнул открытый было рот. – Так вот, как в себя придет, пусть заглянет ко мне. Ко мне только, понятно? Именно ко мне, не к Палычу, не к Санычу. Погоди, сейчас повестку выпишу, персонально.

И, быстро заполнив бланк и поставив удивительную свою закорючку – множество росчерков, петель и кружев, – вручил Кольке.

– Прямо сейчас иди и отдай, понял?

– На занятия опоздаю.

– Хорошо, сейчас и тебе бумажку накатаю, – черканув пару строк и сложив листок, передал и вторую «индульгенцию». Потом вздохнул: – Что же делать, все у нас на бумажках, идем на поводу у бюрократии. – Но, спохватившись, строго заявил: – Потому что должны быть порядок и социалистическая законность. Потому как пока нельзя иначе. Усек?

– Так точно, – заверил Колька.

– Да, и вот еще что. Не вздумай перед отцом нос задирать. Пьет не пьет, а он – отец, его следует уважать.

– Чего ж тогда мне бумажку отдаете? Позвали бы его со всем вашим уважением.

– Мое уважение – это мое дело, кому хочу – тому оказываю, – отбрил Сорокин, – а тебе отдал не потому, что твоя персона чем-то лучше или понимает больше. Исключительно жалеючи батю твоего. Ты его сын, он – твой отец и тебя любит. А раз любит – то скорее послушает. Понял? Свободен. – И отпустил Кольку начальственным кивком.

2

Свежей летней ночью Оле снился удивительный сон – цветной и яркий, сказочный, пусть и без малейшего сюжета: красочные мазки самых разнообразных оттенков складывались и, рассыпаясь, преображались в нечто совершенно новое. То одна картинка перед глазами возникает, то вдруг что-то из нее пропадает и вроде бы рушится все, ан нет – выстраивается совершенно иное. Как в мозаичной подзорной трубе.

А главное – оттенки. Все оттенки зеленого, голубого, золотого, пурпурного – и было их необыкновенно много, и были они такие разнообразные. Вдруг пришло ясное понимание: на самом-то деле это не цвет, а лишь отражение света, властно преодолевающего все преграды да еще и придающего преградам новый смысл и облик.

От всего созерцаемого во сне великолепия вполне ощутимо заболели закрытые глаза и голова, и пришла мысль, что все это надо прекратить, и немедленно.

Только стоило подумать так – как прохладная мамина рука легла на голову, упоительно запахло свежим какао – да сегодня еще и на молоке! – и нежный голос, точь-в-точь как в далеком детстве, проговорил:

– С добрым утром, доченька. Просыпайся.

Довольно улыбаясь, потягиваясь, Оля порадовалась: «Неужели все наконец-то наладилось. Хорошо-то как!»

В самом деле, то ли Вера Вячеславовна приобрела наконец необходимую сметку и управленческие навыки, то ли просто, по-детски, как-то само все «наладилось». А скорее всего, мама наконец-то осознала, что работа – это очень важно, но она – далеко не все. В любом случае прошли те времена, когда их с дочкой общение сводилось к сухому: «На работе чепэ, я ушла».

Как-то сами собой в Олин распорядок дня вошли утренние и вечерние посиделки с мамой за чашкой ароматного чая или какао (иной раз и ненастоящего, но пусть, душевность компании полностью восполняла этот недостаток). Возможно, повлияли и беседы лейтенанта Акимова, который теперь нередко укреплял связи с населением и проводил профилактические мероприятия, сосредотачивая свои усилия именно по их адресу.

Мама только отшучивалась и отмахивалась: «Ой, ну перестань», но чуткая Оля не могла не заметить, как при визитах Палыча мамин взгляд смягчается, как становятся более плавными ее движения, а строгий костюм вдруг неожиданно дополняется ярким платочком.

И, конечно, цветов в доме становится вдвое больше. Какой-то особый смысл был в этих, возможно, никчемных, но трогательных преподношениях, которые и «ремесленник» Коля, и оперуполномоченный лейтенант Акимов собирали на каких-то заповедных полянах, старательно пытаясь разносить по времени свои визиты на природу.

– Какой странный сон мне снился, – поделилась Оля, – все такое узорчатое, цветастое, золотое с зеленым.

– Это, наверное, ты вчера моих образцов насмотрелась, – заметила мама.

На столе еще со вчерашнего вечера были разложены образцы узоров для ткани, которые Вера Вячеславовна анализировала, стараясь понять, следует ли их представлять на комиссию и если да, то как подать (и отстоять). Спору нет, они были просто великолепны, особенно на фоне суховатых типовых решений, и при всем при этом для создания их не требовалось ни резко увеличивать потребление краски, ни изменять технологические процессы. Да и с точки зрения моделирования и пошива весьма удачное решение. Вера Вячеславовна готова была поручиться за то, что предлагаемые расцветки и узоры универсальны и модели, сделанные из них, будут востребованы как в промышленных масштабах, так в домохозяйствах.

Смущали непривычная цветовая гамма и отсутствие четких узоров, над чем она до поздней ночи и ломала голову: «Могут возникнуть претензии, а то и обвинения, как это там? Отсутствие центральной мысли, формы. А ведь так красиво!»

– Знаешь, мам, а ты права, – кивнула Оля, всматриваясь в образцы, – именно такие узоры я во сне и видела.

– Вот и я думаю, насколько хороши такого рода вещи, если они потом по ночам снятся, – отшутилась Вера Вячеславовна, – ну ладно, а теперь, пожалуй…

Она не договорила и смолкла, прислушиваясь: с улицы доносилось шарканье стоптанных опорок и заунывные, монотонные звуки – то ли пение, то ли завывание.

Мама вмиг посуровела, бросила взгляд на часы:

– Вот наконец и она. Я уже волноваться начала, что-то припозднилась сегодня.

– Наталья? – спросила Оля.

Вера Вячеславовна кивнула.

Вдоль по улице, едва передвигая ноги, брела худенькая женщина, которую тащила за руку девочка лет четырех-пяти, суровая, сонная, но одетая как на парад, куколкой: светлое платье, бантики, туфельки. В отличие от мамы. Женщина смотрелась настоящей оборванкой: какой-то балахон до пят, платки – один на пояснице, другой на голове, огромные уродливые очки с обломанной дужкой, чудом держащиеся на носу и за одним ухом. Волосы – густые, белокурые, но несвежие – уложены в нелепую причудливую прическу.

И главное: потухший, ни на чем не фокусирующийся, блуждающий взгляд и повторяемые тоненько слова: «Ванечка мой, Ванечка, на кого ты нас оставил», «горемычные» и прочее в том же духе.

Это была местная достопримечательность: Наталья Введенская, жена слесаря-наладчика с текстильной фабрики, Ивана Палкина, и его самостоятельная серьезная дочка Соня. Несколько лет назад Ваня Палкин, отменный универсальный мастер (по этой причине и на фронт не пустили, заменить некем было), передовик, положительный семьянин, вдруг загулял. Уехал невесть куда глубокой ночью, когда домашние спали, да еще и прихватил с собой гроши и то немногое ценное, что имелось в хибаре, притом что добра в ней и так было немного. И ведь ничего, как говорится, не предвещало. Расчета он так и не получил, трудовая книжка лежала в кадрах.

Соседи удивлялись: муж с женой жили дружно, много горя хлебнули вместе. В сорок первом Наталья выкинула, в сорок втором умер сын трех месяцев от роду. На Соню, родившуюся в сорок третьем, они оба надышаться не могли.

Все знали, что Иван очень любит свое семейство, заботится о дочке и жене, и это несмотря на то, что Наталья уже довольно долго пребывала, как деликатно говорили, «не в себе».

Она была очень красивая, настоящая сказочная царевна – то ли Несмеяна, то ли недавно ожившая, а ранее мертвая, – тростиночка с огромными синими глазами, белокурой косой, длинной лебединой шеей и тонкими, изящными руками. Кумушки называли ее снулой рыбой и бледной немочью, но это из зависти: мужик – продукт дефицитный, а Иван был видный богатырь, а уж руки – просто золотые.

Мужская половина населения, понятно, брошенной сочувствовала, но втайне понимала: не сдюжил Ваня. Никчемушная эта Наталья, тощая, чахлая, к тому же странненькая, зря он ее взял. Гулял слух (уже после Ваниного исчезновения), что чокнулась она неспроста, что Иван по пьяной лавочке избил ее из ревности. Он вообще не дурак был заложить за ворот, а заложивши, нередко распускал руки. Что, мол, Наталья это скрывала то ли из любви к мужу, то ли просто потому, что была неболтлива, не любила «задушевных» бесед на улице – держалась пугливо, особняком.

После пропажи мужа Наталья окончательно «съехала». Сколько уже времени прошло, как пропал Палкин, столько всего стряслось, а она, бедная, все не отставала от почтальона, караулила у калитки, со слезами выпрашивала письма от мужа. Донимала и милиционеров, да так, что даже Остапчук, мужик терпеливый и сердобольный, научился за это время по-собачьи за версту чуять ее приближение – и немедленно отбывать на какое-нибудь неотложное мероприятие. Менее проворный и опытный Акимов обычно не успевал эвакуироваться, по этой причине вынужден был принимать гражданку Введенскую и в сотый раз нудно и терпеливо повторять, что – да, ведутся розыски гражданина Палкина И. И., оставившего без средств к существованию свою нетрудоспособную супругу Введенскую Н. Л. и малолетнюю дочь Палкину С. И. И что оперативные мероприятия по-прежнему пока не дают результата.

Горемычная Наталья совсем было опустилась, уже не стесняясь ни молвы, ни взглядов. Прилюдно убивалась, плакала, бродила по округе, жалуясь на судьбу непонятно кому. Соседи пытались ей помочь: собирали по крохам еду, что-то из тряпок-одежи, причем Наталья, когда на нее находило просветление, держалась очень скромно, благодарила, предлагала «отработать», но получала на этот счет гневные отповеди.

Вера Вячеславовна, у которой тоже болела душа за бедную маму, сумела утрясти вопрос с ее трудоустройством на неполный день как надомницу (Наталья категорически отказывалась отдавать Сонечку в «чужие руки», то есть на пятидневку). От этого выиграли обе. Наталья, как выяснилось, очень одаренная художница. Именно ее работы – узоры для текстиля – сейчас лежали на столе Веры Вячеславовны. У нее было редкое понимание специфики именно этого вида художества, умела она из разрозненных фрагментов сложить целое и красивое. Возможно, потому что и сама замечательно шила: дочка Соня была всегда одета с иголочки, причем соседки с удивлением и одобрением узнавали в ее платьицах пожертвованные простыни, в щегольских кофточках-пальтишках – лоскутки одеял и прочего хлама, пожертвованного по принципу «на тебе, боже, что мне негоже».

Годы прошли, война кончилась, постепенно люди поднимали головы. Наталья подуспокоилась, жизнь семейства налаживалась. Она стала походить на нормальную, даже разбила под окнами огород, который, правда, по ее совершенной безрукости к такого рода хлопотам вечно зарастал снытью и лопухом. Да и работа на текстильной фабрике давала неплохой доход: художницу ценили, пусть далеко не всегда и одобрялись ее идеи. К тому же Наталья начала писать репродукции с известных картин, и многие – и организации, и простые граждане – заказывали их, расплачиваясь если не деньгами, так натуральным продуктом.

После долгих уговоров она все-таки согласилась пристроить Сонечку в детсад от фабрики. Воспитатели не могли не отметить, что девочка, несмотря на молчаливость и замкнутость, чрезвычайно развитая и воспитанная. Было видно, что с ней занимаются и дома.

В общем, не бедовали, хотя на Наталью все равно временами «находило». И тогда она, отведя дочку в садик, наносила очередной визит в отделение милиции и только потом отправлялась на фабрику получать задание.

– Девочка бедная, – с состраданием заметила Вера Вячеславовна, – гляжу на нее и вспоминаю себя. Ужасно трудно одной, без помощи, без поддержки, – она обняла и поцеловала Олю, – ну ладно, доченька, теперь мне пора. Кстати, тут подшефные предлагают билеты в Музей Москвы, особая юбилейная экспозиция. Моим-то недосуг, а вы с Колей не хотите съездить? Может, кто из ребят захочет?

– Мы с Колей едем, – заверила Оля, – а вот ребят я спрошу.

Мама, поправив платок и с удовольствием глянув на себя в зеркало, упорхнула чудо-птицей. Оля проводила ее, помахав в окно.

Как все-таки хорошо, что в числе твоих хороших знакомых есть хитроумный Сергей Павлович, который способен выслушать – внимательно, не перебивая, с сочувствием – и вставить пару умиротворяющих мудрых слов.

В том, что мама кардинально изменила свое отношение к Коле, – немалая его заслуга. Стараниями Акимова Вера Вячеславовна не просто сменила гнев на милость, но и разглядела самостоятельность, ответственность, зрелость и прочие ценные качества Николая, как бы совершенно позабыв о его бурном прошлом. Теперь на замечания любительниц улаживать чужие дела Гладкова-старшая твердо замечала:

– Оступиться может каждый, главное – вовремя осознать свои заблуждения и встать на верный путь.

3

Колька, узнав о культурной программе на ближайший выходной, с готовностью заныл:

– Оль, ну что мы там не видели? Тоже придумаешь – музеи! Старье одно под стеклом. Пойдем лучше в ту же «Родину» сгоняем, говорят, там отличную картину привезли, легенда о чем-то там.

– В музеях сейчас столько народу, что туда невозможно попасть, а тут – приглашение. Что до кино, то сгоняем и в «Родину», – безмятежно пообещала Оля, перекидывая косу за плечо, – чего ж не сгонять, если благосостояние позволяет.

Колька прикусил язык, но спорить не стал. Позволяло оно, это самое… благосостояние. Ведь теперь он как учащийся ремесленного училища состоял на полном обеспечении плюс стипендия. Однако все-таки надо было что-то и в семью отдавать, батя-то по-прежнему в сторожах, а мама все в медичках, да и Наташка нет-нет да на мороженое выпросит. И самому порой хотелось.

Оля, сжалившись, сообщила, что посещение музея бесплатное.

– Еще можно кого-нибудь из наших пригласить.

– Анчутку с Пельменем, – сострил Колька.

– А что? Если их отмыть и приодеть, очень даже приличные молодые люди, не хуже тебя, – поддразнила Ольга, – правда, сперва их поймать надо, а между прочим, где они теперь водятся?

Он пожал плечами:

– А кто ж их знает. Не волнуйся, проголодаются – придут.

– Была бы охота волноваться. Я скорее Саньку со Светкой позову, пускай проветрятся с пользой для мозгов, или что у них там под панамками.

В назначенное время они всей компанией погрузились в электричку и поехали культурно просвещаться. Первым делом перепутали станции метро, что, впрочем, никого не огорчило, есть законный повод прогуляться.

А было на что поглазеть! Многие дома были в лесах, их красили, ремонтировали, обновляли. Город, приведенный в порядок к юбилею – своему и Великой революции, – хорошел и не собирался на этом останавливаться. Людей на улицах было множество: опрятные женщины, мужчины не только в военной форме, но уже и в штатском. Постепенно народ обзаводился скарбом, что раньше считалось невозможным да и ненужным.

Прогулялись до Красной площади, подивились на «ЗиСы» и «Победы» у здания Госплана, причем Санька и Светка принялись было переписывать автомобильные номера, которые решили «коллекционировать». Пришлось дать им по рукам и ретироваться, поскольку уж чересчур внимательно посматривал в их сторону бдительный постовой. Он как раз перед этим пропесочивал двух каких-то не по-нашему выглядевших и слишком улыбчивых, которые засняли колонну ребятишек на экскурсии. И несмотря на то, что эти двое предъявили ему некую бумажку, милиционер – видимо, единомышленник капитана Сорокина – не собирался идти на поводу у бюрократии и, пригласив фотографов к телефону-автомату, куда-то позвонил. Лишь после того, как прибыла машина, как вылезли из нее двое в штатском и внимательно изучили документы, потом бумажку, как снова куда-то позвонили и лишь после этого уехали, – только после всех этих действий постовой, улыбаясь, отдал честь и отпустил горе-фотографов с миром.

Ребята прошли вдоль сияющих, отмытых от бумажных полос и светомаскировки витрин ЦУМа, заставленных разнообразными и удивительными товарами. Чего тут только не было! Горы консервов и пирамиды бутылок с шампанским и вином, японские крабы, американская тушенка. Огромные банки с икрой, вязанки колбас, головы сыра, копчености. Множество красочных упаковок, коробок, коробочек и гигантских коробов, загадочно улыбающиеся манекены, одетые как в сказке.

В этом пестром великолепии Оля с удивлением заметила знакомые цвета и узоры из работ Натальи.

«Вот это да! По всей видимости, мамина фабрика закреплена за ЦУМом, – сообразила она, – надо же, а мы Наталью за дурочку держим. Хотя одно другому, говорят, не помеха. Вот было бы забавно взять за пуговицу какую-нибудь из этих, которые там внутри, расфуфыренные в шляпках, и сообщить, что рисунки для их туалетов создает городская сумасшедшая».

В это время Колька легонько дернул ее за косу и поинтересовался, идет Оля или так и будет глазеть на элементы сладкой жизни.

В Мавзолей стояла длинная очередь. Ольга с мамой однажды тоже, отстояв такую же, а то и длиннее, оказались в таинственной камере, где в полной благоговейной тишине прошли мимо прозрачного гроба, через который были видны знакомые легендарные черты – выдающийся лоб, острый нос, бородка…

Когда ребята наконец добрались до нужного адреса, открылся неприятный сюрприз: музей оказался закрыт.

Оля повертела в руках пригласительный билет:

– Как же так? Дата сегодняшняя проставлена.

– Вот так-так, – огорчился Санька, – и что же теперь, зря промотались?

– И зря потратили выходной, – проворчал Колька.

– Зато Москву посмотрели! – заметила Светка радостно.

Как только с питанием дело пошло на лад, девчонку словно подменили. Она теперь всегда находилась в приподнятом настроении, все ей было по нраву, все ее устраивало. Санька утверждал, что вот повели бы ее топить, она и там бы запрыгала от радости: ура, нырять, нырять! К тому же она давно посматривала в сторону ларька с мороженым: судя по очереди, оно там имелось.

Невыспавшийся Колька зевнул, потянулся и, задрав голову, стал рассматривать фасад здания с колоннами и фронтоном, на котором сиял герб.

– Дурацкий дом какой-то. Обрубленный.

– Так и есть, – подтвердил какой-то гражданин, – при реконструкции под музей были разобраны колокольня и луковицы-главы, поскольку это все-таки изначально храм Иоанна Богослова, что у вяза.

– У чего? – удивилась Светка, завертев головой. – А что это?

– Вяз – это дерево, – сконфуженно подсказал сестре Санька.

– Да. Но сейчас его нет. Давно было дело, при Екатерине Второй, – пояснил гражданин, – помните такую?

– Помнить не помним, а читали, – выпендрился Санька на свою голову.

– Умение читать – уже неплохо. А между прочим, молодые люди, вам кого? – спросил он, чуть улыбаясь глазами удивительной синевы.

Кольке почему-то подумалось, что это брат васнецовской сестрицы Аленушки, которую он как-то видел на репродукции. Такой же красивый и не от мира сего. Ну и, натурально, легкий костюм, пальто – это летом-то! – шляпа. Барин барином, правда держался запросто, нос не задирал. И все равно казалось, что он тут хозяин и все здесь принадлежит ему одному.

Оле же он показался вполне порядочным, вызывающим доверие человеком. (Ну не будет же бандит поминать к месту императрицу Екатерину.) Она показала билет. Гражданин, вежливо приподняв шляпу, осмотрел его и снова улыбнулся:

– О, так вы от текстильной фабрики? Той самой? Знаком, знаком, на удивление… я хотел сказать, неизменно качественная продукция.

Ольга опустила ресницы, потупилась.

– Учитесь там, работаете?

– Я дочь директора.

Он улыбнулся, снял свою мягкую шляпу:

– Отличная рекомендация. Голова садовая, это же я приглашение оформлял. Позвольте представиться, – он склонил красивую голову: – Профессор Князев, Андрей Николаевич, сотрудник музея. А вы, извините?

Ребята представились.

– Неловко получилось, как раз сегодня потребовалось срочно закрыться, нештатная ситуация с перекрытиями. Но раз вы специально приехали, мы сейчас все уладим. – Профессор посмотрел им за спины: – А остальные, простите? Отошли или не дождались?

– Видите ли… – начала смущенно Ольга, но профессор Князев беспечно отмахнулся:

– Вижу. Не страшно, четверо – это уже коллектив, в котором, как известно, сила. За сим пошли.

Профессор по-хозяйски взялся за ручку, подергал, потом надавил кнопку звонка, дверь открылась, показался строгий старик в рабочем комбинезоне:

– Андрей Николаевич, тут инженер грозится.

Увидев ребят, старик потребовал отчета:

– Вам кого, молодежь?

– Грозится – смирим, – пообещал профессор, – а это со мной. Экскурсия от текстильного производства.

– Как же…

– Ничего страшного, – беспечно отмахнулся Князев, – коллектив специально прибыл, пожертвовав собственным выходным. Прими пальто, голубчик.

Старик почтительно взял указанный гардероб. Князев одернул пиджак, поправил галстук, привел к идеалу и без того безупречный пробор:

– Прошу вас, ребята. Момент, сейчас разберусь с рабочим процессом, а после немедля к вам, все расскажу и отвечу на вопросы.

Подойдя к стене, щелкнул тумблером.

– Погуляйте пока самостоятельно. Наша экспозиция уже систематизирована и приведена в полный логический порядок. В том смысле, что все расставлено по периодам. Пояснительные записки в большинстве уже есть. Особенно рекомендую реконструкции товарища Герасимова, вам будет небезынтересно…

Откуда-то со стороны вдруг грянула пролетарская ругань. Профессор, брезгливо дернув губой, отправился на голоса.

Вскоре послышался его властный окрик:

– Товарищи, вы не в кабаке! Немедленно прекратить!

И следом извиняющийся бубнеж:

– Да мы, товарищ Князев, того, на этого…

Санька мстительно посоветовал:

– Еще юшку пустить, для профилактики. Вахлаки, в музеях ругаются.

– Пошли, пошли, – ныла Светка, дергая всех за руки.

Какой удивительный, таинственный полумрак царил в залах! Экспонаты и витрины были подсвечены так, что тянуло их исследовать, открыть какую-нибудь новую страницу мироздания. Да, тут было на что посмотреть! Помимо красивых, но непонятных карт и схем какого-то Генплана, каких-то бумажек и открыток, в загадочных витринах располагались разнообразные удивительные штуки.

– Двадцать семь тысяч лет, – дивилась Светка, старательно подсчитав нули, – это же сколько давно-то?

– Не сколько, а как, – машинально поправила Оля, – ну как тебе сказать…

Но так ничего и не сказала, погрузившись в созерцание того, что когда-то украшало шею, руки, головку какой-то женщины аж первого тысячелетия нашей эры. Светку привели в восторг древнючие, но такие красивые, легко узнаваемые игрушки – всадники, просто лошадки под седлом и без, чудные олени, бараны с огромными рогами, без задних ног, но с рыбьими хвостами, мишка в наморднике. Она дергала брата и тихонько верещала:

– Глянь, Санька, зверь в ошейнике! – На что тот лишь отмахивался.

Ребят больше заинтересовали утилитарные предметы: деревянная лыжа, каменные наконечники стрел, челюсть степного мамонта. Ну и меч какого-то доблестного товарища из доисторической эпохи, равно как и пищаль более позднего времени.

Оля, столкнувшись лицом к лицу с бюстом какого-то сурового широкоскулого человека с бородой и усами, с раскосыми глазами, приплюснутым носом и ломаными бровями, пыталась взять в толк, кто это такой. Обещанной таблички рядом не было.

4

Светка, которая подбежала поделиться свежим открытием, с опаской обошла скульптурное изображение:

– Симпатичный дядька.

Подоспевший профессор, который, по всей видимости, закончил подавлять «бунт» подчиненных, представил скульптуру как своего хорошего знакомого:

– Вот, извольте видеть: великий князь Андрей Боголюбский, сын Юрия Долгорукого, строитель первой московской крепости на Боровицком холме.

Санька, по своей природе недоверчивый, немедленно привязался:

– Ну и охота фантазировать. Откуда они взяли, что он именно такой был? Андрей, ага, как же. Монгол какой-то.

– Цыц ты, – вполголоса одернул его Колька, – это со слов его знакомых.

Они прыснули. Ольга, сердито шикнув на шутников, покраснела. Профессор улыбнулся и пояснил, дружелюбно и снисходительно:

– Могу вас заверить, молодой человек, что это вполне научная реконструкция по методу Герасимова. – Чуть прищурившись, он смерил взглядом Кольку и Саньку и уточнил: – Или рабочая молодежь изучает историю лишь создания колеса?

– Расскажите, пожалуйста, – поспешно попросила Оля.

– Я бы с радостью прочитал вам целую лекцию с картинками. Увы, сейчас не обладаю достаточным временем. Разве что вкратце. Михаил Михайлович Герасимов – великолепный ученый – изобрел метод, который позволяет при наличии черепа восстановить внешность любого человека. Исключительно благодаря ему… а не знакомым и сослуживцам неандертальцев, – он чуть поклонился в сторону пацанов, – мы знаем, например, как выглядели эти люди. К слову сказать, свои исследования он начал в четырнадцать лет.

Колька демонстративно отошел в сторону.

Светка, тараща глаза, спросила:

– Как же можно по голой кости что-то узнать?

– Таких не бывает, – заметил Князев, подняв палец, – а уж тем более черепов. Любые останки могут снабдить исследователя исчерпывающей информацией и для восстановления облика, и для уточнения обстоятельств смерти. Вот, например, случай князя Андрея… – Он сделал почтительный жест в сторону бюста: – Если открыть степенную книгу, то мы узнаем, что он был совсем не такой – красавец с высоким челом, очами светлыми и большими. Историки же знают, что князь, как внук половецкого хана, должен был иметь характерные черты: широкие скулы, раскосые глаза. Михаил Михайлович, исследовав останки князя, обнаруженные в Успенском соборе города Владимира, сумел воссоздать и его настоящую внешность, подтвердив, как видите, догадки историков…

– Я и говорю – монгол, – вставил Санька.

– Молодец, – похвалил профессор. – Подтвердил ученый и причину смерти князя. В этой части летопись была правдива.

– Что за версия? – не подумав, спросил Санька, засмущался и от смущения нагрубил: – Что он мне, родной батя, что ли? Почем я знаю?

– Ну, батя не батя, но основатель государства, которое есть твоя родина, – деликатно, но с укором заметил Андрей Николаевич.

– Основатель моей родины – товарищ Ленин! – заявил Санька.

– Ни одно великое дело не основывается на ровном месте, – поучительно заметил профессор. – Что до причины смерти князя Андрея Юрьевича Боголюбского, то он был вероломно убит своими приближенными.

– Вот подлюки фашистские, – снова влез Санька, но на этот раз профессор никак не отреагировал.

– Даже безоружный, он был очень силен, и злодеи долго добивали его. Исследование его останков подтвердило факт зверского убийства и силы ударов, повредивших даже кости скелета.

– Ничего себе история, – пробормотал Колька. Интерес преодолел обиду, и он вернулся обратно, – товарищ профессор, за что же они его так?

– Князь Андрей стремился к единоличному правлению, с этим не были согласны бояре. К тому же ему мстили за родственников.

– Ну а все-таки, откуда товарищ Герасимов узнал, что именно такое лицо было у князя?

Андрей Николаевич похвалил:

– Очень хороший вопрос. Эта методика – плод многолетних исследований, накопления данных и анализа, систематизации…

Увидев, что гости приуныли, профессор поспешил пояснить:

– В общем, все наблюдения сведены в таблицы: вот такой нос влечет за собой именно такое расстояние между глазами, такая-то форма глазниц – такой-то разрез глаз, ну и так далее. Понятно?

– Да. А ошибиться он мог?

Андрей Николаевич развел руками:

– Пока не ошибался.

В это время его опять позвали, и профессор, извинившись, удалился.

Санька со Светкой остались у витрин, Оля отправилась дальше – ее внимание привлекли то ли картины, то ли фотографии, до такой степени тонко и старательно воспроизводились на них мельчайшие детали.

– Чего тут? – вполголоса спросил Колька.

– Как интересно, – прошептала Оля, – как будто своими глазами видишь!

Колька при всем своем здравомыслии и приземленности не мог отвести взгляд от мира, воссозданного на обычной бумаге обычными красками. И впрямь: смотришь – и веришь, что вот именно так все и было, что именно это и можно было увидеть тогда, в стародавние времени, когда на месте Москвы были лишь землянки, – конечно, если бы тогда возможно было бы посмотреть на нее с аэроплана или воздушного шара. Воочию видишь, как люди работают, создавая под зорким княжеским взглядом первые стены Кремля. А вот уже вырастает град дубов, деревянный город – как на ладони открываются стены и башни дубового Кремля, крыши боярских домов, княжеские хоромы, первые московские белокаменные храмы. Белокаменный кремль Дмитрия Донского и, наконец, красная кирпичная крепость.

– Вот люди мучились, когда «леек» не было, – сострил подоспевший Санька.

– Цыц ты, не на базаре, – уже на полном серьезе шикнул на него Колька.

– А чего тут? – с интересом спросила Светка. – Это где такое?

Колька принялся с грехом пополам объяснять изображенное на картинах так, как читал тогда, когда было время читать, и постепенно так увлекся, что не заметил, что профессор Князев уже вернулся и тихонько стоит за его спиной, внимательно слушая.

– Вы молодец, молодой человек, – заметил он, когда Колька увидел его и замолчал, смутившись, – в целом все верно. Позвольте пожать вашу трудовую длань, – последовало рукопожатие, от которого Колька (польщенный, надо признать) и не подумал уклониться.

– Не обижайтесь на мою резкость. Я каждый раз очень радуюсь, когда человек оказывается умнее, чем кажется, – серьезно заявил он, – да, ребята, перед вами уникальные картины. Михаил Михайлович Герасимов скрупулезно воссоздавал внешность давно ушедших в небытие людей, а Васнецов…

– Как, тот самый? – обрадовалась Светка. – С серым волком, Аленушкой и тремя богатырями?

– Почти. Младший брат того самого, имя ему Аполлинарий, – уточнил Андрей Николаевич, – а картины его ценны тем, что он тщательно прорабатывал исторические данные и с помощью своего дарования воссоздавал не карту города, а его душу, воскрешал его образы. Ни одна фотография так не может. Посмотрите, это же настоящее размышление в красках.

– Лучше не скажешь, – задумчиво согласилась Оля.

Переливы золота, лазури, зелени, пурпура, которые складывались в единую картину, точь-в-точь как в ее удивительном сне. Погруженная в созерцание, она не слышала дальнейших пояснений профессора, которым внимали – что удивительно, с интересом и молча – ее спутники, и очнулась лишь тогда, когда профессор посетовал:

– …к сожалению, война нанесла непоправимый урон не только общему хозяйству, погибали не только люди. Сколько бесценных экспонатов потеряла наша страна. Множество ценностей похищены захватчиками, а то и уничтожены. К слову, в ваших краях случилась трагедия: тридцатого декабря сорок первого года во время бомбежки погибло множество музейных сокровищ.

Светка распахнула голубые гляделки:

– Что же они у нас делали?

– Один эшелон следовал из центра, в эвакуацию, на Урал, – пояснил профессор, – в составе второго эшелона перевозили экспозицию из Крыма, ее предполагалось отправить туда же, на Урал. Вот единым составом все и накрыло.

– Да, и я помню, – вставил Колька, – сдетонировали боеприпасы, два батальона погибло. Ярко горело.

Профессор, как будто не расслышав, продолжал:

– Погибла в том числе и удивительная коллекция археолога Введенского.

– Ух ты, это как Наталья? – ввязалась Светка. Санька одернул ее – цыц, мол, но профессор то ли не услышал, то ли оставил без внимания.

– Он успел передать в крымский музей дело всей своей жизни, в том числе знаменитый золотой чемодан – множество предметов, золотые маски, бусы, подвески, кольца, браслеты, пояса из золотых пластин, монеты, оклады к иконам, а главное – легендарных скифских рыб-китов…

– Это как в книжке про Конька-горбунка? – спросила Светка.

– Точно! – подхватил профессор, как бы вернувшись из воспоминаний в реальный мир. – Умница. Помнишь, как это там говорится?

– А как же, – важно заявила она, наморщилась, надулась, как лягушка, и выпалила: – «Чудо-юдо рыба-кит поперек его лежит, все бока его изрыты, частоколы в ребра вбиты, на хвосте сыр-бор шумит, на спине село стоит!» Вот.

– Отлично, – одобрил профессор, – погоди, сейчас премия будет.

Он извлек из кармана пиджака длинную барбариску в вощеной бумаге.

– Спасибо, – обрадовалась Светка и бережно припрятала «премию».

Профессор Князев вернулся к рассказу:

– Да, это рыбы выдающиеся. Круглой формы работа, то ли мужское украшение, то ли вообще элемент конской сбруи: две рыбы, плывущие одна за другой. Хвосты у них – головы баранов, на верхних частях туловища изображены львы, нападающие на кабанов. А ближе к брюхам – стаи рыб, следующие за человекорыбами.

– Ихтиандрами? – спросил Санька требовательно.

– Возможно, – кивнул профессор, – древние скифские символы, смысл которых пока не разъяснен. Так вот. Эти и иные сокровища, обнаруженные археологами за долгие годы работы, а также несколько поистине бесценных икон Введенский упаковал в простой фанерный чемодан, обтянутый вишневой кожей, и отправил под охраной на адрес наркомата культуры…

Санька хмыкнул, демонстрируя независимость ума и суждений:

– Золото – это я понимаю, потеря. А иконы какие-то, подумаешь!

Андрей Николаевич улыбнулся:

– Не могу с вами полностью согласиться, молодой человек. Золото – это важно, но далеко не все. Русские же иконы – это духовное сокровище нашего народа, его память, душа, умозрение в красках. И, если пожелаете принять, они не менее золота спасали людей от гибели.

– По молитвам? – криво усмехнулся Колька.

– По деньгам, за которые были проданы ценителям на международных аукционах, – холодно уточнил профессор, – впрочем, как уже сказал, помимо икон было много всего. А уж что до картин, то безвозвратно утеряно больше тысячи работ русских художников, на миллионы золотом. – Он встряхнулся и тяжело вздохнул: – Впрочем, это выходит за рамки нашей экскурсии. Если у вас остались вопросы, я готов ответить.

5

Несмотря на то что пора уже было домой, ребята не удержались, сгоняли на Ленинские горы, чтобы с высоты посмотреть на этот огромный, до горизонта, город.

Потихоньку набегали тучи, но из-за них пробивалось солнце и золотило кремлевские купола. Где-то уже виднелись новехонькие колоссальные здания, где-то по-прежнему сияли умытыми окошками деревянные домики, но все это было единым городом, удивительным, многоликим.

В молчании, под впечатлением, ехали обратно в электричке. Глядели на военные огороды за окном, от которых люди еще не готовы были отказаться, несмотря на то что уже никто не голодал. Москвичи пока не собирались жертвовать своей картошкой и капустой даже в угоду мирному облику своего любимого города.

Светка, переполнившись впечатлениями, восторгалась всем, но прежде всего профессором и его подарком.

– Тебе дали-то фитюльку, а восторгов на полведра, – поддразнил ее Санька.

– Что бы понимал! Если ее как следует рассосать, а не грызть сразу, то получатся такие дырочки, наскрозь чай из кружки можно пить. Сладко – и сахар не надо тратить!

– «Наскрозь», – передразнил брат. – Деревня! Зубы повыпадают – будешь знать.

– Не, ну в музее, конечно, здорово! – спохватилась девчонка. – Мне там больше всего понравились эти… ну, игрушки, и картинки тоже ничего, а еще бирюльки, что в уши вставлять.

– Нашла чем восхищаться, – осадил важный Санька. – Детский сад. Вот ты еще в Музее Ленина не была, вот там – да!

– А ты что, был? Ой, я тоже хочу! Расскажи, расскажи, что там?

Санька собрался с мыслями, надулся, точь-в-точь как его сестра перед декламацией «Конька-горбунка», соображая, с чего начать.

– Значит, так. Там все осталось точь-в-точь как было при Ленине! Книги, бумаги, даже карандаши и ручки, ясно?

– Ух ты… дедушка Ленин никогда ничего не выбрасывал, понимаю. А что ты там видел еще?

– Много чего, так и не упомнишь. Пальто его видел, ботинки… стол, стулья, зеленую лампу…

– Ту самую?! – замирая от восторга, уточнила девчонка.

– Ту, – твердо заверил брат, – не место шутки шутить, там все всерьез. Везде тихо-тихо, и только тетки с указками про него рассказывают… в общем, соберемся как-нибудь, – пообещал Санька и широко зевнул: – Ох, что-то я устал.

И немедленно погрузился в сон. Он умел засыпать как барсук – в любом месте, в любой позе, крепко-накрепко. Повозившись на сиденье, угомонилась и Светка.

Оля придвинулась к Кольке:

– Слушай, а ты помнишь историю со взрывом?

Он признался:

– Еще бы не помнить. Хотя, конечно, холодно было да жрать постоянно хотелось и ни о чем другом не думалось как-то, но разве забудешь тут. Столько народу погибло, снаряды рвались еще сутки, народ обезумел, рыскали чуть не с вилами, все диверсантов разыскивали. Кого-то и поймали… сгоряча, не со зла. Мы три дня всем миром ров копали.

– Какой ров? – не поняла Оля.

– Я же говорю, – терпеливо пояснил Колька, – два эшелона в клочья и два батальона то ли десантников, то ли летчиков. У них петлички голубые были, ну, на рукавах. По всей округе разбросано было – руки, ноги, – тут он спохватился, мысленно выругав себя ишаком: – Тихо, тихо, только не плачь. Давай так сделаем: я ничего не говорил, ты ничего не слыхала, лады?

– Лады, – улыбнулась Оля, быстро утирая слезы.

Колька легонько дернул ее за косу:

– В кино пойдем?

– Пойдем. Только надо добежать до Натальи, там ей на работе подсобрали какой-то очередной помощи.

– Тебе помочь? Тяжелое, наверно.

– Я пока не знаю, что там. Пошли вместе посмотрим, оттащим, что следует, и как раз поспеем на сеанс.

Забежав на фабрику, перебрали «пожертвования»: платок, пакет с мукой, консервы, крупа, пакетик леденцов для Соньки…

– Это вот ей вообще ни к чему, – заявила Оля, выкладывая лакомство обратно на стол.

– Почему? – не понял Колька.

– Наталья запрещает Соньке сладости. Так, а вот тетрадку от себя, так и быть, подложу. Так, и сахар ни к чему.

– А сахар чего, тоже нельзя? – удивился Колька.

– Не позволяет она сахару. Коль, давай без вопросов, опоздаем.

Закончив сборы, они поспешили к хибарке Натальи.

Это ее только так называли – «хибарка», на самом деле это был барак, небольшой дом с двумя отдельными входами. В одном обитали мать с дочкой, окна второй половины были забиты крест-накрест. Со стороны улицы – палисадник с разросшейся сиренью, с другой стороны – пустырь, заросший лопухом и прочим сорняком, хладнокровная целина, которую Наталья безуспешно пыталась возделывать. Жилья вокруг было немного, даже улица, на которой осталась только одна эта хибара, предназначенная на снос, уже не значилась на плане города.

Открыла сама хозяйка – как всегда, очки на ухе, платок на боку, – пригласила войти. Внутри бедно – стол, табуретки, топчан за занавеской, но чисто. Странная Наталья отличалась немалой хозяйственностью: пол выскоблен, на окошках – ни пылинки, занавески – свежие, и даже тряпица, которой прикрыта единственная миска с двумя ложками, аж режет глаза белизной.

К слову, иной раз возникали вопросы, куда Наталья девает эти тряпки, которые ей так старательно собирают. Злые языки поговаривали, что она их перешивает и продает на толкучке, специально отъезжая подальше. Другие осаживали: «Вам какое дело – отдали, и шабаш».

На столе лежал ворох эскизов с узорами, расчерченных стрелочками, черточками и какими-то ценными указаниями, – видимо, не угадала Гладкова-старшая с представленными образцами, не прошли они комиссию. Однако надомнице Введенской сейчас было не до того: она работала у вертикальной подставки, а рядом, на табуретке, прислоненной к стене, лежал раскрытый альбом репродукций.

– Для школы, – пояснила Наталья, точно извиняясь.

Присмотревшись, Оля радостно спросила:

– Ой, это же Васнецов, тот, что Аполлинарий?

Наталья, которая, едва поздоровавшись с гостями и поблагодарив за помощь, немедленно впала в особый художественный транс, вдруг пришла в себя и очень обрадовалась:

– Олечка, да! Как удивительно! И ты что же, вот так знаешь Аполлинария Васнецова?

– Немного, в музее видела, – смутилась Ольга.

Но Наталья, казалось, не обратила внимания на ее смущение. Она так обрадовалась, точно встретила родственную душу, заговорила быстро и воодушевленно:

– Вот увидишь, как будет прекрасно, когда я закончу. И сейчас, даже просто в книжке, какая красота, правда? Какая глубина, какие оттенки синего, как точно передано грозовое небо. Гроза, гроза надвигается на вечный город, но как же ярко-преярко сияют золотые купола соборов! Вот это Архангельский, вот Благовещенский, а это Успенский. И купола, и белокаменные соборы, и Кремлевская пурпурная стена – они вечны. И какими смешными кажутся эти вот современные повозочки…

Оля вдруг заметила, что хозяйке от силы лет тридцать.

«Это, наверное, потому она так старо выглядит, что ходит в балахоне и говорит смешно, как старушка».

Наталья что-то еще долго объясняла про колорит, про единство композиции, потом начала читать на память стихи про древнюю обитель супротив луны, мрамор неба, синий, с белыми разводами, об облаках, глубину небесную в черноту сгущающих.

Колька ошеломленно кашлянул, хозяйка осеклась, как будто опомнившись, сокрушенно уронила руки:

– Простите, ребятки. Вечно я о чем-то своем. Такая вот дурочка тетка Наталья. Потому-то Ванечка и ушел, потому и бросил меня, горемычную…

Огромные глубоко-синие глаза наполнились слезами. Колька окончательно застеснялся, отвернулся, неуверенно подергал Ольгу за рукав.

– Мы пойдем? – тихонько спросила девушка.

– Конечно, мои хорошие, конечно, спасибо вам за подарочки. Поклон мамам передавайте. Осторожно в передней, там темновато, – протянула она и вернулась к работе.

В прихожей было не темновато, а хоть глаз выколи. И как Колька, держа Олю за руку, ни осторожничал, передвигаясь мелкими шажками, все равно влетел ногой в какой-то деревянный ящик.

– Коля! – прошипела Ольга. – Отойди.

Она пришла в ужас при одной мысли о том, что вот это все, что по стенам, – это картины, а Колька своим башмаком тут… Она прислушалась, затаив дыхание. По счастью, хозяйка, погруженная в работу, не проявила никакого интереса к шуму. А может, просто грохот в передней был ей привычен.

– Ни пса не видно. Оль, достань спички, там, в кармане.

– Я тебе! Опять куришь? Ты же обещал!

Кое-как обошлись без спичек, но свободно вздохнули лишь на улице. Колька уточнил нетерпеливо:

– Сделали доброе дело? Тогда погнали, а то опоздаем!

Они успели на сеанс, благо до кинотеатра через парк было всего ничего.

6

Уже давно не секрет: Сорокин, вернувшийся из главка, – человек страшный. Особенно если до этого он подбивал статистику. Он и без того недовольно косил единственным своим оком в сторону подчиненных (особенно когда они разбегались при приближении пострадавшей гражданки Введенской).

Поэтому, когда на горизонте вдруг снова показалась Наталья – безобразие, вне обычного графика! – бывалый Остапчук бодро, пусть и неразборчиво, сообщил о необходимости ему прямо сейчас «определиться по украденным соленьям» и сделать внушение самогонщице бабке Домашке. Ишь, моду взяла – баб спаивать. После апрельского указа, не желая тянуть на старости лет шестерик, она стала куда осторожнее: чужим не продавала, на голубом глазу утверждая, что все объемы исключительно «для собственного употребления». И употребление это маскировала дружескими посиделками по «подругам». Хотя абсолютно всем было известно, что врачи ей запретили выпивать, а «подруг» у нее сроду не было.

Остапчук сбежал. Акимов тоже было заметался, но стало понятно, что отделение не оставишь, а неотложных дел, как назло, у него не оказалось. Ведь еще с утра он уже принял Наталью и покорно выслушал в очередной раз ее тихие, невнятные, но такие жалобные речи. И вдруг – нате, опять она, вне графика. Снова гражданка Введенская нежным, музыкальным голосом поведала историю своей жизни, встречи с Ваней, объяснила, какой он был замечательный и внимательный, как он первый раз признался ей в любви.

Акимов лишь потирал рдеющие уши и прятал глаза, было так неловко, как будто он лично присутствовал при этом проникновенном, хотя и немногословном действе. Наталья при всей своей конфузливости обладала весьма образной речью и живым воображением. Иначе чем объяснить, что чем дальше, тем более разнообразным, обрастая новыми красочными деталями, становилось ее повествование?

Наталья увлекалась, сверкала глазами, кулачки ее трепетно сжимались. Неловко было ее прерывать. Сергей, сочувственно кивая, закономерно отвлекся на размышления о том, а что он вообще знает о Ване Палкине и о его жене Наталье? Оказалось, ничего. Люди они были тихие, ничем не примечательные, гостей не привечали, сами по гостям не ходили. Ваню любили, Наталью – нет, но теперь, конечно, все не так.

«Удивительно кислая и паскудная история», – философски заключил Сергей и в этот момент увидел возвращающееся начальство, а с ним – какую-то незнакомую пигалицу с портфелем в руках.

– Наталья, не пора за Сонечкой в садик? – деликатно намекнул Акимов, памятуя, что только упоминание о любимой дочке способно привести эту психическую в чувство.

Наталья спохватилась:

– Ах да, ведь и правда! Как с хорошим человеком поговорить приятно: даже не заметила, как время пролетело. До скорого свидания, Сергей Палыч, вы ведь Ваню найдете?

– Конечно, – не моргнув глазом соврал Акимов.

– Вот и хорошо, – обрадовалась Наталья, попрощалась и направилась к выходу.

Обернувшись в дверях, она уточнила:

– Я еще к вам загляну, позволите?

– Позволит, позволит, – уверил ее Сорокин, как раз заходя в кабинет, – это наша работа, не сомневайтесь.

Наталья степенно поклонилась:

– И вам доброго дня! – И удалилась.

Удивительно она двигалась: не шла, а как бы плыла, и от всей ее субтильной, странно облаченной фигурки все-таки веяло немалым достоинством.

– Знакомьтесь, – пригласил Сорокин.

В дверь никто не вошел.

– Екатерина Сергеевна, ты где? Где пропала?

– Тут, – в кабинет проникла маленькая девчушка, остроглазая и остроносая, скуластая, с коротко стриженными темными волосами, в ситцевом костюмчике. Она напоминала какого-то зверька – то ли мышь, то ли лисицу.

– Знатную даму пропускала, – улыбнулась она и представилась: – Екатерина Елисеева, можно просто Катя.

– Сергеевна, Сергеевна, – назидательно поправил Сорокин, – нечего прибедняться. Привыкай, что ты – представитель власти и должна пользоваться уважением. Итак, товарищ Акимов… Сергей Павлович, знакомьтесь – наша практикантка из славного Заочного юридического института. Прошу любить, жаловать и щедро делиться опытом.

– Было бы чем, дела наши кастрюльные. – Акимов осторожно пожал протянутую крошечную ручку. «До чего же хрупкое создание, как бы не сломать».

– Не прибедняйся, – бодро посоветовал Сорокин, – у тебя всегда есть чем поживиться. Ладно, знакомьтесь, располагайтесь, Сергеевна, вот как раз свободный стол.

Начальство удалилось. Практикантка принялась осваиваться на рабочем месте. Из портфеля была извлечена одна книжка, вторая, третья…

Акимов ошеломленно наблюдал:

– Что, будем работать?

– Обязательно, – согласилась Катя, продолжая выгрузку. Показалась четвертая, пятая и шестая книжка со смутно знакомыми названиями: «Криминалистика», «Криминология», «Учебник по уголовному процессу», «Теория и практика экспертизы в советском уголовном процессе».

– Вы что, это все прочитали? – не подумав, удивленно спросил Акимов.

– И выучила, – совершенно не обидевшись, ответила она, – все это теория, ничего трудного, не то что ваша работа. Вы практик, в любом случае больше меня знаете.

– Это – да, присутствует, – охотно признал Сергей. В ее восхищенных глазах он рос как на дрожжах.

– А какие дела вы мне передадите?

«Ах ты моя хорошая, моя милая, как ты вовремя!» – потирая мысленно руки, Акимов посмотрел на лежащее на столе тухлое дело об исчезновении Вани Палкина, оставившего без куска хлеба полоумную жену Наталью и серьезную дочку Соню. И только потом полез смотреть, чем бы еще порадовать горящую энтузиазмом практикантку.

Нельзя не признать, что старшие товарищи с постыдным удовольствием сплавили Сергеевне – так с легкой сорокинской руки начали называть Катю – все самые нудные дела. Правда, эта диверсия очень скоро обернулась против них самих. Тихая старательная Сергеевна как-то весьма споро разобралась с рутиной, во что Сорокин не преминул ткнуть подчиненных носами.

Глядя, как она лихо расшифровывает самые невнятные бормотания свидетелей и потерпевших, безошибочно выдергивая главное, не только Акимов, но и бывалый Остапчук испытывали чувство зависти, недостойное советского человека.

Ишь ты, кольщик-ударник! Она даже из Натальи умудрилась выдернуть что-то внятное, по крайней мере после разговора с ней – тихого, задушевного, как желчно выразился Остапчук, «сугубо бабского» – Сергеевна выпросила себе тухлое дело Вани Палкина и глубоко над ним задумалась.

Оставалось успокаивать себя тем, что более серьезные дела ей вряд ли по плечу, – хотя оснований для этой уверенности уже не было. Вскоре старшим товарищам и зубрам сыска пришлось искренне раскаяться в своем высокомерно-снисходительном отношении к маленькой и слишком умной Сергеевне. Всему виной стала наука геометрия.

7

Год назад в квартире дома Гладковых прогремел выстрел. Взрослые и дети заполонили лестничную клетку, взволнованно спрашивали, в чем дело.

– Это у Зыковых, – первой сообразила Оля, указывая на дверь, где проживал получивший квартиру военный капитан с супругой.

Словно в подтверждение ее слов, дверь распахнулась и на лестницу с ужасным воплем выскочила бледная растрепанная Зоя, жена капитана, в ночнушке и папильотках. Истошно крича, она кидалась на стены, хватала людей за грудки и вообще выглядела как помешанная. Соседи, войдя в квартиру, увидели на кровати труп хозяина, а рядом, на полу, – пистолет, по всей видимости, выпавший уже из мертвой руки.

Акимов поежился, вспомнив эту картину. Зоя Зыкова, полуголая, как будто не соображала, где она и кто все эти люди, водила пустыми глазами, истерично икала и отталкивалась руками, так что Вере Вячеславовне понадобилась помощь соседей, чтобы накинуть на нее халат.

На допросе Зыкова показала, что в тот вечер они были в гостях на именинах, затем выпили еще дома, и она, Зоя, легла отдельно на кушетку, потому что капитан был сильно пьян.

– Зачем же вы еще-то усугубили? – деликатно попытался уяснить Акимов, но она лишь руками развела:

– А что поделаешь? Муж в последнее время выпивал, были претензии по службе, начались болезни, к тому же он сильно храпел…

Она снова завыла, да так по-бабьи, что пришлось прервать допрос.

Вскрытие показало, что причиной смерти капитана стало сквозное ранение в область правого виска. Убитый был правша, вокруг раны ясно были видны ожог и частицы пороха у входного отверстия. Это убедительно подтверждало, что выстрел был сделан в упор. Экспертиза подтвердила и тяжелую степень опьянения покойного.

Все это воспринималось как пустая формальность – и так было понятно: напился и застрелился.

– А причины? – недовольно спросил Сорокин у прокурора.

– Бытовое пьянство, морально-нравственное разложение, проступки по службе, – с нетерпением отозвался тот. – Сорокин, что тебе еще надо? Конец года, между прочим.

И дело прекратил.

Вот почему Акимов удивился, обнаружив однажды практикантку изучающей это самое прекращенное дело.

– Сергеевна, тебе что, делать нечего?

– Есть, – возразила она, что-то черкая пером на бумаге, – и тут тоже.

– В каком смысле?

– В таком, что мы как-то моментально схватились за версию, что он покончил с собой, подсунутую вдовой убитого.

– Убитого? – удивился Акимов.

Сергеевна подняла глаза и твердо повторила:

– Убитого.

– С чего ты взяла?

– О, это долгая история, – с некоторой издевкой начала Сергеевна, – вы, например, знаете, что Зоя, погоревав всего-то полгода, вселила в квартиру некоего товарища Аркадия из снабжения войсковой части, в которой служил ее супруг?

– Нет, не знал. И что?

– Допустим, это ни о чем не говорит, – согласилась практикантка, – она – женщина еще молодая, чего бедовать одной? Однако в некрасивом деле с пропавшими продпайками, которое пытались повесить на Зыкова, фигурировал в том числе и этот товарищ Аркадий. Это, как говорится, раз.

– Ну-ну, – усмехнулся Акимов, но Сергеевна и ухом не повела.

– Вот вам и два: товарищ Аркадий, как сообщила его жена…

– …то есть как – жена?

– Именно. Ради Зои он бросил жену с двумя детьми, двух и четырех лет. Так вот, брошенная жена товарища Аркадия утверждает, что он… простите, ее лексика, «путался» с этой дамочкой со времени рождения младшей дочки. То есть целых два года. Устойчивая связь. Так?

– Так.

– После того как товарищ Аркадий обосновался в квартире Зыкова, Зоя бросила работу, соседи – Гладковы, Соколовы, Масальские и прочие – отмечают, что у нее появились замашки состоятельной дамочки. А уж как ее разнесло!

– Забеременела?

– Отъелась, – прямо заявила тощая Сергеевна. – А теперь о главном.

Она, придвинув листок, снова принялась чертить какие-то оси, давая пояснения по ходу:

– Тут входное отверстие, вот выходное, следовательно, пуля имела уклон вот под таким градусом…

Акимов с уважением смотрел на эти вычисления и терпеливо ждал, когда ему пояснят, в чем смысл. Сергеевна, осознав, что ее выкладки не воспринимаются, сказала прямо:

– Если принять за исходное то, что Зыков находился в положении лежа, то мне, для того чтобы поверить в то, что он сам, своей правой рукой, застрелился, не хватает сантиметра.

– Всего-то? – съехидничал Акимов.

– Целый сантиметр, – ответила Сергеевна. – Необходимо эксгумировать труп.

– Тебе надо – ты и занимайся.

И она занялась. На изумление, Сорокин весьма заинтересовался ее выводами и всецело подключился к решению вопроса. Это оказалось непросто, поскольку бедного Зыкова хотя и не похоронили за оградой – все-таки двадцатый век на дворе, – но могила его была сильно запущена. Так и лежал он – хуже собаки, даже без таблички с именем и номером.

В общем, на основании новых осмотров, вычислений, экспертиз и экспериментов, кропотливого восстановления наиболее вероятной траектории полета пули стало совершенно очевидно, что Сергеевна со своей геометрией попала, что называется, в яблочко. Сантиметра, а точнее восьмидесяти семи с половиной миллиметров, не хватало для того, чтобы Зыков на самом деле мог застрелиться. Дальнейшие детали – приглашение Зойки, разговор с ней, предложение посчитать самой, наконец, предъявление результатов исследований – были уже делом техники, которую Сорокин взял на себя. Сергеевна наотрез отказалась в этом участвовать.

– Противно, – заявила она, – готова понести наказание за непослушание.

Конечно, никому и в голову не пришло наказывать практикантку.

Припертая к стенке Зойка призналась, что и вправду сошлась с товарищем Аркадием, который вертел темными делами по снабжению воинской части, неплохо на этом наживаясь; созналась, что Зыков постепенно начал это подозревать, а заодно и прозревать, и как она хладнокровно разыграла самоубийство несчастного капитана, предварительно как следует его напоив.

Товарищ Аркадий занял твердую позицию: нет, об убийстве он ничего не знал. По итогам тщательного расследования так и оказалось. Правда, возмездия он не избежал: в скором времени ему пришлось сесть уже по поводу хозяйственных махинаций.

И долго еще орал Сорокин за плотно прикрытыми дверьми и в отсутствие Сергеевны:

– Зубры, опера, вашу мать, девчонка мордой ткнула, как щенят в лужу!

– Николай Николаевич, вы же сами… – попытался было оправдаться Акимов, но был немедленно заткнут:

– Станешь моим начальником – рот откроешь. Меня мордой уже другие повозили, теперь моя очередь.

Всего обиднее было то, что Сергеевна ни слова не проронила в укор или обличение. Девчонка просто сделала одну работу и принялась за другую, не претендуя на то, чтобы кому-то что-то указывать и вообще верховодить старшими.

8

Киносеанс окончился довольно поздно, уже сгущались уютные сумерки.

Колька предложил:

– Пройдемся? Погода-то какая хорошая.

Оля улыбнулась:

– Конечно, пошли прогуляемся.

Именно сегодня не было ничего хорошего в этой погоде. К вечеру стали сгущаться тучи, потянуло ветром, а красная кайма на небе злорадно свидетельствовала о том, что не будет вам, граждане, ничего хорошего и завтра. Летом, когда самое время купаться-загорать, без зонта на улицу носу не покажете.

В хорошей компании даже по парку с вытоптанными клумбами и разбросанными повсюду чинариками побродить приятно. И после нового фильма о нелегкой судьбе талантливого пианиста, который после ранения потерял возможность играть, зато сам сумел сотворить шедевр, так хотелось воспарить умом куда-то за облака и поумничать.

Колька положил начало обсуждению следующим образом:

– Ничего себе фильмец, лихо он, это самое, в себя пришел и сочинил, да?

– Конечно, молодец, – серьезно отозвалась девушка, – пусть и унывал поначалу, зато сумел быстро понять, что главное – это для людей творить, чтобы они понимали красоту окружающего мира, осознавали, какую важную работу они выполняют…

– Ну да, – согласился Колька.

Оля поняла, что дискуссия завершена, и сменила тему:

– Как у тебя дела в учебе?

– Да отлично все. Вот новые станки поступают, поговаривают, будем расширяться, выпускать пневмомолоты и тисы машинные. План мы завсегда выполняем. Иной раз поцапаешься с мастером. Он-то, может, и не виноват, но с сырьем запутка… ну, неважно. Спортзал хороший, со штангой. Шамовка, ну, еда то есть, сама знаешь. Я вообще хочу вопрос об общежитии провентилировать, но пока трудное дело, с пропиской-то.

Да уж, про учебу и работу Колька распространялся куда более связно и красноречиво. Серьезный, аккуратно подстриженный, в новенькой форме. От мамы Ольга знала, что для ремесленных училищ по спецзаказу шьют отменные шинели и костюмы, смежники подгоняют обувь – конечно, совсем другой вид у человека, если его как следует приодеть!

– По школе, стало быть, не скучаешь? – спросила Оля, вспомнив, как увлекательно и со знанием дела Колька излагал эволюции и перипетии московской истории. Красочно у него это получалось, как будто перед мысленным взором вставали описываемые им картины. Как это профессор сказал – умозрение. Точно. Умом зришь.

– Да я, Оль, что-то и не думаю, – признался парень, – как-то идет жизнь – ну и идет. Удержаться бы на ровной дорожке, вот о чем больше думаешь.

– А что, разве есть где свернуть? – улыбнулась Оля.

– Да как тебе сказать. Найдется обязательно какая-нибудь кривая дорожка, как однажды нашлась. Да не забивай себе голову, как-нибудь пробьемся, – пообещал Колька, как бы невзначай обнимая девушку, которая тоже как бы случайно положила голову ему на плечо. – Луна-то какая красивая!

Так и шли они себе, не торопясь, думая каждый о своем и друг о друге. Миновали парк, вышли туда, откуда несколько часов назад спешили на сеанс, – к Натальиному дому. И тут безмятежность вечера была прервана самым грубым образом.

Всему виной была собака, точнее собаки, целая стая. Дворняги вылезли откуда-то из-за кустов, кудлатые, все в земле, припадая на лапы и повизгивая, перекатывая, покусывая и грызя какую-то вещь, округлую и светлую. Увидев людей, свора насторожилась, ощетинилась, и, припадая к земле, псы принялись подкрадываться.

Колька, хмыкнув, сделал вид, что подбирает с земли камень, – свора кинулась кто куда, оставив свою игрушку. Парень, приглядевшись, не сдержался:

– Оля, отвернись.

9

– Что ты имеешь в виду – собаки катали? – с раздражением спросил Акимов, стараясь не смотреть в сторону того, что лежало на столе, бережно прикрытое Колькиной робой.

– То и имею, – отозвался Колька, соображая, как будет объясняться с завхозом по поводу пропавшей прозодежды. Понятно, что после всего этого носить ее невозможно.

– Вечно шлындаете где ни попадя, – проворчал Сергей. – И что ж ты его, товарищ, взял так и приволок?

– Я к нему не прикасался. Ну а как иначе-то? Не мог же я девчонку одну по темени к вам отправлять, да и стеречь это вот не оставишь. Барбосов там стая целая.

– На будущее – все-таки лучше не трогать, – поделился Остапчук житейской мудростью, – улики все-таки.

– Я не трогал! Собаки трогали. Вот, завернул, принес, а тут разбирайтесь сами, недосуг мне. – И Колька удалился, оставив оперов в тягостных раздумьях.

Через окошко Акимов наблюдал, как пацан, выйдя из дверей, поднимает с лавочки зареванную Ольгу, что-то объясняет, наконец с жестом, который может означать только одно («подбери нюни»), уводит в сторону отчего дома.

– Хорошие у нас места, спокойные. Разве что о черепушки спотыкаешься, – бормотал Остапчук, потирая лицо. – Серега, попали мы с тобой. Снова.

«Ты прав, старший товарищ. И снова, и снова… Вот уже который год войны нет, а разные решения, приказы – нормализовать оперобстановку в городе, об исполнении доложить. Как же так, хребет фашистскому зверю сломали, а своих зверюг отловить не можем. Вон, даже девчонку спокойно не проводишь. Ну а если все-таки…»

Вслух Сергей предположил:

– Так, может, это еще с войны. С декабря сорок первого, тут, говорят, столько народу в сорок первом на станции полегло – руки-ноги разлетались. Может, и это… откуда нам знать?

Опытный товарищ ехидно кивнул:

– Ну да. Слышь, фронтовик, совет забесплатно: при Сергеевне еще не ляпни, а то задаст она тебе перцу. Извлечет свою лупу и моментом повесит на нас глушачок.

– Так и так уже висит.

Старший товарищ и не чихнул в его сторону, а заявил вполне уверенно:

– Я тебе и без нее, и без лупы то есть, могу точно сказать: пассажиру нашему от силы года два-три и это мужик.

– Из чего это следует, Шерлок Холмсыч? – скромно спросил Сергей.

– Ты бы в другом месте умничал да по другому поводу, – посоветовал Остапчук. Откинув робу, он обнажил череп, найденный Колькой, и принялся объяснять, указывая карандашом:

– Чего тут… все и так видно: твердый мозг – вот, на оболочке – и корешки засохшие в глазницах. Ну а то, что мужик, то где ты бабу с таким жбаном на плечах видел? – он показал руками на треть больше своей природной, весьма немалой, головы. – Да и морда больше мозговой части. В общем, относительно свежий, не сомневайся.

– Ну хорошо. Может, и от чего скончался, скажешь? Чего уж стесняться.

– Нет, не знаю. По затылку огрели, вот трещина. Но может, и нет.

Остапчук с непередаваемой печалью таращился на череп, который безмятежно взирал на него пустыми глазницами, как бы говоря: «Именно так, дорогой товарищ! Думаешь, что построил рай на земле, то есть сейф с делами разгрузил, – а я к тебе вот собственной персоной».

– Ничего не попишешь, – философски заметил Сергей, прикрывая находку, – что уж тут, у любого злодеяния есть такая особенность – всплывать, выкапываться. Ладно, делать-то с ним теперь что?

– Вот сейчас обернем – и в авоську, до утра за окном оставим.

– А вороны, а кошки?

– Повесим повыше – не доберутся. С утра Сорокин укажет.

– А ну как пропадет?

– Пропадет – так опять потом всплывет, – уверенно заявил Остапчук, – сам же говорил.

– Ладно.

С утра Сорокин, не слишком довольный тем, что за окном вверенного ему отделения красуются вещи, порождающие в сторонних наблюдателях, как он выразился, «мерехлюндии», раздал всем по ценным указаниям и сделал ряд внушений:

– Ты отправляйся к экспертам.

– Почему вдруг я? – попытался увернуться Остапчук.

– Потому что твоя идея была, – охотно объяснил Николай Николаевич, – Акимов наверняка бы поскакал среди ночи на Петровку. Так, а ты, Сергей Павлович, отправляйся на место обнаружения и посмотри, не найдется ли еще чего.

– Так, а может, я обожду, пока он вернется, – снова влез Остапчук. Не улыбалось ему трястись в транспорте с такой ношей.

– Нет, ты прямо сейчас поедешь. Нечего ему тут атмосферу отравлять. Давай-давай, меньше слов, больше дела.

Недовольный Остапчук повез Колькину находку, а Сергей отправился на место, где она была обнаружена.

10

Самое поганое во всей этой ситуации – то, что дело произошло аккурат через дорогу от Натальиного логова. Вот-вот сейчас выползет и заведет свою шарманку… Ладно, отставить.

Итак, имеет место погорелый кусок земли, примерно десять на десять метров. Самое близкое обитаемое жилье – сараи-дровницы не считаем – через дорогу хибара чокнутой Введенской. Место, указанное Колькой, более всего походило на давнее пожарище – вокруг деревья, черные с одной стороны и зеленые с другой. Судя по отсутствию кирпичей и вообще следов фундамента, горело не жилье, а что-то из хозяйственных построек. Возможно, именно сараи – как раз по ту сторону дороги стоят свежепостроенные. Двадцатый век на дворе, а народ все суевериями страдает – не строится на пепелищах.

Ну а тут все, что могло зарасти и развалиться, заросло и развалилось, что было можно – уже растащили на дрова. Кое-какие остовы еще торчали, просто их, как ни старались, не смогли разобрать.

«Вот носит же эту молодежь невесть где. Чего их сюда занесло? Гуляли бы, как порядочные люди, по культурным местам да по паркам», – бурчал про себя Акимов, то и дело посматривая в сторону Натальиного дома, чтобы не пропустить момент для побега.

Как раз по его опасениям скрипнула дверь – Сергей зайцем прыснул в кустарник и замер. Но из дома появилась не Наталья, а какой-то посторонний, прилично одетый гражданин, высокий блондин в легком костюме. Он двинулся в сторону станции, держа под мышкой нечто, упакованное в ткань и связанное бечевкой. Видимо, кто-то из покупателей за очередной репродукцией.

Натальина дверь закрылась. Выждав некоторое время – все было спокойно, – Сергей для очистки совести обошел пожарище, раздвинув ветки, полюбовался на костлявую суку, вокруг которой возились штук двенадцать щенят. За кустами слышался шорох и сдавленные звуки грызни, видать, остальная стая шныряла где-то неподалеку. Но, очевидно, имея опыт общения с вооруженным человеком, на глаза не показывалась.

«Тут особо ничего и не увидишь, – соображал Акимов, – трава по пояс. Откуда они что могли выкатить – непонятно. Надо бы поднять документы по пожару, нет ли криминала? Что за адрес-то тут?»

Он повертел головой, но указателей и ориентиров не наблюдалось. Ну и ладно. К пожарным надо будет наведаться, а пока с чистой совестью можно возвращаться в отделение.

Так бы и получилось, если бы не Сергеевна. Неугомонная практикантка вынырнула, вертя головой по сторонам. По всей видимости, она тоже была не прочь узнать, где эта улица, где этот дом.

– Здорово, Катерина, ты за мной?

– Здравия желаю, Сергей Павлович. А вы что шепотом-то?

– Да так, – неопределенно протянул Акимов.

– А вы не знаете, где тут Третья улица Красной Сосны? – спросила Сергеевна, сверяясь с блокнотом. – Иван Саныч вот чего-то нарисовал, я уже который круг нарезаю, а все – или Первая, или Вторая, или Четвертая.

– Ага, – со значением протянул Акимов.

«Ну вот и отлично, не надо ничего уточнять. Если Катька уже побывала на всех остальных улицах и это были не Третьи, то, надо полагать, они как раз на Третьей».

Чтобы не потерять лица при девчонке, он назидательно, тоном заправского краеведа сообщил, что, по всему видать, это и есть бывшая Третья улица Красной Сосны, упраздненная, надо полагать, за ненадобностью, ибо ни дворов, ни жителей на ней не осталось.

Терпеливо выслушав его треп, Сергеевна заметила:

– А вон дом стоит.

– Ради одного дома огород городить?

– То-то я смотрю. Тогда получается, что мы на ней и стоим, на Третьей.

– Так и есть.

– А там что? – Сергеевна с интересом посмотрела на собачью обитель, потом отправилась было поближе, но Акимов ее остановил:

– Погоди, там целая стая.

– Я не боюсь, – заверила она, вытаскивая из своего портфеля сверток в промасленной бумаге. В нем оказалось несколько бутербродов с маргарином. Катя бестрепетно залезла в кусты, где возилось собачье семейство. Заросли были густыми, ничего не было видно, были лишь слышны повизгивания, тявканье и шелест бумаги.

– Вроде бы понятно, – констатировала Сергеевна, выходя из кустов и вытирая платком руки. Достав блокнот, она осмотрелась, начертила схему и нанесла какие-то крестики-нолики, – а это вот не Введенской дом?

– Ее.

– Так вот почему вы тут прячетесь. Лично я – всё, а вы, Сергей Павлович, остаетесь?

– Нет, нечего мне тут делать, – решительно заявил он. – А позволь узнать, Сергеевна, чего это ты тут делала? – как бы мимоходом спросил Акимов. – Чертила карту острова сокровищ?

– Что-то наподобие того, – улыбнулась девушка, – просто проверяла одну версию…

– Что за версия?

– Да я пока толком и сказать-то не смогу, – уклончиво ответила она, – а знаете, что я сегодня видела?

«Жучка аль ероплан?» – чуть не брякнул Сергей, уж так сияли и горели воодушевлением ее чистые глазенки.

– Видите ли, сегодня товарищ Остапчук одного деда выловил, любопытный такой дед, скрюченный, здоровенный, один глаз заплыл, бородища – во! А разговаривает – ну просто Лука, человечный старик.

– Это кто еще? – не сразу уловил Акимов.

– Горький, «На дне», – охотно пояснила Сергеевна. – Ходил там такой шарлатан гуманности, лукавый успокоитель страждущих. Не это важно. У него вообще-то сто первый километр, прописка в Александрове, а он тут ошивается, да еще по несколько дней.

Акимов насторожился. Черепушки непонятные – это не факт, а вот нарушение режима – уже что-то – статья и палочка в отчетности:

– У кого?

– То-то и оно, что у Введенской.

– С чего вдруг? Родичи?

– Он утверждает, что отец.

– А по документам?

– И по документам: Лука Ильич Введенский, одна тысяча восемьсот семьдесят девятого года рождения…

– А она?

– И она то же говорит – папенька, мол.

– И что? Оно, конечно, нарушение. Но все-таки, если по-людски…

– Ничего, – пожала плечами практикантка, – непонятно, с чего это она папенькой обзавелась, ведь, по официальным данным, из отдела кадров и загса, она – сиротка круглая.

Акимов почесал затылок.

– Ах вот оно что. Кать, но это тоже не того… мало ли, не переоформила бумаги, она же все-таки недоумок. Нередко бывает, что вырастил чужой дед. Народ-то у нас, сама знаешь, душевный.

– Я-то ничего, – снова заявила Сергеевна, – просто удивительно, с чего у него такая любовь даже не к родной дочке, что он рискует сесть на год за нарушение режима.

Некоторое время они шли молча, но было очевидно: что-то Катю грызет и гложет.

– Сергеевна, – внушительно начал Акимов, – не скрипи умом в одиночку, не имей такой привычки.

– Да вот, Сергей Палыч, понимаете ли, чемодан у него…

– Какой чемодан? Прекращай свою дедукцию, говори толком.

– Так я же с самого начала сказала: не знаю, в чем дело, – пояснила Катя, – чего это он с чемоданом туда-сюда катается, а в чемодане – ничего, кроме, извините, кальсон и зубной щетки. Зачем ему под такой багаж такая тара? Любит чемоданы? Почему не сидор, не вещмешок?

– Может, это весь скарб, другого нет, – предположил Сергей, – боится оставлять по месту прописки, вот и носит с собой.

– Может, – кивнула практикантка, хмуря брови. Было видно, что соглашается исключительно из вежливости.

– А еще – борода… Она такая – прямо до глаз. Как будто прячется за ней, как за кустом.

– Сергеевна, хватит, – призвал к порядку Акимов.

Она надулась и замолчала.

«Вот повезет какому-то бедолаге, – благодушно подумал лейтенант, – эдакая малость, а какая въедливая, ведь прямо под кожу влезает. Тут не то что гульнуть – вильнуть налево не получится, факт».

Когда они добрались до отделения, суровый Остапчук уже заканчивал воспитательно-разъяснительную работу и напутствовал обсуждаемого субъекта:

– Имей в виду, Введенский, еще одна такая выходка – и ты так просто не отделаешься, оформим путевку сам знаешь куда.

Задержанный, крупный широкоплечий старик, сидел, ломая картуз, и сокрушенно мотал вороной с сильной проседью головой, лохматой, как воронье гнездо. Того и гляди, разлетятся оттуда с карканьем. Выслушав внушение, он загудел густым басом, как пароход в тумане:

– Что же вы, господин… гражданин хороший, старого человека за то, что дочку и внучку приехал повидать, гостинчиков привез, перекусить кой-чего деревенского, – и так сразу карать.

– Я тебя не за то предупреждаю, что своих навещаешь. Хоть каждый день езди, но ночевать изволь по месту прописки – и точка. И на жалость не бери. Когда на Столешниковом чужие вещи толкал – небось не о дочке-внучке думал.

– Думал! – возмутился старик и вздернул голову.

Какого деда Луку имела в виду Катя – неясно. Сергею он показался похожим на Гришку Распутина: большой, костистый, заросший диким черно-седым волосом по самые глаза, один из которых был полузакрыт и косил к большому носу.

– Как раз и думал! Мне-то зачем все эти денежки, я ими и брезгую. А девкам моим надо и покушать, и к чаю что, да и чая самого! А?

Остапчук оборвал:

– Хорош, заладил. Я тебе сказал, повторять не собираюсь: приезжать приезжай, навещай, тут не звери какие, а ночевать выметывайся куда следует. Не зли власть.

Старик снова кивнул:

– Понял, гражданин начальник, что ж не понять. Не буду злить. Власть позлишь, пожалуй! Это все равно что с ломовой кобылой в горелки играть. Прощайте покамест.

Он встал и, кряхтя, поковылял со своим чемоданом прочь.

«Эк какой скрюченный, – отметил Акимов, – вот бедолага-то».

Кровожадный Остапчук проводил старика голодным взглядом:

– Засадить бы его, гада. Ишь, шастают.

– Что ты на инвалида напал? – призвал к человечности Акимов. – Чего попусту сажать-то?

– Попусту, как же! Все миндальничаем, гуманизмом страдаем. А он, черт волосатый, пользуясь нуждой народной, по области рыщет, за керосин-сахар иконы выменивает, мешочник подлый.

– Иконы все равно пропадут, – заметил Сергей.

– Вот-вот. А так связи бы отработать, Иван Александрович, – подала голос Катя.

– Ты еще тут! – возмутился Остапчук. – Опросила соседей по этому, как его?

– Да, – хладнокровно заявила Сергеевна, ничуть не испугавшись, – и по Ивановым с Центральной, и по Корнейчукам с Привокзальной. Можно я пойду, мне в институт, руководителя повидать.

– Вот и вали, недоучка. Свободна! Чего без толку ошиваешься?

– Да, Сергеевна, давай иди, иди, – поторопил Акимов, стремясь закруглить конфликт, – а потом вон в кино, что ли, сгоняй.

Катя, невозмутимо кивнув, испарилась, столкнувшись в дверях с Сорокиным.

– Ишь, заводной веник, – к чему-то заметил капитан, глядя ей вслед то ли с одобрением, то ли с укором.

– Связи ей, – продолжал пыхтеть Остапчук, – а то я не знаю! Этого черта на куски режь – не скажет ничего, только бубнит чего-то, уши вянут. Введенские, мол, своих не сдают, пятое-десятое…

– Ты все? – уточнил Сорокин. – Тогда докладывайте.

Выслушав Акимова, Николай Николаевич поинтересовался:

– Что за погорелище, выяснил?

– Нет пока, товарищ капитан, завтра запрошу у пожарных.

– Охота людей дергать, – подал голос Остапчук, который, раскочегарившись однажды, успокаивался не скоро, – тоже мне, тайна мадридского двора. Полыхнули там дровяные сараи.

– Как давно?

– Да который год уж пошел, чуть ли не на другой день, как Ванька Палкин сбежал. Многие тогда без дров остались, и Наталья с малой – до кучи, чтобы уж наверняка жизнь медом не казалась. Сараи потом оттуда перенесли.

Сорокин покивал:

– Понятно. Коли бы криминал какой был, пожарные бы прислали сигнал. Хотя для очистки совести, Акимов, наведайся туда, мало ли, следок какой. Да, между прочим, Иван Саныч, когда результаты экспертизы будут?

– Через месяц обещались, Николай Николаевич.

Сорокин выкатил глаз:

– Какой месяц? Ты куда материал зафутболил, в Академию наук, что ли?

Остапчук заявил с достоинством:

– А я виноват? Я приехал, как было велено, а там ученые бегают. Гром-стук и дым до небес. Как раз по научной линии. Запрашивают для эксперимента материалы, черепушки нужны – черепушек нет. Из наших никто не отдает, у всех все горит.

– А у нас что? – язвительно вопросил Сорокин.

– А у нас – не горит! Дела нет, прокурора нет, да и отношение вы мне, Николай Николаевич, криво оформили.

– Поговори тут, – пригрозил Сорокин, – но в целом, думаю, правильно рассудил. Кто это – непонятно, может, и давний. Тем более и сигнала от пожарных не было. Разберутся. А заодно и науку подвигаем. Да, а что за эксперимент-то?

Остапчук выложил отношение с резолюцией и штампом, Сорокин прочел:

– «Применение в криминалистике метода М. М. Герасимова». Ишь ты! Слыхал. Интересно. Ладно. Будем считать, что это мы освоили, переходим к текучке.

11

Это была знаменитая, известная, еще до войны существовавшая толкучка, во все времена поражавшая своим разнообразием. В разные годы тут можно было приобрести самый разнообразный товар: от хомутов до оружия, от хлеба до крабов. Чего только тут не было даже в самые голодные времена – только деньги доставай: копченые колбасы, сыры, балыки, консервированные продукты, масло, конфеты, чай, сахар. Водку продавали и шоколад, патефоны и баяны, облигации и отрезы ткани. Когда деньги меняли, тут можно было сговориться на приобретение мотоцикла или рояля. Кто почище – занимал сколоченные прилавки, кто попроще – торговали с рук. Тетки с пирогами и разной снедью сидели прямо на своей продукции, точнее на горшках, чтобы не простывало.

И вот одна из таких торговок, пересчитав полученные деньги, взвыла сиреной:

– Держи их! Ворюги! Фальшивка! – добавляя к официальным слова непечатные.

Немедленно образовалось кольцо единомышленников, жаждущих справедливости, а внутри этого «хоровода» озирался затравленный Яшка Анчутка. Он все пытался сообразить, с чего это вдруг все так переполошились? Ведь давеча, позавчера и вчера, они покупали у этой же тетки пироги с мешаниной из рубленой капусты с остатками мяса, и все были исключительно довольны, а тут вдруг кипеш.

Загадка разъяснялась просто: до того на этом месте сидела подслеповатая, выжившая из ума мамаша, теперь вместо нее, захворавшей, торговала дочка, закутанная в тот же платок и за последние пять лет ставшая почти такой же, как ее родительница. Сохранив, впрочем, молодую остроту зрения и ума.

– Смотрите, люди, что этот босяк сует! – кричала женщина, показывая зажатую в щепоти монетку, довольно сильно потертую то ли временем, то ли жизнью. – Сам выковал на помойке, прощелыга! А я все думаю: что это маманя за мелочь с базара носит!

– В милицию его тащить – и всех делов, – предложил один из энтузиастов, крепко удерживая Яшку за шиворот. Тот лишь водил глазами по сторонам. Верный Андрюха мелькал в толпе, но ничего не мог сделать при таком масштабе беды.

Яшка сделал попытку воззвать к человеколюбию:

– Граждане, я же нечаянно!

– За нечаянно бьют отчаянно, – неостроумно сострил другой добровольный дружинник, отвешивая ему подзатыльник. – Сейчас милиция придет – разберется.

– Стоит ли власти беспокоить? – вопросил вдруг один скособоченный бородатый старикан в длиннополом пиджаке, с чемоданом. Протиснувшись в центр круга, он деликатно извлек из теткиных рук монетку – она от неожиданности и не подумала сопротивляться – и так и спрятал себе в карман.

– Сколько за пирожки следует, милая? – спросил он, уставив на торговку черный пронизывающий глаз (второй был полуприкрыт).

Тетка, смутившись, понесла какую-то чушь о том, сколько муки пошло, сколько «рванинки» и как долго тушилась капуста, потом назвала совершенно несуразно – так, что даже активисты смущенно загудели:

– Ну запросила баба, это уж как-то совсем – не того…

Однако старик без звука выложил деньги и, крепко ухватив Анчутку, вызволил его из «хоровода» и повел, ковыляя, в сторону от платформы, по дороге вдоль насыпи: в одной руке Яшка, в другой – чемодан.

– Будя, будя, – басил он в ответ на поток невнятных благодарностей, – чего зря воду толочь? Ты с какой луны свалился, голубь? Или придуряешься? Да мелкие монетки и до войны-то ничего не стоили, а теперь и подавно. И ты, стало быть, честной торговке мелочь суешь, на которую и козявки из носа не прикупишь.

Сзади послышался топот по щебню – это спешил за приятелем Пельмень. Старик кивнул в его сторону:

– Дружок, что ли?

– Ага.

– Двое, стало быть, вас. Вот и ладно, – одобрил старик, – тогда присядем и откушаем.

Как раз было удачное место – внизу под насыпью, где закончился щебень и начиналась травка, кто-то недавно жег костер, тут же лежала пара сухих бревен.

– Разносолов не предлагаю. Если изволите – квасок, лучок, огурчики. Ну, и пироги ваши.

Бывалые друзья без лишних вопросов принялись употреблять харч, справедливо полагая, что если их и будут бить, то не сразу, а то еще и сбежать удастся.

Пока они питались, старик извлек какую-то круглую штуку, вставил ее в здоровый глаз, снова принялся изучать Яшкину монетку.

– Ну вы… даете, – протянул он, продолжая ревизию, – а вот скажи мне, милый отрок, откуда ты это подтибрил?

– Не было ничего, – с готовностью открестился Яшка.

– Стало быть, нашел? – уточнил старик, подняв голову.

Штука оказалась сильной увеличилкой: черный огромный глаз глянул прямо в душу. Анчутка аж отпрянул:

– Так.

Старик вытащил из глаза штуку, поднял вороную бровь:

– Брешешь, отрок?

– Честное благородное слово, – поддержал друга Пельмень, – чтоб я сдох.

– Это сейчас мигом, только зазевайся. Где же вы такое нашли? У бабки за образами?

Пацаны засмущались, попрятали глаза. Старик напомнил:

– Я за вас, детки мои милые, свое дневное пропитание вздорной тетке отдал. Нечто лишь затем, чтобы вас в отделение сволочь?

Андрюха рассудил, что дед все-таки прав. На кой выкупать, чтобы потом сдавать. Да и с чего темнить-то?

– Мы тут в подвале, в развалинах, ночуем, там и находится кое-что, монетки вот, – неохотно пояснил он.

– Монетки. В подвалах, – повторил дед с ехидцей.

– Да правда же! – вякнул Яшка, краснея.

– Ладно, ладно. Еще есть что-нибудь похожее?

Пельмень извлек из кармана еще пару монет. Старик снова вставил штуку в глаз, повертел-обнюхал, чуть ли не на зуб попробовал, пробормотал:

– Однако… – Потом, убрав инструмент, произнес: – Вижу, вы детки сообразительные и жизнью ученые. Скажу как на духу: очень вам повезло, что вы с этими вот монетками попались, когда я поблизости был.

– Почему так, дедушка? – полюбопытствовал Яшка.

– Да потому, голубь ты мой, что за монеточки эти легко можно к стенке прислониться, – прямо пояснил старик.

– Что, фальшивые? – прошептал Анчутка, делая большие глаза.

– Самые что ни на есть настоящие. Только не советские. А некоторые даже и не царские. Разумеешь?

Андрюха сглотнул. Яшка вхолостую работал челюстями, не заметив, что огурец во рту кончился.

Не желая лишний раз общаться с живыми людьми и справедливо полагая, что покойники, что бы ни случилось, орать и драться не будут, мальцы давно уже обосновались у старого кладбища. Не на самом, конечно, кладбище, а в подвале разбомбленной то ли лесопилки, то ли склада, к которому от платформы и главной железнодорожной линии вела когда-то особая, ныне заброшенная и заросшая узкоколейная ветка, километров четырнадцать. Кладбище было старое-престарое, даты на крестах, каменных гробах и обелисках были давние, свежих могилок не наблюдалось, а живые сюда и не заглядывали. Делать тут им было нечего: на могилки ходить некому, на дрова ничего не осталось, даже кирпичи, какие можно было, и те уже растащили.

Так что живи спокойно и не тревожься. А что до не особо приятного соседства – Яшка при всей своей головастости, например, не слишком покойничков жаловал, – то никто и не просит в глухие часы бродить среди могил в одиночку. А вдвоем и у черта не страшно.

К тому же располагалось это место на берегу большого красивого озера – продолговатого, с причудливыми изгибами, в центре которого имелся насыпной, надо полагать, остров. Берег у озера со стороны кладбища был песчаный – и искупаться можно, и рыбу половить. Отличный лещ шел на червя.

Над входом в их обиталище – туда, под землю – вели пять ступенек, нависала плита, образовывая козырек, так что ни капли не попадало ни внутрь, ни даже на лестницу. Барское парадное вело в не менее барские хоромы, не слишком просторные, поскольку большая часть помещения была засыпана, зато теплые и сухие. А тут еще неугомонный и хозяйственный Яшка, выбирая из отвала кирпичи, чтобы сложить топчаны, наткнулся на остатки каких-то ящиков, из которых в его жадные и плохо отмытые ручки высыпалось немало разнообразных монет.

Знамо дело, пацаны видели, что монеты странные, но голод не тетка, потому и рискнули попробовать всучить их на толкучке. Тратили аккуратно – покупали только у одной конкретной бабки, подслеповатой и придурковатой, да и то после того, как попробовали и убедились, что ей категорически все равно, что суют в руки.

Выслушав пацанов и уточнив название платформы, старик предложил:

– Вот и добре. Давайте знакомиться. Меня можно величать дед Лука, если угодно – Ильич. Не угодно – не обижусь. С кем честь имею?

Они назвались.

– Яков и Андрий. Хорошо. Вот что, коли прямо сейчас не заняты, смотаемся до обители вашей, а по дороге покалякаем и поразмыслим, как и чем помочь друг дружке.

Сказано это было так, что Анчутка с Пельменем поняли: их согласия никто не спрашивает. Поэтому, кивнув, они послушно отправились вслед за новым знакомым на электричку.

Погрузились в вагон, где при публике дед Лука ни о чем особом толковать не собирался. Поспрашивал о житье-бытье, есть ли кто из родных, откуда сами, давно ли на вольных хлебах и всякое прочее. Предложил проехать лишнюю станцию, чтобы, как прямо заявил, «не светиться».

Сделали по его слову. Пешком возвращались по опушке, вдоль насыпи, потом углубились в лес. Так дошли до озера, обогнув которое как раз попали на кладбище, аккурат к своим развалинам.

12

Несмотря на кривизну и впечатление общей немощи, как только они отошли от людных мест, дед моментом перестал охать и отдуваться. Поспешал довольно резво, только по сторонам зыркал и одобрительно кивал, как если бы все шло так, как следовало. Похвалил озеро:

– Красивое. Никогда сюда не добирался. Ишь ты, нападало деревьев, видать, двойное дно у него, а то и тройное, щуки да сомы, жирные раки.

– Жирные, – подтвердил Пельмень, – прямо на берег выползают.

Яшка поежился. Андрюха с ума сходил от раков, а он с трудом переваривал эту снедь. Как-то раз, когда совсем приперло, все-таки отведал и следующие сутки запомнил надолго: редко так бывает, когда попеременно тошнит и несет.

– Могилки-покойнички, – приветливо, как хорошо знакомых, поприветствовал старик кладбищенских, – ну а это, видать, ваше обиталище?

– Вход тут, – пояснил Пельмень, – пять ступенек вниз. Пойдете?

– А чего ж не пойти? Мы же сюда затем и прибыли. Веди.

Не кряхтя, не скрипя коленками, он легко и быстро спустился по ступенькам вслед за Андрюхой. Яшка остался наверху, поскольку для троих в «доме» места уже было маловато.

Дед оглядел пристанище бродяг и их добро: керосиновая лампа, топчаны из кирпичей с парой матрасов, недавно заботливо перенабитых удачно подтибренным сеном, котелок и чайник, установленные на самодельном столике, который Яшка, любитель комфорта, сварганил из двух кирпичей и найденной таблички.

– Чистенько живете, граждане, – похвалил он, – столик какой. А ну-ка…

Зачем-то сняв утварь, перевернул табличку, пальцем поковырял, пробормотал:

– Столик прямо княжеский. Да, так я и говорю: молодцы. Хоть в скудости, да не в грязи. Где, говоришь, монетки-то отыскали?

Пельмень показал на отвал – кучу битого кирпича, щебенки, из которого виднелся угол ящика, найденного Яшкой.

– Это лишь половина подвала, вторая завалена, – то ли предположил, то ли сообщил дед Лука, – видать, бомба угодила.

– Надо думать.

– Ковырялись?

– Немножко совсем.

– Ну и?

– Вот этот ящик и нашли.

– А дальше что?

– Не стали. Плотно слежалось, нож не войдет.

…Вылезши наружу и присев на кирпичи, дед повел следующий разговор:

– Так, Яков с Андрием, други мои. Такого рода предложение: попробуем в отвале вашем еще покопаться.

– Слежалось плотно, дедушка, – повторил Пельмень.

– Вы ломиком, ломиком, да и докопаетесь до истины. Суть в чем, голуби мои? Суть в том, что мы с вами можем там найти интересные вещички… навроде ваших монеток – вряд ли, такая счастливая удача редко выпадает. Но что найдем, то можем выгодно пристроить. Вы мне – вещички, я вам – чистоганом. Как вам такое предложение?

Подумав, Яшка прямо спросил:

– А ну как посадят?

Старик удивился:

– Кого? Вас? Нужны вы! Ну а до меня вам никакого дела, голубь ты мой. Деньжат же получите немало. Разумеете?

Они кивнули.

– Во-о-от. Нашли вы, скажем, какую-нибудь бляшку или там досочку размалеванную, облезшую – по-вашему, грош ей цена, только на растопку. Или пустите на растопку, а?

Они развели руками: темнота, мол, каемся.

– Я же эдак гляну – и сразу смекну, кому и за сколько ее продать. Про досочку эту никто и знать не знает, а вам – барыш. Ясно?

– Это как старье которые скупают? – уточнил Андрюха.

– Нет, – терпеливо пояснил дед, – оне барахло на переработку отвозят. Из старья новье делают. Тут другое, многие люди любят разные древности, ищут приобрести, а мы им и предоставим.

Яшка все-таки сомневался:

– А это не мародерство?

Соображал он быстро и вполне усек, о чем толкует занятный дед, но надо было выяснить все заранее, как говорится, на берегу. Поэтому, по своему обыкновению, по сотому разу спрашивал одно и то же, но с разных сторон.

Пельмень, который в делах умственных вполне полагался на приятеля, молчал и слушал. Дед по-прежнему терпеливо и обстоятельно пояснил:

– У кого же ты что мародеришь? Ты гробы вскрываешь? Или по разбомбленным хатам лазишь? Этим развалинам сколько лет, а?

Яшка плечами пожал.

– Так я тебе скажу, – дед снова снял чайник и котелок, перевернул «столешницу», показал:

– Сам смотри, грамотный?

– Тут не по-нашему написано.

– По-нашему, только по-старому. Написано тут, что построено здание сие аж триста годков тому назад. Понятно?

– Ух ты, – подал голос Пельмень, – триста лет простояло, а фашисты разбомбили.

– Ну и сколько лет людским духом тут не пахло? – дед обвел рукой окрестности. – Никому, вишь, и не интересно, что тут. Даже вон чугунку забросили. Не сегодня завтра, может, послезавтра, кладбище в дорогу закатают, а мусор этот, – он похлопал ладонью по доске, – разберут. А что нароется, шабашники себе подтибрят и сами пристроят. Так?

– Вроде так, – согласился Яшка.

– Вы тут все равно копошитесь без толку. Чем крохоборничать да бабок на толкучках дурить, возьмете по лопате и честно заработаете на хлеб с маслицем. Так?

– Вроде так, – согласился в свою очередь Пельмень, – и все-таки…

– …и имейте в виду, – прервал дед, – я без обмана плачу. Коли сработаемся да сами начнете искать места злачные, так буду все у вас принимать и, сколько положено, оплачивать. Вы-то, я чай, в развалинах собаку съели за эти годы. Так?

– Так, – кивнул Яшка.

– Раз так, то говорите толком: согласны аль нет?

– Да, – не сговариваясь, ответили они хором.

– Вот и славно, – похвалил дед. Он залез во внутренний карман пиджака, извлек пару радужных бумажек: – Пока нате вам за ваши монетки.

Пельмень чуть не подавился языком, Яшкины глаза вылезли из орбит: за россыпь никчемных стертых монеток старик выдал им по червонцу.

– Я так понимаю, договорились, – подвел черту дед Лука. – Пойдем инструмент вам выдадим. Только осмотрюсь тут.

Он разогнулся легко, но, тотчас спохватившись, разохался и, хватаясь за поясницу, пошаркал, обходя развалины.

Друзья устроили быстрый военный совет:

– Слышь, – шепнул Пельмень, – видать, дед откуда-то из здешних краев.

– Ага, – согласился Яшка.

– Что ж дурака-то валяет: никогда тут не был, то да се?

– Так, может, и не был. Тебе-то не все равно? Главное, чтобы деньжат давал, а там хоть трава не расти.

Андрюха успел кивнуть, глядь – а дед Лука уже обошел вокруг стен и направляется к ним.

– Я готов. Пойдемте, други, – он глянул на солнце, мелькающее за листвой, – как раз дотемна успеем вернуться. Коли желание будет, можете хоть сегодня начать. Фонарями снабдить могу.

Предположения Пельменя оказались верными: хибарка, к которой в итоге они пришли, находилась именно в пределах района, пусть и на отшибе. Был барак, так же как и остальные строения, невелик и перекошен. Выходов было два: одна дверь заперта на висячий замок, и окно заколочено крест-накрест, дверь вторая недавно выкрашена, и оконце было занавешено.

Старик подвел их к нежилому входу, быстро оглядевшись по сторонам, отпер замок, пригласил внутрь. Они оказались в темной комнате, в которой, помимо ожиданий, пахло не кислой капустой, не паленым комбижиром и прогорелым керосином, а чем-то особенным – тонким, нежным и в то же время пронизывающим, освежающим, и лишь совсем немного – пылью. И не той серой мерзостью, которая нахально оккупирует самые уютные и теплые места, стоит людям их покинуть, а той, что в детстве пляшет в первых утренних лучах. Чуть попахивало свеженанесенным кузбасслаком для борьбы с гнилью. Старый дом требовал внимания.

Дед засветил керосинку.

– Вот так! – Видать, бедствовать ему не приходилось, и керосин, и фильтр отменные, не воняют, не коптят, и колба целая, без трещин.

«Вот же старый лис – “дневное пропитание отдал”», – подумал Яшка, но немедленно отвлекся на другое.

Диковинная это была комната. Она была заставлена, но не тем хламом, который обычно скапливается в халупах такого рода. Самыми обыкновенными тут были диван, добротный, обитый кожей, со сложенным покрывалом, и два грубо сколоченных табурета.

Все прочее удивляло. На одних гладко оструганных полках, застеленных газетами, были расставлены и разложены различные предметы: подсвечники, котелки, чайники, сосуды необычной формы, рамки с камушками и без них, бляшки, пряжки. На других стояли деревянные ящики различных размеров.

На третьих располагались картины. Некоторые без почтения размещались на манер книг в библиотеке, так что были видны только рамки – какие пороскошнее, какие попроще. Другие, напротив, были повернуты лицом, как на выставке.

И каких только картин тут не было! Ребята аж засмотрелись. Вот зимний пейзаж с белыми кружевными деревьями и таким ослепительным солнцем, что захотелось зажмуриться и поежиться, точь-в-точь как во время настоящей стужи. Вот красный вечер, набросанный такими нервными мазками, что ощущается, какой сильный наутро будет ветер.

– Гляди, вода блестит, – шепнул Пельмень, указывая на одну из картин.

На картине, как в окне, открывался сырой лес и поляна. Яшка поежился, по коже аж мурашки побежали, хотя в комнате было тепло. Ему же самому очень понравилась картина с рассветом в лесу, где вдали голубели из-за тумана деревья и синел воздух, а на вершинах светлых сосен полыхало солнце. День, похоже, занимается жаркий.

– Что, нравится? – спросил дед Лука. Оказывается, он уже успел куда-то сходить и вернуться, держа в руках две лопаты и лом, – тогда столкуемся. Вот вам инструмент, фонари и керосина бутыль. Работайте потихоньку, не рвитесь. Ко мне лишний раз не ходите, мне тут быть не положено. Сам буду наведываться. Покамест пожалуйте аванс.

Он вручил им еще по червонцу, указал на Яшкин ботинок, стянутый проволокой:

– Тебе вот чеботы нужны, на той же толкучке можно взять. Только, голуби, осторожненько. Оно, конечно, после долгого поста грех не разговеться, но благосостоянием не светите. Отъехали подальше – пожалуйста, хоть на головах ходите, а тут не надо. И вот вам, перекусить.

Он протянул узелок, который они с благодарностью приняли.

Уже в дверях дед Лука, как бы спохватившись, поднял палец:

– Да, и вот еще что, голуби. Найдете чего – не скрывайте. Во-первых, нехорошо, я все равно узнаю. Во-вторых, с такими находками лучше никуда не соваться, если за решетку не хотите. Понятно?

Пацаны заверили, что все понимают, не маленькие, и отправились в обратный путь.

То ли сила искусства так подействовала на них, то ли вдохновили картины светлого и сытого будущего, но летели они как на крыльях и, не сговариваясь, приняли решение начать работу прямо сейчас.

Добравшись до места и торопливо умяв то, что дал им с собой дед – две краюхи хлеба и консервы, – они взялись за инструменты.

Все было по-старому, разве что Пельменю показалось, что его матрас чуток сдвинут с прежнего места, а Яшка приметил, что котелок, стоявший у входа, в котором уже достаточно набралось дождевой воды, почему-то снова сухой. Однако времени долго удивляться не было: засветив фонари, ребята принялись за работу.

С нахрапа она не заладилась: расширить лаз невозможно, получилось лишь освободить остатки ящика, из которого повыпадали монетки. Дальше шел плотный, сплошной отвал битого кирпича и щебня.

– Прямое попадание было, пробило и крышу, и пол. Все обвалилось, – обреченно констатировал Пельмень.

– Неужто дальше не прокопаться? – переживал Яшка, безуспешно ковыряясь лопатой. Она лишь горестно позвякивала, отскакивая от камней.

Андрюха твердо заявил:

– Главное – не спешить. Харч есть, время есть, будем разбирать. А вообще вылезти осмотреться надо, глядишь, с другой стороны есть маза прокопаться. Пока давай приберем что есть, нечего тут валяться.

Они выгребли из ящика все до последней монетки, пересчитали – оказалось их более сотни. Они были разные: иные идеально круглые, другие с неровными краями, с дырками и без, совсем потертые и лишь чуть-чуть, на некоторых просматривались изображения – бородачи в коронах, толстые тетки и мужики с усами в профиль, непонятные письмена, всадники на конях.

Все это ребята бережно сложили в пустую консервную банку, задвинули под столик, наскоро попили чаю с оставшейся снедью и завалились спать.

Мышцы приятно ныли, в сонных головах блуждали самые радужные мысли и надежды, а тут еще и теплый летний дождь подкрался, уютно зашелестел по листьям. Уставшие, они почивали мирно и спокойно, потому и не слышали, как в ночи кто-то, осторожно приблизившись, заглянул в их обиталище, а потом так же беззвучно удалился, как лесной зверь.

13

Она очень любила эту работу – кропотливую, мешкотную, требующую максимального сосредоточения и терпения. Поначалу было непросто заставить себя даже прикоснуться к сокровищам, попадающим в руки, без малейшего благоговения переданным хозяевами за сахар, хлеб, керосин.

Много их побывало на этом столе, постепенно успокоились нервы и приутихли чувства, в голове все стало на свои места. Главное: всегда держать в уме цель, то есть мысль о том, что все это во благо, во спасение, что кажущаяся сейчас гибель шедевра – это не гибель вовсе, а лишь сокрытие до времени. К тому же, утешала она себя, кто же, кроме меня, спасет все это от забвения и гибели. Некому. Такую деликатную работу, даже по распилу, нельзя передавать в грубые мужские руки.

В дверь постучали.

Наталья быстро накрыла работу футляром от швейной машинки, на столе расположила опостылевшие эскизы для текстиля. Спросила, откашлявшись:

– Кто там?

Из-за двери отозвались:

– Это я, Оля Гладкова. По поручению трудового коллектива.

Наталья глянула в зеркало, потрепала прическу, уничтожив намек на опрятность, похлопала по щекам, по лицу, как бы стирая остатки мыслей, нацепила очки и отозвалась мирным, трепетным, благонравным голосом:

– Заходите, Оленька.

Появилась девчонка Гладкова – как всегда, опрятная, на шее – отглаженный галстук, горит энтузиазмом, что твой факел, в руках – авоська со снедью.

«С чего это они полагают, что нормальный человек будет столько поглощать? Абсолютно не понимаю. Или это они проверяют, одни мы тут с Соней или еще кто подъедается?»

Полная авоська каких-то кульков, пакетов. Ольга беспомощно озиралась, пытаясь сообразить, куда это поставить. Наталья, сжалившись, освободила край стола и принялась помогать:

– Спасибо, Оленька, вам и добрым людям спасибо, – нараспев приговаривала она, по опыту зная, что ни один надоедливый помогальщик более десяти минут ее речитатива не выдержит, – никому мы с Сонечкой не нужны, даже родному мужу и отцу, и только вы, как ангелы, крылышками своими нас покрываете от всякого зла и нужды…

Это девчонка сейчас подавила зевоту или у нее челюсть отваливается?

– А-а-а… да. Вы знаете, мама вам вот просила передать. – Оля вынула из кармана несколько эскизов, на обратной стороне которых были сделаны пометки рукой директрисы: что, куда да чему не соответствует.

«Не надоест же придираться», – кисло подумала Наталья, делая вид, что по буковке постигает написанное, сдвинув брови и шевеля губами. И тут же увидела, что большинство ценных указаний никакие не ценные, а сделаны для вида.

«Нет, все в порядке. Опять эта сердобольная изображает рабочий процесс».

Наталья давно раскусила суть происходящего: Гладкова-старшая отличалась тонким вкусом и дело свое понимала отлично. И приняла бы ее эскизы с первого раза, так ведь претензий не оберешься, а то и с довольствия снимут: что это у вас тут за любимчики-надомнички? Где чуткое руководство? Где здоровая критика? А не тунеядничают ли?

– Оленька, передайте поклон Вере Вячеславовне, я обязательно все исправлю.

Гладкова-младшая, попрощавшись, убежала.

Наталья, прибрав съестное, вернулась к работе. Уже почти завершены заготовки для очередного расписного ларца в дурно-русском стиле – такой хоть под носом у музейщика вези, он только брезгливо зажмет нос и отвернется. А уж когда-то потом кто-то, посвященный в тайну, сможет снова вернуть первоначальный облик шедевру. Предстоит много работы – интересной, кропотливой, доходной, и не только для себя, но и для будущего.

Возможно, пора уже и масштаб менять, хорошо бы объять прекрасные западные дали, которые представлялись расписанными исключительно лазурью и золотом, – и деньги, и задачи совсем другие. Да и цели благие: увезти, спасти ценности отсюда, где они никому не нужны и все равно сгинут в безвестии, туда, где их ценят… ну хотя бы в долларах. Лучше в фунтах.

Обрабатывая поверхность с тем, чтобы новый слой, который вскоре укроет собой первоначальное изображение, не попортил бы драгоценной сути, Наталья с недовольством размышляла: «Все папенька со своими понятиями. Нельзя запрашивать сверх, грех, даром получили – даром отдавайте или хотя бы немного. Как будто его ковыляния по деревням, вот эта работа и лицедейство ничего не стоят!»

А ведь наверняка у кого-то там, в каком-нибудь Нью-Йорке-Париже, аж скулы сводит – так ему все это надо.

«Надо это как-то обдумать. Нет, надо как-то с папенькой решать. Посоветоваться, что ли, с Князем? Он давно намекает…»

Она невольно улыбнулась, но тут же строго приказала себе не дурить. Не время сейчас и не место. Надо трудиться не покладая рук над тем, что есть, в поте лица зарабатывая хлеб свой.

14

– Бог в помощь, – негромко произнесли за плечом. Она вздрогнула:

– Как ты тихо всегда подкрадываешься!

Дед Лука, проникнув в мастерскую из смежной комнаты, перекрестился на красный угол, где ничего не было, стал разоблачаться, пристраивал уродливый свой лапсердак, огромные калоши, неизменный чемодан, тщательно ополаскивал руки – все это неторопливо, степенно, отдуваясь. Лишь в остром глазе прыгали чертики.

– Прости дурня старого, напугал.

Наталья, вздернув верхнюю губку, брезгливо напомнила:

– Сколько раз я должна повторять: не являться предо мной в таком виде!

Он не обиделся на непочтение, лишь пробасил:

– Ишь, цаца. Что ж, прикажешь родителю в кустах за нужником переодеваться?

– Прекрати паясничать!

Старик потер шею под затылком, крякнув от наслаждения, расправил широкие плечи, встряхнулся, потряс головой – и оказался дюжим мужиком звероватого вида. Несмотря на седую голову и густую бороду по глаза, очевидно было, что со дня рождения его прошло от силы лет сорок.

– Ну теперь-то привет, сестреночка? – И, не дожидаясь ответа, чмокнул Наталью в макушку. Она не успела уклониться, лишь дернула плечами и припечатала:

– Хам.

– Ничего не хам, я дворянин потомственный.

– Прачкин сын ты и байстрюк.

– Я не виноват, что у нашего с тобой папа был отменный вкус.

– Как же ты мне надоел, – вздохнула она. – Что ты за шут гороховый, то кряхтишь-охаешь, то прыгаешь как мяч, то маячишь перед глазами, как морок.

– Коль я шут, то ты шутовка, – дал он сдачи. – В зеркало на себя глянь, бесхитростная душа. Кривляешься моего похлеще, да и по времени куда дольше…

Он дернул ее за белокурую косу, потянул, намотал на кулак:

– Эй! Что за разговоры непочтительные? Как пригорает седалище: «Мишель, защити, Мишенька, толкани – достань – дай денег», а чуть отпустит – так и пошел вон, дурак? Свинство и наглость.

Наталья дергалась, стараясь освободиться:

– Да ты с кем говоришь-то так!

Он легонько, как ему показалось, толкнул ее в плечо и сам же едва удержал от падения:

– Тут кто-то еще есть? Я брат твой и покровитель.

Сидеть с запрокинутой головой и косой в чужом кулаке было неудобно, но Наталья умудрялась сохранять достоинство:

– Отпусти, хам! Я своими руками работаю, понял? Если бы не я, сгнил бы ты во рву, дед фальшивый!

– Если бы не папины документы и не похоронная команда, – угрюмо уточнил он, отпуская наконец косу, – и не сгнил бы, а замерз. Ладно заедаться.

– А ты – хватит нагличать.

Михаил выложил на стол две пачки в банковской упаковке:

– На вот денежек, на хлебушек.

Натальины глаза вспыхнули, она немедленно опустила ресницы, сухо кивнула, припрятывая деньги:

– Спасибо. Никто тебя не видел?

– Не изволь беспокоиться.

Проследив путь скрываемых купюр, Михаил, чуть улыбаясь, мимоходом сообщил:

– Не видел. Так что ночь, а то и две, уж извини, скоротаю тут.

Наталья с готовностью возмутилась:

– Опять за свое! Мы же договаривались. У тебя – сто первый километр, а на меня и так уж косо смотрят. Что ли, утопить меня хочешь?

– Сестреночка! Да мы с тобой оба в дерьме по самые ноздри. Как волна пойдет – обоих накроет, так что чуть выше, чуть ниже – никакой разницы.

– Убирайся отсюда.

Михаил нахально развалился на ее стуле, закинув за голову длинные жилистые руки:

– Не могу никак, сестреночка. Страсть как надо вот тут день-другой… а то и третий-осьмой перекантоваться. Небольшой гешефтик неподалеку.

Наталья вздрогнула, уловив в его голосе одной ей понятную ноту, резко повернулась, глянула пытливо:

– Что задумал? – Он молча улыбнулся. – Нашел что?

Михаил улыбнулся шире:

– А то как же! Убирай халтуру свою.

Наталья без звука скинула эскизы на пол, Михаил раскрыл на столе несерьезную ученическую тетрадку с картинкой «30 лет ВЛКСМ», принялся пояснять, водя сине-красным карандашом по плану, начирканному по клеточкам:

– Вот тут платформа, от нее перегороженная узкоколейка через лес. Чуть больше десяти километров – выходим на другой берег озера, где кладбище. И вот тут, – он постучал по обозначенному на плане крестику, – остался фундамент разбомбленного здания, якобы лесопилки или склада. Если стать лицом к главному входу, то слева вниз идут ступеньки…

Он замолчал, постукивая карандашом по зубам, Наталья поморщилась:

– Прекрати, невыносимо! Что дальше-то, что?

– А то, сестреночка, что некие оборванцы, кантуясь в этом подземелье, монетки отыскали. На, сама глянь, – на стол легла монета, отобранная у торговки на толкучке.

Наталья, взяв предложенную лупу, рассмотрела изображение на неровной тускло-желтой монете, разобрала греческие письмена, подняла огромные глаза:

– Пан?!

– Вот-вот, – подтвердил брат, довольный эффектом, – именно Пан, золотой статир из Пантикапея. Но и много осталось, царя Алексея Михайловича, и Екатерины-матушки, и николаевские. Дуракам везет. Это только одна монетка, а уж на какие они пирогов с гнильем накупили – не ведаю.

– Какие пироги? – не поняла она.

Михаил пересказал историю знакомства с Анчуткой и Пельменем. Наталья, наконец позволив себе тень улыбки, уточнила:

– Совсем глупенькие?

– Темненькие. Ну так-то оно и проще. Я им пару лопат дал, пусть копают.

– С чего ты решил, что там что-то есть? Возможно, случайность…

– Неслучайная случайность! Никакая не лесопилка, не склад. Храм это был, домовый, при загородной усадьбе. Иначе к чему там такое кривое озеро, да еще с островом? Кладбище с резными надгробиями, липовая аллея, дубрава. В общем, богатый приход был, княжеский.

– Эта-то фантазия откуда? С чего ты это взял?

– А вот табличку видел. «Сей святый храм воздвигнут лишь благодаря твоему любвеобильному сердцу, милостивый князь Трубецкой» и что-то там еще.

Наталья, вздрогнув, изумленно переспросила:

– Как Трубецкой?

– Так. Что, нельзя? Род древний, мнихо- и иеролюбивый. Не жалели денежек.

Наталья, размышляя о другом, повторила:

– Трубецкой…

– Ну заладила сорока Якова! Ну Трубецкой, и чего?

Она встряхнулась:

– Допустим. А как насчет совести? Раскапывать храм, пусть и разрушенный…

Михаил отмахнулся:

– Сестренка! Папенька всю жизнь этим занимался – и что? Жила же спокойно.

– Папа коллекционировал…

– …и продавал, и перепродавал. И воровал, если уж на то пошло. Вот потому-то сокровища его и тю-тю.

– Ах, как же, помню, даром получили – даром отдавайте, – с шутовским смирением поддела Наталья.

Брат помрачнел:

– Тогда он чаще Мольера поминал насчет того, что беру свое там, где нахожу. Тогда все ладилось. А как пластинку сменил, так и тю-тю. С-старый дурень.

– На отца, Миша?

– А если он и был старый дурень! Говорил я ему: не выдумывай, не выпускай из рук, а он – на благо России. Какая Россия? Где та Россия? Что ему до России?

– Не заводись, папенька, – насмешливо посоветовала Наталья.

– Хорошо тебе благодушествовать – не заводись. Ты-то дома, а я сызмальства по ходам-каменоломням-катакомбам. А уж в золоте долю немалую имел. Рыбы, по крайней мере, мои, по трудам.

– Снова ты со своими уродцами, – недовольно заметила сестра. – Вот вроде умный человек, а как до твоего фетиша – как собака бешеная. Сколько лет прошло – а тебя все гложет.

– Гложет! – с вызовом подтвердил он. – И это не уроды! И нечестно. Решил пожертвовать – свое и жертвуй, нечего чужим… а ты тоже, почтительная дочь! Кто от родительской власти непочтительно бежал со столичным маравихером?

– Что старое поминать, – поспешно отмахнулась она и перевела разговор: – И, к слову, о чужом. Мифические сокровища под спудом – это светлое будущее, меня насущное занимает. Прямо говори: выменял чего?

– А-а-а, ты об этом, – Михаил подтащил к себе, любовно погладил чемодан по боку, – допустим. И что?

– Так показывай! – она протянула руку, он отвел ее в сторонку:

– Показать – покажу, а отдать – уж прости. Нет тебе доверия.

– Откуда вдруг такая немилость?

– А с чего же доверять-то, сестреночка? Кто за моей спиной Симона Ушакова изуродовал? Притом что был же покупатель надежный, архимандрит Сергий, из церкви Покрова в Медведках, мне-то каково было с ним объясняться, задаток изыскивать?

Наталья лишь глаза закатила:

– Мишель, что ты начинаешь! Точь-в-точь как папенька со своим даром задаром! Копейки же!

Он прищурился со злобой:

– А что на выходе-то получили? Ни копейки!

– Бдительный таможенник попался…

– …или сдал кто. Смотри-ка, как складно получилось: именно этого пассажира трусанули и Князю на экспертизку – а там ищи-свищи в закромах Родины.

– Папенька, ты…

– А нечего крысятничать! – гаркнул он. – Нечего замарывать, уродовать! И потом, руки ты мараешь, а он весь в белом, плетня кривого князь, фу-ты!

– Захлопни рот поганый, – посоветовала сестра, – и завидуй молча. Каждому свое. Ты – байстрюк, он – князь. – Михаил поднял бровь. – Настоящий, – продолжила Наталья. И, выдержав паузу, закончила: – Трубецкой.

Он застыл, открыв рот и вытаращив глаза. Потом вдруг разразился такой ужасной бранью, что Наталья даже уши зажала. Он схватил ее за плечи, тряс как грушу, тормошил нещадно:

– Наташка, дура, если шутишь – придушу! Точно знаешь или брешешь?

Она перепуганно лепетала:

– Отпусти! Дикарь! Он сам сказал. Отпусти, убьешь!

Он схватил ее в медвежьи объятия, прижал так, что дыхание сперло:

– Сестреночка ты моя дурноголовая, да если это правда! Ты же не знаешь! Это же он в том вагоне был!

– Миша, задушишь!

– Все, все, – он усадил ее обратно, поправил платье, косу, как на кукле. – Послушай спокойно и не перебивай. Это же он, подлец, с коллекцией на Урал ехал, тогда, зимой сорок первого…

– Он говорил…

– Не перебивай, сказал! – гаркнул брат. Забегал из угла в угол, размахивая руками, вспоминая: – Рвануло, я тотчас понял – всего не спасти, сам сгинешь. Чемодан хвать – и драпа. Гори остальное синим пламенем, я свое беру! Бегу меж вагонов, по шпалам, ад кругом, и тут слышу стук, вопли: «Откройте, заело» и всяко-прочее. Заклинило двери, понимаешь? А там сквозь доски уж дым валит. Пожалел я живую душу, открыл – и только бежать, а Князь – это он был, Наташка! – снова в крик: «Товарищ, не бросайте ценности!» Черт меня дернул: он ящики вываливает, я принимаю. Сгоряча и не почувствовал, как спина просела, света белого не вижу. Упал я, ползу, вою, а чемодан-то держу крепко. Тут снаряды пошли рваться, меня волной и накрыло. И все. Очухался – ног не чую, холод лютый. И чемодана нет.

Наталья, не выдержав, закрыла глаза ладонями, головой затрясла:

– Замолчи. Перестань. Вспомнить страшно. До сих пор ночами снится. Погнали беременную рвы копать, под трупы. Изнутри бесится, пинается, а тут – бригада, пьяные, глаза кровью налиты, и меня на мушку: «Лука Введенский кто тебе?» Тогда много народу перебили не разобравшись. И ты – весь в крови, изломанный, седой. И как сообразила, что соврать? А ребеночка-то потеряла…

Михаил сжал ее руки:

– Калошка ты моя любимая, – и тотчас снова завел: – Теперь сама вообрази, ну хотя бы себя на его месте: полный хаос, все горит, куча ценностей без охраны – и под боком твоя собственная, до камушка знакомая церковка. Ну?

– Справедливо, конечно…

– Иное дело, кто ж знал, что фрицы налетят да бомба угодит. Что там, колокольня была?

Наталья бездумно поддакнула:

– Высоченная.

– А теперь учти и то, что Князь, дурачок, и не узнал того, из чьих холодных рук чемодан подтибрил. Я для него лишь папаша твой полоумный, елозит по хуторам, иконочки на хлебушек меняет, за бесценок спустить готов.

– Мишенька, а ну как пустышка?

– Нет, сестреночка, – твердо возразил он, – это версия. А раз так, то есть основания на такой куш рассчитывать… Да что слова? Вот, сама смотри. Разжился тут по случаю.

Михаил выложил несколько бережно сложенных листков. С трудом вчитавшись в текст, Наталья так и ахнула:

– Боже мой, это-то ты откуда взял?

– Да мир-то не без добрых людей, а если добрый еще и жадный – я тут как тут.

Два обычных пожелтевших листа, исписанных корявым почерком, со множеством ошибок. Перед глазами поплыли золотые круги, она зачарованно читала и перечитывала:

– Кипренский, Куинджи, Маковский, Тропинин, Кандинский, Репин… Прохор с Городца, Алекса Петров, Федор Зубов… это то, что в эшелонах сгорело?

– Сие, сестреночка, список того, что по данным ихнего хамского управления по делам искусств значится… понимаешь? Значится сгоревшим в результате налета фашистской авиации, в эшелоне номер четыреста сорок – сорок пять. И что удумали-то, ведь налет-то потом лишь случился. Рвануло до того… ну, неважно. Натурально, полотна, пропитанные маслом, дотла сгорели. А я навстречу в эшелоне, где наше, батино, и иконы, и чемодан мой золотой. Тут и встренулись, тут и рвануло. Ну и не доехали ни до Москвы, ни до Урала ни наш чемоданчик, ни ящички, смекаешь?

Наталья молча кивнула.

– Если хотя бы что-то не сгорело? Если хотя бы что-то успел Князь стащить – оно именно там и должно быть, в заваленном подвале, – подвел черту Михаил, – а ну как, представь, найдем сверх папиного – все наше, слышишь? И тебе хватит, и Сонечке, и даже на приданое.

Восковые пальцы нервно стучали по столешнице.

– И ты доверяешь этим своим пионерам? А ну как донесут? А с ними придется делиться?

– Да брось ты! К чему им? Беспризорники, вечно голодные, да и умом не блещут. Вот пусть они мелочовку осязаемую копают, да и я поищу.

– Прав ты, папенька, неучам-то что, лопатой помахали – получили – отвалили.

– Вот. Они пусть копают дальше, где начали, – по всему видать, ящики с монетой и археологией свалили небрежно, возможно, просто по ступенькам запустили в нижний придел. Бомба аккурат в середину здания попала, прошла до пола, как сквозь масло. Все разнесло.

Наталья хрустнула пальцами, морща лоб:

– Ты о другом подумай: не мог Князь в одиночку все это перетащить. Тяжелое же. Значит, еще кто-то знает, а то и подтибрил уже.

– Во-первых, очень даже мог, если по узкоколейке на дрезине. Можно и в одиночку. Во-вторых, даже если еще кто знает, что с того? Суть не в том, кто знает, а в том, кто раньше доберется. Что там никто не копал – даже не сомневайся. У меня глаз наметанный. Примусь. А уж когда очухается Князюшка или кто там – ищи-свищи. Только ему ни слова, поняла?

– Иначе что? – усмехнулась она, побледнев.

Как ни крути, открытыми оставались вопросы, как отцовские документы попали за пазуху Михаилу и куда делся настоящий сопровождающий папиной коллекции.

– Так и будешь, как навоз в проруби, ни нашим, ни вашим? Ты вспомни: когда жрать было нечего – кто вас кормил? За чей счет по сей день живете? А когда муж тебя лупцевал – и за дело ведь, Наташка! – кто заступился, грех на душу взял? Нечто Князь?

– И все-таки, папенька…

– Все, – отрезал Михаил, широкой ладонью прикрыл ценные бумаги, – прямо отвечай: обещаешь молчать или как?

Наталья не выдержала, отвела взгляд:

– Твоя воля, папенька. Покушаешь с нами?

– Вот и умница. Изволь, поснедаем.

15

– Под повышением производительности обработки на токарном станке понимается выпуск большего объема деталей за меньший промежуток времени при одновременном снижении брака и облегчении труда рабочего…

Колька, забывшись, с аппетитом цыкнул зубом. Обед скоро, немного осталось обождать, пусть себе болтает. Для вида чирикая в тетради, он всеми силами старался не отвлекаться. Это было трудно, почти невозможно. Во-первых, солнце на улице, жара, в подмышках гимнастерки можно пару картох запечь. Во-вторых, общественная нагрузка в школе скоро закончится, можно потащить Олю искупнуться или просто погулять. В-третьих… да что тут, недоумки, что ль, собрались? И так все понятно!

Возможно, Николай переоценивал степень своего профессионального мастерства, не так-то долго продержался он на заводе, но все-таки успел нахвататься. Правда, модели станков диковинные, невиданные, многие даже с немецкими бляхами, ну и что? Принцип-то одинаковый!

– Какие возможны способы повышения производительности обработки? Может, никаких нет, а, Пожарский?

Колька вздрогнул.

– Ну?

– Э-э-э, – протянул он, возводя глаза к потолку и пытаясь вспомнить какое-нибудь умное слово, – это… Повышение режима обработки!

– Отлично, – скривился наставник, – вот если выучишься как следует, в чем я лично сомневаюсь, и останешься с целыми пальцами, то тогда и будешь повышать. Стахановец. Это когда хороший инструмент, тогда и повышай. Ну? Что там на потолке написано?

Подождав некоторое время, наставник сжалился:

– Садись. Не спи, трибунал проспишь. Кто еще может сказать?

Три десятка человек прилежно хлопали ушами, демонстрируя полную и безысходную покорность судьбе. Преподаватель обреченно вздохнул:

– Понятно. Ну тогда пометим: использование… комбинированных инструментов и приспособлений. Все успевают? Групповая обработка деталей…

И снова Колькины мысли ускользнули куда-то в сторону: «Интересно, а сметану сегодня дадут? Эх, жаль, посуды нет, с собой бы прихватить… Да что ж это я! Вот беззаботная свинья. Только и мыслей что о еде, раскабанею, перестану влезать в штаны».

Для этого надо было еще работать и работать. Был он, конечно, не такой синий и страшный, как в прошлом году, появился даже намек на щеки, так что иной раз он, веселя Ольгу, самодовольно крутился у зеркала, вопрошая: «Кто этот упитанный товарищ?» Однако до того, чтобы «раскабанеть», надо было еще отъедаться и отъедаться, что было непросто. В столовой учащиеся питались бесплатно, но не жировали, это точно.

Место заведующего столовой было не иначе как проклятым. В противном случае чем объяснить, что люди с безупречным происхождением, полным отсутствием чуждого элемента, попадая за стол заведующего, рано или поздно начинали, что называется, грести лопатой и нести мешками. Всего-то два месяца назад сел заведующий Зайцев, ранее работавший в столовой закрытого военного кооператива, который, как выяснилось, бесплатно прибирал из столовой предприятия завтраки, обеды и ужины на завтраки для своего семейства аж из двух членов – его и огромной белотелой супружницы. Когда она иной раз выбиралась на улицу, казалось, что по тротуарам гуляет туча. Сметану Зайцев разводил простоквашей, забирая остатки себе, кефир – молоком, хорошее молоко списывал как прокисшее, а мясные бульоны умудрялся варить вовсе без мяса. Кур хороших толкал налево, а тухлых вымачивал на ночь в уксусных ваннах, и наутро все жевали чесночные котлеты из этих «покойниц» со стажем.

Говорят, что на суде он, так и быть, покаялся, что брал «иной раз» «по нескольку» яблок и по «килограммчику» маргарина, повидла и меда. Брехун. Абсолютно всем было известно, что воровал он гораздо больше.

Теперь вместо него правила Царица Тамара, как ее называли, – строгая женщина, родом откуда-то с Кавказа, с выдающимся носом и пышными черно-серебряными волосами, затянутыми в пучок. Жила она одиноко и была так тоща, что ни у кого язык не поворачивался заподозрить ее в поедании лишнего.

При ней столовая расцвела пышнейшим цветом, на подоконниках появились герани, на стенах – натюрморты Натальиной работы, от которых до времени слюнки текли, на столах – салфетки из бумаги (не газет), а обиженные тараканы эмигрировали туда, где сытнее.

И как же попервоначалу непривычно было есть борщ и пережевывать в нем мясо – точь-в-точь как в старые добрые довоенные времена. В буфете вместо липких клеклых уродцев (ромовых баб?) появились пирожки, которые Тамара ловко лепила сама из горстки муки и того, что под руками, – излишка капусты и картошки, лука, а то и просто крапивы, которую по ее просьбе учащиеся набирали тут же, во дворе.

На базе вместо нормы в пшеничной муке выдали как-то кукурузную, и несколько столовых отказались (куда ее?). А в буфете ремесленного красовались к обеду диковинные золотистые лепешки, которые оказались к тому же безумно вкусными.

Царица Тамара строго следила вообще за всем, особенно за раздатчицами, и добилась-таки установки контрольных весов, чтобы каждый при желании мог убедиться в том, что получил по норме. Кто-то попробовал возникнуть, мол, тут не ресторан, и был немедленно «загнан за Можай»: «Дети – наше будущее, оно должно быть светлым и сытым». Поспорь с такой.

– Ну а теперь, товарищи, приступим к практическим занятиям.

Колька проснулся. О, это дело. Куда лучше, чем выслушивать скучные лекции. Вообще ему нравилось токарное ремесло, хотя мама говорила, что лучше бы что иное выбрать, чтобы сразу зарабатывать. Это и понятно – чтобы хорошим токарем стать, надо впахивать не менее пяти лет, только потом пойдут и деньги, и премии. Но такой уж Колька человек: если что нравится, то шабаш, и все равно, платят за это так, что хватает на крабов или только-только на хлебушек. Главное в жизни – это идея, а года-то пройдут скоро, оглянуться не успеешь.

– Сегодня будем вытачивать болты, эм-двадцать на полтора, длина шестьдесят миллиметров…

«А, ну это проще простого!»

Все распределились по станкам и принялись за обработку.

– Пожарский! У нас что, перекур? – спросил наставник, оторвавшись от заводской многотиражки.

– Так я все уже, – пожал плечами Колька.

Наставник с сомнением глянул на часы, подошел, взял одну единицу, вторую.

– Слушай, молодец, парень! – серьезно сказал он, пожимая Кольке руку. Тот еле сдержался, чтобы не расплыться в улыбке: что за привычка, чуть кто похвалит – цвести подсолнухом!

Однако наставник и не собирался хвалить за просто так:

– Вдвое быстрее норматива, и чисто, без брака. Покажи-ка, как действовал?

Колька, немного ощущая себя факиром, продемонстрировал операцию с «перестановкой слагаемых», когда заготовки нарезаются в расчете на два болта, а не на один, чтобы сэкономить время на центровке:

– Сразу половину я протачиваю, в размер без подпора, зажимаю за проточенное и точу вторую, потом резьба. Дальше полученные болты режу в размер пополам и торцую.

– Толково, – оценил наставник, – молодец. Спасибо.

И вот тут надо было бы признаться, что благодарить-то надо мастера Сапера, который как-то, потеряв терпение, силой и с матом впихнул в свой «детсад» жемчужины собственных знаний, а он, Колька, по каким-то причинам запомнил.

Однако так уж приятно было получать заслуженные похвалы! Работа-то сделана, разве нет? Стало быть, самое время откушать.

Возможно, лет сто спустя за круглым столом, заставленным супницами, салатницами, блюдом с кучей хлеба, яблоками, а потом еще попивая настоящий чай с настоящим сахаром и плюшками, можно будет с ужасом вспоминать этот обед в столовой ремесленного. Теперь же нет ничего вкуснее борща на мясном, пусть и жидковатом, бульоне, с кусочком настоящей говядинки, с ноздреватым хлебом, тощих котлет с пюрешкой и свежим огурчиком. Сверху еще компотцу, и в буфете можно перехватить пирожок какой.

«Оле оттащу», – решил Колька, покупая сразу два.

16

В качестве общественной нагрузки Ольга трудилась вожатой в летнем лагере для младшеклассников при школе – для тех, кому в обычных лагерях не хватало мест. Старшеклассники, особенно те, что собирались в педвузы, распределились по две смены и, как принято было выражаться, «выпасали молодняк».

Целый день был занят: побегали, помахали руками, порисовали, снова побегали, поиграли в мяч – девчонки в вышибалы или пионербол, мальчишки – в футбол. Времени до окончания ее смены оставалось еще достаточно, и Оля, выловив по очереди всех бегающих и вопящих, по возможности привела их в порядок и строго заявила:

– Так, а теперь час чтения. Что у нас сегодня из списка на лето? – Она сверилась с записями. – Толстой.

Однако большинство хором потребовало:

– «Остров сокровищ»!

Вожатая попробовала пойти против коллектива:

– Стивенсона в списке нет.

– Есть! Мария Захаровна карандашиком вписать забыла, – на голубом глазу заявила одна из девчонок, отличница Иванова (вот ведь, а еще октябренок – врет и не краснеет).

– Ну ладно-ладно, рассаживайтесь, – отмахнулась Оля. Правы мальки, по такой жаре читать назидательные рассказы – никакой охоты.

Расположились кто где: кому на лавочке хватило места, кому на качелях, кто-то развалился прямо на траве.

– «Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об острове сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова. Указывать, где лежит этот остров, в настоящее время еще невозможно, так как и теперь там хранятся сокровища, которых мы не вывезли…»

Младшие слушали затаив дыхание. Как же замечательно, напившись чаю с ситником, слушать удивительные истории про людей, которых звали так необычно (лишь много погодя выяснилось, что «сквайр» – это вообще не имя), представлять как наяву далекие земли, таверну на морском берегу, слышать стук палки зловещего пирата или песню про сундук мертвеца, которую орет хриплым голосом вечно пьяный капитан. Оля читала превосходно, так, что все описываемые в книге события как будто проходили перед глазами.

Колька приблизился тихонько, чтобы не мешать, присел на траву рядом с какой-то малявкой в панамке, заслушался.

Они уже дошли до того места, когда появляются бумаги Флинта и карта острова сокровищ, как вдруг раздался хорошо знакомый вздорный голос:

– Гладкова, я не припоминаю, чтобы в списке на лето значились пошлые байки про морских разбойников.

Ну конечно, пионервожатая Лидия Михайловна, куда же без нее! В последнее время она особенно сильно пополнела и выглядела весьма комично в форме, которую с упорством продолжала натягивать. Ходили разговоры о том, что пора бы уже уступить место более молодым, в остальных школах старшими пионервожатыми были старшеклассники, что было куда лучше, чем вечно недовольная и (что греха таить) вздорная тетка, которую за глаза уже не только дети, но и кое-кто из педсостава обзывал «мидией», «Лимихой» или просто «ВэШэ», что означало «Ведьма Школьная». Но то ли из уважения, а скорее из жалости ее не трогали, и она с прилежанием пила кровь у всех, кто не успевал сбежать или имел несчастье попасться на каком-нибудь «смертном» грешке, например не успеть погладить галстук. К тому же по каким-то таинственным причинам ее никак не утверждали в партию, вот уже второй год она ходила в кандидатах. Этот факт ее характера не улучшал.

– Вместо того чтобы изучать идеологически выдержанный список, составленный тем, кто не тебе чета, Гладкова, ты начиняешь детские головы псевдоисторической белибердой, – судя по всему, Лидия-мидия с утра безрезультатно бродила в поисках того, кого можно было бы отчитать, и теперь крепко вцепилась в подходящую жертву.

Однако перед ней была уже не та Оля Гладкова, мимоза нежная, которая куксилась от любого резкого слова.

На этот раз она преспокойно закончила читать главу – разумеется, в процессе чтения пришлось соблюдать тишину, ведь общеизвестно, что невежливо и не по-товарищески перебивать того, кто читает, – аккуратно заложила книгу закладкой и подняла на Лидию Михайловну чистые глаза, молча ожидая продолжения.

– Не удивляйся, если не увидишь свою кандидатуру в очередном списке на прием в комсомол, – в целом сказать ей было больше нечего.

Выдержав почтительную паузу, Оля обратилась к воспитанникам:

– Ребята, наша уважаемая Лидия Михайловна наверняка не знает, что в различное время именно пираты хорошо послужили нашей Родине. Помните, я вам рассказывала про то, как Россия впервые попыталась получить выход к Балтийскому морю? Кто помнит, при каком правителе это было?

– При Иване Грозном! – хором ответили октябрята.

– Молодцы, ребята. А что говорит товарищ Сталин о царе Иване?

– «Великий и мудрый правитель»!

– Отлично. Именно Иван Грозный принял на службу известного пирата Карстена Роде, дав ему позволение силой врагов взять, а корабли их огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять. Собрав крупную флотилию, Роде захватывал торговые и военные суда противников России, бороздившие Балтийское море. Греческий пират Иоаннис Варвакис на собственном судне служил в русской эскадре и участвовал в уничтожении захватнического турецкого флота в Чесменском сражении. Вернувшись к концу жизни на родину, он боролся за свободу своей страны. А кто, ребята, вспомнит, какой американский пират помогал России во время присоединения полуострова Крым?

– Джонс!

– Молодцы, контр-адмирал Джон Пол Джонс, который перешел на службу России, дружил с Суворовым… Кто помнит, что товарищ Сталин говорил об этом полководце?

Октябрята наперебой припоминали:

– «Двадцать походов, восемьдесят сражений, ни одного поражения!», «Солдаты шли за ним в огонь и воду», «…всегда побеждали!».

– Все правильно, – похвалила Ольга, – так что, Лидия Михайловна, история учит нас, что при идеологически верном подходе и из классового врага можно сделать верного союзника. Правильно, ребята?

– Да!

– А что надо сделать, чтобы враг стал другом?

Лес рук:

– Указать ему на его ошибки!

– Поддержать!

– Показать пример!

– Научить читать!

– Дать хорошую книгу!

После того как была выдвинута последняя идея («Напоить чаем с сахаром»), некоторое время царила тишина, прерываемая лишь беззаботными летними звуками – стрекотанием кузнечиков, жужжанием пчел, шелестом листьев, чириканьем воробьев, – а равно и сопением Кольки, который всеми силами старался не расхохотаться. Да, еще Лидия Михайловна скрежетала зубами, подбирая аргументы. Которых, ясное дело, не было. И все-таки, пересилив себя и вспомнив о своем высоком авторитете, пионервожатая нашла выход из положения:

– Ребята, вы все редкие молодцы. И Оля молодец, что такие интересные истории вам рассказывает. Главное, не забывайте, что обязательно нужно читать по школьной программе. Поверьте, это не менее интересно и увлекательно!

Выдав эту великолепную тираду, Лидия Михайловна царственно кивнула Гладковой и удалилась.

Как раз тогда, когда ее внушительный силуэт скрылся из виду, из-за куста, утирая слезы, появилась веснушчатая Надя Белоусова, явившаяся на смену Ольге. Поздоровавшись со всеми, она с чувством пожала подруге руки:

– Спасибо! Это было от души. Мы вчера с ребятами «Маленького оборвыша» читали – ой, что было, что было! Даже ссылка на Горького не помогла, а ты нашлась! Ну, ты прямо глыба. – И, понизив голос, чтобы не слышали октябрята, заявила: – Не видать тебе в этой школе комсомольского билета. Пока Лимиха тут.

– А ну ее, – отмахнулась Ольга, – до двадцати восьми у меня уйма времени, примут, никуда не денутся.

– К гадалке не ходи, – подтвердил Колька. – Надь, привет, как жизнь молодая?

– Привет, рабочий класс, – задорно отозвалась Белоусова, – лучше всех! – И, обратившись к октябрятам, спросила: – Чем займемся?

Те, не сговариваясь, потребовали продолжения чтения.

…Выйдя со школьного двора, они прогулялись до парка и уселись на лавочку. Колька угостил Олю пирогом:

– Ой, спасибо, – обрадовалась она, немедленно откусывая кусочек, – я вот теперь серьезно размышляю, не уйти ли и мне тоже. А что, кормят хорошо, потом на рабфак поступлю, если не передумаю, конечно.

– Не передумывай, – попросил парень, – у тебя здорово получается с мелкими. Слушай, откуда все это? Это же все не из учебников. Лимиха аж глаза выпучила.

– Мало ли книг в библиотеке. А я для тебя что, всегда останусь плаксой Олькой, которая только и делает, что в углу страдает? Нет, товарищи, неучей и саботажников надо на место ставить, а то зарастем тинушкой болотной, не откопаться потом.

– И то верно, – степенно согласился Колька, – а теперь как насчет искупнуться? Я тебе такой берег покажу – закачаешься.

Дойдя до окраины, рядом с Натальиной хибарой они увидели Светку и Соню. Первая с покорным видом держала ведерко, вторая священнодействовала, торжественно ковыряя землю совком, и давала распоряжения:

– Еще! – после чего Светка с величайшей осторожностью принималась лить из ведерка воду. Ее маленькая начальница строго следила за процессом, и когда, по ее мнению, достигалась нужная консистенция, она командовала:

– Хватит! – И Светка немедленно приводила ведерко в вертикальное положение.

– Чего это вы тут делаете? Маму дома не застали? – поинтересовалась, поздоровавшись, Оля.

Окна хибарки, против обыкновения, были плотно зашторены, да и странно было наблюдать Сонечку без мамаши-наседки.

– Делаем малашу, – пояснила Светка, – тетка Наталья попросила присмотреть.

– Отлучилась, что ли, куда? – удивился Колька.

Соня подняла серьезные глаза, смерила его взглядом и удостоила кратким ответом:

– Нет. Папа приехал.

Ольга открыла было рот, но Колька дернул ее за рукав и выразительно покрутил указательным пальцем: тихо, мол. Светка на немой вопрос лишь плечами пожала и покачала головой. Распрощавшись, ребята отправились дальше. Колька осторожно заметил, что тетка совсем сдвинулась.

Впрочем, в хибаре действительно был гость.

Стоило ребятам скрыться из виду, дверь отворилась и на порог вышел гражданин в костюме и летнем пальто, держа под мышкой сверток, обернутый в ткань и увязанный бечевкой. Прикрыв за собой дверь, он проследовал к калитке мимо играющих детей.

Приподняв мягкую шляпу и слегка поклонившись, он быстро глянул в сторону дома – не шелохнется ли занавеска? – потом достал из кармана пару длинненьких леденцов:

– Только тсс.

– Спасибо, дядя Андрей! – радостно поблагодарила Светка.

Соня же, оставив конфету без внимания, порывисто поднялась, вцепилась ему сначала в полу, потом, перебирая ручонками, обняла за колени – выше не достала, прижалась, спрятала личико. Он, заметно нервничая и озираясь, отцепил ее от себя, как котенка, и неловко попенял:

– У, рева-корова! – И быстро пошел в сторону станции.

17

Вот уже с неделю Анчутка и Пельмень трудились, разгребая битый кирпич. Сначала им улыбнулась удача – удалось докопаться до второго ящика, в котором тоже оказались монетки да еще какие-то занятные обломки, в которых угадывались различные фигурки: солнце, лошадь. Попалось несколько костей, неприятно похожих на человечьи, но пацаны их просто и без церемоний прикопали в ближайшей могиле – чего уж тут, на то оно и кладбище, чтобы кости были.

Увы, и новый источник монеток вскоре иссяк.

– И эта кубышка кончилась, – сокрушался Андрюха, – эх, как не вовремя!

Да уж, несвоевременно. Деньжата, полученные от деда Луки в качестве аванса, по общему согласию пустили на общую же пару ношеных, но вполне еще бодрых кирзачей, чтобы было в чем в свет выйти. Беда заключалась в том, что нога у Яшки была поменьше и поуже, а у Андрюхи побольше и пошире, и было совершенно очевидно, что нужна еще пара.

Но источник иссяк. Они тщетно ковырялись, пытаясь прорыться дальше, но за давностью обрушения щебень и кирпич слежались очень плотно, лом не брал, только сбили руки и натрудили спины.

– Безнадега, – махнул рукой Анчутка, – не подобраться. Может, с какой другой стороны можно, снаружи? Погнали посмотрим?

Они выбрались из подвала, пошли по периметру развалин, зашли за несуществующий ныне угол, и глазастый Яшка заметил интересное:

– Андрюха, глянь, земля-то просела. Интересно.

– Чего интересного? – флегматично поинтересовался Пельмень. – Ну от дождя или еще от чего.

– А просела-то, смотри, как ровнехонько, – пояснил приятель, – глянем?

У разрушенной стены земля вместе с дерном чуть опустилась, нечетким, но различимым прямоугольником, еще более заметным возле самой кладки.

Пельмень поковырялся носком опорки:

– Яшк, тут мяконько.

Анчутка с сомнением посмотрел на землю, на вид совершенно твердокаменную, и важно заявил:

– А чего сразу тут? Может, еще где есть. У них тут все серьезно было. Наверное, усадьба чья-то была, графские развалины, слыхал?

– Ну да.

– Ну вот. Иначе к чему бы эти липы и дубы?

– При чем тут это? – спросил, не понимая, Андрюха.

– Ну, кругом-то лес, елки да березы, – пояснил друг.

– Ну?

– Вот тебе и «ну». Саженые они – и липы, и дубы тоже. От них и поросль. Стало быть, дом чей-то тут был, а то и усадьба целая.

– Чего прям усадьба сразу?

– Липами раньше всегда обсаживали, – поведал образованный Анчутка, – чтобы комар барынь не жрал. Тут как раз озеро, кровопийц, должно быть, водилось много.

– Брехня, – равнодушно заявил Пельмень. Интерес к теории друга у него пропал, он уже понимал, к чему тот клонит: все бросай и погнали Анчуткино любопытство тешить, трещать кустами по окрестностям.

Яшке-то уже есть в чем ходить, а Андрюхе не в чем. А деньги на сапоги – вот они, тут, надо только работать, а не ловить мух по опушкам.

– Да ну тебя, – разозлился Яшка, – сам пойду гляну.

– Не пойдешь, – отрезал Андрюха, – нечего отлынивать. И, дав другу воспитательный подзатыльник, погнал обратно к стене и указал на промоину: – Вот тут и надо попробовать. С нашей стороны полный завал, бомба ближе к нашей части подвала угодила, щебня много. Если там, внизу, что-то и есть, то с этой стороны прокопаться проще.

Надувшийся Яшка все-таки вынужден был признать, что похоже на то. Принялись за работу в новом месте. И тут выяснилось, что, вопреки Анчуткиным опасениям, земля и в самом деле раскапывалась легко. Углубились на полметра или чуть больше, пошел щебень, потом песок, немалая «подушка», а потом внезапно Андрюха, налегший на инструмент, почувствовал, что проваливается. Он едва устоял на ногах, лопата ухнула в землю, не встречая сопротивления.

Ребята плюхнулись на карачки, принялись руками и палками разбрасывать землю, и вскоре показалась кирпичная кладка, уложенная куполом. То ли от времени, то ли от сотрясения земли при бомбежке, но целый ряд кладки провалился внутрь, а вот куда именно – сказать было нельзя. Куда-то вглубь земли, но там царила полная темнота.

Сбегали за фонарем и ломом, принялись расширять лаз, сбивая кирпичи вниз, и услышали, как довольно далеко внизу, один, потом второй, они ударились обо что-то деревянное. Несмотря на то что оставшаяся кладка сопротивлялась, воодушевленные мальчишки трудились с энтузиазмом. Вскоре в земле зияла черная дыра, в которую вполне пролез бы тощий оборванец.

Поостыв и сообразив, к чему идет дело, худой Анчутка боязливо спросил:

– Спускаться, что ли?

Однако друг был настроен великодушно:

– Обожди. – Пельмень, затеплив фонарь, улегся на живот, опустил в темноту сперва прибор, потом голову. Через некоторое время вылез и решительно заявил: – Не. Веревка нужна. Или лестница. Высоко, шею сломаешь.

– А есть там что? – жадно спросил Яшка.

– Есть, – кратко уверил Пельмень.

Пока они соображали, как действовать дальше, со стороны кладбищенской аллеи послышались шаги, шарканье и сопение. Вскоре компания пополнилась дедом Лукой, благодушным и сияющим, хотя и несколько недовольным. Он выставил на камень очередной узелок и бутылку кваса:

– Вот вам гостинцы, рабочий люд. Я вас в подвале разыскиваю, а вы тут, с другой стороны. Чего это вы без команды самовольничаете?

Пельмень доложил:

– Да мы вот с другой стороны думали прокопаться.

– И тут дырка в земле, а там что-то есть.

Дед пытливым глазом просверлил их замурзанные, воодушевленные физиономии и, не обнаружив подвоха, успокоился.

– Ну и слава богу. Сейчас глянем, что там.

– Только там глубоко, – заметил Пельмень.

– Разберемся, – пообещал дед.

С помощью двух палок, привязанных друг к другу, замерили расстояние до нижнего пола – получилось почти два метра. Дед Лука, улегшись на живот, спустил в лаз фонарь:

– Отлично, отлично, пляшет огонек, – чему-то порадовался он, поднимаясь, – топор и бечевочку я принес, сейчас лесенку сварганим.

Спровадив пацанов искать подходящий лес, дед Лука снова заглянул в лаз. «Устроено со вкусом. Вентиляция, и даже сыростью не пахнет… ничего себе расстарались».

Смастерили лестницу из двух молодых стволов, навязали бечевкой ступени. Старик, отодвинув в сторону горящего любопытством Яшку – «Рано тебе еще во тьму кромешную», – с неожиданной сноровкой принялся спускаться в лаз. Фонарь при этом держал на вытянутой кверху руке.

Спустившись на пол – замощенный и плотный, – Михаил приспособил фонарь на одну из последних перекладин лестницы так, чтобы его свет мешал увидеть сверху то, что делается внизу.

– Теперь подсолим рудничок, – он вывалил из карманов заранее прихваченные мелочи: полподсвечника, обломок чугунного литья, статуэтку безрукой Венерки, пепельницу в виде тошнящей рыбы, монетки пустяковые – и распинал их по углам, – это деточкам на подарочки. Для меня будет что-нибудь?

Он достал из-за пазухи потайной фонарь, зажег – яркий свет немедленно заметался по поблекшим надписям, нанесенным белым по трафарету: «Хрупкое», «Не кантовать». Фонарь запрыгал в руке, дыхание перехватило:

– Аж в зобу сперло, – пробормотал Михаил, пытаясь унять дрожь, – нашел. Нашел… за ноги вашу мамашу, ей-богу…

Титаническим усилием воли он заставил себя успокоиться и осмотреть помещение. Что это было изначально: подвал, подземный ход или колодец непопираемый, – сказать было трудно. Возможно, что и остатки более древнего сооружения. Плотная кладка стен, потолок – кирпичная сфера, которая выдержала и бомбежку, и пожар, частично спасовала лишь потому, что когда-то какой-то строитель на каком-то ряду вдруг решил, что сойдет и так. Именно его стараниями просел, а потом и обрушился фрагмент кладки, открыв тайну второго входа в подземелье.

Вдоль стен располагался ряд ящиков. Михаил без труда узнал те, из горящего вагона, – наспех сколоченные, но добротные, ребристые, перехваченные полосами жести. Некоторые, помимо надписей на боках, имели и сохранившиеся бумажные наклейки.

Расправив одну из них, Михаил увидел чуть поблекший, но по-прежнему четкий фиолетовый штамп «Наркомпрос РСФСР». Скривившись, оборвал бумагу везде, где она была, скомкал, собрался брезгливо отбросить в темень. И тут увидел такое, отчего схватился за сердце.

Михаил как во сне простер руки к чемодану, гладил стальные накладки, тускло блестящие уголки, ощупывал замки, целовал вишневый бок, на котором проступали буквы «…И. В…енский», выведенные от руки потрескавшейся и потому осыпающейся белой краской.

Дрожащими пальцами он расправил обрывок пожелтевшей бумажной наклейки с печатным словом «Накладная» и рукописным адресом.

Упав на колени, он судорожно отщелкнул замки – как сухо было в тайнике, даже не закисли. Медленно, едва дыша, поднял крышку: «Не тронуто, даже не открыто. Как упаковал тогда, в сорок первом. Нашел. Нашел. Нашел!»

Происходящее дальше помнил смутно. Точно помешанный, шарил в стружке, разрывая оберточную бумагу. Одна за другой перед глазами запрыгали золотыми зайчиками до боли знакомые бесценные вещи – пряжки и браслеты, ожерелья, гривны, фигурки всадников, оленей, терзаемых и не терзаемых львами.

– Где же, где?.. – бормотал он исступленно.

Все это было ценно, но не то, не то…

Вот оно!

Михаил дернул бечевку, разодрал несколько слоев вощеной бумаги: тускло засияло золото рыбьих боков, заплясали в свете фонаря странные фигуры: головы баранов, рыбочеловеки, львы, кабаны…

Он поцеловал находку, потом прижал ко лбу, потом вообще отложил в сторону, отошел в темноту, прижался лбом к стене – он понял, что находится на грани помешательства, что прямо сейчас рискует или свихнуться, или помереть от разрыва сердца.

Поднял мокрые глаза, быстро перекрестился, с великим трудом пришел в себя.

Скрючившись обратно, уже как дед Лука позвал подручных:

– Спускайтесь, коли хотите.

Пацаны осторожно спустились. Он, чуть усмехаясь, смотрел, как заблестели у них глаза при виде пустяшных разбросанных чушек. Оборванцы радостно подбирали безделушки, терли о рукава, вертели в руках. Дав им порезвиться, Михаил не без сожаления призвал к порядку:

– Давайте выбираться. А вообще – порадовались, и будя, теперь накрепко запомните: наверху обязательно кто-то должен быть, поклажу принять, лестницу подержать. Так что ать-два наверх.

Обретенный чемодан Михаил из рук не выпускал, держал крепко, хотя выбираться из подземелья с ним было неловко.

Работнички дивились на свои «сокровища», ухая и шлепая себя по тощим ляжкам.

А он хвалил:

– Молодцы, ребятушки, молодцы, недаром трудились.

Вручив огольцам по четвертному – пусть их, заслужили, благодушно призвал к порядку:

– Порадовались, и хватит. Ящички, сами видели, крупные, в этот лаз не пройдут. Расширьте так, чтобы можно было спокойно вынести.

Анчутка кивнул осознанно, Пельмень – нет. Лично у него перед глазами стояли, подмигивая, блестящие черненькие кирзачи.

– Как получится, поднимите хотя бы один и отнесите ко мне в хибару. Только осторожно! – напомнил дед Лука, подняв палец. – Или рано утром, или уже в сумерках, чтобы без любопытных! Коли меня на месте не будет, постучите вот эдак, – дед Лука изобразил как, – в соседнюю дверь. Дочка моя там живет, Наталья, она завсегда на месте. Скажете: дед Лука велел по два червонца выдать, она знает. Разумеете?

– А то, – подтвердил Анчутка.

– И вот еще. Как уходить наладитесь, лестницу прочь и сокройте все это.

– Обратно зарывать? – с готовностью спросил Пельмень.

– Тпру, лютый ты работник. Зачем зарывать? Не надо. Лестницу припрячьте, нарубите осины, сделайте настил, сверху землицы да дерна. И пощедрее, чтобы в глаза не бросалось. Дерн скоро прорастет, ничего и не видно будет. Засим откланиваюсь, а вы уж тут приступайте.

Он отправился вдоль узкоколейки в сторону города без тени кряхтенья и стенания. Можно сказать, поспешил.

18

Как приятно валяться на травке, как бы невзначай накручивая на пальцы темные локоны любимой девушки, когда заходящее солнце тенями ложится под густыми ресницами, золотит ее кожу, нежный профиль округлого и одновременно упрямого лба, чуть вздернутого, но такого милого носа, припухлых губ.

– Домой пора? – спросил Колька, не без сожаления отводя горящий взгляд.

– Давно уж, – отозвалась Оля, не открывая глаз и чуть улыбаясь.

Часа три как было пора, на что указывали и полчища комаров, которые противно и тонко трубили сбор всех частей, и резко посвежевший ветерок со стороны озера.

Колька давно заприметил этот укромный берег. От дорог-тропинок далеко и через лесок нет безопасного, пологого подхода к воде. Так что тут не бывает ни родителей, ни детей, ни милых старичков. Тишина и уединение.

Какое все-таки красивое это озеро! Не овальное, не круглое – какой-то причудливой формы, картофелиной. Берега как будто специально искривили и закруглили так, чтобы с одного не было видно другой. Получалось интересно и загадочно. Посреди озера имелся островок, на который надо как-нибудь наведаться на рыбалку, костерок пожечь там или еще что.

И прямо картина музейная на противоположном берегу: песчаным блюдцем сходит он к воде, зеленый ковер плавуна с кувшинками, старинное кладбище, почти поглощенное лесом, торчат какие-то памятники, обелиски, кресты. Живопись. Оля любит всякие такие штуки.

Вот и сейчас, легко приняв сидячее положение, она не сводила глаз с того берега. Колька залюбовался изгибом ее изящной, длинной шеи, тонкими пальцами, упрямым, но таким нежным подбородком. Всплыло откуда-то смутное, когда-то то ли слышанное, то ли читанное: «Когда потемки наступают и приближается гроза, со дна души моей мерцают ее прекрасные глаза».

– Сплаваем, Оль? – внезапно осипшим голосом предложил он.

– Я вот тебе! И не думай, – запретила она самым генеральским образом.

Если бы это была не она, послал бы куда подальше, стянул бы штаны, сиганул с довольным уханьем в темную зеркальную воду и молодецкими саженками сгонял бы туда, а бог даст, и обратно.

Конечно, он бы доплыл туда, что тут плыть-то всего ничего. Правда, Оля развопится, да и в предыдущие разы он успел ощутить, как хватают за ноги ледяные родники, а ближе к тому берегу куча кубышек и лилий. И деревьев нападало с подмытого водой берега – небось и на дно-то не станешь. А вон и плавун сказочный, ковром по воде стелется, от того берега и до островка, наверное, можно и по нему пройти. Плотный, видать. Туда ногами попади – просто так не выберешься. А если по нему идти, то мальца или доходягу какого выдержит, если тому идти не ссыкотно. Они, плавуны эти, как гамак, под ногами колышутся, приходится балансировать, чтобы не упасть. Да, пожалуй, по плавуну можно далеко на озеро зайти, а там и чистая вода, осока и кувшинки, ох и лещ там должен быть, особенно если встать пораньше…

«А просто так с нашего берега плыть лучше не надо, чего судьбу испытывать. Вот если плот смастерить», – он уже начал оглядываться в поисках материала, как вдруг Ольга снова подала голос:

– Смотри, Коля, какая красота нечеловеческая, – сказала она, не сводя глаз с обыкновенного вечернего неба, – как солнце пылает, как будто зацепилось за вершины деревьев, а они стоят, как стражи, у самого берега, подпирая небо… а само небо такое побледневшее, хотя вверху уже ночная синева.

Колька лишь молча кивал, пытаясь сообразить: что, у девчонок какие-то особые глаза в голову вставлены? Что они видят вместо водорослей на воде, самой воды, песка, деревьев? Наверное, какое-то специальное женское зрение.

Предзакатный яркий луч отразился от какого-то блестящего креста, уколол глаз. Проморгавшись, Колька снова глянул на противоположный берег и удивился: между темными стволами мелькала чья-то тень. Кто-то там копошился, среди могил.

«Это что еще за новости?»

Ни разу со дня открытия этого места он тут никого не встречал. Что там было делать, да и кому? Может, показалось, в сумерках и не такое может почудиться?

Однако и Ольга тоже это увидела:

– Смотри-ка, там по кладбищу ходит кто-то.

– Откопался, – пошутил Колька, – ладно, давай собираться, а то… – сдержавшись на словах, он отыгрался на комаре и собственной щеке, – зажирают насмерть.

Никуда особо не торопясь, они обулись и пошли восвояси. Было тепло, тихо, уютно. Правда, сумерки как-то быстро наступили, и идти по нехоженой тропе стало непросто. Откуда-то повылазили корни и пни, прятавшиеся днем, ветки, как сговорившись, спустились к самой тропинке и пытались выстегать глаза, трава немедленно покрылась скользкой росой, ноги на ней разъезжались как на льду.

Но все испытания рано или поздно кончаются, так что вскоре они вышли на проторенную дорожку, ведущую к жилью. Издали уже доносились обрывки мелодии, наигрываемой на гармошке, голоса далекого гулянья или уже перепалки.

Вдруг Колька навострил уши, схватил Олину руку и увлек ее с тропинки в заросли.

– Чего еще? Кто там? – удивленно прошептала она.

– Кто-то. Тихо.

Через несколько минут с тропинки, которая вела к противному берегу озера, послышались шаги. Кто-то тащился, переругиваясь, охая и бормоча, особо не заботясь о том, чтобы вести себя тихо. Ветки трещали как под лосями.

Колька успокоился: вряд ли будет так шуметь коварный негодяй, желающий остаться незамеченным.

Вскоре в сумерках можно было разглядеть две фигуры довольно скромных габаритов: одна поплотнее, другая потощее. Отдуваясь, они тащили громоздкий ящик. Причем тот, что поздоровее, шел впереди, а другой, поменьше, следовал сзади, придерживая ношу за задний край. И, судя по сдавленным возмущенным воплям, уже собирался бросить ее по адресу, известному всем лентяям и матерщинникам.

– Говорил я тебе: что даром ноги бить? – выговаривал этот скандальный. – С утра бы взяли ящик да пошли, чего бегать туда-сюда?

– С того, что у самого чеботы есть, а мне ноги в кашу стирай, – степенно разъяснял другой, – получим за труды – и с утра на толкучку. – И, подумав, добавил: – Дурак.

– Сам дурак! – взвился вздорный.

– Оба хороши, балбесы, – заявил Колька, выходя из укрытия.

– Тьфу ты, дьявол! – вздрогнул Анчутка, но ноши своей не бросил. А может, пальцы затекли, не послушались.

Раздражение его было понятно – ноша была пусть и не тяжела, но руки оттягивала. А тут еще населению приспичило поголовно проветриваться перед сном, и потому приходилось то и дело сигать в кусты, а это и налегке – дело нелегкое.

– Напугал дитятю. – Пельмень осторожно опустил свой край на землю и протянул руку: – Чего тут? Оль, как дела?

Однако Оля не была настроена вести отвлеченные беседы и потому прямо спросила:

– Что вы опять творите?

– Ничего, – неубедительно соврал Яшка, поймав быстрый взгляд друга.

– Как же – «ничего». Ящик к чему тут? – продолжала она допрос.

– Это так. Не наш. Надо, – невнятно, но внушительно ответил Пельмень. – Сами-то, между прочим, откуда идете?

– Купались. Домой двигаем.

– Тогда мы с вами, за компанию, – немедленно заявил Андрюха.

– К нам домой? – съязвила Оля, а Колька задушевно посоветовал:

– Сначала скажите, что в ящике, а то кто вас знает. Горазды вы влипать во всякое.

– Не динамит, – заверил Пельмень, а Яшка-плут сокрушенно ручками развел:

– Не можем сказать, чес-слово, но переживать нечего. Ничего опасного для обчества.

Ольга смягчилась:

– Коль, что ты вредничаешь. Пойдемте вместе, все веселее. А между прочим, что вы там…

Яшка немедленно перевел разговор на картину, которую в последний раз крутили в «Родине». Выяснилось, что ему, Яшке, она не очень пришлась по душе. Ольга тотчас принялась за разъяснительную работу. В жаре дискуссии Анчутка как бы невзначай отделался и от друга Андрюхи, и от ящика, который нести ему, лентяю по жизни, порядком надоело. Вести заумные беседы и получалось лучше, и было не в пример приятнее.

Колька, воспользовавшись ситуацией, поднял Яшкин край тары:

– Давай помогу, что ли?

Пельмень противиться не стал, так они и пошли: Яшка с Ольгой впереди, Колька с Андрюхой и ящиком – поодаль.

– Как вообще жизнь-то? – спросил как бы между прочим Пожарский, разглядев на Яшке новые кирзачи.

Пельмень степенно сообщил, что все лады, пока тепло, всегда хорошо.

– Чем промышляете?

– Да металлолом собираем. Разный, – то ли соврал, то ли правду сказал – не поймешь.

– А-а, – протянул Колька, – а на кладбище что делали? Кресты пилили, анчихристы?

Пельмень снова сплюнул:

– Да там и собирали. Разное. Ночевали там с месяц, в развалинах, в подвале. Потом свела жисть с одним чудиком, платит за вещицы всякие – подсвечники, подстаканники.

– И ящики.

– Что ящики?

– За ящики тоже платит?

– А то как же, – без тени смущения подтвердил Андрюха, – за него рупь с десяток срубить можно.

Колька решил не расспрашивать, за что это там можно срубить, – все равно или не скажет, или соврет. Ему достаточно того, что ящик пусть и здоровенный, но не особо тяжелый, стало быть, есть призрак надежды, что там не бомбы. Хотя от этих двух всего можно ожидать, вдруг у них там деревянные какие мины?

Они вместе прошли до окраины, где начинались дома.

Тут Андрюха свистнул другу:

– Эй, киношник! Не рановато задембелевал? Греби сюда.

Яшка подвел итог культурной беседе:

– Ну, в целом, послабее предыдущей работы, – интеллигентно попрощался и принял от Кольки край ящика.

– Только слышь, никому, – напомнил Пельмень на прощание.

– Что ли я западло? – возмутился Колька.

На том и разошлись. Колька проводил Олю домой, потом и сам побрел спать. Все-таки поздно, а завтра учиться.

Анчутка с Пельменем добрались до дедовой хибары. На его стороне свет не горел, на стук никто не отзывался. Подобравшись ко второй двери, опасливо постучали, как показал старик. Не открывали долго, а когда наконец отворили, возникла красивая, немного испуганная женщина, тоненькая, вся в белом, шепотом спросила:

– Вы кто?

Яшка, чуть поклонившись, отрекомендовался:

– Дед Лука велел вам получить. И по два червонца выдать. – И прибавил: – Доброго вечера вам.

– Понимаю… сюда внесите, пожалуйста.

Она посторонилась, пацаны пристроили ящик в указанное место, к стене у стола, на котором лежал ворох разноцветных бумаг, стояли краски, кисточки. За пестрой занавеской завозился, закапризничал ребенок, женщина, торопливо вынув из кармана фартука, отдала им деньги. Они поблагодарили и вышли, она последовала за ними, на улице спросила тихо, c волнением:

– Ребята, а сам-то он где?

– Не ведаем, хозяйка, – сообщил Пельмень чистую правду, Анчутка подтвердил.

…Наталья зря беспокоилась. Михаил все это время был на своей половине, все слышал и кое-что в щелку видел. Однако единственное, что ему сейчас хотелось, – это остаться наедине со своими вновь обретенными сокровищами. Стараясь не то что не шуметь – не дышать, он бережно, любовно извлекал из обертки вещицу за вещицей, располагал в одном ему понятном порядке. Каждая была добыта потом, кровью, сорванными ладонями, коленками, ногтями, каждую он знал до последнего изгиба, царапины, и каждая снова так и ластилась к рукам – и как будто не было всех этих лет, войны, голода, увечий. Он был абсолютно счастлив и ни с кем не собирался делиться этим. И за всем этим, как будто посмеиваясь, наблюдали круглыми глазами диковинные скифские рыбы – его первый и самый драгоценный для него трофей.

19

Сорокин постучал по бумаге:

– Тэк-с, и что все это означает?

Стоящая перед ним Катя не ответила, ее небольшие ушки, заостренные, как у белки, начали наливаться краской.

– Тебя спрашиваю, Сергеевна, – повторил капитан и для верности еще раз ткнул пальцем в лист. На нем аккуратно было выведено: «Прошу выделить мне тридцать рублей для тайного оперативного мероприятия».

– Какие тридцать рублей и на какого лешего, то есть мероприятия? Ты чего ж, девица, совсем от лап отбилась? Я не припоминаю, чтобы у тебя в производстве было что-то, требующее вот этого вот, за тридцать рублей. А ну колись.

Молчание.

– На что деньги? Карточные долги? Подкуп стукачей? Эй! К тебе обращаются.

– Ну Николай Николаевич, – с готовностью заныла Сергеевна, – если я вам скажу, оно уже не тайное будет. У вас в районе ну все как на ладони: не то что сказать – подумать только стоит, и уже каждая собака знает.

– Собака, – со значением протянул начальник, и Сергеевна потупилась еще больше.

Снова молчание, но уже с признаками грозы.

– Ты мне-то баки не забивай, – посоветовал задушевно Сорокин, – думаешь, я не знаю, кто тут по округе рыщет, по заулкам-помойкам-погорелищам? Вот сожрут тебя собаки…

– Не сожрут.

– Рытье земли в целях проверок «версий» практикантов в смете хозяйственных расходов отделения не предусмотрено. А если ты завтра решишь какого-нибудь фон Брауна выкрасть, я тебе, значит, денег на транспорт до Америки буду должен выдать? И высокогорные в долларах?

– Почему высокогорные? – удивилась Сергеевна.

– Ну где он там, в горах… в общем, не дам ни копейки. Ишь, взяла моду: свои расследования вести! Деньги, стало быть, вынь да положь, а на что – не скажу.

Катя надулась.

Молчание затянулось, но Сорокину было не привыкать хранить тишину, поэтому на этот раз практикантка не выдержала первой:

– Ладно. Ничего я не скрываю.

На стол рядом с Катиным «ходатайством» легла размеченная схема, в двух местах помеченная крестиками: один с одной стороны какого-то вытянутого змеей элемента, помеченного как «3-я Кр. Сос.», другой – напротив.

– И что это за картография? – проворчал Сорокин, не без удивления отмечая, как толково составлена схема.

«Глядишь, и выйдет что из девки, рисует неплохо, и почерк красивый».

– Третья улица Красной Сосны. Ага. А на что три червонца?

– Вот тут надо покопать, – показала Сергеевна на крестик с одной стороны «Кр. Сос.», – есть подозрение на вот это место. Ну это… может там быть. Кое-что.

Сорокин лишь руками развел:

– Опять начинается. Ну, допустим, с Зыковым я тебя поддержал. Но нельзя же бесконечно полагаться на случай. И скажи-ка мне, Катя свет Сергеевна, что, пожарные сигнал выдали об обнаруженном криминале?

– Я с ними не связывалась.

– Правильно. Ну а кто с ними связывался?

– Товарищ Акимов.

– И снова молодец. Вот и пойдем прямо сейчас к товарищу Сергею Палычу и поспрошаем его.

Акимов, который сегодня с утра отсидел на приеме граждан и с нетерпением ожидал окончания рабочего дня, был суров и немногословен:

– Не дошел я еще до пожарных. Времени не было.

– Ах, времени… – повторил Сорокин. И замолчал.

В который уже раз за без малого час повисло молчание.

Прервалось оно следующей директивой начальства:

– В таком разе по лопате в руки – и на раскопки.

– Николай Николаевич, давайте завтра, приглашен на именины, – начал было Акимов.

– Сергей Палыч, я же вас не личный мой огород вскопать прошу.

Лейтенант сник:

– Куда?

– А вот ее спроси, – заявил Сорокин, бесцеремонно ткнув пальцем в Катю.

…Спустя час Акимов, выбритый до синевы, отутюженный, с белоснежным подворотничком, с исключительно чистыми руками, с лопатой наперевес шагал по пыльной дороге. Закипая, смотрел он, как оседает пыль на его сияющие сапоги, и сердце обливалось кровью. И ведь нет никакой возможности даже предупредить Веру Вячеславовну, а она с неделю назад напоминала, что нынче именинница.

«И главное, ведь как подставила, зараза! Ну чего сегодня-то? Почему не завтра? Мелочь вздорная! Подошла бы, поговорила по-людски – так нет, надо обязательно до циклопа добраться, выставиться самой умной. От горшка два вершка – а все из себя чего-то корежит! И Остапчук, зараза, отскочил, вечно он из воды сухим выходит. Куда свалил, гад? “По экпертизке определиться”, как же! К теще на самогонку с блинами…»

Подозрения имели под собой основания. С тещей Остапчуку повезло: он гонял к ней на другой конец Москвы по поводу и без повода, с супругой и без, особенно когда законная половина, как он выражался, «перла в дурь». Остапчук возвращался домой с подмогой, и теща – пышная, свежая, для своих глубоко пенсионных лет на редкость красивая тетка – мигом воцаряла в семействе мир и благодать.

Однако сегодня Остапчук и в самом деле отправился не к своей теще, а за результатами экспертизы. Давеча уведомили его о готовности, причем телефонограмму сам Акимов и принимал. Не придерешься.

И все равно – гад.

Акимов, раскаленный добела, свирепо чеканил шаг, шел так быстро, что Сергеевна еле поспевала за ним. Он молчал, чего тут болтать? Паскудный номер выкинула девка, оно понятно, но и совесть точила лейтенанта: поделом, сам виноват, чего не добрался до пожарных, а? Времени-то предостаточно было.

И все равно: треснуть бы ей этой вот лопатой по пятой точке, чтобы завизжала. Он покосился через плечо: «Во наяривает, сопит, тощими лапками перебирает – и хоть бы пискнула. Вот стерва. Ну ладно, пес с тобой», – сжалился, сбавил ход, но лишь когда дошли уже до места.

– Командуйте, не стесняйтесь, – съязвил он, даже чуть поклонившись.

Однако Сергеевна – кремень-девка – даже ухом не повела. Чуть отдышавшись, она ткнула пальцем в угол, заросший сочной нахальной крапивой и лопухами:

– Вон там роем.

Акимов смирился, со вздохом стянул гимнастерку, оставшись в предпоследней до очередной выдачи обмундирования майке. Поплевал на руки:

– Что ищем-то?

– Не «что», а «кого», – поправила она, – давайте начнем, а там видно будет.

Час прошел, второй, вечер на подходе, а они все рыли и рыли. Редкие прохожие бросали на них заинтересованные взгляды, здоровались, и лишь один, пожилой уже гражданин в тельняшке и с авоськой, с уважением заметил:

– Не чурается наша милиция черной работы.

– Да уж, папаша. Трудимся.

– Ну, бог в помощь, – пожелал гражданин, – только вы все же поаккуратнее. Тут ведь до пожара не только дровяные сараи были, но общественный гальюн стоял.

Акимов только сплюнул. Что за цирк ишачий! Но не бросать же на полпути, тем более что вон девка как пашет, старается – хоть выжимай.

Сергеевна выбилась из сил: городская, непривычная, последний раз небось окопы в сорок первом копала. И все равно работала молча, старательно, беззвучно, несмотря на то что запах от потревоженного отхожего места становился все сильнее.

Долго они соревновались в стойкости, потом, не сговариваясь, остановились, почти отбежали в стороны, жадно дыша, стараясь перевести дух на свежем воздухе.

– Фу, ладно, – отдуваясь, сказал он, – у тебя есть что на нос?

– Не, Сергей Палыч, откуда?

– Плохо ты подготовилась к опермероприятию.

– Я же говорю: это версийка была! Не знала, что да как.

Акимов вздохнул. Ничего не поделаешь, придется идти на жертвы. Стянув драгоценную новехонькую майку, разорвал ее по-честному на две части. Смочили водой из колонки, перевязали под глазами, на манер бандитов, и вернулись к раскопкам.

«Безнадега все это, – думал Сергей, стараясь дышать ртом и через раз, – вот чего бы не сгонять мне до пожарных, нет, надо было все вот это вот… геройство! И Вера опять же…»

– Перекур, – распорядился он.

Вышли на свежий воздух, присели на лавочку. Закурил Акимов, глянул по сторонам и, никого не обнаружив, извлек прихваченную для успокоения нервов флягу. Сделал смачный глоток, с запоздалой любезностью предложил:

– Будешь?

– А что это? – едва дыша, отозвалась бедная Сергеевна.

– Чаек.

– Ой, давайте! – Катя сделала большой глоток, закашлялась так, что пришлось шлепать по тщедушной спине:

– Сергей Павлович, как не стыдно! Это же коньяк!

– Отменный, не взяточный, – успокоил Акимов, – полезно для сосудов.

– Ах, ну раз так, – Сергеевна отобрала у него фляжку и отхлебнула снова, потом завинтила крышечку и спрятала в недра своего туалета.

– Э!

– А теперь работать, – скомандовала она.

«Не, ну не зараза, а!» – возмутился Сергей и снова, перевязавшись остатками майки, взялся за лопату.

И снова потянулись долгие минуты и часы нудного труда. Постепенно надвигались на окрестности сумерки, становилось свежо.

Вдруг Катя, смешно и неловко остановив на полпути лопату, отбросила ее и прерывисто, чуть слышно из-за майки, прошептала:

– Сергей Палыч. Родненький. Есть!

– А ну дай, – щелкнул он пальцами. Катя, уловив смысл, выхватила фляжку, протянула ему. Освежившись, Акимов принялся руками разгребать зловонную землю. Вот обнажилась удивительно белая, лишь местами тронутая гнилью берцовая кость, затем показалась тазовая, что-то еще полезло под пальцы.

– За понятыми, – скомандовал Сергей, – живо!

Сергеевна, глотнув на радостях из фляги, помчалась туда, где слышны были людские голоса. Полчаса не прошло, как она, благоухающая коньяком, помоями и сияющая от восторга, фиксировала акт нахождения костных останков, принадлежащих неизвестному. Понятые, деликатно зажимая носы, терпеливо ожидали, когда им предложат расписаться.

Акимов, грязный, голый по пояс, воняющий фекалиями и спиртным, изо всех сил отводил глаза от бледной, прямой, как палка, Веры Вячеславовны. Да, из всего многочисленного населения Сергеевна умудрилась притащить именно ее, как раз в тот момент, когда та в очередной раз вышла отдышаться и посмотреть, не идет ли долгожданный гость.

«Из всех мразотных мразей… убить гадюку! Ну западло же распоследнее, гнида мелкая, зараза…»

Когда с бренными останками было покончено, понятые разошлись, Акимов, потеряв человеческий облик, отшипел и отплевался, когда сконфуженная и искренне кающаяся Сергеевна, совершенно по-человечески расплакавшись, сбежала отмываться.

В общем, когда на самом деле этот долгий и трудный рабочий день подошел к концу, Остапчук, то и дело всхрапывая, поливал товарища ледяной водой из ведерка, а заодно рассказывал про свои походы за результатами «экспертизки». Акимов, оглохший от злости и отчаяния, слушал вполуха и лишь угрюмо спрашивал:

– И чего дальше?

– Да ничего. Ванька Палкин это.

Сергей резко разогнулся, ударившись головой о ведро и разлив остатки воды:

– Иди ты.

– Против науки не попрешь, – заметил Остапчук, – выдали почти фотографический портрет. Я-то Ваньку отлично помню.

В который раз принюхавшись к себе самому и поморщившись, Сергей тоскливо протянул:

– Какая же все-таки дрянь эта Катька.

Товарищ серьезно подтвердил:

– Редкая голова. Вот это следак выйдет.

Кто чем занимался этим вечером в большом городе – сказать невозможно. Но с уверенностью можно было утверждать, что прорыдали все это время как минимум две особы женского пола – Катя Елисеева и директор текстильной фабрики именинница Вера Вячеславовна. К которой вскоре присоединилась и Оля. Мама наотрез отказалась говорить, с чего она так сильно огорчилась, но дочка легко догадалась сама.

Поэтому, когда постучался в дверь Акимов, до скрипа отмытый и совершенно коньяком не пахнущий, с букетом в руках, Оля, быстро выскользнув на лестницу и прикрыв за собой дверь, торопливо прошептала:

– Сергей Павлович, вот прямо сейчас не вовремя. Не надо.

– Да я ж объяснить… – начал было он, но девчонка решительно прервала:

– Ничего вы ей сейчас не объясните. Потом, все потом. Салют. – И скрылась за дверью.

20

Снова спина была прямой, как струна, глаза острыми и зоркими, снова обжигал гладкое лицо сухой, «солнечный» ветер, скрежетал на зубах злой песок, каждая частица которого, как маленький нож, врезалась в кожу. Снова захватывало дух при взгляде с головокружительной высоты туда, где вздыхало и переливалось огромным сказочным змием многоцветное море. Снова наполнял ноздри смолянистый аромат сосен и раскаленного камня – и, напротив, тянуло ледяным мраком из катакомб. Как будто неведомый древний дух выползал, обвиваясь вокруг ног, властно увлекал туда, под землю, кусая сердце обжигающим холодом.

Что, мол, медлишь? Отсюда ты пришел, сюда и уйдешь, чего медлить!

И из темени, из небытия вдруг вырывался живой свет горного фонаря, и снова смеялся обожаемый отец, сильный, румяный, ни одного седого волоса в бороде: «Мишук, сдрейфил? Айда в берлогу!»

Снова прыгали по каменистым стенам блики огня, звонко лязгал инструмент, шурша, поддавалась порода. И, конечно, снова под израненными пальцами тускло брезжила очередная, пусть маленькая, вселенная, созданная в незапамятные времена человеческими руками. Божественный огонь, застывший, но пылающий вечно.

Потом вдруг все эти сгустки, сплавы великолепия, бесцеремонно вырванные из его рук, облачились в мерзкую бумагу, обвязались бечевками, отдалились, стали чужими – ни с того ни с сего – ни с чего. От лютой обиды сдавило горло, а отец, бывший чародей и маг, сухим, чужим голосом надиктовывал, читал, как приговор: «Добровольно передаются для эвакуации за пределы Крыма… пряжка очень большая с двадцатью тремя камнями, ожерелье из трех пластин, гривна мужская, браслет… броши… серьги… золотые рыбы скифов…»

– Мое! Не дам! – крикнул он. И проснулся.

В комнате было тихо, сквозь щель в забитом окне пробивался солнечный свет. Диван стоял нетронутый, покрывало по-прежнему сложено. Сон сморил его прямо на полу, но перед тем, как забыться, он накрепко вцепился в ручку чемодана.

«Скупой рыцарь, мать твою. Сколько же это я проспал?» – соображал Михаил, водя ошалелыми глазами.

Вцепился он в пустой чемодан – все его содержимое было аккуратно расставлено на разложенной оберточной бумаге и даже зачем-то пронумеровано. Лишь драгоценных рыб своих он повесил на шнуре на шею.

«Эдак и чокнуться недолго, а это обидно, в преддверии-то новой жизни. Надо пойти глянуть, что там пацанва приперла».

Он встал, защелкнул чемодан, отправился к двери на половину Натальи и опомнился лишь у порога.

«Совсем ум потерял. Это нельзя так оставлять».

Михаил осмотрелся, полазил по полкам. Ящики, картины, малоценный лом, пустая бочка из-под капусты, батарея нужной химии, удалось достать по случаю уайт-спирит, купорос, кузбасслак…

Ему пришла в голову одна великолепная мысль, он даже в ладоши хлопнул.

Некоторое время спустя Михаил, улыбчивый и свежий, постучал на сторону сестры:

– Доброе утро, сестреночка.

Наталья, которая уже отвела Сонечку в сад, привела себя в порядок и вовсю трудилась, радостно улыбнулась, но тотчас сделала строгое лицо.

– Ситчик для пролетариата? – пошутил он, целуя ее в макушку.

– Фу, чем от тебя несет!

Михаил без звука отправился снова намывать руки.

– Тяжело с таким обонянием в Стране Советов, а, сестреночка?

– Ты где пропадал? Тут двое чумазых ящик тебе притащили. Вон, у стены.

Он тщательно вытер руки:

– Ну-с, приступим? Где твоя-то батарея?

Наталья кивнула на подоконник: рыбный клей, папиросная бумага, марля, скальпели.

– Там довольно сухо.

– Сейчас увидим.

– Хорошо, сама, ты лучше разбираешься.

Осторожно орудуя ножом, он гвоздь за гвоздем отжал крышку. Наталья принялась распаковывать содержимое, снимая деревянные планки и мягкие бумажные валики.

– Удивительно. Как будто вчера упаковано. Ни краска не вздулась, ни фрагмента плесени… Папенька, эврика!

Она с благоговением выложила на стол какую-то абракадабру. Фрагмент ночного кошмара, какофония бессвязных форм, росчерков, взбесившихся пятен разной степени яркости, черных линий, овалов – так показалось Михаилу.

– Аж к горлу подступило, – пробормотал он, – тошнит.

Наталья заклеймила его ретроградом:

– У тебя все, что не «иконочки», – абстракция, декаданс и упадничество.

Она с восторгом изучала находку:

– Какой субъективизм… ручаюсь, это Кандинский! Ошибки быть не может, такой вихрь цвета и форм, как точно соблюдены правила академического построения… Она вся светится изнутри, а цвета… присмотрись, неужели ты не видишь, они же так и вязнут друг в друге, растворяются один в другом. Чистая трансцендентность представления, нарастание абстрактного образа…

Михаил взмолился:

– Закрой, отпусти душу на покаяние. Понял, понял, что это гениально, а я – дурак. Дальше давай.

Следующим из ящика был извлечен этюд маслом – зеленое поле меж холмами, хуторок, небо, затянутое тучами, лишь солнечный свет освещает склон, занавесь дождя. И сияла радуга – такая яркая, что так и тянуло заглянуть за холст – где там свет включается?

– Так, а это, голову даю на отсечение, Куинджи. Вероятнее всего, пропавший эскиз к «Радуге».

– Вот это другое дело.

Михаил извлек акварельный рисунок, изображавший девочку в белом платье, которая старательно плела венок в идиллически васильковом поле:

– О, а это в клубе в танцзале повесить. Что за пейзанка?

Наталья, критически оглядев картину и так и эдак, сообщила, что у нее лишь один вариант:

– Эта девица украдена из дома своего создателя, пока он катался писать портрет Рузвельта.

– Да ладно.

– Девяносто девять и девять десятых – это Маковский.

Проработав около часа, они извлекли из ящика еще с десяток акварелей и полотен, помеченных такими громкими именами, которые ни до, ни после в стенах этой хибары не звучали. Пожалуй, как и в залах многих музеев.

Подобревшая Наталья обняла брата:

– Доволен? Тут по нынешнему курсу на миллион золотом, не меньше.

– Я тебе, сестреночка, все вот это, что в ящике, по завету папа отдал бы даром без звука, – ответил он, целуя сперва одну ладошку, затем другую, – для своих чужого не жалко.

Сестра скорчила ему гримасу:

– Пока чемоданчик свой не отыщешь – белый свет не мил? Ограниченный ты человек, папенька, темный.

– Из нас двоих лишь ты – светлее некуда. – Он вдруг совершенно по-мальчишечьи прыснул: – Вспомнил, как я тебя в одесском борделе чуть не того… не узнал. Такая нарядная была.

– Тьфу на тебя, – обиделась, побледнев, Наталья.

– Если б не хахаль твой: «Введенский, атанде, сатисфактион!» – ох и натворили бы мы дел…

– Да замолкни уже! – вскрикнула она, замахиваясь.

Михаил перехватил ее руку, прижал к губам ладонь, затем запястье:

– Пойду рабов навещу своих, глядишь, что получше откопали.

Подхватив неизменный свой чемодан, он пошел к выходу, на пороге развернулся, погрозил пальцем:

– Наташка! Помни уговор!

– Иди уж, – раздраженно отмахнулась она, не спуская глаз с великолепия, разложенного на ветхой скатерке.

21

– Да-а, – философски протянул Яшка, укладываясь на нары, – все беды наши от жадности.

Потом, глянув в сторону коридора и убедившись, что никого нет, пнул дно верхней койки:

– Пельмень, а Пельмень? Правда же, все беды от жадности?

– Пошел ты, – рявкнул Андрюха шепотом, – и без тебя тошно!

Анчутка пнул еще раз:

– А кто просил хапать? Хапать кто просил? Пушкин?

Андрюха отвернулся к стене, скрежеща зубами.

Да, да, все верно!

Причиной того, что они загорают теперь за решеткой на нарах – и по счастливой случайности их тут только двое, – была именно жадность. Имея в кармане достаточно денег, Пельмень совершенно бездумно, по-идиотски попытался подтибрить с прилавка пару великолепных сапог.

Что еще хуже, будучи пойманным за руку, затрепыхался, попытался вырваться и снова совершенно без умысла расквасил нос продавцу сапог – тщедушному тихому мужичку, у которого голос оказался что твоя сирена.

Это выяснилось тут же. Схватившись за разбитое лицо, он завопил так, что было слышно на соседней станции. Яшка подскочил, дернул приятеля в сторону. Пока вокруг соображали, что к чему, они ринулись на выход и совсем было вырвались – но, к несчастью, в этот момент на единственную дорогу к спасению выперся вонючий товарищ из треста очистки, с бочкой на телеге и почему-то с подфарниками. Сопровождаемый гулом сотен мух, он выехал и перегородил им путь. Бестолковая кобыла растопырилась и, перебирая ногами, шарахалась из стороны в сторону. Никак невозможно было прошмыгнуть мимо нее.

Сцапанных беспризорников притащили в отделение. Обиженный дядька, тряся сапогами и сморкаясь юшкой, что-то бубнил, а дежурный без лишних разговоров запер пацанов в свободную камеру. «До выяснения» – как он туманно выразился.

Товарища потерпевшего же он усадил за стол и попытался заставить заняться правописанием. Тот сопротивлялся. Потом стало тихо.

Дело близилось к вечеру. Где-то там, в уютном лесочке, ждали-дожидались их лопаты и несметные богатства, а они маялись на нарах по глупости одного-единственного никчемного жадобы.

Злой Яшка, то и дело пинаясь ногами, заводит разговор о корне всех несчастий. Андрюха слабо отбрехивается, понимая, что дело плохо, что впереди маячит приемник-распределитель в каком-нибудь бывшем телятнике, где на одну кровать забираются в лучшем случае по двое, а то и по трое, и хорошо, если не туберкулезники. И если по дороге туда «эвакуаторы»-сопровождавшие не отберут и эти-то сапоги, что на Яшке, будет очень неплохо. Ну а далее – детский дом, где, чтобы не подохнуть с голоду, все одно придется воровать, а нет, так бродить по дворам и наниматься колоть дрова, полоть огороды за копейки, а главное – мерзнуть до полного окоченения и голодать, голодать, голодать.

Как тепло, хорошо и сухо сейчас в уютном подвале, как упоительно пахнет сеном от матраса, как можно было бы, вдоволь накупавшись в озере, пить чай с ситником.

Андрюха тихо взвыл. Яшка сжалился:

– Заткнись. Не буду больше.

В терзаниях и муках совести прошел весь вечер, ночь проползла, потом еще и день. Лишь на следующее утро дежурный, растолкав воришек, отвел их к двери с табличкой «Детская комната» и втолкнул внутрь.

Строгая коренастая женщина- лейтенант подняла глаза:

– А, сапожные воры. Ну-ну.

Она указала на стулья, задержанные уселись.

– Воруем то есть, – утвердительно произнесла она, – у своих же сограждан крысячим… Что делать будем?

Пельмень набычился, отвел взгляд. Яшка, тонким слухом уловив в ее голосе тень надежды, попытался объяснить:

– Да он случайно.

– А ты вообще молчи, – оборвала лейтенант, – а то схлопочешь.

– Меня и так ни за что сутки продержали, – плаксиво заметил Анчутка.

– Как это – ни за что? Ни за что у нас не держат. Стало быть, было за что, – твердо заявила инспектор, и Яшка, не чувствуя себя уверенным, смолк.

– Не остановил товарища, – пояснила она, – а ты, как тебя там… Андрей, никак за чужой счет харчеваться собираешься? В приемнике-распределителе?

– Я и не рвусь, – огрызнулся он.

– И правильно. Там и без тебя есть нечего. Нам, если хочешь знать, деток малых, которые без родителей остались, кормить нечем, а тут такого кабана содержать. Так, я вот что решаю: отправишься сразу в колонию-поселение. Куда-нибудь на Байкал. Подлечат тебя там, остатки мозгов вправят, вернешься пусть без зубов, зато другим человеком. Лет через десять.

– Да за что?! – возмутился Пельмень. – Я же не украл!

– А ну цыц! Не украл, потому что поймали, а так украл! Меня лично возмущает ваша жадность. Вот у вас при обыске деньги изъяли. Так?

Яшка кивнул, заговорил быстро:

– Гражданин, то есть гражданка лейтенант, тут ведь как было-то…

Она жестом приказала замолчать:

– Говорить будешь, когда спрошу. А сейчас я повторяю: зачем крадешь, если деньги есть?

– Да не хотел я! Оно само как-то получилось. Мы сапоги ехали покупать.

– Ну а человеку нос разбил зачем?

– Я случайно… рука соскочила.

– Ах, соскочила. И сапоги сами в руки прыгнули. Ну а деньги, что при вас, – ворованные?

– Нет, – твердо заявил Пельмень, – наши деньги, заработанные.

Лейтенант строго спросила:

– А работать, стало быть, умеете?

– Умеем, умеем, еще как умеем! Ну, там огород вскопать-прополоть, – встрял Яшка, но, поймав суровый начальственный взгляд, послушно кивнул и замолчал.

– Ох, что же делать-то с вами? Вот иной раз и пожалеешь, что не немцы мы, не фашисты. У них все железно: если кто-то даже кусок сахару украл, то дальше уже не остановится, будет по жизни вором. У нас вот в законе проводят различие – маленький вор, большой, а немцы сразу стреляли, не спрашивали. А то и просто замуруют в доме каком, и сиди, помирай с голоду, раз вор. Это если у немца украл. А у своего – это еще хуже. Нет?

Пацаны молчали.

– Ладно. В общем, слушайте. Ваше счастье, пострадавший отказывается заявление писать, жалеет вас, дураков. Ну и мне вас не за что судить. Не стану я вас ни в какой распределитель отправлять, там и так места нет, но вы зарубите себе на носу: вор всегда ворует не для прибыли, а для гибели. Или завязывайте наглухо, или сгниете в тюрьме, как крысы. Все понятно? Свободны.

– Как? – переспросил Яшка. – Совсем?

– Пока да, а там уж от вас зависит – совсем или до времени! А ну марш отсюда, пока я не передумала.

Ошеломленные, они встали и поспешили к двери. Но стоило взяться за ручку, как лейтенант скомандовала:

– Стоять.

Пельмень облился ледяным потом. Яшка, судя по всему, тоже: «Неужто передумала?»

– Номер ноги какой?

– С-сорок первый, – пролепетал Андрюха.

– Бугай, – порывшись в шкафу, она достала оттуда пару кирзачей:

– На2 вот. Остались от товарища одного.

– Мне? – глупо переспросил Пельмень.

– Ну а кому же? – рассердилась лейтенант. – И имей в виду: человек погиб при исполнении! Не позорь его память.

– Спасибо, – промямлил Андрюха и, прижав подарок к груди, потащился к выходу. Яшка неловко поклонился и пошел за ним следом.

22

Получилось так, что мастера срочно вызвали куда-то на предприятие, в итоге удалось освободиться пораньше. Вместе с Олей «попасли молодняк», распределив обязанности по-братски: она умничала с девчонками, Колька, тряхнув стариной, играл с пацанятами в футбол.

На этот раз в их «лагере» прибыло, Светка заявилась не одна, а с Соней:

– В саду карантинт, – пояснила она.

– Карантин, – поправила Оля, – и чего?

– Тетка Наталья попросила присмотреть. А чего ребенку одному копошиться во дворе? – рассудительно пояснила Светка. – Я и привела.

– А что мама скажет?

– Ничего, – подала голос Соня, – она и не заметит.

Оля удивилась, но виду не подала.

Серьезная Сонька влилась в коллектив в роли живой куклы, поскольку была самой крошечной и, несмотря на серьезность и надутые щечки, просто красоткой: глазищи на пол-лица, вздернутый носик, пшеничные волосы. Девчонки, слушая вполуха то, что читала Оля (положенный по программе Тургенев), плели из Сониных кудряшек причудливые косички, украшая их венками, совали сахар и конфеты – это ребенок воспринимал с восторгом.

– «…и тупо смотрела на нас, проворно жуя длинную траву, и, снова опускаясь, тотчас скрывалась. Только слышно было, как она продолжала жевать и отфыркивалась…» Соня, а что скажет мама? – поинтересовалась Оля скорее для очистки педагогической совести.

Соня повторила:

– Ничего. Не заметит.

«Чем это она таким занята, что не заметит? Такая-то наседка… неужели выполняет мамины распоряжения? Вряд ли, мама говорит – задерживает Наталья очередную сдачу, уже напоминали, а она мямлит чего-то».

Оля продолжила чтение, краем глаза контролируя «мужскую» половину.

Колька, позабыв о том, что он взрослый, рабочий человек, носился среди мелкоты и, по всему было видать, чувствовал себя превосходно. Стучать в одни ворота наскучило, поэтому возникла идея сыграть пять на пять. Долго препирались, к кому в команду пойдет Колька, поэтому пришлось несолоно хлебавши пойти ему в судьи.

Обозначив кирпичами ворота, начали игру. Тактика, которую наскоро обсудили перед игрой, – бежим, бьем, забиваем, – полностью себя оправдывала. Надо полагать, кое-кто из ребят проштудировал «Вратаря республики», и потому то и дело отрабатывали описанный там финт с перепрыгиванием через мяч и передачей его пяткой под удар партнеру. Вот, оказывается, зачем они книжки читают.

Постепенно пацаны входили в раж, началась нешуточная бойня. Ребята из команды, проигрывающей пять – три, рассвирепели и уже перли на ворота противника раз за разом, не думая особо о том, что надо выделить кого-то на защиту. Соответственно, побеждающие, стремясь удержать преимущество, задавали перцу вратарю. В общем, голкиперы отдувались за обе команды, и закончилось все тем, что один из игроков, порядочно озверев, попытался заехать по коленке форварду другой, тот, вьюн такой, легко уклонился – да так удачно, что нападавший растянул ногу.

Колька свистнул, остановив игру при счете шесть – три.

– Так нечестно! – загомонили проигравшие. – Требуем переноса матча, у нас травма!

– Так вам и надо! – вопили победители. – Нечего!

– Кончай базар, я тут судья, – распорядился Колька, – перенос вам, как же. Поделом, нечего копытами размахивать.

Пообижались, поворчали, сгоняли на колонку хлебнуть водички и помыться и вернулись лучшими друзьями.

К тому времени и Белоусова подтянулась:

– Ох, ну и жарища, – разохалась она, промакивая пот с веснушек. – Светка! Ты вот Соню утащила, а там мать ее ищет.

– С чего это? – удивилась Соня. – Ну ищет, тогда я пошла.

И она на полном серьезе засобиралась так, что даже Колька не выдержал:

– Вот клоп самостоятельный.

Все рассмеялись, Соня надулась. Оля попыталась взять ее за руку, но та вырвалась:

– Я сама!

– Хорошо, – согласилась Оля, бросив на Кольку красноречивый, многообещающий взгляд. – Я просто пойду рядом. Это моя работа! – строго заявила она, предупреждая возражения.

Против этого Соня не нашла что возразить. Так и отправилась кавалькада: мелкая, в кудряшках, разодетая девчонка, поспешающая на почтительном расстоянии Оля и Колька, размышляющий о том, как будет оправдываться против обвинений в неделикатности к ребенку, толстокожести и прочих смертных грехах.

Пока добрались до дома Сони, где, вопреки ожиданиям, Наталья тихо и мирно сидела на лавочке у хибары – со слов Надьки выходило, скорее, что бегает эта полоумная по району в поисках дочки.

– Сонечка, куда же ты ушла? – только и попеняла она. – Я волновалась.

– Я за ними присматривала, – твердо вступилась Оля, – они со Светланой пришли на школьный двор, мы играли, читали книжки…

– Конфеты ели и сахар! – с вызовом заявила Соня. – И ничегошеньки со мной не случилось! И не случится!

– Я же тебе говорила…

– Все ты врешь, – отрезала она, вздернула нос и, отбросив материнскую руку, проследовала в дом.

Натальины губы затряслись, на глаза навернулись слезы, она встала, закрыла лицо руками и пошла за ней следом.

Не успели ребята отойти, как сзади послышался возмущенный Сонин голосок:

– Уходи отсюда! А то Миша и тебе голову оторвет!

Они увидели, как из хибарки вышел не кто иной, как московский профессор Князев. Сминая в ком распрекрасную свою шляпу, он гневно зашагал в сторону платформы, а через мгновение за ним белой чайкой метнулась Наталья. Было слышно, как она увещевает:

– Андрей, послушай, нельзя же…

А профессор возмущенно отчитывает ее:

– В приличном обществе за такие дела полагалось бы выпороть…

– Но это же ребенок!

– Следует уделять больше времени воспитанию… И кто такой Миша, позволь узнать?

Голоса постепенно удалялись, наконец совсем стихли.

– Весело у них тут, – протянула ошеломленно Оля, посматривая в сторону хибары, – и интересно.

– Что интересно? – подхватил Колька, беря ее под руку и деликатно уводя в сторону, противоположную станции, так, на всякий случай.

– Кто такой Миша? И почему Сонька так запросто гоняет профессора Князева?

Колька, хохотнув, предположил, что это мамкин ухажер, и тотчас прикусил язык.

По ассоциации Оля вспомнила, чем хотела поделиться, теперь ее было не остановить. Можно было лишь направлять в сторону от людных мест, молчать и сокрушенно качать головой.

Главное, не рассмеяться снова, что было непросто.

23

– Ты, главное, представь себе такую картину. За неделю этого пустоголового специально пригласили, а он мало того, что не пришел, не предупредил – ну понятно – служба, да еще появился тут, как прыщ, голый…

– То есть как голый? Совсем? – перепугался Колька.

– По пояс, – успокоила Оля, но твердо заявила, что все равно голый.

– И, главное, с этой их, новенькой. Майка разорвана, сам как из клозета вылез, несет от него навозом и спиртягой.

Колька попытался воззвать к совести:

– Оль, воля твоя, но ты городишь.

– Я горожу?! – возмутилась она.

– Не пьет Палыч.

– Я вру, по-твоему?

– Нет, но…

Оля дернула подбородком, отрыла рот. Закрыла. Замкнулась в молчании, гордясь своей сдержанностью. В гробовой тишине они прошли еще пару кварталов, потом она решительно развернулась и, фыркнув, последовала в сторону дома.

Колька шел рядом, терпеливо ждал: рано или поздно пояснения последуют – или в форме тихого дружелюбного разговора, или в форме гневной отповеди. Вышло второе:

– Ты готов выгораживать того, кто тебе лично симпатичен, и плевать хотел на мое мнение! И, несмотря ни на что, будешь до последнего отрицать очевидное: непорядочность того, кого ты лично считаешь порядочным!

Колька молчал, вздыхал, пытаясь смирением и кротостью утихомирить этот вулкан, но она завелась надолго.

«Да-а, как это, оказывается, у них, – размышлял он, слушая вполуха, – все помнит. Станет ли нормальный человек поминать то, за что простил месяц назад? Это я полгода назад обмишулился. А тут, извини, оба виноваты, сама собиралась битый час с хвостом… вот, говорят, порядочные девушки не красят губы и ногти, одеваются скромно, сколько же, любопытно было бы узнать, собираются непорядочные? Ох, ну будет ли у нее сегодня дно?..»

Мысли его утекли в сторону: «Вот, даже Сонька, мелочь, от горшка два вершка, и та считает, что можно ругаться на взрослого только потому, что это мужик. И регулярный профессор бежит от нее, подбирая тапки. Не ценят они нас. Не многовато ли им дали свободы?»

Не додумав опасную мысль, Колька опомнился, немедленно прекратил – и с удивлением обнаружил две вещи. Во-первых, они как-то очень быстро дошли до дома – оказывается, если идти прямиком, а не гулять, не любезничать, а ругаться или спорить, то до Олиного дома – рукой подать. Во-вторых, на лавочке, что за палисадником перед двором, покуривает Акимов, и все неуловимо свидетельствует о том, что его разговор с Гладковой-старшей уже завершился. Вздернув нос еще выше – хотя, казалось бы, куда же еще, – Оля павой проплыла мимо, не сказав лейтенанту ни слова, и исчезла в подъезде.

Колька молча присел на лавочку. Акимов кивнул и непонятно к чему констатировал:

– Вот так вот.

– Да.

– Тоже пропесочили?

Колька неопределенно хмыкнул.

– Вообще я до бати твоего ходил, – вдруг сообщил Акимов, смутившись, – только дверь никто не открыл. Ясное дело, отсыпается с ночной.

Парень стал чернее тучи. «Повестку» сорокинскую он отцу передал, тот как-то приободрился, по всему видать, увидел светлую изнанку тучи. Какое-то время ходил сияющий, тихий, торжественный, о чем-то они с матерью шептались за шкафом. Торжественно были выглажены свежая рубашка, костюм… Но потом – очередная смена, по всей видимости, с задушевными разговорами «прощенного» и, конечно, возлияниями. И пошло-поехало: с каждой сменой все больше и больше, трезвым теперь отец бывал крайне редко…

– Чего там, Сергей Палыч, я вам детсадовский, что ли? Так и говорите – бухой папаша.

– Грубо, Николай, разве так можно? Короче, Сорокин приглашал его как-то, но он, видать, в дурь попер, так что я тебе передаю.

– Что? – насторожился Колька.

– Да я и сам толком не понял. Сорокин говорит: приводом этого дурня… ну, извини, в точности воспроизвожу. Приводом, говорит, не притащишь, жалоб нет, тихо себя ведет, но документы-то заполнять он должен.

– Какие документы?

– Не знаю, надо у Николаича спрашивать. Заявления, прошения, ходатайства – не ведаю. Ты тогда уже, когда будет уместно, до родителя донеси. Отчаяние-то водочкой не лечится, да и здоровье у него не то. Поговори с отцом, слышишь?

Колька тотчас перевел на другое:

– Сергей Палыч, а чего с черепушкой-то, которую я давеча припер? Неясно?

– Николай, ты знаешь, что такое тайна следствия? – внушительно уточнил Акимов.

– Да знаю уж, – буркнул в ответ Колька.

– А знаешь, так и не спрашивай лишнего. Работаем. Своими делами занимайся вот…

24

Он не договорил: из подъезда, куда только что нырнула строптивая Гладкова, выходили Масальские, двое на двух ногах: беременная Алена с безногим и безруким мужем Петром.

– Здрасьте, – поздоровался Колька, поднимаясь.

– Здорово, мужики, – поприветствовал чернявый, по-прежнему белозубый Петр, перекидывая козью ногу в другой угол рта, – как сами?

– Помаленьку, – ответил Акимов, отсалютовал Алене: – По здорову ли, Ивановна?

Та улыбнулась, кивнула. Мужа она вынесла в специальной большой плетеной корзине, и ни Сергею, ни Кольке и в голову не пришло предложить ей помощь.

Потому что это была, наверное, самая сильная женщина из всех, которых когда-либо видел Колька. Худощавая, жилистая, со скуластым широким лицом, она всегда ходила в каком-то комбинезоне и платочке, так уж ей было удобно. Не так давно она сумела вставить кое-какие зубы и теперь улыбалась не только своими замечательными чухонскими глазами. После контузии при бомбежке она потеряла слух, а поскольку вообще не была разговорчива, заодно решила и замолчать.

Хотя молчала она далеко не всегда.

Поженились они до войны – малорослый бабник, цыганистый Петр, гармонист и танцор, и высокая, спокойная, при этом страшно ревнивая Алена. Потом, уже в феврале 1945-го, горел Масальский-танкист в своей «коробочке», ноги пропали целиком, от рук до локтей часть уцелела. И как ни орал, как ни ругался – не добили, выходили. Твердо решив домой не возвращаться, Петр сказался одиноким, попал на Валаам. Его участь была все-таки лучше многих, на культяшках можно было ездить, к тому же смастерили ему доску на колесах, на которой он лихо гонял за водкой. Выпив, распевал замечательным голосом песни, за что его очень любили няньки, ему и внимания больше других доставалось – во всех смыслах. Наверное, и по сей день на Валааме памятна эта картина: спокойная, тихая женщина, сошедшая с прибывшего бота, не слыша никаких вопросов и возражений, прочесала «поселок» (бывшую центральную усадьбу монастыря, отведенную под Дом инвалидов войны и труда) и, обнаружив любимого в компании разомлевшей нянечки, учинила такой ор и тарарам, который эти земли не видели от начала времен.

Не устроило Аленку это вот «пропал без вести», каким-то образом, ничего не слыша, паломничала, объехав полстраны, – и вот, отыскав, буквально за ухо – а точнее, на руках – притащила мужа обратно к домашнему очагу. И сейчас по-прежнему зорко следила за его моральным обликом, уж больно певуч был этот побитый жизнью красавец, по-прежнему жгучими были его цыганские глаза, и даже в черно-сивых кудрях не было ни намека на просвет.

Чинно откланявшись, Алена установила корзину на специальную каталку, на манер детской коляски, и супруги отправились дышать свежим воздухом.

– Любит вот. Ценит, – непонятно к чему протянул Акимов, глядя им вслед, – значит, он того стоит.

– Так все того стоят… – ответил Колька скорее своим мыслям и засмущался, стрельнул сигарету.

Некоторое время они просидели в молчании, покурили, потом, распростившись, разошлись.

В это время обе Гладковы, – старшая и младшая, – стыдясь друг друга, изо всех сил старались не смотреть в окошко, демонстрируя то ли глупость, то ли упрямство, то ли характер, то ли все разом.

Отец уже проспался, сидел за столом, закисшими глазами глядя в пустоту, гонял ложкой пустую воду в кружке. Колька подсел к нему:

– Пап. Тут тебе Сорокин передал: зашел бы ты к нему.

– Что это? – вяло спросил отец. – Кто?

– Сорокин.

– Не нужно.

– Нужно, пап. Чтобы ты сам написал…

– Не стану, – прервал его Игорь Пантелеевич.

– Ну как же так, нельзя сдаваться, люди же помочь могут, исправить…

– Все без толку, – упрямо, точно вбивая тупой гвоздь, повторил отец, – только унижаться. Кому это все надо…

– Кому надо, говоришь? – мать вошла в комнату неслышно, как умела только она одна. Тихая, кроткая, она, казалось, всю жизнь заботилась лишь о том, как бы кого не побеспокоить.

Однако тут все было по-другому.

Скинув авоськи на пол, вытолкнула Наташку за дверь: «Беги, доченька, поиграйся», она встала, уперев руки в боки. И начала тихо-тихо, даже задушевно:

– Что ж ты творишь, кровопийца? Что же ты выкаблучиваешь? Где тут боевой летчик? Где безвинно пострадавший?

И вот уже в голосе слышен бабский истеричный накал, но говорит по-прежнему спокойно, отчетливо произнося слова:

– Дармоед. Трус. Предатель. Захребетник.

– Мама! – попытался встрять перепуганный Колька, но Антонина Михайловна даже головы не повернула:

– Сынок наш, мальчик золотой, на преступления пошел, только чтобы мать и сестра не голодали, а ты пару бумажек написать не хочешь! Попросить – это тоже нет, как же, корона свалится!

– Антонина… – угрожающе, как ему казалось, начал отец.

– Поговори тут! – взвилась жена. – Крути воробьям фиги! Ты еще тут… гадить только и горазд! А как добрые люди помочь пытаются, подсказывают по мере сил дуболому такому разнесчастному! Другие-то даже покалеченные работают из последних сил, чтобы в тягость не быть. Глянь на себя!

Отец попытался что-то возразить, но мать, уже не стесняясь, кричала в голос:

– Да молчи уж! Водочкой лечишься, инвалид, эва! Веком нашим водочку свою заедаешь, клещ! На меня тебе плевать, детей бы пожалел, каково им папашку такого иметь! Дождались живым, благодарю покорно – на этом все! Ну вот что. Или начнешь шевелиться, чтобы пятно с себя смыть, чтобы вновь доверяли работу человеческую, не сучью, Игорь!

– Антонина…

– …или я ухожу! Наташку в охапку – и вон из дома! Куда угодно! Кисель овсяный!

И, круто развернувшись, вышла из комнаты, хлопнув дверью. Отец остался сидеть, глядя красными глазами в никуда.

Колька сбежал.

Он-то прекрасно понимал, что иногда просто надо оставить человека одного и как важно не перегнуть палку. Все-таки бывает, что надо единым фронтом самому с собою выступить против самого страшного врага – себя самого.

25

Спустя час с небольшим Игорь Пантелеевич, собранный, решительный, до синевы выбритый, в той самой свежей рубашке и том самом костюме, стучался в дверь кабинета Сорокина. Тот был один, поднял голову, кивнул:

– Долго же вы шли, товарищ Пожарский.

– Да я…

– Ладно-ладно, не будем время терять. Присаживайтесь, вот бумага, перо. Пишите.

«Мне, как и каждому советскому воину, была чужда сама мысль о возможности сдачи в плен врагу. Я попал в плен, будучи сбитым во время воздушного боя при выполнении боевого задания… Оказавшись в плену, я сохранил верность Родине, переносил тяготы плена и издевательства гитлеровцев…

Сдача в плен, не вызывавшаяся боевой обстановкой, считается тяжким воинским преступлением и, согласно статье 22 Положения о воинских преступлениях, статьи 193–22 УК РСФСР, карается высшей мерой наказания – расстрелом с конфискацией имущества. Советским законодательством предусмотрена ответственность за прямой переход военнослужащего на сторону врага, бегство или перелет за границу. Эти преступления рассматриваются как измена Родине и караются расстрелом с конфискацией имущества, а совершеннолетние члены семьи изменника привлекаются к уголовной ответственности по статьям 58–1“б”, 58–1“в” УК РСФСР…

Я, как военнослужащий, попавший в плен по не зависящим от меня обстоятельствам, в условиях, вызванных боевой обстановкой, привлечению к ответственности не подлежу.

В нарушение советского законодательства я и моя супруга ограничены в области трудового устройства, что в корне противоречит основам нашего социалистического строя, советской Конституции и является следствием забвения ленинских принципов внимательного и чуткого отношения к советским людям. На основании вышеизложенного прошу в персональном порядке рассмотреть мое дело на предмет прекращения и полной реабилитации».

– Написал, что ли? Подпись, число поставь. Отправишь вот по этому адресу, на имя… – Сорокин замолчал, вынул из нагрудного кармана сложенный листок, протянул Пожарскому. Тот бездумно развернул, глянул, спросил, не поднимая головы:

– Будет ли толк?

– А что ты теряешь-то, Игорь Пантелеевич? Ум, честь, совесть? – напрямки спросил Сорокин. – Будешь и дальше сидеть в углу да жаловаться, что никто тебя не ищет, чтобы извиниться? Коли невиновен – нечего замыкаться в гордом молчании, страдать, авось кто про меня вспомнит, поймет и простит. Надо бороться за свое доброе имя.

26

Опытный и хитрый, что твой цыган, который никогда не станет воровать у собственного логова, Михаил не пошел напрямую к «раскопу», а сделал такой крюк, что в итоге немного заплутал. И все-таки, как он с удивлением отметил, усталости как не бывало. Больная спина, которая до того давала о себе знать, стоило показаться на горизонте облачку размером с платок, сейчас не беспокоила совершенно.

Вообще, после обретения вожделенного чемодана Михаилу ни до чего не было дела. Нет, конечно, его интересовало, что там еще в ящиках и не стоит ли их распотрошить на месте. Монеты-медяки и прочая археология в его глазах имели ценность лишь потому, что надо было чем-то работничков воодушевить, они ребята простые, им бы что осязаемое пощупать.

Как и всем на свете, он был доволен и ими: толковые ребята, некапризные и неболтливые. Можно и дальше иметь с ними дело, если после такой колоссальной удачи он соберется продолжить работу, а не вернуться, как давно хотелось, в Крым, купить домик и разводить виноград, или что там старичье разводит. А то и жениться. По самым скромным подсчетам, найденного хватит не только на его век, но и на Натальин, а то и на Сонькин.

Несмотря на то что Наталья была законной дочерью, от рано скончавшейся любимой жены, а Миша – от прислуги (сестрица с детства дразнила его «прачкиным сыном»), он любил свою сварливую сестру, а племяшку – вообще до беспамятства.

Их общий отец, потомок знатного обнищавшего польского рода Шмайло-Введенских, был образованнейший человек, но совершенно чуждый сухой теории. Он кипел энтузиазмом и авантюризмом. Покинув университетские аудитории, он по молодости подвизался на полях Тавриды в качестве черного кладоискателя, а когда силенок поубавилось, занялся коллекционированием.

И в том и в ином случае ему сопутствовала невероятная удача. Земля как будто сама отдавала ему в руки свои сокровища, точно в его рукаве был зашит цветок папоротника.

Все найденное он старательно отбирал, оставляя себе лишь самое ценное, остальным щедро одаривал различные музейные учреждения. Неважно, оказывался ли это местный музей с чучелом тарпана или столичная Кунсткамера, Лука Введенский запрашивал скромно и брал, сколько давали. Он был щедрый человек, иной раз – даже чрезмерно.

В законном браке он так и не обзавелся наследником, поэтому по раскопам и катакомбам таскал Мишука, парня сильного, ловкого, пронырливого. Не человек, а жидкость. Они жили и работали душа в душу – именно до тех пор, пока отец не решил передать все нажитое государству. Что уж им двигало – сыну знать было не дано, но больше всего его возмутило то, что расставаться приходилось и с тем, что он, Михаил, отыскал самолично. Своими руками упаковывал он в тот проклятый чемодан ценнейшие, драгоценные находки. Отец особо настоял на том, чтобы туда же отправилось и Мишино сокровище, которое тот считал своим благословением и талисманом, – золотые скифские рыбы, украшенные символами мироздания и познания.

Ох уж эти рыбы! В один прекрасный день они как будто сами «приплыли» в руки – и Миша пропал. Они не просто затмили собой все, они стали для него всем. Сто сорок с половиной золотников, пятый век до Рождества Христова. Круглой, куполообразной формы артефакт неясного назначения, украшенный изображениями двух рыб, следующих одна за другой. С первого взгляда казалось, что они просто в чешуе, как и положено. Однако стоит присмотреться, и ясно увидишь, что рыбьи тела покрыты не чешуей, а причудливыми узорами. Вот пантера настигает дикого кабана, а лев хватает оленя, косяки следуют за человекорыбами; хвосты в виде голов овнов, по середине рыбьих тел пущен меч. Символы, искусно сокрытые от непосвященных взглядов. И еще – тяжесть, мерцание, «взгляд» вычеканенных рыбьих глаз, пугающе осмысленных, и тайна, навсегда пригвоздившая неглупого, в общем-то, Михаила к этой побрякушке.

Повинуясь тому, что заменяло теперь ему здравый смысл, Михаил стремился за сокровищем, которое почитал своим. Усилий, которые он предпринял для того, чтобы вновь его обрести, хватило бы на то, чтобы открыть философский камень, но папино проклятье – даром получили, даром отдавайте – сработало. В суматохе эвакуации удалось выследить эшелон и проникнуть в него и даже чемоданом завладеть – в итоге потерять все, в том числе и здоровье.

Ничего. Теперь все жертвы окупаются. Его сокровища, его рыбки золотые в его руках – это главное, а грядущее непременно вознаградит его за упорство и долготерпение.

Правда, пока день обещал лишь удивление: на раскопе-то никого! В обиталище тосковали холодные котелок с чайником, да и очаг – ледяной.

«Куда они за сапогами потащились, в Кимры, что ли? Работнички. Урежу содержание».

Однако, отправившись к лазу и раскрыв его, он убедился, что пацаны не тунеядничали, а поработали достаточно усердно: спуск в подземелье был расширен до нужных размеров. Недолго думая, Михаил скинул лапсердак, спустил лестницу, по ней – чемодан, прихватил фонарь, в зубах зажал нож и полез вниз.

Он долго осматривал ящики, отыскивая знакомые, и наконец нашел один из тех, которые укладывал лично. Что там внутри – не помнил, тогда, в сорок первом, он ничего не видел, не слышал и думал лишь о том, как подло, несправедливо поступает с ним выживший из ума совестливый отец.

Теперь, получив свое и потому успокоившись, Михаил был склонен более терпимо отнестись к мысли о том, чтобы даром отдавать то, что получил. Чисто в теории. Сам же он этим заниматься не собирался. Вскрыв отцовский ящик, он принялся неторопливо изучать знаменитую коллекцию Введенского, свое наследство.

Ценители готовы были выложить за нее миллионы золотом даже в двадцатые годы, когда русские иконы ценились на международном рынке по стоимости досок, на которых были писаны. За годы своего иконного промысла Михаил научился, как сам смеялся, «различать духов», приобрел сметку и вкус и безошибочно выявлял ценную вещь.

Когда отец собирал свою всемирно известную коллекцию, ничего этого у него не было и в помине. Поэтому теперь, изучая ее составные, новый Михаил с удивлением и восторгом понимал, что в руки ему попали сокровища не менее, а то и более ценные, чем даже его золото. По очереди извлекая иконы, он прятал их в свой чемодан, бережно перекладывая чистым полотном и специально нарезанными мягкими валиками.

Тут был образ Тайной вечери – изображение, которое своей «летящей» византийской свободой рисунка, солнечными бликами, сочными цветами, изяществом фигур и лиц свидетельствовало об авторстве учителя Андрея Рублева старца Прохора с Городца. Образ Николы-Липня – не иначе Алекса Петров или очень хороший список.

Образ Влахернской иконы с крестообразным ковчегом со множеством частиц святых и мучеников. Михаил принялся разбирать их имена и бросил это дело, ему вдруг показалось, что в хранилище стало нестерпимо тесно, как если бы все они собрались тут собственными персонами, во плоти. Он поспешил убрать ее с глаз долой.

– Аве покровитель, ты заслужил свечу толщиной с дуб, – пробормотал Михаил, извлекая образ одноименного архангела, но тут же невольно стих перед этим ликом. Длинная, гибкая, чуть вытянутая шея, шапка густых кудрей, склоненная голова, пронизывающий и одновременно кроткий взгляд – рука сама потянулась сотворить крестное знамение. Михаил потряс головой, отгоняя наваждение, отвел глаза.

– Черт знает что такое. Опиум для народа.

Он глянул на часы и присвистнул: ничего себе, невесть как прошло целых три часа. Пора выбираться, на сегодня достаточно. Уложив в чемодан свои обретения, Михаил полез наверх. Он одолел уже две трети лестницы, как вдруг снаружи послышались возня и шаги.

– Явились наконец, бездельники, – добродушно проворчал он, – принимайте.

Все произошло моментально – из руки вырвали чемодан, лестницу сильно пнули так, что она, отлетев от одного края лаза, ударилась о другой – и Михаил, не удержавшись, полетел спиной вперед с высоты почти двух метров. Померк, едва забрезжив, свет, лаз закрылся, застучала земля по дереву, как по крышке гроба.

27

Мысль о том, чтобы сплавать на ночь-другую на озерный остров, возникла давно. Теперь, как рассудил Колька, было самое время сделать это. Не хотелось выяснять отношения ни с Олей, которая была совершенно не права, ни с матерью, которая была права совершенно. Ни тем более с отцом, потому что… да потому что непонятно было, что выяснять. Совесть Николая была чиста: поговорил с батей, просьбу Сорокина выполнил, а дальше уж отец, как взрослый человек, пусть решает сам, как ему жить.

Нежданно-негаданно Колька вспомнил о том, что целую вечность не сидел с удочкой, не глазел на поплавок, комаров не кормил, не был на всем прекрасном белом свете один. Прекрасном уже хотя бы потому, что не стреляют, не бомбят и есть какой-никакой кус хлебушка.

Вернувшись в пятницу после учебы и черканув записку: «Ушел рыбу ловить, буду в воскресенье», он собрал все, что нужно человеку для счастья на берегу, – снасть, какая была, кое-что перекусить, спички, топор, котелок и еще по мелочи. И отправился к озеру.

До облюбованного острова было вплавь не более пятисот метров, но, памятуя о ключах и чтобы не рисковать скарбом, Колька выбрал безопасный способ переправы. Отыскав два бревнышка, перевязал их с одного края ремнем, с другого – веревкой, разоблачился и, водрузив кое-что из «багажа» на бревна, кое-что на спину, без приключений добрался до острова.

Стоило ступить на его песок, чтобы понять, что счастье на свете есть. Разумнее было бы первым делом, пока светло, оборудовать лагерь. Колька соорудил шалаш из пары жердей и прихваченной плащ-палатки, оборудовал кострище, выкопал «холодильник», поместил туда снедь, а потом просто завалился на песок и немедленно заснул.

Спал он долго, со вкусом и проснулся с великой неохотой и только лишь потому, что посвежело и комары начали заедать. Развел костер подымнее и принялся устанавливать удочки и мормышку. Дело спорилось, а главное – было тихо, спокойно и ни одной мысли в голове.

Поклевки начались как по расписанию, как только солнце зашло за деревья. Скоро в садке уже кишели плотва и красноперка. За этим приятным занятием прошло еще несколько часов, отошла вечерняя зорька, прекратился сумеречный клев, ночной еще не начался. Колька посидел, следя за поплавками, ожидая, что вот-вот клюнет какая-нибудь чудо-юдо рыба-лещ, но пока ничем этаким не пахло.

Покуривая и попивая чай, отдающий дымком, Колька неторопливо раздумывал о том, что в целом не стоит так уж зацикливаться на личных переживаниях, когда вокруг столько нерешенных задач. Плюнуть на все и устроиться на метрополитен! А то и вовсе махнуть на восстановление Днепрогэса или вон леса сажать против суховеев и оврагов.

«Все-таки колоссальная вещь – человек, – размышлял он, пуская колечки в небо, где, как блестки на бархате, подмигивали-переливались звезды, – реки поворачивает, а захочет – ветры прекратит. Говорят, даже в вечной мерзлоте яблоки разводят. А тут из-за каких-то пустяковых баб такой сыр-бор».

Он вспомнил классику:

«Вот Базаров – полезный для общего дела человек, а пропал ни за грош, связался с пустышкой. Оно, конечно, без женщин невозможно жить, но и давать им волю тоже того… контрпродуктивно!»

Тут ему показалась поклевка, но нет, пустая тревога. Перезабросив крючок, он встал, чтобы подлить себе чаю, и случайно глянул на тот берег, где кладбище. И насторожился. Снова там, среди деревьев, кустов и крестов, кто-то блуждал. И судя по тому, что огонек папироски то вспыхивал ярко, то, как бы спохватившись, скрывался в кулаке, этот кто-то прятался.

«Пельмень с Анчуткой, что ли?» – предположил он сперва, но потом вспомнил, что эти двое, несмотря на удаль и ухарство, покойничков все-таки побаиваются. Вряд ли по доброй воле они будут шастать ночью по кладбищу.

В это время клюнуло. Приглядевшись, Колька с замиранием и восторгом понял: вот он, лещ, кладет поплавок, подобрав насадку со дна. Позабыв обо всем на свете, он ждал, когда поплавок начнет уходить в воду или вильнет в сторону, уляжется, вот тогда и подсекать.

Оп-па! Подсек, почувствовал ни с чем не сравнимую тяжесть рыбьей тушки, открыл рот и, чуть высунув язык, еле дыша, принялся выводить на поверхность воды… «Давай, давай, выходи, ложись, лещок, на бочок!»

Вот это красавец! Большой, в бронзовой чешуе! Снимая с крючка добычу, Колька не мог налюбоваться – красивый, гад! Килограмма под три, не меньше!

Он уже предвкушал, как будет нести свою добычу на кукане так, чтобы лещиный хвост чиркал по земле, как со скромной гордостью будет шествовать по улице, а встречные-поперечные будут дивиться: неужто на удочку взял? Как дойдет до дома… нет! Сперва в продовольственный, взвесить леща на точных весах, чтобы все видели. Да, именно так, измерить-то и дома можно. А потом в уху… нет! Попросить маму запечь в тесте!

Колька как наяву ощутил аромат из духовки и чуть зубами не заклацал, как вдруг в этот момент с того берега раздались дикие визги и вой, сдавленные вопли, шум и треск веток. Два темных силуэта, как черти из коробок, выпрыгнули с кладбища, скатились с пригорочка и поскакали, высоко задирая колени, по плавуну.

Лещ, сильно ударив хвостом, выскользнул из Колькиных рук – и был таков.

28

Веселая летняя электричка, хлопая дверями, несла Анчутку и Пельменя к месту «работы». По мере приближения они пасмурнели все больше. Законный восторг человека, который уже подсушил сухарей, но нежданно получил право идти на все четыре стороны, да еще и сапоги в придачу, сменился тяжелым осознанием ситуации.

До ребят постепенно доходило, что они без предупреждения пропали на двое суток, что и теперь у них нет возможности дать о себе знать. Обоих мучил один и тот же вопрос: что, если дед Лука решил, что они загуляли? Или что дали деру? Или скурвились и настучали куда следует? Из этого всего следует единственный вывод: утрата надежного и безопасного источника денег. И что же теперь делать? Заявиться эдакими подарками в хибару, надеясь, что дед Лука там? А если нет, то снова напугать бледную Наталью?

Так себе план. Тем более что старик прямо сказал: не появляться без приглашения. А такового не было. Оставался лишь один вариант, который не сулил никаких неприятностей: ехать в подвал и надеяться на лучшее. Эта мысль пришла в голову сразу обоим, стало быть, была правильной. Поэтому, проехав лишнюю станцию, чтобы не светиться, они отправились через лесок, к кладбищу.

Потихоньку смеркалось, тени становились глубже и смурнее, какие-то ночные твари начинали перекрикиваться все отчетливее, чертили зигзаги летучие мыши. Было тепло и свежо одновременно.

Мысли Андрюхи, который уже окончательно успокоился и был готов к любой судьбе, снова приняли приятный оборот. Они на свободе, у него теперь новые сапоги, отличные! И в карманах по-прежнему шуршит. А уж что там дальше – как бог даст, руки-ноги целы – и ладно, бывало и похуже, и всякое в том же духе.

Яшка, судя по всему, был настроен не так благодушно и старался держаться поближе к товарищу. Он долго сопел, крепился и, наконец, начал излагать свои опасения:

– Я вот что думаю. Мы с тобой не покойников грабим?

– Чего? – искренне удивился Пельмень, покуривая в кулачок. – Это с чего вдруг?

– Ну вот монетки мы с тобой выковыряли откуда?

– Из ящика.

– А ящик чей?

– А ничей. Они померли все давно.

– Вот. И сапоги твои тоже.

Пельмень насторожился:

– Чего тебе до моих сапог?

– Они ж тоже того… с покойника.

– И чего? – уже с вызовом ответил Андрюха. – Ты-то своих сапог родословную знаешь?

– Это другое, – неубедительно, но убежденно возразил Яшка, – даже ежели чего… Я не специально.

– А я специально? Сама тетка подарила!

Яшка не обращал внимания на заеды, лишь поспевал за другом, то и дело озираясь:

– Да я серьезно. Мы с тобой на кладбище кантуемся. Вот придет мертвяк за своим, что делать-то будем?

– Бежать и орать, – хмыкнул Пельмень, – здоровый лоб, а все как маленький, в страшные сказочки веришь.

– Сказочки не сказочки, а я вот по нужде как-то вышел ночью – с тех пор не хожу…

Андрюха сделал вид, что принюхивается:

– Точно! А я-то думал, от кого так несет.

– А ты не смейся, – возмутился Яшка, – тебя бы туда, еще не факт, кто бы сильнее обделался. Пристроился я за деревом, вдруг слышу – вопит кто-то вот эдак.

Он изобразил утробное ритмичное завывание на «э-э!», как если бы кто-то чем-то возмущался, не находя слов.

– Ну а ты? – насмешливо подначил Пельмень, невольно глянув по сторонам.

Он вдруг как будто впервые осознал, что они и вправду обитают там, где не место живой душе, что кресты порядком покосились, выглядели странно и земля топорщилась подозрительными кочками, как если бы мертвецы лезли наружу, царапая костлявыми пальцами хорошо удобренную землю, на которой, однако, ничего не растет.

«Ну и черт с ним, ничего удивительного, ну кладбище», – Андрюха взывал к остаткам разума в нарастающей панике, точно впервые прозревая сплошные кресты и обелиски. Они торчали тут и там среди травы и елового молодняка – нелепые, корявые, как старые зубы из гнилого рта, и было их много, ужасающе много, и тотчас почудилось, что их становится все больше, больше.

– Хватит бредить! Как баба! – нарочито грубо оборвал товарища Пельмень, невольно ускоряя шаг, ему вдруг почему-то резко расхотелось возвращаться в подвал среди могил, который совсем недавно казался таким родным и уютным.

«Все от лишнего ума. Или наслушался чего-то, или нары попались несчастливые. Сейчас доберемся, костерок запалим, чайку дернем…»

Нарочито бодрое течение его солидных мыслей прервал еле слышный шепот приятеля:

– Андрюха, глянь – огонь.

Леденея от ужаса, Пельмень разглядел: и вправду, вот полянка, вот фундамент, а вот он – вход в их подвальчик. И среди плит ясно виден огонек: не костра, не фонаря – какой-то мертвенно-белесый.

– Не боись до времени, – мужественно приказал он, – может, дед нас там поджидает.

– Мертвый? – еле шевеля губами, спросил Анчутка.

– Во дурень-то, – с показным спокойным добродушием попенял ему Андрюха, твердо держа курс на огонь и смиряя предательскую дрожь в коленках.

«Ох и страшно… Ну а чего вдруг страшно? Ничего страшного. Наверное, дед нас ждет, решил тут переночевать. А зачем, если у него место другое есть? А может, в раскопе возился, решил не идти домой… Это что же, один лазал в подвал, кривой-косой? Нет… а кто же там тогда?»

– Стой, давай не пойдем, – проскулил вдруг Анчутка.

– Дурень! Что ты как баба, – увещевал его Пельмень, а у самого ком к горлу подступал. Вот шагов двести осталось, вот от силы сотка, вот полтинник, вот уже совсем близко огонек.

Не рискуя идти прямо ко входу, Андрей круто свернул к тому месту, где располагался прикрытый лаз. Ему вдруг почудилось, что земля под ногами стонет и вздыхает, точь-в-точь как тогда, тыщу лет назад, в лесу над рвом с расстрелянными. Обливаясь потом, он неуклонно, пусть и крадучись, приближался к входу, держась вдоль остатков фундамента.

«Коли кто и выползет, так не сразу увидит», – подумалось ему и не возникло и тени мысли о том, кто это выползет и что страшного в том, что увидит.

Погас огонь в подвале. Послышались шорохи и отвратное шлепанье, как если бы огромная жаба ковыляла, волоча по земле прыщавое свое брюхо.

Пацаны, холодея от ужаса, увидели, как из их подвала выползает ужом черное, угловатое и одновременно бесформенное. Издали похоже на человека, но вместо того, чтобы распрямиться, поднявшись на поверхность, оно продолжило передвигаться на четвереньках, издавая утробные стоны. Оно двигалось еле-еле – и так же медленно, как в липких ночных кошмарах, вдруг начало поворачиваться, припадая на конечности, похожие на руки и ноги… это и были руки и ноги. Человек это был, который полз на локтях, волоча ноги, издавая душераздирающие стоны, а потом вдруг окрестности потряс дикий вопль, переходящий в вой: «Есть! Хочу есть!»

Заверещав по-поросячьи, Анчутка с Пельменем припустились прочь, сквозь поросль, вниз с пригорка, шлепая по воде, по водорослям.

Существо же, приняв вертикальное положение и преобразившись в человека, буркнуло: «Неучи», оправило пиджак, перекинуло через руку пальто, подхватило чемодан и отправилось по своим делам.

29

Ругаясь на чем свет стоит, Колька перешел на ту сторону острова, откуда виден был берег с кладбищем.

«Шумновато там сегодня», – подумал он, глядя, как темные силуэты носятся промеж крестов, потом кубарем скатываются с пригорочка на песок, чуть не на четвереньках несутся к воде, прыгают на плавун и бесстрашно шлепают прямо по нему.

«Пьяные, что ли?»

Колька поежился. Кто в здравом уме отважится скакать по зыбкому гамаку из трав, под которым с каждым шагом становится все глубже?

«Точно, пьяные. Вот уже сто метров от берега, а они все держатся. Или легкие? Или вообще не люди? Да нет, не может быть, сейчас ухнет кто-то. Вот сейчас… сейчас…»

Стоило так подумать, как под одним из беглецов разошелся плавун и он с головой ушел под воду. Второй, повернувшись, ринулся к нему – и угодил в другую прогалину. Только и слышно было захлебывающееся, самозабвенное сквернословие да беспомощные шлепки.

Разлетались с дикими воплями ночные птицы, ухали совы, у далекого жилья пошли переругиваться собаки.

Сплюнув, Колька скинул одежду, выдернул из своего шалаша один горбыль и поспешил к «плоту». И поспел как раз вовремя: запутавшись в скользких стеблях, бегуны по воде уже пускали пузыри, продолжая хвататься руками за скользкие стебли.

– Цепляйтесь! – он протянул палку в их сторону, налегая животом на другой конец жердины.

Сперва один, потом второй, нащупав опору, вынырнули, отплевываясь, с глазами, вытаращенными от испуга.

– Живы? – спросил Колька.

– Ы-ы, – ответил один.

Второй плаксивым Анчуткиным голосом пожаловался:

– Меня за ноги держат!

– Не дергайся, дурак. Не сучи копытами, все, теперь не утонешь. Давай, три одну ногу другой, вторую, не торопись.

– Сапоги-и-и-и, – протянул Яшка плаксиво.

– Чего? – прикрикнул Колька. – А ну, и раз, и два, и раз, и два! А ты не шевели ногами вообще, замри.

Подчиняясь ворчливым, но дельным и спокойным приказам, они смогли освободиться из плавуна. Колька осторожно скользнул в чистую воду, уступая «плот» в конец вымотавшимся недоутопленникам, и, придерживая его, поплыл к острову.

Пельмень держался молодцом, чуть придя в себя, начал помогать, подгребая. Анчутка лишь шлепал по воде вялыми руками, потом, невзначай хлебнув воды, закашлялся, зачем-то отпустил «плот» и собрался было пойти ко дну, да Андрюха, схватив его за волосы, выдернул как редьку.

Так совместными усилиями дотолкались они до острова, нащупали ногами дно. Только Анчутка, которого затянуло под плавсредство, попробовал достать твердь, понятно – не дотянулся, и снова начал захлебываться. Пришлось вытаскивать его на берег волоком и оставлять на песочке. Он сперва лежал, как дохлая рыба, потом зашевелился, попробовал сесть и тотчас начал икать – раз, потом другой, потому еще и еще. Его била дрожь, зубы клацали.

Пацаны вытряхнули его из одежды, укутали в плащ-палатку, подтащили поближе к огню, а он плакал и хватался руками за босые ноги.

– Сапоги-то наши – тю-тю, – жалко ухмыляясь, констатировал Пельмень.

– Нечестно заработали, – неудачно пошутил Колька и тотчас заторопился: – Ладно, чего там, давай к костру поближе.

…Выслушав историю происшествия и утраты сапог, Колька посочувствовал:

– Паскудное дело, само собой. Ну, с утра можно сходить, глянуть, может, найдем хотя бы одни чёботы. Да и пожитки тоже забрать.

– Э нет, – решительно открестился Андрюха, – я туда ни ногой.

– Что ты, право слово, как маленький.

– Ты бы сам увидел, а я бы похохотал, – поежился Пельмень.

Кольку подмывало заявить что-нибудь бесстрашное и героическое, но он смолчал. Если Андрюха, за войну повидавший разные виды, стучит зубами, вспоминая случившееся, то смеяться не стоит.

– Сало будешь?

– А то.

К тому времени Яшка перестал икать, глаза вроде бы вернулись на свои орбиты, и руки, в которые ребята вложили ему кружку, почти не тряслись. С речью у него наметилась беда: указывая в сторону кладбищенского берега, он что-то хотел сказать, но выходило лишь невнятное «э-э!».

– Да понятно все, – заверил Колька, – не боись. Оно сюда на карачках не доберется, захлебнется и потонет к чертовой матери.

Яшка ничего членораздельного не ответил, но заметно успокоился.

– Согрелся? Давай-ка палатку сюда. – Колька заново «отстроил» шалаш. – После такой бузы рыбы не жди. Заваливайтесь спать.

Измученные пацаны уговаривать себя не заставили, влезли под полог и немедленно затихли.

Колька для очистки совести забросил удочки и просидел до утренней зари. И вроде бы ни на полноготка не верил он в чертовщину, а все равно нет-нет да поглядывал в сторону того берега. Иной раз с натруженного глаза так и чудилось, как кто-то сползает на карачках с пригорка, бесшумно скользит по плавню и по черной, лаково блестящей лунной воде.

И все-таки увидел – в чем готов был поклясться – белую тень, стремительно несущуюся среди черных теней деревьев и крестов. По спине пробежал позабытый холодок. Колька сплюнул, закурил и впился взглядом в поплавки.

30

Наталье было неспокойно. Уложив Сонечку, она взялась за очередную репродукцию, тупая работа помогала разгрузить голову. Сейчас были нужны именно механические манипуляции, которые в иное время оскверняли ее талант.

Да, Наталья имела свои недостатки, но самолюбование было ей чуждо. Она знала, что исключительно талантлива, и воспринимала это не как повод для гордости, а как данность.

Небрежно накладывая мазки, без особого труда и ошибок с фотографической точностью подбирая цвета и оттенки, она прилагала усилия лишь к тому, чтобы не внести ненароком в композицию исправления, которые прямо-таки взывали о внесении. Перед гением Айвазовского, она, ясное дело, преклонялась, но точно знала, какие волны в открытом море, уж никак не такие скругленные. Возможно, тут имеет смысл изменить форму…

Ругаясь про себя, она исправляла плоды собственного своеволия, когда раздался едва слышный скрип по стеклу, как будто оса проползла. Наталья замерла, точно ледяная волна окатила внутренности. Приблизилась к двери, тихо спросила:

– Кто там?

Ответили придушенно:

– Я, открывай!

Женщина с большим облегчением вздохнула и принялась отпирать замки:

– Боже мой, наконец-то, где ты ходишь?

Но на пороге оказался совсем не тот, кого она ждала.

Позабыв про страх и ночные сквозняки, Наталья решительно шагнула на улицу, преграждая вход, и закрыла за собой дверь:

– Чем обязана?

Профессор Князев, учтиво сняв шляпу и склонив голову, ласково произнес:

– Неужели не пустишь, Наташенька?

– Нет, – отрезала она, – зачем изволили вернуться, что забыли? Вы же не собирались. Вы уведомили, что приняли окончательное решение.

Он потянулся к ней:

– Закутайся, простынешь.

Наталья отпрянула:

– Что вам тут нужно, я спрашиваю?

Он открыл было рот, но она прервала его, подняв указательный палец:

– Не смейте врать!

– Хорошо, – кротко согласился профессор, – я задержался по работе, сбился с пути, измазался, опоздал на последнюю электричку. Мне идти некуда.

– Врете, – с отвращением отрезала Наталья, – нет у вас тут никакой работы.

– Есть, – возразил он, – тут будут проводиться раскопки, я приезжал с инспекцией.

Андрей развел руками, как бы приглашая взглянуть на его грязные колени и рукава на локтях.

– Где, какие раскопки? – тревожно спросила она и тотчас поправилась: – Я хочу сказать, что вы болтаете?

– Между прочим, что случилось с традициями гостеприимства? – по-прежнему кротко спросил профессор. – Даже после некоторых противоречий и громких слов неужели теперь принято среди ночи держать гостей на пороге, под дождем?

Как раз кстати начало накрапывать.

Наталья поежилась, но ответила по-прежнему непреклонно:

– Непрошеных – можно, – и отвернулась.

Профессор остановил ее, перехватив запястье:

– Я не непрошеный. Давай все-таки пройдем в дом, объяснимся там.

В этот момент послышались приближающиеся шаги, пьяное бормотание, невнятные разговоры с оттенками склоки. Князев, крепко перехватив Наталью под локоток, решительно отодвинул в сторону и открыл дверь самостоятельно.

– Пойдем на ту половину.

– Туда нельзя, – беспомощно, шепотом возмутилась Наталья, но он уже проник на пустующую половину. Женщине ничего не оставалось, как отправиться за ним.

Он не впервые был тут и чувствовал себя вполне уверенно. Зажег керосинку, пристроил на пол свой багаж, кинул на него пальто, снял сырой мятый пиджак.

– Ты позволишь? – И, не дожидаясь разрешения, развесил его без церемоний на просушку прямо на полку с ящиками.

Профессор был невероятно грязен. Наталья протянула ему одежную щетку.

– Благодарю. Почаевничаем?

– А без этого нельзя?

– Я и сам могу, – заверил Андрей, – шуметь не хочется. Похозяйничай, сделай милость.

Наталья ушла на свою половину. Профессор, для видимости шаркая щеткой, быстро и внимательно оглядывал помещение – пол, потолок, стены, полки. Но, как ни старался, ничего нового и тем более искомого не увидел.

Она принесла чайник и кружки, поставила на один из табуретов, достала чай, заварила и осталась стоять, скрестив руки на груди. Профессор, сидя на диване в вальяжной позе – откинувшись на спинку, руки в стороны, – приятно улыбался:

– Наташа, не дичись как маленькая. Присаживайся, тут достаточно места.

Сохраняя независимый вид, женщина опустилась на диван, подальше от гостя. Он деликатно оставил это без внимания. Некоторое время они молча пили чай, потом профессор начал:

– Я много думал.

– Неужели?

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.

– А я не хочу. С чего это вдруг?

– Почему же «вдруг»? Сонечке уже пять лет.

– Вот и я про то же. После стольких лет недопонимания и мямли вдруг нежданно мне такой подарок.

– Ты говоришь обидные, но справедливые вещи, – признал Андрей, – но именно сейчас я понял, что никого дороже вас у меня нет.

– Разумеется, нет, – колко отозвалась Наталья, – кто же тебе за малую долю, почти бесплатно, будет такие подарки делать? Кто будет за тебя руки марать? Ты только денежки получаешь и распределяешь так, как тебе благоугодно, так, Князь?

– Я только денежки получаю, – повторил профессор, – Наталья, что ты говоришь? По-твоему, ничего не стоит найти покупателя, организовать переговоры так, чтобы ни одна крыса, ни один таракан московский не заподозрил? Сколько стоит замазать рот той же дежурной в «Метрополе»?

Она молчала, постукивая пальцами по деревянной ручке дивана.

– Сама жратва и выпивка в ресторации – тоже так, за здорово живешь, по профсоюзным талонам. В Столешниковом стукачам красноперых тоже достаточно мне ручки их трудовые пожать. Выправить атрибуцию на другие даты. Комиссионщика подмазать для справки-другой-третьей… и что, по-твоему, после этого остается мне на жировку?

– Ты не бедствуешь, – процедила она.

– Не бедствую, – подтвердил он, – ибо наш контингент не будет иметь дела с типом в прозодежде. Но ты же не станешь отрицать, что я все делаю, чтобы и у тебя, и у Сонечки был кусок хлеба с маслом. Да и папаша твой тоже…

– Папенька не «тоже», – ощетинилась она, – трудится он поболее твоего. В ожидании, пока ты журавля поймаешь, его синицами живем.

– Оставим шкурный вопрос, – мягко то ли предложил, то ли приказал Андрей, – вернемся к тому, с чего начали. Отвечай: согласна?

Она проговорила чуть слышно, глядя в сторону:

– Я замужем.

– Разведешься.

– Не смейте мной командовать.

После паузы Наталья заявила:

– Между прочим, как только ты давеча хлопнул дверью, тебя в тот же день видели в ресторане «Метрополя». С какой-то мелкой сучкой.

– Меня видели не с сучкой, – не моргнув парировал Андрей, – эта дама – супруга атташе посольства Великобритании.

Наталья лишь бровями дернула:

– Возможно. Плевать. У нас сугубо деловые отношения.

– Давно ли?

– Лично я давно поняла: для вас я кто угодно – источник дохода, пешка, забава, но не жена. Как только появляется повод – сразу в сторону бежать. На словах-то ты опора и стена, а на деле – дуршлаг, сетка-рабица.

– Наташенька…

– Ребенок, дите пролепетало что-то в обиде. Зачем ты ее отталкивал? Думаешь, только у тебя гордость есть? И тут умудрился повод найти, и рад, и в кусты! И в ресторан.

– Кто бы не огорчился! Да, и кто такой Миша?

– Не твое дело, – отрезала она, поджав губы.

– Хорошо, – сказал он, выдержав паузу и вставая, – давай поговорим с утра. Доброй ночи.

– Тебе стоило бы дождаться предложения провести тут ночь.

– Я бы дожидался, если был бы шанс дождаться. С утра я удалюсь, если ты не передумаешь. – Наталья не отвечала, Андрей уточнил: – Но потом уже не вернусь.

Она резко поднялась, запахнула платок, как мантию:

– Смотри не обмани, – и, вздернув подборок, царственно прошествовала к двери на свою половину. Вдруг застыла, пошатнулась, хватая руками пустоту, начала оседать на пол.

Андрей бросился к ней, успел подхватить, поднял, усадил на диван:

– Что ты, что ты! Наташенька, что с тобой, милая, любимая моя, тебе плохо?

Она то ли прошептала, то ли простонала, указывая трясущимся пальцем:

– Что это, Андрей?

Проследив за ее взглядом, он выдохнул с облегчением:

– Чемодан, Наташа. Ты боишься чемоданов?

Она уже пришла в себя, собралась и теперь, извиваясь змеей, пыталась высвободиться из его рук:

– Это папашин.

Наталья бросилась к чемодану, принялась осматривать, ощупывать его, отщелкнула знакомые замки, пробежала пальцами по бережно уложенным иконам:

– «Тайная вечеря»… Михаил-архангел, Николай… Откуда?!

– Ах вот оно что. Ну, если желаешь знать…

Она неожиданно кошкой бросилась на него, с силой вцепилась в воротник рубашки, принялась душить, клацая от злости зубами. Андрей не без труда оторвал ее от себя и отшвырнул прочь – она упала, извиваясь змеей, в угол и змеей же поползла к нему, то ли рыча, то ли рыдая. Он поднял ее, как куклу, дал одну пощечину, вторую, третью и продолжал до тех пор, пока лицо у нее не приобрело осмысленное, человеческое выражение.

– Все?

Наталья не ответила, обмякла, закатив глаза.

– Припадочная, вот несчастье ты мое, дурная… – бормотал Андрей.

У него самого плясали руки. Уложив Наталью на диван, он попытался справиться с пуговицами на ее вороте и, потеряв терпение, оборвал их.

Она лежала в забытьи, и творилось со странной бабой черт-те что. Вроде без памяти, а то и дело принималась бормотать, вскрикивать, что-то неразборчиво и обиженно говорить на непонятном языке, иной раз рычала, как волк. И хотя глаза ее были плотно закрыты, из них ручьями лились слезы.

Андрей, приговаривая всякую успокоительную чушь, прижимал ее к себе. Постепенно уродливые морщины и складки на милом личике разгладились, на бархатистых сливочных щеках показался бледный румянец. Засохший, запекшийся от воплей рот снова выглядел мягким, губы – нежными, верхняя – тонкая, капризная, нижняя – припухшая, до невозможности аппетитная. Густые ресницы бросают густую тень под глаза, на тонком носике проступают капельки пота, пшеничные волосы густой волной так и стлались под руку. Ворот распахнулся, и взгляду открылся атлас нежного горлышка, тень впадины, далее – и вовсе одурманивающая картина: белые, неправдоподобно длинные ноги, тонкокостные, с острыми коленками.

Андрей, собирая остатки разума, заставил-таки себя отвести глаза, встать и окатить это творение водой.

– О, голова, – простонала Наталья, но, открыв глаза, тотчас снова начала, теперь уже жалобно: – Андрюша, где он? Ты его убил, да?

– Что ты городишь! – возмутился он. – Горячка у тебя, что ли? Нельзя так волноваться. Подумай о Сонечке, обо мне.

– Поклянись! – потребовала она.

Он пожал плечами:

– Клянусь, конечно.

– На кресте присягни! – Наталья, вытянув из-за пазухи за шнурок нательный крестик, ткнула ему в лицо.

Андрей бестрепетно, поцеловав распятие, присягнул, что и пальцем не тронул папеньку, что тот сам передал ему чемодан из рук в руки.

После этого Наталья облегченно расплакалась, он долго качал ее на коленках, обнимая, как маленькую, и, когда она наконец забылась, отнес на другую половину, уложил на топчан, задернул занавеску.

Тихонько вернулся обратно, пробормотал, ухмыляясь:

– Вот это темперамент. Прямо как нерусская. Не женщина – шампанское, фейерверк. Так, ну, приступим.

Стараясь шуршать не громче мыши, а то и не дышать, Андрей битый час тщательно обыскивал хибару, но того, что искал, так и не нашел. Чугунные и даже бронзовые чушки и литье, монеты, картины – все это хорошо, но не было главного – ни следа золота, ни малейшего намека на тайники. Эти почтенные стены не трогали очень давно, разве что для предотвращения окончательного разрушения подкрашивали да газетами подклеивали.

Многоопытный Князь не особо огорчился: во-первых, того, что хранилось в чемодане деда Луки, было более чем достаточно, во-вторых, можно будет вернуться к вопросу, когда рассветет. Сварливый папашка теперь уж не помешает, равно как и его подручные, если это были они. У него имеется безукоризненный план того, как красиво и безопасно вскрыть кубышку, что под спудом родовой церкви. Теперь, уломав эту психопатку, можно будет спокойно, без опаски шарить и там, и тут. Старик глупый, наверняка тайник в каком-нибудь обычном месте. Просто выдался насыщенный длинный день, и потому в голову ничего не лезет.

Профессор Князев, он же князь Трубецкой Андрей Николаевич, стянул разорванную рубашку и, завернувшись в покрывало, с наслаждением растянулся на диване. Он смертельно устал, потому заснул моментально и не слышал, как за стеной прошуршало платье, скрипнули половицы, открылась и закрылась дверь.

…Когда он проснулся, сквозь заколоченные доски ярко светило солнце, а рядом, на диване, Наталья, ловко снуя прозрачными пальчиками, пришивала воротничок. Откусила жемчужными зубками нитку, увидела, что он открыл глаза, и улыбнулась. Что это была за улыбка! Под глазами у нее залегли тени, лицо осунулось, как бы от недосыпа, но все равно она была невероятно хороша.

– Андрюшенька, я подумала… – начала Наталья тихим шепотом, зарделась и замолчала.

– Да? – хрипло подбодрил он.

– Я согласна, только когда папенька благословит.

– А если не благословит?

Казалось, что волшебные глаза, синие, ласковые, как озерная вода, на мгновение нехорошо блеснули – но это лишь показалось. Прильнув к нему, Наталья лукаво промурлыкала:

– Тогда придется без него.

Здравые мысли в профессорской голове – о том, в частности, что ну вот, как он и полагал, открыт путь, можно теперь скрести в свое удовольствие по папенькиным сусекам, найти все его заначки, – мешались со вздорными, сладкими, мальчишескими восторгами. Как же она хороша, мерзавка!

Андрей поцеловал ее руку, скользнул губами вверх, потянул к себе, стал настойчив. Она не сопротивлялась, лишь шепнула:

– Сонечка…

– Ничего, мы тихо.

31

Под утро Колька, похоже, все-таки задремал, и потому утренний жор благополучно проспали все.

Разбудили его развеселые вопли, уханье, гогот, плеск – снова шумели с кладбищенского берега.

«Теперь-то что? Неспокойно у них там».

Источником тарарама оказались трое незнакомых парней, которые резвились в прохладной воде, ходили колесом, плюхались животами и вообще – вели себя как молодняк.

Один, сложив ладони рупором, заорал:

– Эй, робинзон! Рыба есть?

– Уже нет! – крикнул в ответ Колька.

Тот, не расслышав, махнул рукой:

– Айда на тот берег! – и ринулся к острову широченными морскими саженками.

Не из тех он был, кто ждет приглашений. Двое других замешкались, а потом и вовсе решили остаться.

В считаные минуты непрошеный гость достиг острова и, как тюлень, выбросился на песок.

– Здоров, абориген, – салютовал он, протягивая широкую ладонь, – я Василий, вон те два ссыкуна – Гога и Сашок. А ты?

Рыжеватый, щербатый, носатый, глаза-щелки, физиономия простецкая и улыбка до ушей.

Колька пожал ему руку:

– Николай. Что там сегодня, спокойно?

Тот хохотнул:

– Ага.

– А чего так?

– А кому там шуметь?

Из палатки вылез Пельмень, затем выглянул, моргая на свету, Анчутка.

– Андрей.

– Яков. А вы что, оттуда? – с опаской спросил Анчутка.

– Мы на работу, – объяснил Василий, – трудиться тут будем.

– Где? – не понял Пельмень.

– Да там, – Василий указал в сторону развалин, – раскопки вести.

Пельмень и Анчутка переглянулись.

– Вы археологи? – покосившись на приятелей, уточнил Колька.

Василий перевернулся на спину, закинул за голову руки – сильные, ухватистые, ладони лопатами, – подтвердил:

– Ага. Московский археологический.

– А что там такое? – поинтересовался Колька мимоходом.

– А кто его знает, – честно ответил тот, – может, есть что, а может, нет – нам-то никакого дела. Наша забота: лагерь разбить, огородить, оглядеться. Старшой приедет с бумажками-разрешениями, пальцем ткнет туда-сюда, вот тогда и пойдет работа. А до этого… что ты там говоришь, с рыбой-то?

Моментально, пружиной поднявшись, приблизился к садку, со знанием дела похвалил добычу, задал пару вопросов сугубо рыбацкого характера.

– А что, заманчиво, – одобрил он, – ладно, ни пуха тогда. До встречи! Заплывайте в гости, если что, не чинясь, по-соседски.

И, ухнув в воду, бодро погреб обратно.

– И что? – спросил Пельмень.

– Что-что, плакали наши пожитки и заработок тоже, – тоскливо объяснил догадливый Анчутка, – как и говорил дед: все раскопают, выскребут, и все другим останется… Э-э-эх!

– Что, было что скрести? – как бы между прочим спросил Колька.

Пельмень махнул рукой:

– Да что теперь-то поминать. Была кое-какая монета, бирюльки разные, лом бронзовый, медный, подсвечники.

– Ящики, – вставил Анчутка.

– А в ящиках что?

– Пес его знает. Отнесли до барыжницы, сбросили, получили и пошли себе, – пояснил Пельмень и, спохватившись, вернулся к больному: – Все из-за тебя, юбка бабья! На ночь глядя завел: мертвяки, покойники. Тьфу!

– Я – баба? – возмутился Яшка. – А сам-то улепетывал, аж пятки сверкали!

Колька снова встрял:

– Эй! Что за барыжница? Вдруг знакомая?

– Глядишь, и знакомая, – ухмыльнулся Пельмень, – эта, как ее… Наталья чокнутая, которая все про Ванечку песни поет.

Колька сплюнул в костер, Яшка посулил ему чирей на язык.

– За собой следи, – посоветовал Пожарский, – а ты свистишь.

– Век воли не видать, – заверил Пельмень, – что, я ее не видел, что ли?

– И что же, приняла хабарец и расплатилась? – недоверчиво уточнил Колька.

– Ну.

– И много дала?

– Как и столковывались – по два червонца.

– Вот дрянь, – пробормотал Колька, снова сплюнул и выругался.

– Ты чего? – удивился Андрюха.

– Да ничего. Пока бабы ей последние тряпки собирают, она деньгами сорит. Крыса.

– Слышь, так это не ее наверняка, что ей батя сказал, то и сделала…

– Батя? – удивился Колька. – Какой такой батя?

– Ну, старик, который нас нанял, батя ее, – объяснил Яшка, – он так и сказал: «Я приму или дочка моя, она завсегда дома».

Подумав, Колька решил, что возможно и такое: что сказали этой слабоумной, то она и сделала. Про то, что у Натальи есть папаша, он не знал, но, с другой стороны, что она ему, метрику должна показывать?

В это время пацаны сцепились не на шутку, и Колька, потеряв терпение, раздал им по начальственному тычку, нецензурно пригрозив выдворением из своего рая.

Пельменя послал раков ловить, Яшку засадил чистить рыбу на уху. После того, как притихший, но всем недовольный Андрюха явился с котелком усатых пучеглазых тварей, Анчутка, выругавшись, свалил на другой край острова, – решил-таки сплавать до соседей. А чего? Отдыхать так отдыхать, а это предполагает общение и визиты. Ну и любопытство никто не отменял. 32

На том берегу было весело и оживленно. Василий и двое его друзей уже разбили лагерь, поставили две палатки, оборудовали кострище. Теперь они стояли и о чем-то горячо спорили, тыча пальцами в какую-то бумажку, да так увлеченно, что не сразу заметили гостя. Но, заметив, встретили как родного.

– А, сосед, здорово! – поприветствовал Василий.

– Это чего у тебя? – спросил парень в тельняшке и подвернутых штанах из чертовой кожи.

– Раки.

– Ух ты. Жаль, пива нет. У тебя нет? – уточнил Василий.

Колька развел руками.

– Ну и к лучшему. Пить вредно. К тому же начальство обещалось скоро быть.

– Сейчас мы их и так разъясним, – подал голос парень в тельняшке и протянул руку:

– Саша.

Третий кивнул, поздоровался, отрекомендовался Гогой и отошел в сторону. Был он на вид старше других, с сильными залысинами и куда более серьезный.

– Подсаживайся к нашему столику. Воскресенье – не дело работать, – пригласил Василий.

Колька, изображая из себя любопытствующего лоха, вертел головой, хлопал честными глазами, не боясь особо переборщить. Интересные эти ребята были, но видно, открытые и бесхитростные.

Василий, быстрый и ловкий, сыпал словами, как из дырявого мешка, поспевая одновременно хозяйничать: раздувал костер, пристраивал котелок, откуда-то извлек огурцы, квас, подсунул гостю ломоть хлеба с салом: «Жри да рожу пачкай».

Саша снял пробу с кипящей воды, поцокал неодобрительно, принес и всыпал в котелок какие-то травки из газетных кульков, потом повалился брюхом кверху, жуя травинку.

Гога просто сидел, курил и что-то выстругивал, оттопыривая толстые губы, и вроде не смотрел в Колькину сторону, но тот почему-то шкурой ощущал взгляд его внимательных карих глаз – быстрых, как жуки.

– Что тут, карьер рыть будете? – простодушно спросил Колька.

Василий замахал руками:

– Что ты, что ты. Мы же археологи. Мы тут будем ценности искать, исторические. Тут, друг ты мой, что б ты знал, городище целое, по всему видать, одно из самых ранних славянских в этих краях. Вон, видишь камушки? – он указал на полосу развалившегося кирпича, выступающую из поросли и высокой травы.

Колька кивнул: «А вот и вход в нору ихнюю. Ступеньки вниз и плита. Интересно, пожитки их там или уже растащили? Замаскировано-то как, сразу и не догадаешься. Наверное, не нашли еще».

– Это, сударь ты мой, древняя церковь, аж семнадцатый век! Видишь, на яичных желтках кладка, пережила и Ивана Грозного, и Смутное время, а перед фугасками сплоховала. Добили. Надо, понимаешь, все раскопать, подсобрать, описать – работы полно!

– Хорош парня заговаривать, – вмешался Гога, откладывая свою строганину, – Сашок, раки небось готовы.

Принялись пировать, запивая харч богов квасом. При этом Василий продолжал разговоры, умудряясь одновременно и жевать, и раздавать ценные указания товарищам, и щедро делиться историями из жизни – своей и различных исторических персонажей. Потом вдруг ни с того ни с сего спросил, где тут кино и танцы.

Выслушав ответ, пробормотал:

– Далековато, – и снова пустился в разговоры.

Сашу интересовали магазины и цистерны с пивом. Он тоже пожалел, что далеко, не набегаешься и гонца не пошлешь.

Гога сделал вид, что вежливо приподнимает задницу:

– Начальство.

Колька глянул в сторону кладбищенской аллеи. По ней с беспечным видом, посвистывая – шляпа набекрень, – шагал профессор Князев.

Кольку он узнал, сердечно поприветствовал, поинтересовался, какими судьбами.

– Рыбалка, – мечтательно протянул профессор, – это что-то из прекрасного далекого детства. Это вы со своего острова в таком неформальном виде? Не мерзнете?

– Не.

Профессор кивнул, извинился и, подозвав Гогу, отошел с ним в сторону. Было видно, как они совещаются: Князев указывает на точки, потом, наломав палочек, принялся втыкать их в землю в каком-то порядке, Гога, серьезно глядя на эти вешки, кивал. Потом к ним присоединился Саша, излагая какие-то свои соображения, чертя что-то на траве носком сандалии.

Раки закончились, котелок Василий тщательно вымыл, Колька принялся раскланиваться.

Его окликнул профессор:

– Николай! Тут народ волнуется: до магазина далеко.

– Не близко, – согласился Колька.

– Нет ли у вас каких-нибудь надежных ребят на подручные работы? Кормить обещаем, кое-что и заплатить можем.

Он пообещал выяснить и отбыл обратно на остров.

Услышав о предложении археологов, Яшка немедленно руками замахал:

– Ни-ни! Ни за какие пироги! Щас прямо… ты уж совсем!

Пельмень молчал и возмущался, но не так активно. Было видно, что ему тоже не улыбается возвращаться на то место, но при этом он соображает, где они будут ночевать, оставшись без пожитков и без сапог.

Колька пожал плечами, мол, была бы честь предложена.

– Хотите – сидите тут. Оставлю вам спички, плащ-палатку, недоеденные продукты, котелок, хотите – удочкой пожертвую. Робинзонствуйте.

– А плот?

Колька почесал в затылке: на острове было негусто с толстыми стволами.

– Ну давайте один сплавает со мной, сделаем плот там, на нем он и вернется.

– Давай, – вызвался Пельмень.

– Э нет, – возмутился Анчутка, – я один не останусь.

– Тогда со мной поплыли.

– Нет. Боюсь.

– Слушайте, мне завтра с утра в шарагу, рожайте скорее.

Пельмень решительно заявил:

– Погнали, нечего сопли жевать. Когти рвануть всегда успеем.

33

Конечно, не так он собирался возвращаться домой, но что поделать, коли золотой лещ ушел. Улов и так неплохой, видно, что не баклуши бил.

Чинно раскланиваясь со знакомыми, Колька следовал к дому, и мысли в его голове текли спокойные и солидные. Надо разузнать, что там насчет вербовки, и рвануть куда-нибудь нормальным делом заниматься. Не все же по мелочи тут… Надо будет наведаться к Сорокину, что он там про условно-досрочное говорил? Как раз полтора года прошло, еще полтора – и с чистой совестью в новую жизнь и куда угодно.

А можно вон как эти археологи, ведь интересная же работа, должно быть, и полезная… разве что учеба, потянет ли? Хотя парни-то на очкариков не шибко похожи. Вон у Василия лапищи такие, будто последние лет пять лопату из рук не выпускал. Да и Санек этот, в тельняшке, на бича больше смахивает, разве что почище. А уж Гога вообще, судя по всему, видавший виды типчик. Яшке и Андрюхе фартануло – компания бывалая, интересно, и кормить будут. А то и этот щеголь-профессор что-нибудь на карман подкинет. Так-то мужик он вроде не жадный.

«Если бы не семья… Семья держит. Семья, да еще Оля тоже, конечно, головная боль, так ведь любимая. Если все всё бросят и кинутся геройствовать, кто останется на хозяйстве?»

Мысли о собственном благородстве и огромной ответственности, лежащей на плечах, успокоили и примирили с действительностью. Тем более что как раз у подъезда восседало на лавочке одно из обстоятельств, препятствующих геройскому всебросанию.

– Привет, ты чего тут? – спросил он Олю.

– Тебя поджидаю, – просто ответила она.

– А чего к нашим не поднялась?

– Так я откуда знаю, когда ты придешь, зачем мешаться?

– Ну, пошли тогда. Рыбу умеешь чистить?

Оля отрицательно покачала головой. Николай сурово вздохнул, убедившись, что пока ему не на кого оставить вот это безрукое существо:

– Тогда тут сиди, сейчас вернусь.

И, оставив улов на ее попечение, пошел отметиться о прибытии.

А дома было как-то интересно, светло, мирно, пахло каким-то тихим ожиданием чего-то очень хорошего. Точь-в-точь как до войны, под Новый год. Подливая бате чайку, мать, непривычно веселая, приодетая, как с удивлением заметил Колька, так и норовила до него дотронуться, будто бы ненароком, то воротник поправляла зачем-то, то пододвигала газету.

Наташка смело скандалила, требуя сахару. Отец, безо всякого перегара, выбритый, улыбчивый, посмотрел молодцом:

– Хорошо клевало? Где промышлял?

Колька пересказал, не углубляясь в детали, историю своего отпуска, потом, взяв ножи, направился на выход.

– Ты далеко, сынок? – спросила мать.

– Рыбу на улице почистим, чтобы на кухне не гадить, – пояснил он.

– А, так это Оленька там маячила? – лукаво подмигнул батя. – Чего же не зашла чайку попить?

– Говорит, чтобы не мешаться.

– Вот глупышка. Ну иди, иди.

Потом, набрав воды, они чистили рыбу. Оля сперва куксилась, но потом приноровилась и стала управляться с уловом очень даже ловко. Колька пересказал историю злоключений Андрюхи и Яшки, опустив некоторые подробности, поведал про новых знакомых и встречу со старым знакомым – с профессором Князевым.

Оля слушала, улыбалась, лишь однажды уточнив:

– Какого века церковь?

– Семнадцатого, а что?

Она посмеялась:

– Плохо у историков с историей. Какой Иван Грозный? Он в шестнадцатом веке помер.

Колька, настроенный благодушно и снисходительно, предположил:

– Оговорился, бывает. А может, и забыл. Вот… А потом профессор Князев предложил пацанам поработать подручными…

– Ох повезло лоботрясам, – позавидовала она, – и с чего им такая удача? Вот если бы мне кто предложил…

– Чего? На Днепрогэс? – улыбаясь, спросил Колька.

– А хотя бы! Уж я бы не мешкала!

– Я бы тебя не отпустил, – добродушно заявил он.

– Кто бы тебя спрашивал, – то ли в шутку, то ли всерьез отозвалась она.

– А я вот, представь, как раз думал о том, что, конечно, было бы здорово вот так все бросить – и уехать. Мысль о тебе остановила, – прямо ответил он, тоже то ли всерьез, то ли в шутку.

– Тогда вместе никуда не поедем, – просто решила Оля.

Колька, вывернув ладонь, испачканную чешуей, обнял ее за шею, притянул и поцеловал в лоб:

– Или поедем вместе. Пошли чай пить.

… – Значит, ты, Оля, твердо решила стать педагогом. Героическая девочка, как ты будешь этих всех переучивать – ума не приложу, – пошутил Игорь Пантелеевич, нарочно кивая на Кольку.

– Всех и не надо, – улыбнулась Оля, – таких переучивать – только портить.

Мать засмеялась, потрепала Кольку по голове.

– Сахару! – потребовала Наташка.

– А вот такую – очень даже надо! – заметила Антонина Михайловна с показной строгостью. – Станешь толстой и беззубой. И так уже вся в варенье – иди умываться!

И, не слушая дочкины протесты, погнала ее в ванную.

– Что там, интересно, на раскопках-то? – спросил Игорь Пантелеевич.

– Да там еще не начали. Так, чего-то размечают, колышки вбивают. И чего там только может быть.

– Не скажи, – возразил отец, – князья строили. Последний даже от главной дороги железную дорогу к своей усадьбе протянул.

– Зачем? – удивилась Оля.

– Кто его знает? Говорят, помешался, вот надо было ему с центрального вокзала на мотодрезине на дачу гонять – он и проложил собственную железную дорогу. Именье-то еще в первую революцию сожгли, а церковь не стали. Потом и пригодилось: лесопилку устроили, затем склады. А до того богатый храм был. На Пасху как-то раз митрополит приезжал. Там красиво, богато было, древние иконы в окладах и камнях, ларцы, подсвечники.

– И где теперь все это? – поинтересовался Колька.

– Кто ж его знает? Уполномоченный приехал, а оказалось, что и нет ничего. И изымать нечего. Может, припрятали куда. Бабки болтали, что там под землей подземные ходы, мы пацанами лазали, искали. Тряслись, а ползали.

– Чего тряслись-то? – улыбнулся сын.

– О, это история! Какой-то поп посмел что-то против князя сказать, так он ему ноги перебил и в овраг приказал выбросить. Бабки говорили, что после этого князь двинулся умишком, а поп там до сих пор ползает. Ну а мы уши развесим… боимся. А потом снова лезем.

– И чего… ползает? – тоненьким голосом спросила Наташка, уже начисто отмытая и вполне готовая зареветь.

– Конечно, как и положено, а ночует в подвалах, – пошутил отец, но тотчас строго призвал к порядку: – А ну отставить! Бабкины это россказни!

– Да уж, – пробормотал Колька, вспомнив рассказ Пельменя.

– Ты больше ребенка пугай, – попеняла Антонина Михайловна, хмурясь, – нашел, что на ночь рассказывать!

…Упаковав в газету с десяток рыбин в подарок Вере Вячеславовне, Колька отправился провожать Олю. Они брели не торопясь, держась за руки, а то и в обнимку, если никого не оказывалось рядом, и было очень приятно, что не надо ничего объяснять, высказывать и выслушивать. Снова ощущалась такая полнота, как будто заново выросли отрубленные руки или ноги, а то и вырванное сердце.

– А давай больше ссориться не будем? – предложил Колька, поигрывая кончиком темной Олиной косы. – Ведь можно же как-то без этого, в полном согласии.

– Глупый, – серьезно ответила Оля, – если во всем полное согласие, то мы будем уже не люди.

– А кто?

– Деревья какие-нибудь.

Колька критично оглядел девушку:

– Ты скорее березка. А я, так и быть…

– Дуб, – невинно тараща глазища, предложила она.

Он дернул за косичку:

– Дуб, значит. Вот как отдубасю – будешь знать!

Она показала язык:

– Агрессор. О, кстати, об отдубасить. Завтра поможешь Палкиным гостинцы отнести?

Колька нахмурился:

– Оль, не надоело вам? Ну что они, голодают, что ли? А вы все носите и носите. Она вроде не бедствует, зачем другие кусок от себя отрывают?

– С чего ты взял, что не бедствует? – тотчас прицепилась Ольга.

– Знаю уж, – отрезал он.

– Опять темнит, – непонятно кому пожаловалась девушка, – ох, смотри! Все эти твои тайны добром не кончатся.

Колька, ощущая, к чему идет, накрепко захлопнул рот, как бы не сболтнуть чего лишнего. Возникло стойкое ощущение, что тот, за кем последнее слово, далеко не всегда прав. Ольга продолжала что-то начальственно ворчать, совершенно позабыв, какой он хороший и что его перевоспитывать не надо; он молчал, самодовольно улыбаясь про себя и собой же гордясь, – так и дошли до дома Гладковых.

Ольга подняла глаза, глянула в окно, замолчала на секунду, а потом, зажимая рот ладошкой, бесшумно расхохоталась.

– Ты чего? – не понял он.

Она, переводя дух, дрожащим пальчиком ткнула в свое окно:

– Ц-цветочки! Ой, не могу. Палыч на огонек заглянул. Ах, мама, мама! «Никогда в жизни!», «Надо гордость иметь!», «Он должен осознать»…

Колька прыснул, но быстро взял себя в руки:

– Ядовитый вы человек, Ольга Гладкова. Язвительный. Прямо говоря, ведьма!

– Еще какая! – прошептала девушка, сверкая глазами и кладя ему на плечи руки.

34

В воскресенье Остапчук ездил с супругой к теще на именины. Жена пребывала в отпуску, потому и осталась у мамаши, а он с больной головой опаздывал на службу. Засиделись за задушевным разговором и горилкой, потом еще аж две электрички отменили – так и получилось.

Поглядев на часы, Иван Александрович рассудил так: надо срочно выполнить какое-нибудь неотложное поручение, а уж потом, не торопясь, можно и в отделение.

Как раз кстати он припомнил, что Сергеевна в пятницу просила пригласить Наталью Введенскую для беседы. Правда, Катька, может, еще и не приехала, но это как раз ее недоработка, что на службу опаздывает.

Остапчук, донельзя довольный нашедшимся выходом, прямо с платформы поспешил по адресу.

Наталья уже отвела дочку в садик и теперь трудилась дома, по обыкновению пребывая в своем полуобморочном состоянии. Дверь открыла в фартуке, перемазанном краской, очки на одном ухе.

– Чего это вы, Наталья Лукинична, не заглянули к нам сегодня, – добродушно попенял он, вытирая ноги у порога, – так я сам к вам. Не откажетесь зайти?

Она некоторое время хлопала пустыми глазами, потом, видимо, до нее начало доходить. Встрепенулась, прижала руки к груди:

– Что? Ванечка, да? Нашелся?

– Пойдемте, пойдемте, – смутился Остапчук, пряча глаза, – там и объяснимся.

Наталья трясущимися руками завернулась в платок. На улице было довольно жарко, прямо-таки парило, но ее била заметная дрожь.

До отделения добрались без приключений, но тут выяснилось, что Сергеевны и вправду еще нет. Устроив Наталью в коридоре, Остапчук отправился к Акимову, держать совет.

Для утра понедельника Сергей был необычно добр и покладист. Спросил скорее с удивлением, нежели с недовольством:

– И чего это ты ее припер? Соскучился?

– Серега, да вот незадача: Сергеевна просила пригласить, а самой, видишь, нету.

– Ваньку-то не валяй. Она в пятницу еще предупреждала, что будет к одиннадцати, в управление ей, что ли. Ты это прекрасно слышал.

– Серега, ну забыл. Чего же делать-то теперь с этой?

– А я знаю? Ты приволок, ты и думай. У меня своих дел – выше крыши, вон, от бдительных граждан сигнал поступил, какая-то подозрительная компания на кладбище ошивается. Надо провентилировать, а у меня и без того дел – полон комод.

– Короче, пусть до Катьки сидит, – полуутвердительно-полувопросительно произнес Остапчук.

Сергей лишь плечами пожал.

Прошел один рабочий час, второй миновал – Сергеевна не появлялась. Наталья все сидела, чинно сложив на коленях руки. Все проходили мимо нее, не замечая, как если бы тут сидел не человек, а призрак, – так все привыкли к ее походам по милициям и почтальонам.

Места в коридоре было немного, поэтому почти каждый задевал ее – буквально, иной раз и словесно, поскольку в отсутствие руководства и Катерины можно было выражаться прямо и предметно.

Она пару раз попыталась ухватить за полу Остапчука, но тот лишь отмахивался с видом загадочным, отчужденным и неприступным.

Третий час пролетел. Натальины пальцы постепенно начали подрагивать, потом пришли в нервное движение, собирая кисти платка, накручивая их, расправляя, поскребывая ногтями застиранную ткань так, что в конечном счете она расползлась.

Четвертый час пошел. Ситуация накалялась: Сергеевны не было, а Сорокин уже маячил грозовой тучей на горизонте, вот-вот вернется и приступит к допросу с пристрастием.

Остапчук, снова миновав уже белую как стена Наталью, проскользнул в кабинет:

– Серега, выручай.

– Сам поболтай!

– Да не могу я! Я же ее привел не с собой на беседу.

– А с кем?

– Пес ее ведает, с кем-то. Я не говорил. Серега, ну напряги ум, проведи профилактику или что-то там.

В дверь, не дожидаясь позволения, ворвалась Наталья – точь-в-точь смерть, но без косы – и, рванув с шеи платок, крикнула:

– Ваша взяла. Пишите! Я убила Ивана!

– Вот это ловко, – только и охнул Остапчук, но, мигом сообразив, развернул табурет:

– Садись, горемычная. Рассказывай.

… – Что, явилась с повинной? – тихо переспросила Сергеевна. – Я же просила.

– А чего это ты зарываешься? – возмутился Остапчук. – Я тебе что, на побегушках, чи шо? Тоже мне, раскрывака нарисовалась!

Помимо глупости создавшейся ситуации раздражала сама Катька – расфуфыренная, как на маевку: шляпка, костюмчик эдакий, туфельки, чулочки – чистый нейлон, на носу удивительные дымчатые очки, какой-то невообразимый платок на шее, переливающийся, как перо павлина, взбитый в бант, как на фаянсовой кисе. На пальцах – кольца, в руках – щегольской американский ридикюль. В целом же практикантка, злая и уставшая, еще и подмазана была, как с изумлением отметили коллеги, – в меру, со вкусом, но все-таки!

Неузнаваемая Сергеевна спросила требовательно и резко:

– Где она?

– Наталья-то? Сидит.

– «Сидит», – передразнила она, – вы хоть платки-чулки-пояса изъяли?

– Н-нет…

Сергеевна, изрыгнув чудовищную тираду, сбросила каблуки и со всех своих нейлоновых ног рванула в предвариловку. Ничего не понимающий Остапчук, сообразив, что ключ-то у него, потопал за ней.

Но ничего страшного не приключилось. Наталья в самом деле просто сидела за решетчатыми дверями в таком же положении, как ее оставили, – скрючившись и сцепив пальцы на затылке.

Катя с облегчением перевела дух:

– Иван Александрович, оставьте нас.

Что-то такое в ее голосе прозвучало, что Остапчук и не подумал возмутиться, просто развернулся и ушел.

Катя, приблизившись, положила руку на плечо женщины. Наталья, не поднимая головы, глухо произнесла:

– Я все подписала. Что вы еще хотите от меня?

Сергеевна, вздохнув, ответила:

– Наталья Лукинична, сейчас мы с вами пройдем в кабинет, я опишу ситуацию, а после этого мы вместе подумаем, что нам делать.

Наталья в изумлении подняла глаза, сухие, горящие:

– «Мы?» «Нам?».

– Представьте себе, именно так. Как ни странно, я в вас нуждаюсь более, чем вы во мне.

– Не понимаю.

– Не страшно. Заложите, пожалуйста, руки за спину и идите впереди меня. И не забывайте о том, что вы – невменяемая.

…Спустя сорок минут Наталья вышла из отделения и отправилась домой, пошатываясь, глядя под ноги, то и дело останавливаясь, чтобы отдохнуть. Бледное лицо, синяки под глазами, блуждающий взгляд – выглядела она так же, как обычно, даже более чем.

35

Шел третий день, как Анчутка с Пельменем ошивались на настоящих раскопках. Они уже целиком освоились, успокоились и были исключительно довольны. Старшие товарищи оказались ничего себе.

Василий вообще душа-человек, сразу поставил себя так, что стало понятно – свой. Слово за слово, выяснилось, что и он хлебнул полной ложкой нужды, безотцовщины, ногами прошел пол-Союза. Правда, вспоминал он об этом в самых теплых тонах, да так аппетитно, что под влиянием его речей даже трезвомыслящий Пельмень засомневался, так ли плохо они живут-поживают.

– Оно ж, может, и брюхо подводит, зато кто из этих домашних и сытых, ну, скажем, комарье кормил в Карелии, северное сияние видал, мозоли в Байкале отмачивал… А уж какие раки на левом берегу Дона!

Так у него здорово получалось, что так и хотелось прямо сейчас встать и бодро валить куда глаза глядят, хоть голым, хоть босым. Кстати, о босоте. Подаренные сапоги Пельмень нашел и, без труда изобразив радость и удивление, немедленно присвоил. Яшка лишь языком поцыкал.

– Не журись, – посоветовал Сашок, – шефу поплачься, он мужик мягкий.

И вправду, стоило поплакаться при случае профессору, тот вроде бы и мимо ушей пропустил, но при следующем визите приволок первостатейные кирзачи, да еще не впритык, а чуть на вырост.

Сашок, который и вправду оказался мореманом и изрядным казначеем, до тонкостей разбирался в снабжении. Из денег, оставляемых Князевым, он выделял сущие крохи, на которые еле-еле удавалось купить то, что он же сам и говорил. Потом отправлял пацанов или ловить рыбу, или собирать гусиный лук, а то и крапиву, а на выходе получалась роскошная трапеза, «как в лучших домах» – по выражению Васи.

Смущал разве что Гога. Он был гораздо старше, угрюмее других и держался особняком, начальственно. С ним в основном профессор вел беседы, давал указания и спрашивал тоже с него, а тот, когда ему выговаривали, упирал в землю волчьи глаза и молча кивал. Когда Князев уезжал, Гога был за командира.

Удалось вполне законным образом обосноваться в своем убежище на собственных матрасах. То, что до их подвала никто, за исключением давешнего чудища, не добрался, пацаны убедились тотчас же, по прибытии.

Пока старшие отлучались искупаться, Яшка встал на стреме, а Пельмень влез внутрь. Выяснилось, что пожитки не тронуты. Пельмень уже задумывался о том, чтобы эвакуировать драгоценные матрацы, но Анчутка начал кряхтеть, обозначая шухер, пришлось самому по-быстрому вылезать. Поскольку палаток было две – в одной обитали Васька с Сашком, во второй, по-царски, Гога, пацаны ближе к вечеру изобразили нежданную радость – обнаружение уютного ночлега. Ко всеобщему, кстати, удовлетворению.

К лазу идти они не рисковали, да и времени свободного скоро не стало: под руководством Князева выкашивали траву, размечали землю колышками, от которых профессор, ориентируясь по какой-то странной штуке вроде компаса, указывал, куда втыкать следующие колышки и растягивать бечевки. В общем, нарезали местность как пирог.

Около фундамента ничего подобного не делали.

Профессор распорядился выдать на двоих одну лопату, а на вопрос: «Почему?» – пояснил:

– Копает все равно один, другой перетирает землю.

– А ежели не найдем ничего? – поинтересовался Яшка.

– Тогда перейдете на следующий квадрат. Вот вам план, что найдете – начертите, – и торжественно вручил им сине-красный командирский карандаш, – занимайтесь.

Как-то выдался настоящий парун, уже с утра, и профессора не было, хотя обещался, и после утреннего неспешного изображения трудов никто из старших не торопился приниматься за них снова. Валялись кверху животами, покуривали, Сашок наигрывал на гитаре. Наконец Васька кинул давно ожидаемую идею:

– Ну что? Сгоняем?

– А то, – позволил Гога.

– Зачем гонять? – мечтательно глядя в небеса, вопросил Сашок. – Если можно послать бойцов.

– Точно! – одобрил Васька и свистнул Андрюху с Яшкой.

– Так, пацанята. Где самогон продается, знаете?

– Кто же не знает, – хмыкнул Пельмень, – каждая курица знает.

– Ну раз каждая, тогда вот вам гроши и еще…

– Она нам не продаст, – подал голос Яшка, – знает, что мы не употребляем, а чужим не отпустит. Боится.

Васька вдруг встал в позу и продекламировал:

– Радуйся, Саша! Теперь водка наша!

– Как же, знаю, Коля, я: теперь монополия, – хмыкнув, отозвался Сашок.

– Эхма, жизнь! – вздохнул Гога с необычной для него живостью. – Даже бабку, что одним копытом в могиле, и ту запугали.

– Ну тогда держите еще тридцатку, возьмете пол-литру в лабазе и…

– Нам не продадут, дядь Вась, – заметил Пельмень, – там сейчас тетка знакомая за прилавком.

– Ну ни на что вы не годитесь, – горестно заметил Васька, – придется самому плестись. А вы тогда шуруйте отсюда, никчемы. В кино, что ли, сходите.

– Работать не будем сегодня? – уточнил Яшка.

– «Работать не будем», – передразнил Василий. – Ты руля видишь тут? Ну, профессора. Нету! Что делать – непонятно, стало быть, выходной. Валите и не отсвечивайте. Ближе к вечеру вернетесь.

– Ну ладно, – неуверенно протянул Пельмень, – тогда мы пошли.

Васек царственно махнул рукой:

– Идите, идите, молодые люди. Посетите кино, музэи, буфэты…

Обменявшись многозначительными взглядами, ребята отправились в путь. Если поторопиться, можно успеть на удобную электричку, а там недалеко и до вокзала с его самыми заманчивыми перспективами – лопатниками, забытыми чемоданами и прочим.

Дождавшись, пока молодежь скрылась из виду, Гога, зыркнув на Васю волчьим глазом, спросил напрямик:

– Ты чего задумал?

Васька, который без посторонних зрителей перестал зубоскалить и строить из себя рубаху-парня, пояснил:

– Жорик, они тут неспроста.

– С чего ты взял?

– Видел, как быстро они как бы нашли подвал?

– Н-да.

– Да и уверенно они себя тут ощущают. Предлагаю организовать культурный шмон.

– Ну а что Князь скажет? – меланхолично спросил Сашок.

– Нам все равно, – вежливо ответил Васек.

36

Рабочий день близился к концу, выдался перерыв, решили перекусить.

– Мне эта баба уже поперек горла стоит, – поведал Остапчук, ожесточенно гоняя ложкой в кружке, – многовато воли себе забрала, а Николаич ей потакает. Что на свете происходит?

– Саныч, ну сам же виноват, – деликатно попрекнул Акимов, цедя чай сквозь кусок рафинада.

– Чем это? – возмутился товарищ. – Я тут что, рыбка золотая на посылках? Какого лешего я еще должен бегать по ее поручениям?

Сергей промолчал. История с Натальей – паскудная, недостойная – выбила всех из колеи. Притащить невменяемую тетку, промариновать в коридоре несколько часов, подсунуть бумагу для чистосердечного, запереть в клетку – по всем статьям они выходили виноватыми, а Катька – молодец. Хотя изначально во всем была виновата именно она и никто другой: зачем посылать старшего товарища обеспечить привод по закрытому делу? Если так уж охота, иди сама.

«Хотя стоп, она же не приказывала, а попросила. И вполне Саныч мог отказаться…»

– Все от доброты от этой, – как бы прочитав его мысли, провозгласил Остапчук, – послал бы я ее куда подальше, ничего бы не случилось.

– Так ничего и не случилось, – напомнил Акимов. – Натальино чистосердечное Сергеевна при мне по ветру пустила, а Николаич откуда узнает?

– Это да.

Громко хлопнула дверь, послышались решительные шаги, появилась Анна Филипповна Приходько собственной персоной, с авоськой, волоча за руку нежно-зеленую Светку. Когда мамаша отпустила ее ручонку, Светка, потеряв опору, тотчас рухнула на стул и немедленно заснула.

– Где начальник отделения? Что же это происходит, граждане дорогие? Дети травятся, а власть чаи гоняет!

– В чем дело? – строго осадил ее Остапчук. – Каждый трудящийся имеет право.

– Да клала я на твои права! – рявкнула тетка. – Ты мне скажи: долго эта тварюга ползать по квартирам будет, народ спаивать? Будет порядок или я не по адресу?!

Акимов попробовал по-хорошему:

– Анна Филипповна, ты толком скажи, что стряслось? У тебя вон ребенок вроде заболел.

От этого бытового наблюдения женщина просто взбесилась:

– Да ты что?! Нешто правда? Догадался! Ты лучше спроси, с чего это у меня ребенок к обеду уже лыка не вяжет!

– Ты в своем уме? – строго спросил Остапчук.

– Сам понюхай, умник! Что это вообще творится! Дайте мне бумагу, буду в Кремль писать!

– Так, все, – призвал к порядку Акимов, – Анна Филипповна, ты бы сначала в больничку сгоняла, потом к нам.

– Нашел дуру, чтобы я объяснялась, почему ребенок пьяный? – отдуваясь, но уже спокойнее отозвалась Приходько. – Ничего, не помрет. Заставила проблеваться да молоком напоила. А все Домашка эта, змея, ползает по гостям, жаба старая, застолья устраивает, а разливает – вона во что!

Анна Филипповна достала из авоськи бутылку, завернутую в газету.

– Улика, – пояснила она, – чтобы отпечатки остались.

– Отпечатки, – машинально повторил Сергей, разворачивая газету. В ней оказалась обычная бутылка, судя по горловой наклейке, из-под ситро.

– Не лапай, – предостерегла Анна Филипповна, – сотрешь отчеп… да ну тебя.

Акимов потянул носом:

– Самогонка?

– Она! Оставили, дуры старые, на столе, а эта вон, – она кивнула в сторону почивавшей Светки, – возьми да глотни.

– И что, много выпила?

– Да где ей. Только это ж ведь Домашкин, сто градусов в тени, а сама в глотку льется, к тому же на какой-то штуке… цедра или что. Сразу не поняла и второй раз хлебнула. Это хорошо, что я с чайником вошла.

– Соседи пьянствовали, что ли? – уточнил Остапчук.

– Да занимались, – таким же манером ответила Филипповна, – по мне-то что – хоть упейся, отраву свою зачем за порог тащить? В общем, или вы что-то делаете, или я к прокурору пойду.

Она растолкала Светку, та открыла слипшиеся, как вареники, глаза, пробормотала:

– Ага… – и попыталась заснуть стоя. Но названная мать твердо поставила ее на ноги и потащила за собой. Светка брела, как шагающая кукла, то и дело норовя уронить голову.

– Саныч, что-то точно делать надо. Поговори со старухой последний раз.

– Серега, я с этой ведьмой уговорился. Самой-то пить нельзя, печени не осталось, так она других баб спаивает. Ей в радость, видишь ли, когда «народ гуляет». А это что значит? Нажрутся ее самогону, сначала песни поют, потом начинают отношения выяснять. Драки, бабы орут: «Помогите-спасите», а как я появляюсь, так двери на ключ и сидят тихо-тихо, точно и не было ничего.

– Не понимает по-людски – посади.

– Жалко старуху, шесть лет не протянет.

– Саныч! Бедную бабушку жалеешь, а ребенка, который чуть дуба не дал, не жалко? А сколько она народу в ад на подтяжках утянет, неважно?

Остапчук возмутился:

– Ты еще мне тут будешь плешь проедать! Отдай кружку. Ты на кладбище был?

– Нет.

– Вот и займись! А я со своими делами сам буду разбираться. Обложили как медведя!

Акимов хотел было огрызнуться, но, увидев расстроенную физиономию товарища, решил, что это лишнее. Тем более что давно пора наведаться.

Сергей покинул отделение. Около пятидесяти минут у него занял неторопливый путь к платформе, около семи он уже прогулочным шагом двигался вдоль по узкоколейке к лагерю «цыган». Пяти минут не прошло, как на него вынесло задыхающихся и обливающихся потом и юшкой старых знакомых – Андрюху-Пельменя и Яшку-Анчутку.

Вопреки обыкновению, при виде Акимова они помчались не от него, а к нему. Жалобно блея, подбежали, вцепились в участкового. Заикаясь, Яшка начал теребить его за рукав:

– С-сергей П-палыч, С-с-сергей… т-там такое… Т-т-там… ык! Они там все – п-покойники!

Пельмень, весь иссиня-белый, как привидение, тем не менее заявил твердо:

– Это не мы. Нас там не было.

– Тихо ты, как тебя… Яшка! – прикрикнул Акимов, ощущая, как у самого сосет под ложечкой. – Кто мертвый? Где?

– Т-там, – ответил Анчутка, указав туда, откуда они прибежали.

– Пошли, – распорядился Сергей, – только тихо.

Они с готовностью закивали: понятно, не дураки.

…Там, где заканчивались могилы, на полянке, эдакой терраске, которая полого спускалась к воде, потрескивал угасающий костер, около которого лежал человек в тельняшке, спиной вверх, скорчившись ошпаренным муравьем. Второй человек висел, застряв в развилке толстой ивы, проросшей сквозь ограду старого захоронения. Вся земля на этой полянке была истоптана, испещрена следами босых ног и волочения.

– Там еще один, – указал Яшка. Но Сергей и так его увидел: третий лежал лицом вниз на мелководье.

– Они же… мы их с утра живыми видели. Разговаривали, – растерянно произнес Андрюха, часто моргая.

– Кто это?

– Археологи. Этот, на иве, – Василий, в тельняшке – Сашок…

Акимов слушал вполуха: присев на корточки, он аккуратно, чтобы не наследить, повернул наклейкой вверх бутылку, что валялась у костра. На дне плескалось еще на полстакана жидкости.

– Ситро, – вздохнул он, потом спросил ребят: – Картошки нету?

– Есть. – Яшка сбегал, принес.

Акимов, оглядевшись, увидел пустую консервную банку, осторожно плеснул на донышко из бутылки, отрезал ломтик картофелины, поместил в жидкость. Картошка порозовела.

Его обдало могильным холодом. Акимов вскочил и бросился бежать обратно, за ним безо всяких колебаний помчались оба оборванца. Ни за какие пироги они тут не останутся одни.

Обратная дорога – бегом, с падениями и матюками – заняла не более получаса. И вот уже вся компания ворвалась в отделение, далее – в кабинет, где уже битый час Остапчук мучился с самогонщицей Домной Лещовой, шестидесяти семи лет, беспартийной (не привлекалась, не состояла, не имела, не была…).

Выхватив табельное оружие из кобуры, Акимов навел его прямо в старухин сморщенный лоб. Она не то чтобы испугалась, но удивилась до смерти:

– Ты чего, чего?

Акимов, красный, мокрый, с налитыми кровью глазами, просипел:

– Ты, старая, немедленно отвечай: кому продавала пойло в бутылках из-под ситро?

– Ничего я не знаю, – решительно заявила она.

– До трех считаю. Раз…

– Что же это творится-то? – с трусливым вызовом заговорила бабка. – Товарищ милиция…

– Сергей, не дури, опусти ствол, – подал голос Остапчук.

– Два. Кому продавала в бутылках от ситро? Три трупа, Саныч!

– Да побойся бога! – заголосила бабка. – Товарищ милиция, кормилец, да что ж я, душегуб, что ли?!

– Товарищ Акимов, оставь.

– Три трупа, слышишь! Они ослепли, кругами бродили, корчились, потом подохли, как тараканы в керосине. Ты, эсэсовка, чтоб тебя черти на том свете так же мучили!

Хрустя старыми суставами, бабка Домна рухнула на колени:

– Казни, воля твоя, никого я не травила. Гнала – признаю, не отпираюсь. Но чистую, как для себя!

И, перекрестившись, поклонилась, стукнув лбом о пол.

Акимов взвел курок.

– Палыч, погоди, – торопливо подал голос Остапчук, – ты это зря, не виновата она.

– Почему?

– Я того, попробовал. Из бутылки Светкиной.

Сергей опустил пистолет:

– Давно?

– Как ты ушел, так я и того… попробовал.

Акимов глянул на часы:

– Почти два. И что?

Остапчук, поднимая кряхтящую бабку, показал большой палец:

– Во.

Бабка, стуча зубами, выпила воды из предложенного стакана:

– Напугал, товарищ начальник, – признала она, – ну что ты из меня душегуба-то делаешь? Что я, не понимаю, что ли? Я же тут родилась, выросла, всю жизнь бедовала, чего ж я, своих, что ли?

– А не своих, значит, можно? – быстро спросил Сергей. – Чужому кому продавала? Сегодня?

– Отпустила, батюшка, – призналась она, вздохнув, – только все равно не чужому – знакомому. Продай, говорит, тетка Домна, по старой памяти…

– Что за знакомый? Не темни, – нетерпеливо посоветовал Остапчук.

– Да я, Иванушка, и говорю… да помнишь ты его – Гога.

– Гога, Гога, – повторил Иван Александрович, – погоди. Это какой? Строгач?

– Да-да! Он. Постарел, знамо дело, но он.

– Кто такой Строгач? – вмешался Акимов.

– Шалопут из местных. Подъедался на железке, ловили на кражах из товарняков, до войны еще, – пояснил Остапчук, – отсидел за вооруженный разбой. Вернулся, стало быть.

Повисло молчание, которое прервала бабка Домна:

– Простите меня на этот раз, не сажайте. Сколько мне осталось-то, без печенки? Я ж не со зла, мне теперь хоть на других порадоваться.

– Вот и радуйся, – сварливо оборвал Иван Александрович, – пей чай да радуйся. С баранками.

– Зубов нет, кормилец.

– Вымачивай! Все, последним разом тебя прощаем. Еще хотя бы намек на то, что гонишь, – не обижайся. Помрешь, Домна Петровна, в заключении. Понятно?

– Дай бог здоровья, – от всей души пожелала бабка и поспешно ретировалась.

Схлынули злость, возбуждение, навалилась большая усталость. Акимов, еле ворочая языком, попросил:

– Иван Саныч, вызови группу, будь другом, а я пока туда пойду, на место, осмотрюсь.

– А эти двое что? – Остапчук кивнул на приятелей.

– Можно мы тут посидим? – жалобно попросил Яшка.

Пельмень ничего не ответил, только не менее жалобно заморгал глазами. За последнее время он начал серьезно подозревать, что судьба взялась за их перевоспитание: стоило насвинячить – и немедленно начинались приключения. Они-то как раз возвращались с вокзала, подрезав парочку жирных лопатников, жизнь была прекрасна, солнце светило только для них – и на тебе.

– Так, постойте, – очнулся Сергей, – а вы что там делали?

– А мы ничего такого не делали, – радостно не соврал Андрюха, – нас сами археологи взяли на побегушки.

– Это археологи были? – не понял Остапчук.

– Да. Археологи из этого… – Пельмень задумался, Яшка закончил:

– Института археологии. Главный у них – профессор, Князев Андрей Николаевич. Хороший человек.

– Интересное кино: хороший человек у руля, а в батраках – Гога Строгач, – пробормотал Остапчук, – и что это за археологи такие нашлись, незарегистрированные? Иди, Серега, я вызову.

37

Акимов ругал себя последними словами: поддавшись панике, не разобравшись, рванув «разъяснять» старуху-самогонщицу, оставил место преступления, а ведь это халатность. На месте ли улики? А вдруг какой из трупов пропадет? А вдруг, Сергей сглотнул, все это – провокация и нет там ничего?

– Отставить мистику, – приказал он себе, бодро шагая по кладбищенской аллее, которая, как он не мог не заметить, за последнее время стала не в пример заметно хоженой. Вон, поросль уже разошлась, появился подорожник, полынь, а мурава полегла. Не исключено, что в стародавние времена тут целая дорога пролегала.

Солнце уже клонилось на закат, и в его косых лучах было заметно характерное проседание по границе, тени длиннее, краски более контрастные, острые. Да и сам грунт другой, плотнее ощущается под ногами.

Он размышлял о неважных вещах, только чтобы не думать о том, что поджидает его в конце этой самой дороги-недороги. Однако, сколько ни откладывай, если бредешь напрямки, всегда приходишь на место, и вот Акимов снова оказался на поляне.

С первого взгляда вроде бы все осталось как было.

Посреди поляны – кострище, на безопасном отдалении разбиты две добротные палатки, пологи распахнуты. Заглянув внутрь, ничего особенного Сергей не заметил, разве что в одной жили двое, в другой, тоже рассчитанной на пару, обитал один. Кострище оборудовано грамотно, аккуратно окопано.

Человек, лежащий около него, умер, уперевшись лбом в землю, руками держась за живот. Одет в тельняшку, штаны из чертовой кожи. Волосы светлые. Цвет глаз определить затруднительно: широко открытые, остекленевшие, они налиты кровью, и зрачки так и остались широко раскрытыми, так что радужки почти не видно. Вокруг головы – следы рвоты. Заметил еще Сергей синюшность губ и вообще лица.

Отправился ко второму, который висел на иве. У этого лицо было разбито, но не кулаками. Судя по ранам, он ударился о ствол, да так сильно, что потерял ориентацию, упал в развилку дерева и уже после этого умер. По-видимому, какое-то время еще двигался, шевелил ногами, но вяло, беспорядочно, в судорогах. На голой ступне – след ожога, волдырь, должно быть, в костер наступил. У этого глаза были закрыты, вялый рот запачкан следами рвоты, губы тоже синие.

Акимов вдруг представил себе, как они ходили тут, ничего не видя вокруг, натыкаясь друг на друга, на деревья, ловя руками воздух… и поежился. Немало повидал он за годы войны, да и по работе тоже, а все равно никак не мог приучиться к тому, что в такие минуты надо отключаться, не принимать близко к сердцу. Это говорить легко, а на деле-то… н-да.

Сергей потряс головой, закурил и отправился к третьему трупу. Но увидел лишь то, что лежит тот на мелководье, лицом вниз, руки вытянуты, пальцы ушли в песок, видимо, в последние секунды жизни мучительно скреб ими дно. Переворачивать его Акимов не решился, лица не видел. Заприметил лишь, что у погибшего «скороходы» сорок пятого размера при относительно небольшом росте, не более метра шестидесяти.

Какой-то чужой голосишко в голове плаксиво нудил: «Дозвонился Саныч или как? И когда они приедут? А если сегодня не приедут, что мне, тут ночевать? А если…»

Сергей снова замотал головой, будто вытряхая из уха эту назойливую муху. Черт знает что такое!

Вернувшись к кострищу, он убедился, что бутылка из-под ситро по-прежнему на месте и, за исключением той малости, которую он использовал для эксперимента, содержимое не тронуто.

Акимов чиркнул спичкой – в ее свете блеснул маленький кружок. Подняв то ли монетку, то ли кулон, он разглядел голову какого-то растрепанного длинноволосого бородатого мужика со вздернутым носом. Физиономия у него была глумливая до безобразия. С другой стороны был изображен какой-то крылатый лев.

Сумерки разрезал свет фар, послышался рев двигателя. Прибыла следственная группа. Началась рутинная работа.

Причину смерти двоих фельдшер назвала тотчас же:

– Отравление.

– Древесный спирт? – не подумав, спросил Акимов.

Медичка подняла красивую бровь, улыбнулась:

– Да. Вы, товарищ лейтенант, откуда знаете?

– Что я, первый день служу? По следам, – проворчал Сергей, пряча глаза, но фельдшер уже отменила неуместную мимику.

– Прошу прощения. Конечно, вы правы. Слепота, судороги, посинение – и все. Клиническая картина – как из пособия. Вот с этим по-другому, интересно, – она указала на третьего, извлеченного из воды. То ли раки, то ли рыбья мелочь уже попробовали его на зуб, но сильно повредить еще не успели.

– А что тут интересного, доктор? – спросил старший группы, освещая погибшего фонарем.

– Сами видите, признаков отравления нет, – пожала она плечами, – и в ноздрях песок, и в гортани. Рискну предположить, что он захлебнулся, утонул.

– На мелководье, – то ли вопросительно, то ли утвердительно произнес старший.

Фельдшер снова улыбнулась:

– Это уже ваше дело – разбираться. Мое – констатировать факт в пределах компетенции.

– Ну да, ну да… Волин, поди-ка сюда.

Подошел один из оперов, старший молча глянул на него.

– Строгач, – уверенно кивнул Волин, – он.

– Что, знакомый? – спросил Сергей.

– Старый знакомый. В розыске, по «мокрому», с убийством постового и завладением табельным, если не путаю, «ТТ», «люба», тринадцать ноль два. Так, Волин?

Тот вынул блокнот:

– В точку, товарищ капитан. Эль-бэ тринадцать, только ноль три.

– И где этот тринадцать ноль три? – сварливо осведомился капитан. – Обыскал двух других?

– Нету, товарищ капитан, и у них пусто. Будем прочесывать местность.

Пропавший «ТТ» не нашелся, зато собака, пущенная по следу, уверенно вывела сначала к замаскированному лазу под разрушенный фундамент. Тут обнаружились следы давнишнего обитания: два матраса на топчанах из кирпича, утварь – котелок и чайник, полбуханки хлеба, консервы. В одном месте стена обрушилась, образовавшийся отвал раскапывали, в процессе чего обнаружились остатки деревянных ящиков, маркированных инвентарными номерами.

«Паразиты, гниды, ну я вам устрою веселую жизнь, – зло думал Сергей, поминая Анчутку с Пельменем, – дядя, там такое-сякое, больше не будем, прастити! Попадитесь мне…»

– Акимов! – позвал старший группы. – Слушай, у вас тут филиал Эрмитажа. Монеты, которые ты нашел…

– Монеты? – переспросил Сергей. – Я только одну нашел, а их что, много?

– На наш век бы хватило, – заверил капитан, – много. Что-то на земле, кое-что по карманам распихано. Так вот, монеты эти, знаешь ли, даже не николаевские…

Он не договорил. Вновь залаяла собака – не басовито, а с повизгиванием, довольно, потом и проводник позвал их с каким-то щенячьим восторгом в голосе:

– Товарищ капитан, сюда! Тут такое!

Собака, огромный лохматый пес, пасть чемоданом, визгливо взлаивала, нарезала круги, скребла когтями так, что комья разлетались: мол, там же, там!

Из тайника в двух метрах под землей извлекли девять деревянных, обитых жестью ящиков. Вскрыли один – и прямо сверху, на упаковке, лежал рукописный, в спешке составленный реестрик: Репин, Тропинин, Айвазовский, Врубель… Посмели лишь надорвать упаковку одной картины – и, убоявшись блеска перспективы, оставили в покое.

– Товарищ Акимов, поздравляю, – ухмыльнулся старший, пожимая руку и хлопая по плечу, – конечно, с перепившимися бандитами мало радости возиться, хотя «любу» тринадцать ноль три хорошо бы отыскать… Но ты все равно – орел! Считай, и клад нашел, и вон чего. Я лично в этом ничего не понимаю, но, думаю, пора сверлить дырку в кителе. Волин! Подбрось товарища до отделения, оттуда звякни в главк, пусть сориентируют, куда отсигналить. И мухой назад.

Волин выполнил приказ.

Акимов, с наслаждением давая покой гудящим ногам, все пытался уложить в голове события этого бестолкового распрекрасного дня, когда обратил на себя внимание Остапчук. Он с нездоровым для него энтузиазмом спешил предоставить товарищу телефон, предложить чайку и вообще демонстрировал подозрительное усердие.

Улучив момент, Сергей тихо спросил:

– Саныч, в чем дело?

Остапчук прошептал в ответ:

– Я не виноват! Серега, Христом Богом… только отвлекся на звонок – фьють, а гаденышей и след простыл.

Пока Акимов укладывал в голове масштабы катастрофы из-за утраты двух ключевых свидетелей, упомянутые «гаденыши» мчались на электричке на три вокзала, добрым словом поминая покойного Василия. Все-таки есть свои плюсы в вольной жизни, особенно если необходимо по-тихому свалить.

38

Следующее утро выдалось особенно жарким. Из трудовых лагерей вернулись ребята, вожатых прибавилось, так что у Оли выдался законный выходной. Переделав домашние дела, она как раз колебалась между долгом и стремлением еще поваляться. Победил долг: мама просила оттащить Наталье еще два «практически почти утвержденных» образца, в которые надо было внести изменения согласно генеральной линии.

Собрав образцы в папку, девушка отправилась к хибарке Введенских.

Вокруг было мирно и спокойно, несмотря на то что день был рабочий, так и тянуло предположить, что нынче воскресенье. Беззаботно трещали в траве какие-то насекомыши, малыши под присмотром бабулек ковыряли совками песок, заунывно заводил песню «Старье берем!» невесть откуда забредший сюда старьевщик, гремели пустыми крынками возвращавшиеся «с города» молочницы, одна из них уже голосила сиреной, пытаясь согнать кормилицу с крыши чужого сарая, в которой та преспокойно проедала дыру.

Было жарко-жарко, лениво-прелениво, тихо-претихо…

Подойдя к хибаре и уже собираясь постучаться, Оля отчетливо услышала, как внутри произнесли: «Князев». Причем обладательнице голоса вроде как нечего было делать в этом доме.

«Странно. Наталья – и Палычева зазноба?» – удивилась девушка.

Больше она ничего такого не подумала, а, быстро оглядевшись – вокруг не было ни души, – легко и беззвучно скользнула за густой сиреневый куст под окном обитаемой половины хибарки.

И принялась подслушивать.

Спросили бы ее в обычное время: «Хорошо ли так делать?» – и Оля без колебаний ответила бы, что это есть дело, недостойное мыслящего человека и противоречащее морали социалистического общества. Однако именно сейчас она была склонна думать, что пионеру есть дело до всего.

– Наталья Лукинична, своим противодействием вы сами против себя свидетельствуете, – говорила Палычева пигалица («Сергеевна», – вспомнила Оля), – а ведь мне показалось, что вы меня поняли и настроены сотрудничать.

– Никак не могу взять в толк, что вы от меня хотите, – Наталья говорила совершенно иным голосом и совершенно по-другому, нежели обычно. Спокойно, размеренно, разве что чуть напряженно. И, главное, абсолютно разумно.

– У меня на руках доказательства того, что ваш супруг, Палкин Иван Иванович, не пропал, а был убит.

Наталья нетерпеливо прервала:

– Я уже все сказала. Иван начал спиваться, распускать руки. Выждав момент, когда он пришел навеселе, я подластилась, предложила еще выпить, он уснул на столе, я ударила его обухом топора…

– Остановитесь, – приказала Сергеевна, – понятно. Проверим теорию практикой: извольте, вот как раз топор. Возьмите его.

Повисла пауза.

– Что же вы, Наталья Лукинична?

– Не могу. После болезни стала слаба.

– Прекратите. Вы бы этот топор и до болезни… чем хворали, к слову? Впрочем, неважно. Не подняли бы, не сумели. Глупо, глупо. Даже не будучи экспертом, я уверенно заявляю: вашего мужа убил мужчина, любая проверка подтвердит мою правоту. Вопрос в том – который из двух: Князев или тот, кого вы выдаете за своего отца?

Голос Натальи звучал по-прежнему спокойно:

– Я не совсем понимаю это ваше «выдаете». Разве документы и тем более приговор суда, вынесенный ему, не подтверждают…

– Оставим, – прервала ее Сергеевна, – я могу сказать вам совершенно четко: ваш отец, Лука Ильич Шмайло-Введенский, расстрелян после пыток фашистами в сорок втором, похоронен на кладбище станицы Спокойной.

– Это точно? – резко спросила Наталья.

– Вот документ.

На этом месте Оле послышался какой-то шорох на необитаемой половине, как будто что-то упало, но Сергеевна снова заговорила, и стало не до того:

– Итак, человек, который по документам значится как Лука Введенский, вам не отец. Я не знаю, кто он. Ваш любовник? Муж? Сообщник Князева?

– Мне нечего вам сказать.

– Хорошо. На ваше счастье, не я веду дело об убийстве Ивана. Все, что мне удалось обнаружить, я могу передать в местное отделение милиции для решения вопроса о возобновлении дела. Но лично мне нужен Князь.

– Простите, и снова я не понимаю, – вежливо отозвалась Наталья, – мы сейчас говорим о профессоре Князеве?

– Я имею в виду Князя, он же Князев, Андрей Николаевич, который контрабандист и лишь по совместительству – сотрудник Музея истории Москвы.

От удивления Оля чуть не вскрикнула, но вовремя зажала рот руками. Вот те раз! Видимо, Наталья попыталась что-то сказать, но Сергеевна грубо ее пресекла:

– Заткнитесь. Без драм и комедий. Очень мало времени. Вот эта вещь вам что-нибудь говорит?

Тут вскрикнула Наталья – от чистого сердца и, совершенно очевидно, от немалого изумления:

– Откуда она у вас?

– Лично приобрела у Князя за презренные деньги. Сумму вам знать ни к чему, но я уверена, что с нее вы не получили ни фунта.

– Какого фунта?

– Самого обыкновенного, британского. Продавая мне этот образ Тайной вечери… полагаю, Прохор с Городца, я права?

– Да.

«Что там за крысы такие… беспокойные, – удивилась Ольга, снова уловив движение на нежилой половине. – Надо бы того… дезинсекторов позвать, а то отгрызут ребенку нос, будет знать…»

– Так вот, загоняя… применяя его терминологию, уж простите… эту культурную ценность мне, он был уверен, что имеет дело с супругой британского атташе.

– То есть это – вы?

– Так вы слыхали обо мне? Вижу, слыхали. Да, это я. Князев продал этот образ мне. К сожалению, вы не так ему необходимы, как, возможно, вам казалось.

Наталья растерянно спросила:

– Если, как вы говорите, он продал вам икону, полагая, что вы – англичанка… почему же вы его не задержали?

– Потому что мы встречались в общественном месте, потому что я не имею права подвергать опасности случайных прохожих. Я уверена, что у него имеется оружие.

– У него? Оружие? – странное выражение послышалось в голосе Натальи, похожее на презрение.

– Представьте себе. Вообще мне кажется, что вы мало о нем знаете. Знаете ли вы, например, что его неоднократно пытались привлечь к уплате алиментов – и все безуспешно?

Молчание.

– А то, что его фактическая супруга проживает в Лондоне и он просил по моим «каналам» передать ей письмо?

– Покажите, – потребовала Наталья.

– Конверт – извольте. Письмо не могу.

И снова тишина.

– Понимаю, – снова начала Сергеевна, – всегда непросто принять мысль о предательстве. Решать, в конце концов, вам.

Наталья молчала довольно долго, но, когда заговорила, голос ее звучал спокойно, взвешенно, размеренно:

– Обсудим детали.

– Наконец-то, – слышно было, что гостья порадовалась от чистого сердца, – только давайте прикроем окно.

Заскрипели половицы. Оля было запаниковала, но вовремя сообразила метнуться не к крыльцу, а, напротив, за угол дома, на пустырь-огород. Притаившись, она слышала, как плотно закрывают створки, задергивают шторы. Она осторожно обогнула хибару и поспешила прочь. Что-то ей подсказывало, что сейчас Наталье не до образцов.

«Чудные дела у нас творятся, а кому рассказать – не поверят. Да и стоит ли? Вот так влезешь, как слон в посудную лавку, и все испортишь», – Оля рассуждала вполне здраво, по-взрослому, а саму так и разрывало от желания поделиться невероятными открытиями.

Она глянула на солнце: время к обеду, стало быть, Колька скоро освободится.

Выяснилось, что он уже освободился, хотя и не совсем: проходя мимо помещения столовой, Оля с удивлением увидела, что Колька чистит картошку, огромный чан.

Она без церемоний влезла в окно, по летнему времени открытое:

– Ты чего это здесь?

– Сослали, – покаялся Колька, горестно качая головой, – поссорился с мастером, отправил вот работать на Тамару.

– Давай помогу, – разыскав ножик, Оля устроилась рядом, – опять умничал не в меру.

– Ничего… ну сама посуди… – Решив объяснить свою позицию (а заодно и отдохнуть от дела, которое недолюбливал), Колька взял картофелину и принялся показывать: – Вот сделал я один проход, – он снял кожицу один раз, толсто и халтурно, – теперь надо пройти второй раз, а перед этим отвести резец. Так?

Оля кивнула.

– Отвести достаточно на полсантиметра, – он отвел нож на указанное расстояние, – быстренько вернуть – и можно работать. Вот так.

Он безо всякой жалости снял немалую стружку прямо по картофельной мякоти – ох, видел бы кто это раньше, в войну! Теперь-то что, можно и пошиковать.

– А мастер говорит: не умничай, минимум двадцать миллиметров!

И Колька, чтобы подчеркнуть абсурдность требования, развел нож и картошку на весь размах рук.

– И что? – спросил он требовательно.

– Что?

– Да вот с такенного расстояния вести резец для второго прохода? Заснуть по дороге можно. Это же такая трата времени!

– Ну а мастер?

– А что мастер? Говорит: раз вы такой умный, товарищ Пожарский, вам на практикуме делать нечего. Вам надо поручить более ответственное дело. И вот сюда, – Колька обвел руками, обозначая масштабность порученного задания.

– Давай-ка не халтурь, – посоветовала Оля, – поручили – выполняй. Меньше болтать будешь, умелец… Да! Кстати, о поболтать. Только по секрету. Ты знаешь, профессор-то Князев – контрабандист.

– Этот чистоплюйчик? Да ну. Перегрелась, что ли?

– Ты сперва послушай, а потом обзывайся, – обиделась она, – забегаю я к Введенской…

– Опять.

– И снова. Не волнуйся, не добежала. Зато слышала интересный разговор…

– Ты что, подслушивала? – прищурился Колька.

– Именно, – хладнокровно ответила она, – это лучший способ узнать то, что тебе знать не положено, но полезно! Так вот…

Выслушав Олю, Колька серьезно огорчился. Это что же, втравил ребят в историю? Ничего себе номер.

– Надо же! А эта мелкая – серьезная тетка? Интересно, Палыч в курсе?

Он еле успел закрыть рот: в коридоре послышались шаги, столовая пополнилась еще одним внеурочным посетителем.

– Привет компании, – кивнул им Акимов, – я тебя, Пожарский, на уроке ищу, а тебя на кухню сослали. Трудовая повинность, понимаю. Давай пособлю, – вымыв руки и раздобыв нож, лейтенант пристроился к ребятам третьим.

Минут двадцать работали молча, потом Сергей, вздохнув, все-таки начал:

– А ответь мне, милый друг Колька, на наш любимый с тобой вопрос: где твои приятели, Яков да Андрей?

Колька сделал вид, что удивился:

– Последний раз трудились на раскопках, как по узкоколейке в лес, на том берегу озера, где кладбище.

– Трудились, значит.

– Ну да. А что? Пропали?

Акимов кивнул, ничего не ответил, но как-то очень красноречиво промолчал.

Колька возмутился:

– Что вы к ним вечно вяжетесь? Сами разбирайтесь со своим профессором, а пацаны тут ни при чем. Устроились на лето на побегушки, чего ж такого-то?

– Это интересно, – признал Акимов, выдержав паузу, – ты с чего взял, что речь о профессоре?

Колька бросил быстрый взгляд на Олю, та чуть заметно покачала головой.

– Да я же их и пристроил, – неохотно признался он, – случайно пересеклись. Я же не знал.

У Сергея аж засосало под ложечкой от предвкушения удачи:

– Чего не знал?

– Вообще ничего.

– Ага, – со значением протянул Сергей, – но ты его в тех краях видел?

– Видел.

– И троих других видел?

– Да, с ними сперва и познакомился. Как их там? Василий, Гога и Сашок.

– Василий, Гога и Сашок… А когда?

– Да в это воскресенье, на острове рыбачил, а они – на том берегу.

– Понятно. А Князев?

– Попозже пришел, спросил, нет ли пацанов надежных – в магазин сгонять и так, вообще.

– Так, а сам откуда Князева знаешь?

– Да на экскурсии мы были, в Музее Москвы, он там работает. Сами спросите, – нетерпеливо вмешалась Оля, – там и познакомились, он и приглашение маме выписывал на экскурсию.

– Понятно. Вот что, вы меня извините, давайте сами. Срочно надо провентилировать кой-чего, вопросец один.

И сбежал, бросив недочищенную картофелину.

– Вот, – сокрушенно констатировал Колька, – и так всегда. Как до дела доходит – он в кусты. Ты хоть не бросай меня.

Он так и не понял, что случилось, за исключением главного: пацаны сбежали, вроде бы ничего не натворив, и сами по себе они мало кому интересны.

– Не брошу, – пообещала Оля, – к тому же осталось всего ничего.

Осилили чан, общими усилиями перетащили очистки в помойную кучу. Тут как раз прибыла Царица Тамара и, довольная работой, премировала ребят парой невероятных штук с сыром, которые назвала каким-то мудреным словом.

– Идите, детки, играйте. Хорошо потрудились.

– Мы для нее до старости, что ли, детками будем? – ворчал Колька, с наслаждением вдыхая аромат угощения. – Усы уже у меня, а все – «детки».

– Все хорохоришься? – пожурила его невнятно Ольга, поскольку рот ее был занят. – Жалко тебе, что ли?

– Не-а, не жалко, вообще до фени, – признал Колька, усердно жуя.

39

Из отделения Сергей немедленно связался со старшим следственной группы. Капитан, выслушав сообщение, переспросил:

– Князев? Погоди, не клади трубку. Волин! Князев, профессор… точно, вот склероз. Прости, ага. Алло, Акимов?

– Так точно.

– Путаешь что-то, лейтенант. Это искусствовед, признанный эксперт, ему и находки представим на осмотр и идентификацию.

– Представите на осмотр, – повторил Акимов.

– Так и есть. Пусть подтвердит их колоссальную ценность. Нам хорошо, и ему дополнительно честь. Тем более что по документам они значатся погибшими, а мы их нашли.

– Но как же, если он и заварил всю кашу с раскопками?

– Да не было никаких раскопок, – уже с нетерпением оборвал его капитан, – это подтвердили и в институте, и сам он подтвердил. Тут в центре работы по горло, все Зарядье перепахали…

– Ну как же… Что, двое бичей и уголовник просто так принялись отыскивать, не завалялось ли чего?

– Акимов, утомил, – прямо, по-мужски, отшил капитан, – вообще, если хочешь знать, тут и на криминал-то вряд ли наберется. Перепились да передрались, ну а подпольное – так его везде разливают… У тебя как в районе с самогонкой? Тихо?

– Пистолет пропал, – напомнил Сергей, пропуская мимо ушей лишнее.

– Ну а кто тебе сказал, что Гога с ним всегда ходил? Загнал на «толчке», в воду швырнул – мало ли. Ну вот. Явных признаков мокрухи нет, дожидаемся экспертизы, туда-сюда… да, лейтенант, занимайся-ка своими делами: опрашивай население, кто что видел, слышал?

– Так я же и… – начал было Акимов, но вовремя замолчал.

Единственные, кого стоило бы на самом деле допросить, да поподробнее, смылись в неизвестном направлении. И в основном по его, Акимова, вине. Зная беглецов не первый год, мог бы и предвидеть.

Поэтому сказал лишь:

– Так точно.

– Ну вот и добре. Работай.

40

Вчера еще Князь был вне себя от злобы, она прямо-таки снедала его – бессильная, жгучая. Держать в этих самых руках ключ от ничейного сокровища… да, он считал себя его законным хозяином: если бы не он, сгорело бы все в эшелоне. А он и спас, и эвакуировал в надежное место, и оплакал потерю – и снова волшебным образом обрел, устранив конкурента.

Горите в аду, подельнички, копатели! Нашли время и место. Словами не передать, что ощутил Андрей, заявившись в лагерь, где не было никого, кроме трупов. И, самое страшное, ладно бы тихо передохли, так ведь ментов навели.

И вот опять все утекло, вернулось туда, откуда уже не эвакуируешь. Сейчас же предстоит своими руками от себя и опечатать. Навсегда. Хотя вот они, сокровища-то, сами в руки идут – и ведь пришли же, будь они прокляты!

Приехав по вызову в главк, он блуждал среди до боли знакомых ящиков, вымученно улыбаясь, с трудом подбирая ответы на глупые вопросы сыщиков, бродил туда-сюда, как тигр в клетке, чуть не щелкая хвостом от ярости.

Вскрыли первый ящик. Андрей круглыми глазами смотрел на чужие руки, которые нахально, хотя и бережно, разворачивали его картины, а он нарочито ровным голосом называл их для отметки в протоколе осмотра:

– Айвазовский «Прибрежный пейзаж с церковью в полнолуние», Тропинин «Девушка с горшком роз», Брюллов «Турчанка», «Старая Москва. Пристань у Спасских водяных ворот Китай-города», Васнецов…

– Который? – въедливо уточнил писарчук.

«Слишком грамотный, да?»

– Аполлинарий, – проскрипел Андрей, – идем далее: «Старая Русса» Кустодиев, «Девушка в сарафане» Серов…

Ему вдруг показалось, что вся эта живописная чернь, все эти дворовые девки, челядь, крали, крестьяне – все они скалятся в ухмылках, глядя на него с издевкой: что, мол, князюшка, съел? Где уж тебе нас взять, кончилось твое время! Навсегда, навсегда, наша теперь воля.

Делая добродушный вид, вдохновленный до газообразного, Андрей зажал в зубах карандаш и за какие-то полчаса перегрыз его. Вот они, все эти шедевры, якобы погибшие, ничейные, но ему уже никогда не видать сказочных барышей, которые сулило обладание ими… И он сдался.

– Знаете, я сегодня должен съездить по одному крайне важному вопросу, семейное дело. День рождения у невесты.

– Поздравляем, Андрей Николаевич!

– Благодарю. Мы же можем продолжить завтра, ничего?

– Конечно, не беспокойтесь. Мы и не думали сегодня закончить. Богатство-то какое! Тут надо-о-лго…

«Что, и этот издевается?!»

Нет, конечно, лицо капитана выражало самую искреннюю, открытую радость, без подделки. Он даже начал оправдываться:

– Простите, Андрей Николаич, просто вспомнилось, как из шахты в Покау портрет тетки голой вытаскивали… Нас смех, на нее глядючи, разбирает, чисто мясная лавка, а на реставраторов глянули – и заткнулись в тряпочку. Ваш-то брат понимает – искусство… – И задумчиво прибавил: – Вот когда «Мадонну» рафаэлевскую в штабе распаковали – совсем другое, вот это да, тут рука сама потянулась честь отдать.

– Простите, мне пора, опоздаю на электричку.

– Конечно, давайте пропуск.

После бесплатного бодрящего массажа в общественном транспорте Андрей пришел в себя и окончательно успокоился уже в вагоне.

Ничего. На руках, во-первых, остались иконы Введенского, даже поспешная реализация одной из них принесла достаточно для спокойной жизни где-нибудь на море в течение двух лет минимум. И с Введенскими делиться больше не надо. Во-вторых, он не теряет надежду отыскать стариков тайник. Не может быть, чтобы он не нашелся. Глупый был старик, никчемный. В голове один лишь туман поповский, на языке – скучные истины, кизяк засохший. За бесценок сбывал настоящие алмазы.

Ничего. Теперь никто мешать не будет. А с Натальей, этой крымской ведьмой, разговор будет особый. Будет работать, коли надо. От нее всего можно добиться парой слюнявых слов и пирожными из «Праги», вот разве что цветов не успел достать, она их любит. Она предана ему до гроба, никуда не денется. Вон как с папенькой все гладко обошлось: крест облобызал – и успокоилась. Хотя, если говорить спокойно и бесстрастно, он, Андрей, не соврал ни на йоту: он и пальцем старика не тронул, и чемодан получил из рук в руки…

Ох уж этот чемодан! Вспомнив про него, Князь снова чуть не взвыл. Как он тогда, в декабре сорок первого, не сообразил? Ведь ясно видел на нем знаменитую фамилию, видел, как хватается за ручку тот черт черномазый, прохожий… ну как ты, лох кипяченый, не понял, что не носятся так с чемоданом, где ничего, кроме вареной курицы и кальсон! Хотя нет, что-то да заподозрил, инстинктивно захапав то, что для другого ценность составляет, – ценное ему, сойдет и мне. Но зачем бросил на дрезину, к ящикам? Проворонил, захотел большого куша. А ведь какой случай был!

Закончилась узкоколейка, они взломали двери склада – его фамильной, можно сказать, домовой, церкви, – спустили добычу в подвал (когда-то нижний придел), ящики, один за другим, чемодан он своими руками поставил туда же – мол, ничего, разберусь позже.

Рассмеши Господа – расскажи Ему о своих планах. С неба доносились трубы архангелов и вой самолетов. Стемнело уже, со стороны платформы полыхало, с другой стороны черное небо взрезали фонари на фашистских штурмовиках. Они вспыхивали в небе, свет шел от них неживой, невыносимо яркий, стало светло так, что глаза резало.

– По колокольне врежет! – взвыл Гога.

Они пулей вылетели из подземелья и, не сговариваясь, бросились как можно дальше. Но везде слышался надсадный, адский гул падающих бомб. Он увидел, как, дрогнув, начала падать колокольня, как изнутри полыхнуло, взрывом снесло купол…

– Куда ты, дура! – только и повторял Гога, вдавливая его в снег. – Чего уж теперь? Поздно.

– Остальные… – просипел он.

– Амба. Там остались. Бежим, бежим, сейчас шмон будет!

…Его легонько похлопали по плечу. Андрей очнулся, открыл глаза. Пожилая гражданка в косынке участливо спросила:

– Голубчик, вам плохо?

Какое у нее приятное, располагающее лицо. Такой хотелось бы пожаловаться, открыть душу, как любимой нянюшке, но вряд ли она поймет его страдания. Поэтому Андрей лишь жалко улыбнулся и ответил:

– Да. Что-то знобит.

Не задавая вопросов, гражданка отработанным жестом взялась за его запястье, посчитала пульс, попросила повыше поднять голову, глянула зрачки:

– Беречься надо. Вы еще молодой человек, а такие нервы. Вот, примите, – она извлекла из ридикюля, протянула ему какую-то таблетку. Андрею и в голову не пришло отказаться. Поблагодарил и послушно заглотил, хотя обычно от медикаментов решительно отказывался. Боялся.

Выйдя на платформу, Князь уже совершенно спокойно думал о том, что все трын-трава, перемелется – мука будет, быльем порастет и так далее в том же духе. Главное, что он жив, вне подозрений и на свободе, а остальное приложится. И как ни тянуло его перейти на другую сторону насыпи и снова отправиться вдоль отцовской узкоколейки – он с собой справился.

41

Наталья ждала его. Красиво уложенные белокурые волосы, нарядное платье, со вкусом и мерой обнажавшее все, что следует, стол под белоснежной скатертью. Подставила щеку для поцелуя – ба, она наконец-то решилась воспользоваться его подарком, который сгоряча обозвала «кухаркиными» духами, порадовалась сладостям.

«Любопытно, сколько же ей на самом деле лет? Сегодня она хороша как-то по-особенному, как невеста перед свадьбой или как в сочельник».

– Почему вы так прекрасны сегодня? – спросил Андрей, целуя длинные хрупкие пальцы.

Она не ответила, лукаво опустила ресницы, необычно темные для ее светлости:

– Прошу вас, князь, за стол.

Андрей расположился за столом. Наверное, на всем белом свете только одна Наталья умела так красиво обставить нищету и убожество. Ветхая скатерть накрахмалена до хруста, граненые стаканы сияют, простые яблоки, нарезанные и изящно разложенные на тарелке, выглядят заманчивее ананасов, сало нарезано тончайшими ломтиками, как изысканный окорок, вареная картошка аппетитно посыпана зеленью, даже селедка прилагает усилия, чтобы смотреться лососем. Не хуже «Метрополя».

– Я склеротичный идиот, – покаялся Андрей, хлопнув себя по лбу, – совсем забыл.

Он извлек из портфеля бутылку «Хванчкары».

– Какая роскошь, – улыбнулась Наталья, – у нас прямо-таки гнездо разврата. Только не забывай, к вечеру мне за Сонечкой…

– Я буду внимательно следить за твоим поведением, – пообещал он.

Выпили по глотку, Андрей подивился, как быстро хмель ударил в голову. Он вообще ощущал себя странно, растекшимся, как медуза, беззаботным и непозволительно спокойным. Ослабив галстук, Андрей поднял стакан, как хрустальный бокал:

– За тебя, Наташенька. Я хочу, чтобы мы завтра расписались, согласна?

Наталья снова опустила ресницы, затем, подняв их, поглядела на него с таким неподражаемым, мягким выражением, которое можно было бы назвать бархатным, если бы не сквозило в нем нечто плотоядное. Из всех знакомых ему женщин лишь она одна способна была так смотреть. Иной раз это пугало.

– Ау, Наташа? – напомнил он о себе.

И тут в дверь раздался стук, бодрый, уверенный.

– Сиди, я открою.

На пороге стояла небольшая девица в ситчике, спортивных тапочках и красной косынке – это было все, что виднелось из-за внушительной корзины, полной замечательных цветов.

– Уважаемая Наталья Лукинична, – громко и торжественно завела гостья, – коллектив нашей текстильной фабрики от всей души поздравляет вас с днем рождения. Мы очень ценим ваш вклад в наше общее дело возрождения народного хозяйства и в знак благодарности преподносим вот эти замечательные цветы, а также… – Она завозилась, точно пытаясь влезть к себе в карман, не освобождая рук, потом, сообразив, что это невозможно, сунула корзину Андрею: – Подержите, гражданин.

Андрей ухватился за нее. Тяжелая! Как такая мелочь ее таскает…

Один «браслет» мерзавке удалось ловко защелкнуть, второй вхолостую клацнул в воздухе.

– Ах ты тля эдакая, – задушевно проговорил Андрей, заламывая ей руку и отшвыривая в сторону.

Она отлетела к столу, но поднялась, прижавшись к стенке, так и сверля его глазами. И хотя Наталья молчала, даже зажала рот руками, одного взгляда на нее хватило, чтобы понять: она и сдала.

– Так, значит, Наташенька? Ну что ж. Не хотел я этого.

Голова была тяжелой, в глазах то и дело вспыхивали какие-то пятна. Князь потер лоб, вынул из кармана «ТТ», принялся наматывать на руку пальто. Возникла глупая мысль: «Жалко, вещь хорошая. Порох потом не отчистить».

Прицелился.

Что-то с грохотом повалилось в смежной комнате. Андрей перевел дуло на дверь. За стенкой послышались скрип половиц, старческое перханье, шарканье, брюзгливо зашамкали:

– Наташка! Что тут опять учудила, чухлома ты безрукая, чтоб тебя…

Как в замедленном кино, Андрей смотрел, как увеличивается щель, появляется волосатая рука, потом трясущаяся, лохматая голова…

– Дед, на пол! – крикнула девчонка, метнулась, ударила обеими руками по двери, заталкивая его обратно.

Глухо грянул выстрел, вскрикнула Наталья. И тотчас, со свистом прорезав воздух, блеснул какой-то диск, ярко вспыхнул, как фонарь бомбардировщика. С хрустом ударило в переносицу. Андрей без звука рухнул на пол.

Введенский, перевернув его на живот, накинул наручник и на вторую руку, пистолет отпихнул в сторону, обернулся. Наталья, унимая трясущиеся руки, как могла перетягивала Кате плечо. Подняла испуганные глаза, позвала:

– Миша, плохи дела.

Недолго думая, он схватил девушку на руки и побежал с ней на выход.

Наталья осталась одна. На полу валялся бесчувственный человек, которого до недавнего времени она почитала чуть не за бога, рядом валялось сокровище, ради которого до недавнего времени брат был готов на все, вплоть до смертоубийства. Он швырнул его, как камень, а потом бросил валяться на полу.

Без особого интереса и сама не понимая зачем, она подняла с пола бляху, сунула ее в свой привычный тайник, в футляр швейной машинки.

Наталью охватило ощущение нереальности происходящего. Снова все перевернулось с ног на голову, в который уже раз за тридцать семь лет. Она чувствовала смертельную усталость и рассеянность. Как будто со стороны, увидела, как пистолет Князя каким-то образом оказался у нее в руках, зачем-то взвела курок, зачем-то вдавила дуло под подбородок – сильно, до боли.

Послышались быстрые шаги, на пороге показались девчонка Гладкова и ее ухажер, кажется, Николай. Наталья увидела ее огромные, вытаращенные глаза, заметила, как парень рванулся было вперед, но замер, почему-то с поднятыми руками.

Она улыбнулась и спустила курок.

Сухо клацнула осечка.

– Никогда не слышала более оглушающей тишины, – по-светски заметила она.

Колька решительно вырвал из вялой руки оружие:

– Дайте сюда. Взрослая же баба!

– Коля, – укоризненно произнесла девушка, удивленно оглядывая помещение.

– А ты не варежкой торгуй, а беги в отделение, – приказал он. И, увидев, что она хочет возразить, поднял ладонь: – Тихо! Меньше слов – больше милиции.

Оля убежала.

– Встретили вашего папеньку с поклажей, – хмуро отчитался Колька, – ну, я Соньку и Светку за мороженым отослал, а потом играть, нечего им тут.

– Спасибо.

– Вы чего расселись? Давайте быстро вот это со стола, – он указал на вино, – не хватало еще, чтобы вся округа знала, что вы спились.

– Без разницы, – безразлично заметила Наталья. – Что с того? Все равно уж не отмоешься.

– Враки, – отрезал он, – всегда можно. Взять батю моего… не знакомы с ним? Он в плену побывал, почти личный друг Гитлера – и ничего, отмылись.

– Как это?

– Вы пока хлопочите, убирайтесь, а я у вас за радио поработаю, – пообещал Колька, по-хозяйски устраиваясь за столом.

К чему несчастной тетке была история его личной трагедии – вопрос двадцатый. Он печенками ощущал: сейчас надо просто рассказывать сказку со счастливым концом. Хотя почему же сказку?

Перед глазами стояло батино лицо, сияющее, помолодевшее, мать и ее глаза, как у женщины с плаката «С 8 Марта!». Черным по белому написано: «…считать полностью вне подозрений», «восстановить в партии», «оказывать содействие в трудоустройстве по специальности» и много других волшебных слов, заклинаний, которые открывали Колькиному семейству окно в новую и, казалось, навсегда потерянную жизнь.

Вот и рассказывал Колька чужой, в сущности, тетке о том, что никому бы не рассказал, чтобы не показаться киселем и размазней. Как долго ждали отца, и он вернулся, и стало не хорошо, а еще хуже. О драках до крови рассказывал, когда обзывали его поганым словом «немец». Поведал и свою историю, как пришлось выбираться из смрадной ямы, кишащей червями по имени Череп, Михан и прочие. О батиных пьянках.

Получалось, может, и неувлекательно, но Наталья слушала внимательно, осмысленность возвращалась в ее пустые глаза. Когда Колька как рассказчик иссяк, она уже жалела не себя, а его самого, его маму и папу, сопереживала, подперев рукой щеку. И на столе уже не пахло вином и закуской, а чай в стаканах дымился, и даже Князь в углу ворочался и стонал уже совершенно по-иному, бодрее, что ли.

Когда на пороге появился донельзя мрачный Акимов со злющим Остапчуком, свидетель Пожарский со свидетельницей (а то и потерпевшей) Введенской чинно пили чай и стерегли задержанного. Увезли Князева в карете «Скорой помощи», удивляясь, чем это его, и надеясь, что костные осколки в мозг не проникли.

Долго Остапчук и Акимов соображали, что писать в протоколе осмотра места происшествия. Потом, мысленно плюнув, Сергей накидал, как получилось и как он видел, водя глазами по часовой стрелке, с привязкой к неподвижным ориентирам и снизу вверх.

– Палыч, а вот и «ТТ», «люба» тринадцать ноль три, – сообщил Остапчук, осмотрев оружие, – который в розыске, убийство постового Малеева в Безбожном.

– Его-то Гога и прикарманил, – заметил Сергей, – а капитан твердил: утопили, потеряли. Товарищ Введенская, чем профессора-то приложили? Как будто камнем по переносице.

– Не заметила, Сергей Палыч, – безмятежно отозвалась Наталья, цедя чай через кусок сахара, – быстро все произошло.

В хибару заглянула Оля:

– Можно я с вами посижу? Набегалась.

Акимов с Остапчуком тоже подобрались поближе к столу.

– Труды трудами, а день рождения все-таки, – заметил Саныч, – есть еще стаканы?

– Тост за здоровье, как положено, – поддержал Сергей, – давайте хотя бы чаем.

– Зачем же чаем – имеется. – Наталья выставила на стол «Хванчкару».

…Полчаса спустя появилась Светка, убегавшаяся до полного нестояния:

– Теть Наташ, Соньку уже домой надо затаскивать. Я наигралась.

– Ну и садитесь, тут есть что погрызть, – безмятежно пригласила хозяйка, непривычно улыбчивая, разрумянившаяся, – будем чаевничать.

– С сахаром? – требовательно спросила Соня, заглянув в дом с таким видом, что если нет, то не думайте ее приглашать.

– Да хоть с пирожными из «Праги», – прибавила Наталья, усмехнувшись, – чего добру пропадать.

– Не пропадут, – заверила Светка, набивая рот.

– Какие руки! – ужаснулась Наталья. – Быстро вымой!

42

«Мамочки, как же больно, безумно больно и еще больнее… так. Где это я?»

Как горячо ударило в плечо, каким огненным сверлом отдает в спину и в грудь. Голова гудит, пылает, кровавые шары прыгают под веками, губы сухие, как наждак, сочится за пазуху, по ребрам. И качает, точно на качелях.

Катя, разлепив веки, повела глазами. Но все, что удалось рассмотреть, не поворачивая головы: чья-то рубаха и густая черная борода, которая туда-сюда мела ее по лицу. Она поморщилась, но отвернуться не могла – ее крепко держали и куда-то несли.

– Вы кто?

– Заткнись, – ответили ей сквозь зубы, – а, нет! Очухалась? Тогда говори чего-нито, чтобы слышал.

– Что?

– Песни пой! Не знаю. Все легче – знаю, что жива. Ты жива?

– Д-да…

– Зовут как?

– Катя…

– Миша. Знакомы будем. Ты, Катя, зачем лезешь, куда не просят?

– Я…

– Я, я. Дитя ты малое, без тебя бы не разобрались?

– Князь…

– Чего Князь? Куда он денется. Ты чего полезла-то?

– Я думала…

– Одни беды от вас. В бога душу, твою ж мамашу.

Катя вдруг поняла, что и ему больно: его сильно кренило, он шел, припадая на бок, но не сдавался, стараясь идти быстрее, лишь иногда матерясь, но тотчас же извиняясь.

«Ну вас всех», – подумала Катя, прижалась к рубахе и закрыла глаза.

Стало спокойно и уже совершенно не страшно, даже и не больно почти, когда вот так, за компанию.

…Дежурная медсестра по молодости сначала даже испугалась: в приемный покой ввалился, воняя потом и скрежеща зубами, перекошенный, лохматый человек, на руках у которого дремала окровавленная девушка.

Он проковылял к столу дежурной и прорычал:

– Врача! Заберите ее у меня, ну вас к черту!

И тотчас, как забрали, повалился на пол.

Позвали врача.

– У нас аншлаг сегодня. Еще парочка, – подивилась хирург Маргарита Вильгельмовна. – Девчонку – в операционную. Несите-несите, того с носом уже обработали. Так, у вас что?

– Спина…

– О, красавец, да вы титан. Как вы ее дотащили-то? – И обратилась к сестричкам: – Этого в палату, блокаду ему, конскую дозу. И чтобы не шевелился. Потом пулей ко мне, в операционную. Где дежурная? Маруся! Отзвонись в милицию.

43

Около восьми вечера Оля, Коля и Светка отправились домой. Как и обещала Наталья, было что пожевать, и отказов она не принимала. Поэтому идти было в меру тяжело – животы мешали.

– Чего-то я утомилась, – шутливо заявила Оля.

– И я, – поведала Светка, зевая от души и тараща глаза.

– Это что у тебя за авоська? – поинтересовался Колька.

– Тетка Наталья с собой дала припасов.

– Дожили, – хмыкнул Колька, – теперь Наталью объедать будем.

– А что? – встряла Оля. – Круговорот добра в природе. В узелке-то что?

– Узелок мой, – невнятно пояснила Светка.

– И это, в лопух завернутое?

– Надо, – заявила девчонка, зевая, как сонная дворняга.

– Хватит зевать, еще не хватало тебя на закорках тащить. Ишь, умаялись они, – поддразнил Колька, – мы-то с мужиками работали, а вы что? Вдвоем одну малявку пасли.

– Сам бы попас, – предложила Оля, – в ребенка вселился бес радости и веселья! Она так обрадовалась, увидев это чучело… кстати, кто это?

– Вроде бы дедушка, – предположила Светка и тут же спросила сама: – А почему тогда Миша?

– Да ну их всех! – нетерпеливо прервал Колька. – Хватит в чужие дела лезть, копайся в своем огороде.

– У меня его нет, – напомнила Светка, – потому мы и копались в Натальином.

– Охота вам.

– Не нам, – поправила Оля, – Сонечка настояла, а ей не возражают. Сначала играли в прятки. Она жульничает, как босяк!

– Да, потом в горелки, – продолжила Светка, – потом пошли в огород искать огурцы и заблудились.

– В лопухах?

– А что ты думаешь, они там вот такие, – она подняла ладошку выше головы, – потом Оля нас бросила!

– Не бросила, а отошла со взрослыми обсудить серьезные дела, – пояснила вожатая.

– Все равно. Мы играли в раскопки и нашли бирюльки, красивые, но какие-то липкие и грязнючие! Пока я их в узелок увязывала, вся перепачкалась, – горестно поведала Светка. – Не оттираются руки. Мама ругать будет.

Она показала ладошки, в складочках которых стойко держалась чернота.

Колька успокоил:

– У меня растворитель есть, ототрем. Вы зачем грязюку всякую хватали, как маленькие?

– Я же говорю: красивые, – пояснила Светка. – Соня говорит: бери с собой, завтра музей откроем… Я вот думаю: раз у тебя есть растворитель, то получится отмыть, я тогда маме подарю, чтобы не сильно ругалась. Вот эту.

Она достала что-то, завернутое в лопух:

– Вот какая собачка.

«Собачка» оказалась странная. Во-первых, она была скручена в кольцо и зачем-то кусала свой собственный хвост. Положим, такое бывает. Во-вторых, из середины спины у нее к чему-то вылезала конская голова, которая преданно смотрела туда же, куда была обращена собачья морда.

– Любопытная штука, – заметила Оля, – в чем это она такая… липкая! Фу, гадость.

– Прямо сразу гадость, тундра ты. Кузбасслак, отличная штука, – объяснил Колька со знанием дела, – просто до конца еще не высохло, а может, от жары поплыло. Наверное, покрасили, чтобы не ржавело. Домой придем – ототрем, пусть тетка Анька порадуется.

– В узелке много всяких штучек, – объяснила Светка, – наверное, можно еще накопать.

– У Натальи в огороде? – спросила Оля, поднимая брови.

Девчонка обиделась:

– Ну, я же объясняла, вы чем слушали? У тетки Натальи, в лопухах. Огурцов там нет, а вот такие штуки есть.

Колька и Оля переглянулись.

– Что? «Хватит в чужие дела лезть»? – передразнила Оля, увидев в его глазах знакомое выражение.

– Хватит, – твердо подтвердил он, отводя взгляд, – подумаешь, бирюльки.

– Ну-ну.

…Проводив Олю, они вернулись домой и первым делом оттерли Светкины руки. Правда, вонь поднялась такая, что соседки устроили скандал и выпроводили их во двор.

Устроившись на лавочке под фонарем, Колька орудовал тряпочкой, смоченной в растворителе, и вполуха слушал Светкину болтовню. Поднял голову, услышав:

– …там еще такая же фигурка есть, как в музее: лошадка со всадником, только красивее. И еще олень.

– Как в музее? – переспросил он и вдруг понял: «Граждане дорогие, никакой это не свинец».

Светка зачарованно глазела на преобразившуюся «собачку»:

– Коля, смотри, как блестит! Прямо золото.

Стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, Колька спросил:

– Другие-то покажешь? Давай и их ототрем.

44

– Послушай, Введенский, признайся, в конце концов: чем ты профессору в переносицу двинул?

Маргарита Вильгельмовна с неохотой отпустила пациента, настаивая на более длительном покое, но он уже и сейчас чувствовал себя неплохо. Оставив фиглярство, он выпрямился, насколько мог – а после усилий хирурга это ему удалось куда лучше, чем когда-либо, – и теперь чинно восседал на венском стуле, который за его особо скрипучий характер выделяли под задержанных.

– Товарищ Остапчук, ну не помню я! Может, тарелка со стола.

– Ну врешь ведь опять.

Задержанный вежливо, но с укоризной заявил:

– Я, гражданин начальник, от вооруженного бандита защищался. Сами посудите: выходите вы, со сна зеваючи, у сеструхи день рождения, стол накрыт, а тут бабы визжат и интеллигентный гражданин стволом в вас тычет. Вы бы что на моем месте сделали?

– Ладно-ладно, – отмахнулся Остапчук, – весь невиноватый, как всегда. Скажи тогда, с какого лешего ты по чужим документам живешь?

– Гражданин начальник, я объяснял уже: сорок первый, эвакуация, схватил документы, оказались батькины. Потом уже в теплушке понял. Что мне, с поезда сигать? Вам что важнее: бумажки или человек?

– Человек, – успокоил Сергей, – ты, стало быть, Натальин брат?

– Так и есть.

– Что-то не шибко вы похожи, – встрял Иван Александрович.

– Мамы разные, отец один.

– Ну а с Князевым-то что не поделили?

– Это вы у него спросите, зачем он в меня пистолетом тыкал, – широко улыбаясь, предложил Михаил.

– Что, делиться отказался? – невинно предположил Остапчук.

– А я дел с ним давно уж не имел, – без тени смущения ответил тот, – по идейным соображениям.

– Палкина кто из вас убил? – залепил ему в лоб Акимов.

– Какого Палкина? – удивился Введенский вполне искренне. – Шуряка? Так он же сам сбежал. И, между нами, я его понимаю.

– Так, все, разберемся, – снова прервал их Остапчук.

– Разбирайтесь, это ваше дело, – по-прежнему улыбаясь, одобрил Михаил, – а так, граждане начальники, уважаемые, за что вы меня задержали-то? Нет, я не против отоспаться да подхарчеваться на госсчет, но все-таки… За мной ничего нет, стрелял не я, а он. Что до режима – так, простите, и не собирался я ночевать не по месту прописки.

Иван Александрович вспылил:

– Гони да не загоняй! Да ты неделями в Александрове не появлялся! Проверял я.

– Ой, ну отсижу год, прямо такая заслуга, – покладисто отозвался тот, – срубите тонюсенькую палочку по-легкому, а народному хозяйству от меня ущерб. Так?

– Ты к чему ведешь? – прямо спросил Сергей. – Что тебе до хозяйства?

– Может у меня совесть пробудиться? – вопросом на вопрос ответил Введенский.

– Нет у тебя совести, – заявил Остапчук.

– Ну и пусть нет. Есть свой интерес. А вам, коли хотите, историйку забавную расскажу, – Михаил со значением глянул на Акимова, – о том, к чему приводят пьянки на кладбищах.

– Чего ж не послушать? Позабавь, Введенский, очередной байкой, – одобрил Сергей с показным равнодушием, делая вид, что разбирает бумаги.

– Только сперва уговорчик небольшой, если позволите.

– Не в твоем положении условия следствию ставить, – строго заметил Остапчук, – неизвестно еще, что стоит твоя историйка.

– Стоит, стоит, – заверил Михаил, – как раз насчет Князя. Контрабанду-то когда еще докажете, и докажете ли, а тут попытка присвоения государственного имущества… клад – он же государству принадлежит?

– Да.

– Вот. И незаконное завладение оружием, ну и до кучи – пальба в живого человека. Вам я как свидетель очень пригожусь, палочка в плане куда толще, а вреда никакого. Как вам такое предложение?

– Грамотный больно, – снова вставил Остапчук.

Михаил изобразил почтительный поклон:

– Все благодаря вам, Иван Александрович, все вашими трудами.

– Как же ты, Введенский? Никак своих сдавать начал? – продолжил придираться Саныч. – Это же не в твоих правилах?

– Я вам снова заявляю: не свой он мне, – отбрил Введенский, – я за всю свою жизнь ни одной вещицы за рубеж не продал, хоть расстреляйте.

– Не отвлекаемся, – призвал к порядку Акимов, – ну, допустим, ты пойдешь свидетелем того, что Князев имеет отношение к незаконным поискам клада, не считая остального. Что ты хочешь взамен?

– Немного, – заверил тот, – с сестрой проститься и с невестой.

– Невеста… где она у тебя?

– А в больнице нашей.

– Это которая? – удивился Остапчук.

– Да ваша, которая меня защищать кинулась. Катей зовут.

– Которую ты туда тащил? Когда ж вы сговорились? – кривя губы, чтобы не улыбнуться, спросил Сергей.

– Не сговорились еще, но я лично настроен, – заявил Михаил, – таких девушек надо разбирать, пока не расхватали.

– Да нужна она кому, каустик въедливый, – хохотнул Остапчук.

– Может, и каустик, но девчонка – огонь. Не трусиха и соображает быстро.

– Это – да, она такая, – согласился Сергей.

Введенский прищурился:

– Или вы уже нацелились? Я не уступлю.

– Не уступай, – успокоил Акимов, – я не по этой части. Считай, что договорились. Излагай дело.

Остапчук выложил бумагу, окунул перо, всем видом показывая, что готов:

– Не гони только.

Михаил поерзал, устраиваясь поудобнее, собрался с мыслями и принялся излагать:

– Пошел я как-то вдоль по узкоколейке…

– Зачем? – немедленно привязался Остапчук.

– Воздухом подышать, – пояснил задержанный, – полезно для нервов, говорят. Так вот, иду, любуюсь. Вдруг слышу: мат, ругань. Я в кусты. Мужики из-под земли вылезают, монетами звенят, рассматривают. Вышла у них ссора, слово за слово, чуть до рук не дошло, кто что утаить хочет. Один в тельняшке, второй рыжий вроде как против невысокого, чернявый такой урка.

– Это почему урка?

Рассказчик пожал плечами:

– А пес его знает. Говорил как урка, вел себя как урка… Потом смотрю – идут на мировую, чернявый говорит: мол, сбрызнем, я сгоняю.

– Так, – кивнул Акимов, покосившись на Остапчука, тот не поднимал головы, но уши были красные.

– Он ушел, а эти двое сидят, монетками звенят, любуются. Слышу, сговариваются его убить. Мол, чего верховодит, то да се. Ну, сговорились – о чем, я не слышал, они к берегу отходили. Тут я решил ноги делать, да не успел: чуть в сторону пробрался, смотрю – возвращается гонец, достает бутылку и идет, значит, к озеру. Руки, что ли, с дороги помыть.

– Ты решил так или видел? – уточнил Акимов.

– Видел, вот как вас, – заверил Введенский, – я уже в ивняке на берегу прятался. Ну, стало быть, один его в спину толкнул, второй верхом уселся, вдавили мордой в песок – так и утопили. Обшмонали, ствол вытащили…

– Какой?

– Почем я знаю? Не разглядел. Вернулись к костру, стали распивать – начался шабаш: сперва все кишки вытошнили, вскочили, за морды хватаются, руками сучат, бродят – натыкаются на все, вот так, – он изобразил нечто вроде игры в жмурки.

– Ослепли?

– Да. Но мучились недолго. Один у костра кончился, другой чуть поодаль. Даже жаль их было, так страдали. Выли, как черти, корчились… Ну, я навострился уже бежать, а тут и Князь появился. Ничего так, для интеллигенции быстро сориентировался, отмародерил, монеты подсобрал, какие нашел, и ствол, видать, забрал тоже. Все.

– Введенский, а ты понимаешь, что еще на год наговорил? – деловито уточнил Остапчук, подсовывая ему лист на подпись. – За недонесение?

– Делайте что хотите, это ваша работа, – беззаботно отозвался тот, подписывая, даже не прочитав. – Ну что, идем до сестрицы?

45

На улице Введенский попросил:

– Снимите наручники-то, товарищ лейтенант. Куда я денусь?

Акимов отстегнул «браслеты».

– «Нежность», – ухмыльнулся задержанный, потирая запястья, – совсем другое дело, почти не натирает.

– Чего со спиной-то? – спросил Акимов.

Введенский кивнул с одобрением:

– По делу вопрос. Это интересная история. Поведаю, если желаете, пока идем, без свидетелей.

– Почему так?

– Ну для суда-то ты никакой не свидетель. Чего скрывать?

Так они шли по направлению к хибарке на Третьей улице Красной Сосны, беседуя тихо, доверительно, чуть ли не по-дружески.

– Моя спина – это князюшкина вина. Я же, Сергей Палыч, и нашел все эти монетки-картиночки. Оборванцы навели, Яков с Андреем…

Акимов еле сдержался, чтобы не выругаться.

– Вижу, знакомы с ними. Да, ребятки безмозглые, но и бесхитростные. Чудом они живы остались, хочу я вам сказать… да. Ну так вот, подкопались мы под подвал, тайник этот, а они загуляли на двое суток – ну я сдуру один и полез под землю. Князюшка с лестницы стряхнул меня и крышечку прикрыл.

– Как же ты не убился? Как выбрался?

– Сам не знаю, начальник. Ну а выбрался-то я не сам – Наталья пособила. И как почуяла, где я, что со мной, – ума не приложу.

– Да уж, они могут, – согласился Акимов, вспомнив историю с раскопками в отхожем месте. Удивительную интуицию проявили обе – и Катя, и Наталья.

– Вот я там и ховался по оврагам, все думал ценности к рукам прибрать.

– Стало быть, Князев успел первым? – хмыкнул Сергей.

– Вы успели. – Двусмысленно улыбнулся Введенский. – Но вообще скажу как на духу: я бы сам положил всех там не раздумывая, но они без меня управились. Так что спасибо, уберегли от душегубства.

– Монетки не ты им подбросил, хочешь сказать?

– Вы умный человек, товарищ лейтенант, – отозвался Михаил. И замолчал.

Вечерело, но было по-летнему не темно, а прозрачно и уютно, как между ладонями. Навстречу брели парочки, пиликали на гармониках бойкие компании, бабы на лавочках лузгали семечки, мужики стучали в домино.

У хибарки Наталья стирала. Этому делу она всегда предавалась с особым рвением. Из корыта разлетались радужные пузыри, разбегалась пена, от стиральной доски аж искры летели.

Михаил вопросительно глянул на Акимова, тот кивнул, остался в стороне, отвернулся и закурил.

– Это я-то прачкин сын? – шутливо поддел Введенский, чмокая, по обычаю, сестру в макушку.

Откуда-то с визгом вылетела Сонечка, взобралась, как мартышка на пальму, Наталья повисла на шее.

Михаил, поглаживая сестру по голове, быстро и со стороны незаметно шептал:

– Упирай на отсутствие образования. Малевала на простых досках, я приносил. Ваньку я убил.

– Я уже призналась…

– Глупо. Не геройствуй. Подумай о Соне. Да. В лопухах глянь. Поняла?

Она, всхлипывая, чуть заметно кивнула.

– Да что ты как маленькая? В первый раз, что ли? Лучше сообрази мне помыться на дорожку, чистого. Сергей Палыч! Иди пока чаю попей, я скоро.

Вымывшись до скрипа, Михаил распорядился:

– Ну-ка, Наташенька, подруби-ка мне уши.

– Что? – испугалась она.

– Постриги брата, говорю.

По окончании процедуры он критически огляделся и принял еще одно непростое решение:

– Тащи бритву.

Через четверть часа Михаил уничтожил заросли на лице, что обернулось курьезной бедой: верхняя часть его разбойничьей рожи оказалась коричневой, нижняя – нежно-розовой.

– Даже оригинально, – неуверенно протянула Наталья.

– В сумерках и так сойдет, – благодушно заметил Акимов, допивая чай. – Пойдем уж, а то не пустят.

– И то верно, – согласился Введенский. Он снова расцеловался с сестрой и с Соней. Наталья перекрестила брата и протянула узелок:

– Возьми вот, твое. Пригодится.

46

– О, совсем другое дело, вы сегодня молодцом. Выправка почти офицерская, – одобрила Маргарита Вильгельмовна. По долгу службы ей редко приходилось встречаться с так чисто одетыми, гладко выбритыми и при этом живыми людьми.

– Благодарю вас, – Михаил изящно шаркнул ножкой.

– Нам бы к Кате Елисеевой, – пояснил Акимов.

– Зачем? – строго спросила врач.

– Да вот, жениться собрался.

– Именно, – подтвердил Введенский, – и немедленно.

– Что, не терпится? – поддела хирург.

– Нет, – просто ответил он.

– Удивительные у вас пациенты, Сергей Палыч, – заметила с улыбкой хирург Шор, – но раз все так серьезно, позволяю. Жениться пока рано, но повидаться можно. Четверть часа.

…Дверь палаты с тихим скрипом отворилась, Катя открыла глаза. Задремала, надо же, а казалось, что выспалась лет на сто вперед.

К кровати приблизился человек, которого менее всего она ожидала тут видеть, опустился на колени, без церемоний взял ее ладошку, прижал к гладко выбритой щеке:

– У нас пятнадцать минут. Выходи за меня.

Катя удивилась.

– Чего это? Я тебя совсем не знаю.

Он возразил, улыбаясь:

– Еще как знаешь. Я лично твою лисью мордочку еще в Столешниковом срисовал, ты Князя давно пасешь.

– Так ты что…

Михаил, поочередно целуя ее пальчики, заметил:

– Плохо у тебя с конспирацией.

– У тебя хорошо.

– Говори толком: согласна?

– Надо подумать.

– А я посижу, подожду, – сострил он в ответ, – но в знак серьезности намерений… сейчас.

Михаил развязал узел, данный Натальей, извлек из него своих золотых скифских рыб, поднес так, чтобы Кате было хорошо видно:

– Знаешь, что это?

Она молча кивнула, любуясь игрой света на золотых изгибах. Так вот они, скифские чудо-юдо рыбы-киты, две рыбы, плывущие одна за другой. Бараньи головы на хвостах, на брюхе – рыбы и ихтиандры…

Введенский вернул ее к реальности:

– Прячь, начальство порадуешь. Иконы иконами, а золото вы больше понимаете.

Сияющие Катины глаза сузились, лукаво блеснули:

– Остальное где, Миша?

– Захотят – найдут, – утешил он, – мне пора.

Он завязал узел, поднялся и вышел.

Катя, спрятав нежданную находку под подушку, долго лежала, глядя в потолок и улыбаясь, – довольно глупо для развитого человека с высшим образованием, старшего оперуполномоченного МУРа, только что завершившего дело о контрабанде исторических ценностей.

* * *

За последнее время Наталья уже так привыкла к различным стукам в дверь, что без этого уже и не засыпалось. Вот и сейчас не спалось.

Когда Сонечка наконец угомонилась, Наталья попробовала вернуться к работе. В конце концов, теперь некоторое время придется приноравливаться к отсутствию Мишиных «на хлебушек».

Оля Гладкова, конфузясь, доставила новую порцию конструктивной критики – не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, что от нее требуется добавить какую-нибудь деталь, которую Гладкова-старшая волевым решением исключит из эскиза. И после этого можно с чистой совестью узор утверждать: критика высказана, учтена и внесены необходимые коррективы.

Наталья, приглядевшись, просто добавила несколько черт и черточек, которые – и слепому видно – совершенно были не ко двору. Милейшая и умнейшая Вера Вячеславовна сообразит.

Так, теперь давно заброшенная репродукция, о которой уже не раз деликатно напоминали.

Она не без удовольствия принялась за работу, воспроизводя бессмертные черты шедевра Айвазовского, и вот – наконец-то! – в дверь постучали.

Наталья с облегчением пошла открывать. На пороге переминался с ноги на ногу Колька, вид у него был одновременно смущенный и решительный, в руках – ящик.

– Наталья Лукинична, я вам тут принес кое-что. Девчонки в вашем огороде нашли.

«Это подвох, засада, проверка. Раскололи. Князь, курва, или… Неужели Миша?! Нет, быть не может, нет. Они наверняка уже окружили дом и мальчишку запустили, а теперь ждут, чтобы задержать с поличным… Но ведь если бы они хотели арестовать, то уже сто раз бы это сделали. Мое “чистосердечное” признание, “Тайная вечеря”, пистолет… а что этот мальчишка рассказывал про семейство, про папкину реабилитацию – не может быть, чтобы выдумка, вранье, чтобы втереться в доверие…»

Все это и многое другое мгновенно пронеслось в ее бедной голове. Но буря бушевала недолго. Наталья ласково улыбнулась:

– Спасибо, Коленька. Сделай милость, отнеси в милицию. Извини, у меня работа.

Content

Валерий Георгиевич Шарапов
Шпана на вес золота

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46