Геннадий Соколов

Лягушки королевы. Что делала МИ-6 у крейсера «Орджоникидзе»

От автора

Таинственное исчезновение британского подводника Лайонела Крэбба в апреле 1956 года во время его разведывательной миссии под крейсером «Орджоникидзе», на котором с первым официальным визитом в Великобританию прибыли руководители СССР Хрущев и Булганин, более 50 лет остается загадкой века.

В 1960 году в Англии было обнародовано некое «секретное досье» КГБ, из которого следовало, что Крэбб был пленен и доставлен в СССР, где живет и работает под именем Льва Кораблева.

Рассекреченные 30 лет спустя британским правительством архивы позволили некоторым историкам сделать вывод, что Крэбб, скорее всего, погиб в ходе выполнения разведывательной операции. Но причину его гибели не представляется возможным установить.

В 2007 году российские СМИ наводнили сообщения о сенсационном заявлении «ветерана морского спецназа» Эдуарда Кольцова. Он заявил, что сам убил Крэбба, когда тот устанавливал магнитную мину под корпус крейсера «Орджоникидзе», чем спас руководителей страны от верной гибели. Однако выдумки лжесвидетеля вскоре лопнули как мыльный пузырь.

Что же на самом деле произошло в апреле 1956 года в Портсмутской гавани?

Многолетнее расследование позволило мне восстановить детали тех событий. Я нашел и опросил участников похода, организаторов визита. Установил контакт с бывшим руководством противоборствовавших спецслужб. Восстановил мельчайшие детали и обстоятельства произошедшего, даже содержание официальных переговоров и частных бесед участников событий. В итоге, помимо истории исчезновения Крэбба, в хронику апреля 56-го вошел и ряд других, доселе мало известных фактов.

Так родилась эта книга.

Дипломаты и шпионы

1 апреля, воскресенье.

Лондон, Кенсингтон Пэлас Гарденс,

посольство СССР

Рано утром мужчина в твидовом пиджаке приехал на Кенсингтон Пэлас Гарденс в машине, предусмотрительно оставленной им накануне после обеда на заброшенной парковке в Хемпстеде. Моросил легкий весенний дождичек, принимавшийся со вчерашнего дня уже не раз.

— «Тридцать второй» возвращается, — передал по связи дежурный бригады «топтунов».

Въезд на Кенсингтон Пэлас Гардене

Наблюдательный пункт британской контрразведки МИ–5 находился в доме на Бейзуотере, как раз напротив ворот у въезда на аллею, по обе стороны которой располагались посольства Чехословакии, Советского Союза, Румынии и других стран социалистического блока. На противоположном конце аллеи у выезда на Кенсингтон Хай-стрит дежурила другая группа контрразведчиков, также бравшая на контроль все машины с дипломатическими номерами. На связи с дежурными постоянно были машины сопровождения, разбросанные по разным точкам города.

— Где его носило? — уставшим голосом пробормотал один из оперативников МИ–5. — Наши потеряли его из виду еще вчера где-то в районе Килборна.

— Разве за ними уследишь?! — с досадой заявил его напарник по дежурству. — Русских ведь раз в десять больше, чем нас всех, вместе взятых.

Здание посольства СССР в Лондоне

«Тридцать второй» оставил свой «Остин» у ворот дома номер тринадцать и нажал на кнопку звонка у металлической калитки. Дежурный по посольству тут же пропустил его.

Кенсингтон Пэлас Гарденс, 13. Лондонским чиновникам этот адрес был хорошо известен. На жаргоне дипломатов и в свободном переводе на русский язык он звучал так: «Садово-дворцовая улица, дом 13». Это был адрес российского посольства в Лондоне.

Вся эта улица длиною в полмили представляла собой своего рода лондонский посольский посад. Здесь были расположены представительства 12 стран. Помимо посольств стран социалистического блока, — французское, японское, норвежское, финское…

Все они соседствовали со стоящим немного поодаль Кенсингтонским дворцом — одной из резиденций британской королевской семьи. Этот скромный и небольшой по размеру дворец построили в конце XVII века как пригородный особняк графа Ноттингемского. В 1689 году его выкупил за 18 тысяч фунтов король Вильгельм III. Именно в этом дворце он принимал в 1698 году гостившего у него российского императора Петра I. Если верить хроникам, русского гостя тогда мало интересовали прекрасные картины, которыми был украшен Кенсингтонский дворец. Зато ему чрезвычайно понравился находившийся в комнате короля прибор для наблюдения за направлением ветра.

Здесь же, в Кенсингтонском дворце родилась и воспитывалась королева Виктория, правившая страной в XIX веке, когда Британия воистину стала «владычицей морей».

Кенсингтон Пэлас Гарденс с обоих своих концов была огорожена выдвигающимися из земли металлическими столбами. Рядом с ними располагались будки, в которых круглые сутки дежурили сотрудники особого отряда Скотленд-ярда.

Дом номер 13 по Садово-дворцовой был единственным особняком в Лондоне с этим номером. Англичане — народ суеверный и стараются избегать чертовой дюжины. Русские же — люди отчаянные и «несчастливых» номеров не боялись.

Тринадцатый дом на Садово-дворцовой приобрел для советской дипмиссии в 1929 году посол СССР в Великобритании Иван Майский. А до этого он принадлежал южноамериканскому шерстяному магнату Ричардсону. Майский тогда поселился на втором этаже в квартире, окна которой выходили в парк. Рядовые сотрудники посольства жили и работали на первом этаже.

В послевоенные годы к особняку номер 13 присоединился 16-й дом на противоположной стороне Садово-дворцовой, где расположился выросший как на дрожжах персонал посольства. А у самого начала улицы, там, где она выходит на Ноттинг Хилл Гейт, в домах с 5-го по 7-й разместилось консульство, канцелярия и прочие службы.

В подвале здания посольства в мишуре замысловатых коридоров находилась так называемая «табакерка» — полностью изолированная и звуконепроницаемая комната, где, не боясь подслушивания, можно было говорить о служебных делах.

— Все в порядке? Виделся с ним? — спросил резидент.

— Так точно. Вот зонтик, — ответил связной.

Зонтами он поменялся с агентом, на проведение конспиративной встречи с которым ушел весь день. Резидент отвинтил ручку зонтика от древка, и достал из тайника кассету с микропленкой.

Юрий Иванович Модин вот уже несколько месяцев руководил резидентурой КГБ в Лондоне. Дел было невпроворот. Едва завершился визит в Англию министра энергетики СССР Георгия Максимилиановича Маленкова, как надвигался новый, куда более важный, — приезд в страну первого секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева и председателя Совета Министров СССР Николая Александровича Булганина.

Многие дипломаты и политики рассматривали мартовский вояж бывшего премьера страны Маленкова как пробный камень для последующего визита советских руководителей. Георгий Максимилианович был известным англофилом, достаточно опытным и одаренным политиком, поэтому к нему весьма благосклонно относились многие известные британские руководители, например Уинстон Черчилль и Энтони Иден. Сразу после смерти Сталина они через своего посла в Москве направляли Маленкову одно за другим приглашения посетить Лондон, но новый руководитель СССР предпочитал не оставлять страны в смутную послесталинскую пору и предлагал со своей стороны британским лидерам посетить его в Москве.

Еще года за три до смерти Сталина Маленков уже был вторым по значению человеком в партии и государстве. Никто не делал секрета из того, что он является не просто фаворитом вождя, но и наиболее вероятным его преемником. Поэтому никого не удивило назначение Маленкова после смерти Сталина на пост руководителя правительства страны. К тому же Георгий Максимилианович по-прежнему председательствовал на заседаниях президиума ЦК.

Тот факт, что именно он первым выступил на траурном митинге во время похорон Сталина, всеми был расценен однозначно: с трибуны мавзолея говорил новый лидер страны. К тому же все знали, сколь тесные дружеские отношения у Маленкова были с Берией, вновь возглавившим после смерти Сталина всесильное министерство госбезопасности.

Арест и казнь Берии в 53-м стали не только победой Хрущева в устранении могущественного руководителя Лубянки, но и резко ослабили позиции Маленкова. У него фактически не осталось союзников в президиуме ЦК. Молотов и Каганович за спиной Маленкова презрительно называли его «Маланьей», явно имея в виду женообразный облик недавнего фаворита Сталина. Хрущеву не составило большого труда в течение всего лишь одного года лишить Маленкова и поста премьер-министра и роли руководителя партии, которую Никита Сергеевич взял на себя.

Лондонские встречи и переговоры опального премьера с лордом Ситриным, министром энергетики Великобритании, поездка Маленкова по стране и реакция на нее британской общественности и политических кругов, должны были, по замыслу Кремля, стать индикатором отношения Лондона к перспективам возможного сближения с Москвой.

Г. М. Маленков в Лондоне

Посольство и его разведывательные резидентуры в конце марта трудились в поте лица, чтобы сразу по завершении визита Маленкова подготовить и направить в Центр донесения по различным аспектам состоявшихся встреч и переговоров. В целом советский министр получил благоприятный прием. Даже ревностно относившаяся к англо-советским контактам американская пресса публиковала скорее снисходительные, чем критические материалы о визите «большевистского комиссара по энергетике».

«Он такой аккуратный, прямо как настоящий американец!» — цитировал мнение о Маленкове одной лондонской домохозяйки американский еженедельник «Тайм». «Он − вылитый Чарльз Лоутон, только моложе и веселее» — это сравнение советского министра с популярным британским киноактером, данное на улицах Лондона, приводили в дни визита многие зарубежные издания.

Маленков явно понравился англичанам. Он немного говорил по-английски, неплохо разбирался в английских традициях и культуре, был общителен и обладал харизмой, необычной для людей его возраста и комплекции. Георгий Максимилианович, например, не побоялся в один из дней визита остановить посольский ЗИС в центре города и, к ужасу службы безопасности, отправиться на прогулку по Трафальгарской площади, запросто общаясь по пути с лондонцами.

Все эти детали визита отставного премьера, безусловно, были отражены в донесениях, подготовленных резидентурой КГБ для московского Центра. И все они прошли через руки Модина.

Ю. И. Модин с супругой

Он исполнял обязанности резидента. Эта командировка, как сказали ему в Москве, была временной. Юрию Ивановичу надлежало, в первую очередь, контролировать ситуацию вокруг попавшего под подозрение Кима Филби, нашего многолетнего «крота» в МИ–6, а также заниматься разведывательным обеспечением визита Хрущева и Булганина в Великобританию.

При этом Центр полагал, что Модин еще молод и недостаточно опытен, чтобы быть утвержденным в качестве полноправного резидента. Хотя его способностей и достижений никто не отрицал.

Интерес к военному делу и разведке Юрий Иванович позаимствовал у своего отца, фельдфебеля царской, а затем комиссара Красной армии на Дону.

После окончания школы Юрий поступил в Высшее инженерно-строительное училище военно-морского флота. Но его он закончить не успел. Началась война. Модина пригласили на работу в НКВД.

Юрий Иванович согласился. Но с условием, что как только закончится война, его с этой работы отпустят и он продолжит учебу.

Со знаменитой «кембриджской пятеркой» Модин начал работать в 1943 году, когда изучал их дела. Говоря языком спецслужб, «осуществлял техническую обработку агентурной информации».

А через пять лет его направили в Англию. Он поддерживал непосредственные контакты с Берджессом, Кернкроссом, Блантом, Филби.

Когда иностранный дипломат приезжает в страну, буквально через месяц за ним начинают ходить. За Модиным ходили постоянно. Но ему удалось создать себе имидж простачка, он никогда от английской контрразведки не бегал. Наоборот, когда его теряли, Юрий Иванович «подсовывался» на глаза британским «топтунам».

МИ–5 ничего не могла доказать, ни в чем не могла его обвинить. Тем не менее контрразведка ходила за ним «плотно»…

Лондонская резидентура КГБ в те годы была одной из ключевых в разведывательной работе. Центр интересовали, прежде всего, перемены в военно-политических параметрах Великобритании. А они по-прежнему определялись «особыми отношениями» с Соединенными Штатами Америки.

Это словосочетание — «особые отношения» — пустил в оборот в начале второй мировой войны сэр Уинстон Черчилль. Тогда в обмен на долгосрочную аренду управляемых Британских территорий, в частности Ньюфаундленда, Вашингтон передал Лондону пятьдесят эсминцев и предоставил ряд существенных привилегий в закупках американских вооружений.

Эта «особость» двусторонних отношений, безусловно, сыграла свою позитивную роль в разгроме фашистской Германии. Ну а после сорок пятого года была поставлена на службу войне холодной — с нашей страной и ее союзниками по социалистическому лагерю и Варшавскому договору.

Основную роль в особых отношениях Лондона и Вашингтона играл так называемый закон Мак-Магона. Он позволял Соединенным Штатам делиться с Великобританией своими атомными секретами. Собственно, Англия и стала мировой ядерной державой не в последнюю очередь благодаря сотрудничеству двух стран в рамках Манхэттенского проекта. Военно-технический альянс Лондона и Вашингтона был и оставался краеугольным камнем двусторонних отношений.

Великобритания, как известно, стала третьей в мире страной-обладательницей ядерного оружия. 2 октября 1952 года она провела первое испытание своей атомной бомбы. Были построены и работали на полную мощь крупные ядерные реакторы в Колдер Холле и Чэпелкроссе. Готовился выйти на проектную мощность реактор и химический завод по производству плутония в Уиндскейле. Строился крупный завод по производству урана–235 в Капенхерсте. Активно использовались всё нараставшие мощности арсенала в Олдермастоне, где шло конструирование и сборка атомного оружия. Лучшие научно-технические силы страны были собраны в Харуэлле, неподалеку от Оксфорда. Там формировался главный научный центр британской ядерной программы.

В поле интересов лондонской резидентуры входили практически все основные ядерные объекты на Британских островах. Надо сказать, их было немало для скромной по размерам страны. И за ними за всеми велось пристальное наблюдение.

Кроме того, в ту пору в Англии была запущена новая ядерная программа, предусматривавшая производство значительно более мощных термоядерных бомб. Ее кодовое название — «Желтое солнце». Взрывной потенциал таких бомб составлял до 500 килотонн и представлял собой модификацию американской термоядерной бомбы МК–28.

«Холодная война» в середине пятидесятых набирала обороты. Советская разведка имела достоверную информацию об агрессивных планах НАТО нанести превентивный ядерный удар по нашей стране. Угроза была более чем реальной. И надо было любой ценой не допустить этой агрессии. Юрий Иванович Модин прекрасно понимал всю важность этой задачи.

Главным средством доставки ядерного оружия у Великобритании в 56-м году были реактивные бомбардировщики среднего радиуса действия «Вулкан» и «Виктор». Действовавший тогда план вооружения британских ВВС ядерным оружием «Голубой Дунай» предусматривал оснащение этих бомбардировщиков 20 ядерными бомбами первого поколения мощностью до 40 килотонн.

Британский бомбардировщик «Виктор»

В последнем «Основном плане войны САК», разработанном НАТО в 1954 году, на Советский Союз планировалось обрушить удар 750 авиабомбами по 1700 объектам. Пусть небольшая, но внушительная по мощности часть этого удара исходила от королевских военно-воздушных сил Великобритании. Не зря тогда Англию называли непотопляемым авианосцем.

Фактором сдерживания подобных планов был растущий ядерный потенциал Советского Союза. В середине 50-х в СССР появились первые средства доставки атомного оружия — ракеты и бомбардировщики. Это было тогда еще оперативно-тактическое оружие. Но оно достигало территории Великобритании. Реактивные бомбардировщики «Ту–16» и «Ил–28» имели достаточный для этого радиус действия. А «королёвская» баллистическая ракета средней дальности «Р–5», поступившая на вооружение в 1955 году, имела дальность 1200 км и могла нести ядерную боеголовку внушительной мощности. Размещенная в ГДР, она легко достигала Британских островов.

Эти средства доставки еще не могли противостоять ядерной угрозе со стороны США, но на подходе уже были стратегические бомбардировщики Туполева и Мясищева «Ту–95» и «М–4», доработка и испытания которых подходили к концу. Шли испытания первой советской межконтинентальной баллистической ракеты «Р–7» в КБ Сергея Павловича Королева, разрабатывались проекты атомных подводных ракетоносцев и ядерных торпед большой мощности…

Такое развитие событий кардинально меняло военно-стратегическую обстановку в мире. Это заставляло лидеров западных стран забыть о планах превентивного удара по СССР и искать пути мирного сосуществования двух военно-политических блоков: НАТО и Варшавского договора. Москва охотно шла навстречу первым предложениям своих потенциальных противников в этом направлении. Инициатором такого сближения с Москвой на Западе выступила Великобритания. Юрию Ивановичу Модину, как руководителю лондонской резидентуры КГБ, надлежало внимательно следить за этими изменениями в политическом курсе страны и докладывать в Центр о столь важных для судеб мира переменах в политике Запада в целом и Великобритании в частности.

Бывший резидент КГБ в Лондоне генерал-майор Борис Николаевич Родин (псевдоним Николай Борисович Коровин), под начальством которого Модин отработал с 48-го по 53-й год, в апреле 56-го решил на время задержаться в Москве. «Старый лис» предпочел быть поближе к кремлевскому руководству.

Резидент КГБ в Лондоне генерал В. Н. Родин (Коровин)

После смерти Сталина, ареста и расстрела Берии руководящий состав органов госбезопасности был подвергнут жесточайшей чистке. С 54-го по 56-й года из органов государственной безопасности было уволено 16 тысяч сотрудников, «как не внушающих политического доверия, злостных нарушителей социалистической законности, карьеристов, морально неустойчивых, а также малограмотных и отсталых работников». Именно такая формулировка стояла в решении ЦК партии. Сорок бывших руководителей Лубянки были лишены генеральских званий. На место уволенных Старая площадь направила более 60 человек с руководящей советской и партийной работы.

Коровин использовал этот период радикальных перемен к собственной пользе, одним из первых на Лубянке получив генеральский чин от новых хозяев Кремля.

Модин же был рад в 55-м снова вернуться к работе в лондонской резидентуре, хотя и без семьи и с урезанными полномочиями руководителя.

Помимо прочего, его беспокоила судьба подопечных. После вынужденного бегства в Москву Берджесса и Маклина «кембриджская пятерка» превратилась в «тройку». Но она действовала. И оставалась верной Москве.

Модин вызвал сотрудника технического отдела и передал ему кассету. Вскоре пленка была проявлена.

В полученном документе значилось:

КОПИЯ

Офис Первого лорда Адмиралтейства

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Мемо о заседании от 14.03.1956

Адмиралтейство подтвердило актуальность ранее принятых директив о проведении разведывательных операций против русских военных кораблей в западноевропейских и британских портах…

Заседание отметило, что приезд в апреле в Англию Хрущева и Булганина на борту крейсера дает реальную возможность для выполнения указанной директивы…

Адмиралтейство отметило результативность уже проведенных ранее аналогичных разведывательных операций, в частности, против крейсера «Свердлов» при участии коммандера Крэбба в 1955 году…

Была подчеркнута приоритетность установления шумовых характеристик русских военных кораблей… Отмечена важность определения конструктивных и тактико-технических особенностей русского крейсера…

Участники совещания обсудили возможности для разведки, предоставляемые визитом русских военных кораблей в Портсмут…

Было принято решение связаться с коммандером Крэббом, чтобы выяснить возможность его участия в осуществлении операции «Кларет» против русских военных кораблей, на которых Хрущев и Булганин прибудут в Англию…

В работе совещания принимали участие:

сэр Джеймс Томас

сэр Ивон Киркпатрик

г-н Патрик Дин

сэр Джон Ланг

контр-адмирал Джон Инглис

генерал-майор Джон Синклер

г-н Дик Уайт.

Внимательно прочитав документ, резидент на мгновение задумался. Через час из Лондона возвращался домой Председатель КГБ генерал армии Серов. Агентурную информацию можно было отправить в Москву самым быстрым и надежным способом.

Пробный камень

2 апреля, понедельник.

Борт спецрейса 5413 Лондон — Москва

Получив от Модина секретные материалы Адмиралтейства и ознакомившись с ними, Серов ничуть не удивился.

Секретные документы операции «Кларет»

Он и без агентурных сведений был уверен, что англичане продолжат шпионить за советскими судами. Так они делали уже не раз в последние годы, рассуждал он, о чем постоянно докладывало командование военно-морского флота. И вряд ли, полагал Серов, они упустят новую возможность, связанную с визитом в Англию нашего нового крейсера.

Не упускала возможностей ведения своей разведки и советская сторона, особенно когда корабли НАТО проходили вблизи территориальных вод СССР или заходили в советские порты с визитом доброй воли.

Серов возвращался домой на «Ту–104», неделю назад начавшем пробные рейсы в Лондон.

«Первый в мире пассажирский реактивный самолет — замечательное достижение советской науки и техники!» — писала советская пресса. Англичан подобные заявления задели за живое. Хвастливость русских была им непонятна. Они-то полагали, что первым реактивным пассажирским был их самолет.

Очевидно, именно так делается пропаганда, полагал генерал Серов. И чтобы произвести еще большее впечатление на англичан, с его подачи на борт корабля, еще не прошедшего государственные испытания, попали, кроме него, дипломаты, журналисты и чиновники различных московских ведомств, следовавшие по маршруту Москва — Лондон — Москва.

Англичан такой вызов русских задел за живое. Ведь первый в мире коммерческий авиарейс реактивного лайнера на самом деле стартовал 2 мая 1952 года. Тогда из лондонского аэропорта Хитроу в крупнейший город Южно-Африканской республики Йоханнесбург вылетел необычный самолет компании BОА — «Бритиш Оуверсиз Эйрвейз». Кроме главного — отсутствия непременных винтов, поражали и другие отличия — заостренный нос и особенно придающие ему сходство с акулой отверстия двигательных воздухозаборников. Так выглядел построенный английскими инженерами первенец реактивного пассажирского воздушного флота авиалайнер «Комета» британской авиастроительной корпорации «Де Хавилэнд». Он тут же побил все существовавшие тогда рекорды по высоте и скорости полета.

Но открывшим новую эру в истории авиации «Кометам» крупно не повезло. Ровно через год, 2 мая 1953 года, сразу после взлета разбилась одна машина, в начале следующего у берегов Италии упала в море другая, вслед за этим произошла еще одна катастрофа. Естественно, полеты новинки были приостановлены.

Поиски причин катастроф продолжались почти целый год, и только поднятые со дна Средиземного моря обломки позволили сделать вывод — во всем виноваты усталостные трещины в фюзеляже. Фатальным оказался такой, казалось бы, пустяк, как форма иллюминаторов, которые у «Кометы» были строго прямоугольной формы. В полете в их углах возникали сильные напряжения. Высокие скоростные нагрузки расширяли образовавшиеся микротрещины, что, в конце концов, и приводило к разрушению корпуса самолета.

Для того чтобы подготовить новую модель лайнера с «закругленными» иллюминаторами, понадобилось целых четыре года. И только весной 1960 года компания Бритиш Эйрвэйз вышла на прямую линию Лондон — Москва.

При создании же советского реактивного первенца темпы были взяты стахановские. В июне 1954-го вышло постановление Совмина СССР о разработке будущего «Ту–104». В соответствии с тактико-техническими требованиями самолет должен был перевозить 50 пассажиров и до 1250 кг грузов на расстояние 3200–3500 км, летать с максимальной скоростью 950–1000 км/ч, при длине разбега не более 1600–1650 м.

В ОКБ Туполева, чтобы сократить цикл создания новой машины, взяли за основу уже запущенный в серию бомбардировщик «Ту–16», позаимствовали у него двигатели, компоновку кабины, крыло, оперение, шасси. Новыми были лишь фюзеляж и воздухозаборники. В декабре 54-го госкомиссия утвердила макет самолета, а в начале следующего года опытная машина уже была построена. Осенью 55-го начались госиспытания. А в марте 56-го «сто-четверка» уже летала в Лондон…

Серов возвращался домой в скверном настроении. Он не выполнил того, что намечал, и даже не посмотрел как следует город. Лондон его не принял. Результаты поездки в Англию его отнюдь не радовали. Командировка была сорвана британской прессой. Газетчики устроили ему скандальный прием и унизительные проводы, поведав своим читателям о военном прошлом генерала, не столько, по их мнению, воевавшего против фашистов, сколько против собственных соотечественников в Прибалтике и на Украине, на Волге и на Кавказе. Пресса открыто называла его кровавым палачом.

В итоге многие намеченные на поездку дела пришлось наспех перепоручать генерал-майору Сахарову. А затем и вовсе ретироваться из Лондона в Москву, отбиваясь перед вылетом из Англии от оскорбительных выпадов и реплик журналистов.

Иван Александрович сидел в кресле авиалайнера и, так сказать, наверстывал упущенное: разглядывал фотоальбом с видами Лондона, предусмотрительно подаренный ему Модиным. В нем были и виды города, который генерал так и не смог оценить, и рассказ о его истории, с которой ему не дали познакомиться.

«Ничего, — рассуждал про себя Серов, — наверстаю. Визит советской делегации начнется 18 апреля и продолжится больше недели. У меня будет достаточно времени посмотреть Лондон».

Этот город увлекал его своей враждебностью. А противника генерал привык изучать внимательно и придирчиво, особенно его военную историю. Лондон, на удивление генерала, оказался почти вдвое старше Москвы.

Генерал КГБ И. А. Серов и маршал Победы Г. К. Жуков

Всего четыре года назад, в 52-м, великий смог — крайне вредная смесь тумана и дыма промышленного происхождения — на пять дней опустился на Лондон. Концентрация в воздухе продуктов горения стала такой высокой, что за последующие недели в городе от смога погибло около 4000 человек, а еще 8000 стали жертвами катастрофы в последующие несколько месяцев. Произошедшее заставило власти всерьез заняться этой проблемой, в результате чего незадолго до приезда Серова в Англию были издан общегосударственный закон «О чистом воздухе».

За круглым окном иллюминатора медленно проплывали огромные мохнатые облака. По трансляции стюардесса что-то рассказывала немногим пассажирам о проходящем полете.

Серов расстегнул пуговицы генеральского мундира и поправил покосившуюся на кителе «Золотую звезду» Героя — его любовь и гордость. Иван Александрович был неравнодушен к наградам и любил их надевать, хотя случалось это нечасто.

Достав расческу из внутреннего кармана, он аккуратно зачесал назад по-военному коротко постриженные с редкой сединой волосы. Генерал предпочитал во всем и всегда строгий порядок, и никогда не забывал следить за собой. Он был невысок ростом, и этот свой недостаток болезненно переживал, не подавая, впрочем, вида. Зато, не в пример многим генеральским и министерским чинам с массивными, обрюзгшими, даже неуклюжими формами, порожденными постоянным сидением в кабинетах, Серов был худощав и поджар, с легкой, подтянутой, почти спортивной фигурой.

В его лице, да и во всем его облике зрелого пятидесятилетнего мужчины была заметна какая-то не свойственная выходцу из простой семьи утонченность, даже некоторая внешняя интеллигентность, которая, впрочем, быстро исчезала при общении.

Генерал был часто резок и нетерпим к подчиненным. Эту природную грубость он не умел, да и не стремился скрывать. Поэтому обманчиво располагавшая к себе приятная внешность генерала довольно быстро становилась отталкивающей. Его боялись и не любили многие сослуживцы, делая, однако, вид, что уважают. Ивана Александровича, впрочем, это вполне устраивало. Страх перед начальником он считал залогом успешного руководства.

Спецрейс борта 5413, летевшего из Лондона в Москву, подходил к концу. Пилот начал снижение.

— Уважаемые товарищи пассажиры, просьба пристегнуть ремни. Через несколько минут мы совершим посадку в аэропорту Внуково. Температура воздуха в Москве минус пять градусов, — раздалось объявление по самолету.

Командир корабля заслуженный летчик-испытатель СССР, полковник Анатолий Константинович Стариков, как всегда, безукоризненно посадил самолет. Полковник служил в ВВС с 1939 года. Прошел всю войну. Потом работал в ОКБ Туполева, ставил на крыло бомбардировщик «Ту–16», а последние два года вплотную занимался испытаниями его пассажирского варианта. Через год за эту работу он получит «Золотую звезду» Героя Советского Союза.

Летчик-испытатель А. К. Стариков

Столица встретила Серова неожиданным холодом и пронизывающим ветром. После солнечного весеннего Лондона возвращение в промозглую российскую погоду было делом малоприятным. Выйдя из салона на трап самолета, Иван Александрович поежился от ударившего его ознобом колючего прикосновения подмосковного воздуха и засунул нос поглубже в тепло натянутого на шею шерстяного шарфа. Настроение у генерала было неважное. Он все никак не мог забыть выпады английских газетчиков в свой адрес.

Эти продажные борзописцы пытались добиться ответа на вопрос об участии Серова в депортации десятков тысяч литовцев и латышей, волжских немцев и крымских татар, чеченцев, ингушей и калмыков.

Что можно было им ответить, если это именно он, замнаркома НКВД, руководил выселением из Прибалтики «деклассированных и антисоветских элементов». Так решило Политбюро ВКП(б), таков был приказ номер два ноля двенадцать двадцать три за подписью наркома НКВД Лаврентия Павловича Берии. Он выполнял приказ партии, ответственное поручение самого товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

За первыми сравнительно небольшими депортациями 1939–41 годов последовали крупномасштабные операции по переселению целых народов в 1942–44-м.

Скольких сил и нервов стоила Ивану Александровичу эта работа!

Разве легко было организовать по приказу Сталина и Берии переселение более чем миллиона человек в Казахстан и Сибирь, да еще в условиях военного времени?! Только кто теперь поймет, что это было необходимо исключительно для обеспечения безопасности страны накануне и во время войны. Ведь сотни тысяч людей оказались врагами социалистической родины, выступили на стороне оккупантов.

Серов никогда не сомневался в праве партии действовать мечом диктатуры, в святом, на его взгляд, праве революции уничтожать своих врагов. Он и оппозиции никогда не сочувствовал. Он всегда утверждал, что Бухарин, Рыков, Каменев, Зиновьев или Троцкий шли антиленинским, антисталинским путем.

«Сталин — вот сила! — полагал он. — Его рука никогда не дрогнула бы, расправляясь с врагами».

Вот и он, его ученик и соратник, не тушевался в схватке с врагом.

Если партия принимала решение о расстреле вражеских агентов, как, скажем, было сделано на заседании Политбюро 6 марта 1940 года, то чекисты всегда были в первых рядах борцов за советскую власть.

То секретное решение Сталина, Молотова, Кагановича о ликвидации двадцати одной тысячи польских офицеров было осуществлено без промедления. Зам Берии и шеф Главного управления государственной безопасности Всеволод Николаевич Меркулов лично подготовил приказ о Катынской операции НКВД. Панская Польша была непримиримым врагом Советской власти. Это поляки замучили в плену тысячи красных бойцов в годы Гражданской войны. Долг платежом красен!

Он, генерал Серов, должен был защитить страну от шпионов и провокаторов, от потенциальных изменников родины — волжских немцев, прибалтов и иже с ними. Пятой колонне в Советской стране не было места. Чекист Иван Серов выполнил свой долг с честью. Войска НКВД не дали раковой опухоли предательства разрастись. Благодаря этой миссии Красная армия смогла уверенно вести победоносные бои с гитлеровскими дивизиями, не беспокоясь о тыле. Его прикрывали чекисты. Его защищал генерал Серов.

И родина по заслугам оценила этот подвиг. Шесть орденов Ленина — последний он получил в 55-м, в год своего пятидесятилетия, три ордена Красного Знамени, ордена Суворова и Кутузова I степени, «Золотая звезда» Героя Советского Союза и погоны генерала армии — разве эти отличия не говорили сами за себя?!

Собственно весь его жизненный путь был наполнен огромным, упорным, особым, а посему всегда напряженным, порой бессонным трудом. Главный и высший смысл этого труда состоял в том, что он возникал по требованию и во имя интересов партии. Главная и высшая награда за этот труд для него, большевика с 1926 года, состояла лишь в одном — в доверии партии.

А эти писаки из лондонской «Таймс» имели наглость назвать его палачом! Чушь! Они просто ничего толком не знают о России. И правильно он сделал, что приказал помощнику подготовить за его подписью гневное письмо в газету. Нельзя было всю эту провокационную ересь оставлять без ответа.

Генерал устало спустился по трапу «Ту–104» на подернутый тонким ледком бетон внуковского аэродрома и чуть было не поскользнулся в двух шагах от открытых ему навстречу дверей персонального ЗИСа. С досады и от усталости после злополучной поездки в Англию он смачно выругался в лицо ни в чем не повинного порученца и устроился на заднем сидении своего лимузина.

Он все еще никак не мог отойти от нанесенной ему англичанами обиды. Эти чинуши из британского МИДа и лощеные аристократы в военных мундирах из министерства обороны и Адмиралтейства категорически отказались вести с ним переговоры о сотрудничестве. Кроме конкретных вопросов организации визита с ним ни о чем не желали даже говорить.

«Почему? — недоумевал Серов. — Ведь летом 55-го в Женеве и Вене британский премьер и американский президент наперебой уверяли Хрущева в необходимости налаживания сотрудничества в вопросах безопасности».

Не зря же именно тогда Эйзенхауэр предложил СССР договориться о режиме «открытого неба». Воздушная разведка должна была, по его мнению, стать гарантом взаимного доверия сторон, а значит, и длительного мира. Хрущев, естественно, отверг эту идею, как попытку узаконить неприкрытый шпионаж американцев с воздуха.

Имея в виду те женевские идеи развития взаимных контактов и сотрудничества в области безопасности, Серов в Лондоне пытался заинтересовать английскую разведку совместными проектами радиолокационного наблюдения и контроля с британских баз в Гонконге. Особых иллюзий относительно намерений МИ–6 сотрудничать с КГБ генерал, естественно, не питал. Но он надеялся хотя бы начать диалог, встретиться с генералом Джоном Синклером, шефом британской разведки, завязать с ним личные отношения.

У Серова не получилось ничего.

Кроме того, Форин-офис пренебрег его пожеланиями, касающимися вопросов безопасности советской делегации. Предложения английской стороны были сформулированы лишь в самых общих чертах. В холодном и вежливом отказе британских чиновников рассмотреть любую его инициативу Серов без труда усматривал откровенное нежелание иметь с ним, генералом КГБ, какое-либо дело.

Ну а лондонские газеты все три дня его визита не делали секрета из того, почему Председатель КГБ Иван Серов неугоден Уайт-холлу в качестве делового партнера.

Каких только ярлыков не вешали на него газетчики за жалкие трое суток пребывания в Лондоне! Такого он забыть никогда не сможет. Такого и прощать никак нельзя.

СИС на перепутье

3 апреля, вторник.

Лондон, Даунинг-стрит, 10,

резиденция премьер-министра Великобритании

Заседание кабинета министров затягивалось. Шеф Сикрет Интеллидженс Сервис сэр Джон Синклер нервно поглядывал на часы. Он рассчитывал освободиться к полудню. На час дня у него была назначена встреча в «Сент-Джеймс клубе» с начальником военно-морской разведки контр-адмиралом Джоном Инглисом.

Оба отвечали за проведение операции «Кларет». Переговоры в клубе должны была прояснить некоторые ее детали. Времени до назначенного рандеву оставалось немного, а глава Форин-офис достопочтенный Селвин Ллойд все еще продолжал удручающе нудно докладывать членам кабинета министров и без того не слишком благоприятно складывавшуюся обстановку на Ближнем Востоке.

Назревали вооруженные восстания против британских властей в Йемене, Омане и Катаре. Египет также выходил из-под контроля Лондона. Если к этому добавить ставшую в последние недели очевидной решимость национально-освободительных движений Малайи, Кипра и Ганы освободиться от колониального диктата Великобритании, то становилась очевидной вся глубина кризиса, в котором очутилась внешняя политика Л ондона.

Ее обсуждение и вовсе грозило затянуться до обеда. Это ломало все планы на день шефу СИС.

— Наши дела в Египте идут из рук вон плохо… — искренне сетовал министр иностранных дел.

«И не улучшатся от долгих словопрений», — подумал про себя сэр Джон.

Его порой раздражало бессилие дипломатов. Ему претили устраиваемые МИДом бесконечные говорильни. Но пуще всего его задевали постоянные упреки в адрес военных и разведки. Именно они, как ни странно, чаще всего обвинялись мидовскими чинами в политических просчетах правительства.

Сэр Джон был практиком. «Меньше слов, больше дела» — было его извечным девизом. Выпускник элитной академии в Вулвиче, он прошел обе мировые войны. Служил сначала на флоте, затем в артиллерии, а позднее в разведке, замом по военным операциям у шефа Сикрет Интеллидженс Сервис военной поры сэра Стюарта Мензиса.

В 1952 году Джон Синклер сменил своего предшественника в начальственном кабинете на Бродвее, 54. Он возглавил организацию, как любили иронизировать обитатели этого дома, которая официально в Великобритании зарегистрирована не была, а значит, вроде бы как и не существовала.

Разведка за истекшие четыре года, казалось бы, добилась неплохих результатов. Но сэр Джон был ими недоволен. Он тяготился обязанностями руководителя СИС и все чаще стал подумывать об отставке.

«Надо отправляться на пенсию, — то и дело пытался он внушить сам себе, хотя до мая 1962 года, даты его шестидесятипятилетия и безусловного срока ухода на заслуженный отдых, было еще далеко. — На будущий год мне стукнет уже пятьдесят пять. Как говорится, пора и честь знать».

В узком кругу сэру Джону все чаще стали намекать на недостатки в работе разведки. Громкие и славные дела прошлого перестали вспоминать. Похищение германской «Энигмы» и дешифровка в Блетчли-парк сотен секретных приказов Геринга и Деница, позволившие предупредить действия гитлеровских вояк и спасти тысячи жизней британских подданных, незаметно отошли в разряд былых заслуг.

Модными стали заявления о неблагонадежности и моральном разложении британских спецслужб. Оказалось, что это именно они «не предусмотрели», «не предупредили», «не приняли соответствующих мер» и так далее. В правительственных кругах злые языки поговаривали о том, что британская разведка, дескать, утратила ореол защитницы национальных интересов, перестала делать свое дело, погрязла в склоках.

Даже заокеанские коллеги стали все чаще объяснять свои собственные провалы, например в Корее, недостатками в работе Сикрет Интеллидженс Сервис. Дошло до того, что и захлестнувшая Соединенные Штаты Америки в начале пятидесятых годов волна англофобии ставилась в вину не американцам ирландского происхождения, а английским спецслужбам.

Рано или поздно эта словесная трескотня должна была пробить брешь в волевой и гордой натуре сэра Джона. И во время недавней поездки в Чеккерс, загородную резиденцию премьер-министра, шеф СИС взял не себя смелость обратиться к сэру Энтони Идену с просьбой об отставке. В ней ему, впрочем, было категорически отказано. Иден хорошо знал и ценил генерала. Но вотум доверия премьера не прибавил сэру Джону уверенности в себе. Ему казалось, что с его мнением мало считаются, что его авторитет не признают.

На СИС руководство страны по традиции возлагало особые надежды, рассчитывая на чудо в трудные для страны времена. Но чуда не происходило. Британская империя рушилась на глазах. Разведка могла лишь несколько замедлить быстроту этого распада.

Заседание кабинета министров шло своим ходом. Селвин Ллойд сделал паузу в своем затянувшемся выступлении, глотнул минеральной воды из хрустального стакана и, прокашлявшись, начал подводить итоги сказанному.

— Миссия генерала Темплера в Иордании, к нашему общему сожалению, потерпела неудачу, — с горечью в голосе заявил он. — Увеличение сухопутной армии генерала Кейтли также не решило проблемы. Король Хусейн отказался от присоединения страны к Багдадскому пакту. Генерал Глэбб смещен с поста командующего Арабским легионом.

Шеф СИС перестал слушать выступление министра. Оно его раздражало. Крупное мужественное лицо генерала с массивным подбородком и длинным орлиным носом помрачнело. Сэр Джон насупил свои густые брови и недовольно заиграл желваками широких скул.

— Силу надо применять, а не состязаться без конца в том, кто кого переговорит, — заметил он сидевшему рядом с ним сэру Патрику Дину.

Тот многозначительно кивнул головой и разочарованно пожал плечами. Как опытный дипломат, он не любил спешить с выводами. Его нелегкая задача Председателя Объединенного комитета по разведке, коим он был назначен самим сэром Уинстоном Черчиллем в 1953 году, состояла как раз в том, чтобы гасить разногласия, а никак не разжигать их. В делах разведки он был человеком новым.

— Далеко не все цели бывают достижимы дипломатическими средствами, — назидательно напутствовал его в день назначения на новый высокий пост сэр Уинстон Черчилль.

Селвин Ллойд тем временем, в своем выступлении обращаясь к премьер-министру, с налетом напускной деловитости заметил:

— Совсем скоро, в четверг, 19 апреля, в этой комнате мы будем вести переговоры с Хрущевым и Булганиным. Полагаю, нам следовало бы решительно поставить перед советскими руководителями вопрос о необходимости прекращения с их стороны поставок оружия Египту. Русским надо дать понять, что без их сдержанности невозможно реальное улучшение отношений между нашими двумя странами.

— Как же, так они и согласятся на ваши предложения! — недовольно заметил генерал сэру Патрику. — Хрущев и сам не дурак прибрать к рукам и Суэц, и Египет.

— Под знаменем национально-освободительного движения и борьбы с британским империализмом, — тихо проговорил в ответ сэр Патрик.

Оба собеседника ехидно улыбнулись, но тут же приняли серьезный вид, дабы не привлекать к себе ненужного внимания участников заседания.

Сэр Дик Уайт, шеф британской контрразведки МИ-5

И сэр Джон, и сэр Патрик теперь думали не столько об успехе переговоров с Насером или Хрущевым, — им было ясно, что они ни к чему не приведут, — сколько об операции «Страгл», ставившей своей целью физическое устранение египетского президента. На карту было поставлено слишком многое: не только экономические и политические интересы Великобритании, но и сама способность Запада противостоять советской экспансии.

По недовольному и уставшему лицу Энтони Идена можно было догадаться, что заседание кабинета министров подходило к концу. Еще минут пять, и он свернет, наконец, этот пустое словопрение, показалось сэру Патрику.

— Сейчас он скажет, что «план Макмиллана» провалили мы, а никак не он сам, — тихо заметил он на ухо сидевшему слева от него сэру Дику Уайту.

Генеральный директор британской контрразведки МИ–5, внимательно слушавший выступление министра иностранных дел, коротко рассмеялся и, посмотрев через плечо соседа, бросил быстрый взгляд на сэра Джона Синклера. Тот не пожелал ответить ему встречным взглядом. Руководители МИ–5 и МИ–6 не испытывали друг к другу особых симпатий.

Дик Уайт занял место руководителя в Леконфилд-хаус на Керзон-стрит 1 сентября 1953 года после того, как сэр Уинстон Черчилль отправил на пенсию прежнего директора МИ–5 сэра Перси Силлитоу. Престиж последнего в высших эшелонах британской власти никогда не был высок и оказался явно поколеблен после бегства в СССР Гая Берджесса и Дональда Маклина.

На Уайт-холле все прекрасно понимали, что назначение в послевоенном сорок шестом на должность Ди-Джи какого-то констебля, значительную часть жизни проработавшего в южно-африканской полиции и не имевшего ни малейшего представления о контрразведке, было своего рода местью службе безопасности со стороны ее откровенного противника лидера лейбористов Клемента Эттли. Его партия, как известно, одержала победу на всеобщих выборах 1946 года, сместив с поста руководителя страны триумфатора победы над фашизмом Уинстона Черчилля.

Для левых сил МИ–5 всегда ассоциировалась со слежкой и выявлением неблагонадежных, с хитроумными провокациями вроде сфабрикованного службой безопасности накануне парламентских выборов 1924 года письма Зиновьева английским коммунистам.

Публикация той фальшивки, призывавшей разжечь огонь пролетарской революции на Британских островах, помогла консерваторам выиграть выборы и похоронить честолюбивые планы первого в истории страны лейбористского правительства.

Назначение аутсайдера на пост Генерального директора МИ–5 должно было, по замыслу Эттли, помочь очистить британскую службу безопасности от патологической ненависти к левым. В итоге службу оставили многие профессионалы, не сумевшие найти общего языка с лейбористом-полицейским. Оставил МИ–5 и ее зам Гай Лидделл, которому многие прочили кресло шефа. А ведь никто лучше него не знал коммунистическую сеть в Великобритании. Ушел, хлопнув дверью, и полковник Тар Робертсон, руководитель отдела, который в годы войны провернул ставшую хрестоматийной операцию «Даблкросс». Операцию, в рамках которой МИ–5 перевербовала четыре десятка немецких агентов и организовала через них поставку в Берлин хорошо продуманной дезинформации, спутавшей абверу все карты.

Никак не мог сработаться с сэром Перси Силлитоу и Дик Уайт, возглавлявший в ту пору основной отдел службы — отдел В, занимавшийся непосредственно контрразведкой. Он даже собирался подать в отставку, не находя в себе сил работать с руководителем, мало разбиравшемся в порученном ему деле. Но преданность службе все же взяла верх.

Выпускник Оксфорда, Мичиганского и Калифорнийского университетов, сэр Дик Уайт не был военным человеком, но был настоящим интеллектуалом и высококлассным специалистом. Кроме того, он был сравнительно молод: в год назначения на пост Ди-Джи ему исполнилось всего сорок семь лет. За это, равно как и за принадлежность к контрразведке, его недолюбливали многие военные чины, в том числе и генерал-майор Джон Синклер. Для него сэр Дик был «белой вороной» и презренным сыскарем.

Но те, кто на первых порах не принимал моложавого шефа службы безопасности всерьез, глубоко заблуждались. Да, Дик Голдсмит Уайт не служил в армии и начинал свою карьеру лишь школьным учителем в Кройдоне. Но у него за плечами были годы контрразведывательной работы в Мюнхене накануне войны, опыт ведения такого крупного агента, как сотрудник германского посольства в Лондоне Вольфганг Зу Путлиц, и, наконец, годы непосредственной работы против русской разведки на посту руководителя отдела В.

Не случайно поэтому, что именно Дик Уайт, человек, достаточно сведущий и опытный в делах вверенной ему службы, ознаменовал свое назначение на должность шефа МИ–5 крутой реорганизацией британской контрразведки. В ней были оставлены те же шесть базовых отделов с А по F. Но был упразднен отдел по военному взаимодействию и создан новый — кадровый. Именно в этом новом отделе В, по замыслу сэра Дика Уайта, должна была быть создана надежная система подбора, расстановки и контроля за персоналом, работающим с государственными секретами. Система, не допускающая или хотя бы сводящая к минимуму возможность вражеского проникновения в британские секретные службы, в режимные министерства и ведомства.

Такая система контроля в стране отсутствовала. Не было ее и в разведке. Дик Уайт начал с главного — приступил к созданию структуры строгого отбора и проверки кадрового состава, которая, словно сито, отсеивала бы из числа претендентов на секретную работу тех, кто имел слабости к наживе или спиртному, сексу или политическим авантюрам, — словом, всех потенциальных рекрутов для разведки противника.

Скандальные процессы над так называемыми «атомными шпионами», работавшими помимо США и в Эй-И-Эй, Управлении по атомной энергии Великобритании, выдавшими русским содержание английского проекта «Тьюб Аллойз» и американского Манхэттенского проекта, заставили Дика Уайта осознать настоятельную необходимость создания в стране эффективной сети кадрового контроля.

Гай Берджесс и Дональд Маклин

Но особое беспокойство у нового шефа МИ–5 вызывало расследование обстоятельств побега из страны бывших сотрудников Форин-офис Гая Берджесса и Дональда Маклина.

Оно недвусмысленно ставило под подозрение целый ряд высокопоставленных лиц, в том числе и сотрудников британских спецслужб. Но прямых доказательств ни против бывшего офицера СИС Кима Филби, ни против продолжавшего активно сотрудничать с МИ–5 Энтони Бланта, ни против служащего казначейства Джона Кернкросса у контрразведки не было.

Уайт интуитивно чувствовал, что эта пятерка связана между собой, — на это указывало хотя бы их совместное прошлое в Кембридже, — но был бессилен это доказать. Медленно продвигалось и совместное с Эн-Эс-Эй — Национальным агентством безопасности США — раскодирование шифрованного радиоперехвата русской агентурной сети, так называемый проект «Венона», обещавший дать хотя бы ниточку, ведущую к агентурной сети русских.

Многочисленные допросы ряда подозреваемых и длительная слежка за ними также пока не приносили желаемых результатов. Для Дика Уайта это означало одно: шпионская сеть русских в Великобритании продолжала активно действовать. И этот вывод не давал ему ни сна, ни отдыха.

Заседание кабинета министров настраивало шефа контрразведки на философский лад. Дик Уайт с любопытством прирожденного сыскаря, пока шли выступления, изучал лица и реакцию присутствовавших на ход заседания.

Селвин Ллойд

Гарольд Макмиллан

Гарольд Макмиллан, например, без особого интереса следил за выступлением Селвина Ллойда, с трудом скрывая свое пренебрежение к мнению новоиспеченного министра иностранных дел, занявшего его кресло всего четыре месяца назад, в канун Рождества.

Сэр Энтони Иден, похоже, напротив, был весьма доволен посредственным выступлением Ллойда. Оно лишь подчеркивало непререкаемый авторитет премьер-министра в международных делах. Даже неспециалист мог без труда заметить, что Селвин Ллойд был попросту слабоват на своем новом посту. Из этого напрашивался очевидный и достаточно однозначный вывод: смещением Макмиллана сэр Энтони стремился не столько укрепить Форин-офис, сколько избавиться от сильного конкурента.

Макмиллан был слишком влиятельной политической фигурой, вполне способной отстаивать собственную позицию, даже если она расходилась с мнением самого премьер-министра. Иден же был весьма чувствителен к любой критике. Особенно если она исходила от достойного и компетентного оппонента.

Чисто по-человечески, а не профессионально, сэр Дик Уайт, да и не только он один, считал и Идена и Макмиллана счастливчиками. Оба были выходцами из известных аристократических семей. Обоих природа одарила прекрасной внешностью и незаурядным умом. Многих из их сверстников унесла первая мировая война, но им обоим посчастливилось пройти через опасности фронтовой жизни и получить отличный послужной список. Оба быстро сделали политическую карьеру, ориентируясь на Уинстона Черчилля. Оба удачно женились. Макмиллан — в 1920 году на леди Дороти Кавендиш, женщине из богатого и аристократического рода. Сэр Энтони женился дважды, но это, вопреки канонам англиканской церкви, лишь содействовало его карьере. В 1923 году он сочетался с Беатрис Бекетт, дочерью крупного банкира, с которой они разошлись 27 лет спустя. А в 52-м — с племянницей сэра Уинстона, 32-летней Клариссой Черчилль, родословная которой восходила к герцогам Мальборо и графам Абингдон.

Тем временем сэр Энтони Иден объявил заседание кабинета министров закрытым. Часы в зале совещаний пробили половину второго.

Из черной двери под номером десять, за которой вот уже три столетия традиционно обитали британские премьеры, в тесный переулок, невесть почему названный улицей, стали один за другим выходить джентльмены в строгих темных костюмах с папками или портфелями в руках.

Через мгновение на Уайт-холл потянулись вереницы служебных лимузинов. Члены кабинета разъезжались по своим делам: кто вниз к Вестминстеру на заседание парламента, кто вверх к Трафальгарской площади в министерские офисы.

Темно-синий «Ровер» генерала Синклера у Вестминстера выехал на Виктория-стрит и через минуту оказался у штаб-квартиры СИС на Бродвее, 54. Сэр Джон безнадежно опаздывал на встречу с контр-адмиралом Инглисом, поэтому дал команду связаться с шефом военно-морской разведки по телефону и перенести встречу на другой день. Сам же генерал после обеда решил отправиться в особняк на Честер Террас у Риджент-парка, где его ждала запланированная им накануне на вторую половину дня встреча с Эндрю Кингом.

Кинг отвечал за анализ и обработку материалов перехвата с русских правительственных коммуникаций в Берлинском тоннеле. Эта продолжавшаяся уже больше года работа приносила, кажется, неплохие результаты. И генерал ждал от Кинга свежих и важных новостей.

После затянувшегося заседания на Даунинг-стрит шеф контрразведки, в отличие от генерала Синклера, рассчитывал немного передохнуть. Машина сэра Дика Уайта свернула с Уайт-холла на Пэлл-Мэлл, а затем на Пикадилли. У угла Гайд-парка автомобиль въехал на Саут-Одли-стрит и остановился у большого импозантного дома на Керзон-стрит с названием Леконфилд-хаус на фронтоне. Войдя в подъезд, охраняемый внутри комендантом, сэр Дик Уайт поднялся к себе в кабинет и попросил секретаря вызвать к нему своего зама Роджера Холлиса. Он собирался обсудить с ним текущие дела. Их накопилось немало. И Дик Уайт рассчитывал добрую их часть перепоручить ему.

Сэр Патрик Дин из резиденции премьера отправился в «Клэриджиз». Его интересовала подготовка номеров для высоких русских гостей, вскоре прибывающих в Лондон. Он знал, что МИ–5 готовилась опробовать новое, более совершенное оборудование для подслушивания. Сэру Патрику не чуждо было здоровое профессиональное любопытство, и он накануне договорился с руководителем операции Малколмом Каммингом о кратком ознакомительном визите в гостиницу.

В опустевшем зале заседаний остались лишь Энтони Иден и Гарольд Макмиллан. Насидевшись с утра в помещении, они охотно вышли вместе во внутренний дворик дома подышать воздухом. Оба молчали, наслаждаясь тишиной и весенней свежестью цветущего сада. Два дома под номерами 10 и 11–официальные резиденции премьер-министра и канцлера казначейства — были расположены бок о бок, так что коллеги-соперники были обречены на тесное сосуществование.

Не так давно леди Дороти даже попросила разрешить снести стену, разделявшую сады двух домов на отдельные участки.

— Эта стена загораживает нам солнце. Вся наша зелень просто погибнет в тени, — пожаловалась она однажды Клариссе.

Ее молодая соседка не стала возражать против сноса стены. И этот жест доброй воли, похоже, стал заметным шагом на пути примирения двух китов британской политики.

— Как подвигаются дела с бюджетом? — спросил Иден у Макмиллана, когда оба прогуливались в саду. — Я бы хотел посмотреть его до обсуждения в парламенте. Ты успеваешь к сроку?

— Бюджет практически готов. Я представлю его в начале следующей недели.

— Какая чудная погода сегодня, не правда ли? — заметила появившаяся в саду Кларисса. — Как ты себя чувствуешь, дорогой? — спросила она мужа. — Ты не забыл принять лекарство? Доктор Каттл велел мне следить за тобой, ты же знаешь.

Соседи по Даунинг-стрит взглянули на небо и охотно согласились друг с другом. День действительно выдался замечательный. Было тепло и солнечно. Только легкий ветерок сгонял над Лондоном мохнатые серые облака. В воздухе пахло зеленью и надвигающейся грозой.

Лубянка — Кремль

4 апреля, среда.

Москва, Кремль,

кабинет Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева

По обе стороны шоссе мелькали едва различимые в вечерней полутьме невзрачные избы с неровным фундаментом, покосившимися окнами и залатанными худыми крышами. Все это слишком уж резко, до болезненного обидно контрастировало в представлении Серова с увиденным недавно в Англии.

Холеные британские деревеньки поразили генерала опрятностью земельных участков, ладными и добротно выстроенными домами, всей их природной ухоженной статью. Для Серова то был вражеский мир, царство частных собственников, хозяев своей земли, своих домов, своих судеб.

Против такого царства он вел и продолжал вести непримиримую жестокую борьбу. И все же для него, бывшего селянина, оторванного от земли три десятка лет назад бушевавшими после Гражданской голодом и нуждой, нормальное крестьянское благополучие представлялось чем-то невообразимым, даже преступным и, тем не менее, отчаянно привлекательным.

Невольные сравнения и очевидные выводы занозами впились в его воображение, когда за окнами автомобиля замелькали очертания ветхих и бесконечно грустных деревень.

Но он тут же прогнал из головы эти крамольные мысли и переключился на дела служебные.

— Куда едем, Иван Александрович? — спросил его шофер.

— В Кремль.

Генерал решил не звонить Хрущеву заранее, а явиться к «Первому» без предупреждения. У Серова было такое право, и он любил им пользоваться. Председателю КГБ нравилось входить в кремлевские кабинеты без вызова. Неотложные государственные дела! Какие уж тут церемонии? Вопросы государственной безопасности превыше всего!

Летом 55-го после возвращения из Женевы с первой послевоенной конференции глав великих держав, на которой британский премьер сэр Энтони Иден пригласил Хрущева посетить Лондон с официальным визитом, началась практическая подготовка первого визита советских руководителей в столицу одного из ведущих западных государств.

Хрущев непременно хотел отправиться к Британским островам на корабле, чтобы в Лондон из портового Портсмута добираться уже поездом и таким образом иметь возможность посмотреть страну, хотя бы из вагонного окна. Советскому лидеру еще не доводилось бывать в Англии, и он хотел приглядеться к капиталистическому образу жизни как можно лучше. Доказывать небезопасность такого маршрута поездки Хрущеву было делом абсолютно бесполезным. Серову оставалось одно: сделать все возможное, чтобы безопасность советской делегации во время английского вояжа не пострадала.

— Если ты, Иван Александрович, так беспокоишься за нашу жизнь, — заметил ему Хрущев в ответ на соображения генерала о предпочтительности полета в Лондон на самолете, — то езжай к англичанам заранее и проверь все на месте сам. На то ты и начальником на Лубянке служишь.

После консультаций Серова с военными было решено для морского путешествия выбрать крейсер «Орджоникидзе». Это был, по мнению специалистов, надежный и достаточно хорошо оборудованный корабль.

Лондонскому посольству, а также резидентурам КГБ и ГРУ в Англии было поручено направлять в Центр всю доступную информацию по визиту. На судно заблаговременно командировали группу опытных контрразведчиков. А в Лондон для координации вопросов обеспечения безопасности предстоящего визита Серов отправился сам.

Оказавшись в Англии, Иван Александрович рассчитывал остаться там подольше вплоть до приезда в страну Хрущева с Булганиным. Ему хотелось отдохнуть от московской суеты. Поиграть в теннис на знаменитых кортах Уимблдона: Серов любил эту игру. Не тут-то было! Проклятые газетчики поломали все его планы…

Автомобиль выехал к набережной Москва-реки. Из окна машины был виден залитый вечерними огнями московский Кремль. Привычная для глаз картина. Дом на Грановского, где жила семья председателя КГБ, был в двух шагах от Кремля.

Серов любил эту древнюю крепость. Но не за ее историю или красоту. Памятники старины он толком не знал и вообще мало что понимал в архитектуре. Но к Кремлю он относился уважительно и даже трепетно. Кремль в его представлении был отменным военно-инженерным сооружением с грозными бойницами и мощным арсеналом, многочисленными тюрьмами и пыточными в высоких и неприступных башнях, с добротными казармами для охраны и лобным местом для казни непослушной черни.

Иван Александрович не был поклонником ни итальянского архитектора Аристотеля Фиораванти, создавшего Успенский собор, ни миланского мастера Петра Антонио Солярио, соорудившего Спасскую, Боровицкую, Никольскую и Арсенальную башни. О них он ничего не слышал.

Генерал был практиком и прагматиком. Поэтому Кремль для него являл собой, прежде всего, образец непоколебимой мощи и устрашающей власти, которая умеет и знает, как за себя постоять.

ЗИС свернул с Большого Каменного моста к Боровицким воротам и въехал в Кремль. Офицер охраны на въезде тут же взял под козырек.

Проехав вдоль Большого Кремлевского дворца и Тайницкого сада, машина свернула налево к зданию правительства, дому под зеленым куполом, служившему при царе резиденцией Сената.

Соборная площадь была пуста. Вечером Кремль закрывали от посетителей, которых разрешили пропускать сюда лишь летом 55-го, отменив давний сталинский запрет.

Хрущев собирался ехать домой, когда у дверей кабинета появился Серов. Весь день Хрущев разбирался с новыми назначениями в аппарате ЦК и в республиканских партийных органах. Для него это было главной задачей в последние месяцы. Прошедший в феврале XX съезд партии позволил ему значительно, почти наполовину обновить состав ЦК, избранного в пятьдесят втором году еще при Сталине. Урезав полномочия центральных министерств, Хрущев перераспределил административную власть в стране в пользу партийных органов на местах. Эти меры ослабляли позиции сталинистов и обеспечивали ему поддержку новой партократии. Именно на нее он делал ставку в борьбе за власть. Но позиции Молотова, Маленкова и Кагановича — этих врагов десталинизации, — равно как и их ставленников в руководстве, все еще были достаточно крепки.

— Ну что, вытурили тебя капиталисты из Англии, — с улыбкой, но не без издевки бросил генералу вместо приветствия Хрущев.

— А ну их к лешему, Никита Сергеевич, разве с ними договоришься?! — посетовал Серов. — Кроме того, я же для них смертный враг. Они от ЧеКа как черт от ладана шарахаются.

Н. С. Хрущев и И. А. Серов в годы войны

Хрущеву понравились эти слова Серова. Он знал Ивана Александровича уже семнадцать лет. В 39-м судьба свела их вместе на Украине. Хрущев тогда возглавил республиканский ЦК, а Серов был назначен руководить украинским НКВД.

В грозные годы сталинских репрессий они, как могли, поддерживали друг друга. Оставались друзьями и в пору военных испытаний, и после войны. Никита Сергеевич без колебаний относил Серова к своим наиболее надежным и верным союзникам. Доверие это прошло испытание временем. Не случайно в июле пятьдесят третьего Хрущев предложил членам Президиума ЦК именно кандидатуру замминистра внутренних дел Серова для организации ареста Лаврентия Павловича Берии. Этот «кремлевский кардинал» после смерти Сталина вновь возглавил как министерство внутренних дел, так и министерство госбезопасности — главные крепости власти в стране. Кандидатура Серова тогда не прошла. Арест Берии и его ликвидация были возложены на генерала Москаленко. Но и Серов оказался тогда незаменимым помощником для Хрущева. Оставался он им и теперь, когда борьба за власть в кремлевских коридорах становилась все более скрытой и изощренной.

Хрущев вышел из кабинета. Помощник подал ему черное ратиновое пальто и шапку. Никита Сергеевич протянул Серову руку и стал спускаться по лестнице вниз к машине.

«Первый» по-прежнему доверял Серову. Тот, вне сомнений, был ему беззаветно предан, что не раз доказал уже делом. С другой стороны, Хрущев отводил шефу секретной службы лишь дебютную часть партии в своей политической игре. Генерал, по замыслу «Первого», должен был рано или поздно сойти с политической сцены, чтобы не дискредитировать своим сомнительным прошлым новый антисталинский курс Хрущева.

«Но пока еще рано, время не пришло…» — подумал про себя, сидя в машине, Никита Сергеевич.

Серов выходил из кабинета Хрущева озабоченным. Его по-прежнему занимал предстоявший визит в Англию. Генерала беспокоили доклады подчиненных о возможном минировании корабля. Кое-кто на Лубянке не исключал открытой диверсии против крейсера «Орджоникидзе». Серов относил их на счет чрезмерной подозрительности чекистов. Впрочем, ничего излишнего в ней генерал не находил. Подозрительность вообще была Серову по душе. Без нее, он полагал, в его работе никак нельзя было обойтись.

Генерал устроился в кабине ЗИСа, стоявшего у крыльца кремлевского особняка, и скомандовал шоферу:

— Теперь на работу.

Машина развернулась у Царь-пушки и, набирая скорость, покатила к выезду из Кремля. Пройдя Спасские ворота, ЗИС выехал на брусчатку Красной площади. Через минуту машина уже была на Лубянке и, обогнув здание КГБ, остановилась с его тыльной стороны напротив гастронома.

Серов поднялся в свой рабочий кабинет, снял пальто, устроился за своим рабочим столом и принялся бегло разбирать почту. В просторном кабинете было тихо и по-своему уютно. Ничто постороннее не мешало работе. Огромный письменный стол с ящиками для документов по правую и левую руку был завален папками, книгами, многочисленными бумагами. Сбоку на нем стояла целая батарея разноцветных телефонов, в том числе и один кремлевский, так называемая «вертушка».

Посередине кабинета длинной десятиметровой веткой тянулся стол для заседаний, уставленный двумя рядами стульев. Плотные светло-серые шторы занавешивали большие квадратные окна. Стены с высокими потолками украшали два портрета — Ленина и Дзержинского, основателей первого в мире пролетарского государства и его карательной полиции.

За спиной генерала стоял объемный книжный шкаф с бесконечными рядами собраний сочинений Маркса, Энгельса и Ленина. С ним соседствовала дверь в прилегавшую к кабинету комнату отдыха с обеденным столом, диваном и встроенным в стену стальным сейфом, где хозяин кабинета хранил секретную документацию и личное оружие.

Часы пробили одиннадцать. Генерал решил не задерживаться с делами и ехать домой.

К дому номер три на улице Грановского мимо опустевшего ночью Охотного Ряда и Манежа ЗИС довез его за считанные минуты. В окнах третьего этажа еще горел свет.

«Значит, мои еще не ложились», — безошибочно определил Серов.

Во дворе дома за высокой металлической оградой господствовали тишина и порядок.

Иван Александрович успел полюбить этот свой новый дом. Роскошная правительственная квартира прямо напротив Кремля, в которую семья Серовых переехала весной 54-го, сразу после назначения генерала Председателем КГБ, была пределом мечтаний любого, даже самого высокопоставленного аппаратчика.

Дом на улице Грановского

Этажом ниже в этом элитном доме жил министр обороны страны маршал Жуков. В квартире напротив — генеральный прокурор Руденко. Этажом выше — новый идеолог партии, секретарь ЦК Суслов. Над ним — первый секретарь московского горкома партии Фурцева.

Порой генералу попросту не верилось, что большую часть своей жизни он прожил совсем в иных условиях, в избах и казенных бараках, а первые годы в Москве — в тесной 8-метровой комнатке военного общежития по проезду Девичьего поля, рядом с Академией имени Фрунзе, где учился.

Переломным в его жизни оказался 39-й год, когда его, не слишком удачливого в учебе выпускника этой академии, майора по званию, вдруг назначили сначала заместителем начальника московской милиции, через пару недель — уже ее начальником, а через шесть месяцев — ни много ни мало министром внутренних дел Украины и заместителем наркома НКВД.

Такой головокружительный взлет простого офицера-артиллериста, впрочем, мало кого мог удивить в то время. Шла жестокая чистка кадров Красной армии, а точнее расправа над ней. Более 40 тысяч офицеров стали ее жертвами. На смену расстрелянным и сосланным в ГУЛАГ командирам становились малоопытные, но слепо преданные сталинскому режиму новобранцы.

Генерал нажал на звонок квартиры номер семьдесят один. Дверь открыла жена Вера Ивановна.

— Ну, сколько можно ждать, Ваня, — с грустной улыбкой посетовала она, — ведь двенадцатый час уже.

Москва весенняя

5 апреля, четверг.

Москва

Всю ночь город терзали шквалы ветра. От его резких порывов гудели крыши домов, под хлесткими ударами то и дело дребезжали стекла. Под утро все стихло, буря миновала город. Принесенное с юга первое хрупкое тепло легло на не оттаявшую еще после долгой суровой зимы землю. И в воздух поднялось молоко густого тумана, окутавшего плотной пеленой московские улицы и кварталы.

В городе запахло сыростью и весной.

Черный «Роллс-ройс» с развевавшемся на ветру «Юнион Джеком» медленно катил по Садовому кольцу в сторону Смоленской площади.

Сэру Вильяму пришел на память прошлогодний разговор в Лондоне с Энтони Иденом. Премьер-министр вспомнил тогда свой первый приезд в Москву два десятилетия назад, в 1935 году, в начале апреля, в такое же межсезонье.

— Мне ужасно не хотелось ехать в Россию, — признался Иден, — но кто-то должен был отправиться в Москву устанавливать контакты со Сталиным. Перед Москвой я неделю провел в Берлине. На обеде в рейхстаге зашел разговор о первой мировой войне. Обнаружилось, что я и Гитлер в марте 1918 года находились на одном и том же участке фронта друг против друга. Мы принялись рисовать карту расположения наших частей на обратной стороне меню и затем расписались на ней. Представьте, оно, это меню, все еще хранится у меня, подписанное нами обоими.

— Вы находились на фронте нос в нос с этим мерзавцем и не воспользовались случаем, чтобы разделаться с ним? — полушутя-полусерьезно возмутился сэр Вильям.

— Увы, мне нет оправдания, виноват, — заметил Иден и добавил: — Я, к сожалению, не прикончил тогда этого паршивца.

Премьер-министр, принимая у себя весной 1955 года сэра Вильяма Хейтера, вспомнил за чашкой послеобеденного чая не только о берлинской встрече с Гитлером, но и о своих первых впечатлениях от довоенной российской столицы.

— Должен признаться, что после Берлина все в Москве показалось мне тогда серым, печальным и бесконечным: и погода, и улицы, и люди.

«Точнее не скажешь, — подумалось сэру Вильяму, с грустью разглядывавшему тусклый московский пейзаж за окном своего «Роллс-ройса». — Все здесь серо, печально и бесконечно. Иден был абсолютно прав».

Апрельская, утопавшая в тумане и изморози Москва действительно не радовала глаз.

Сэр Вильям Хейтер

Беседа сэра Вильяма с Энтони Иденом, пришедшая ему на память, состоялась ровно год назад, в апреле 1955 года, когда Черчилль вручил, наконец, английской королеве прошение об отставке. Сэр Энтони ждал этого часа уже несколько лет, понимая, что продолжателем дела великого старца будет назван именно он. Ведь еще в 1942 году он был провозглашен преемником сэра Уинстона не только на посту премьер-министра страны, но и лидера консервативной партии,

Престарелый и больной, Черчилль всегда был лоялен в отношении Идена, любил его, как старшего сына, и не раз говорил об этом. Тем не менее дряхлеющий премьер с остервенением отчаянного упрямца держался за власть, заставляя Идена пребывать в постоянном ожидании столь желанных им перемен в политической судьбе.

Первая надежда забрезжила в 1949 году, когда у Черчилля случился первый инсульт. Но сэр Уинстон от него быстро оправился. В 53-м грянул второй приступ, после которого у премьера парализовало левую руку и ногу. Но и тогда Черчилль изо всех слабеющих сил цеплялся за власть. Впрочем, и Иден в ту пору оказался не в ладах с собственным здоровьем: заболел желтухой. Рентген показал камни в желчном пузыре. Последовали две операции в Лондоне. Желчный пузырь был удален, но это не привело к выздоровлению. Желтуха повторилась. Пришлось в третий раз оперироваться, уже в США. Там после успешной операции Иден и узнал, что у Черчилля случился второй инсульт. Лишь осенью 53-го оба лидера смогли вернуться к работе.

«Многие люди уж так устроены, что неизменно торопят события, как бы быстро они ни происходили…» — подумал сэр Вильям, мысленно вспоминая недавнее прошлое.

Так или иначе, ровно год назад, 6 апреля, королева «послала за Иденом» и поручила ему сформировать правительство. Свершилась сокровенная мечта сэра Энтони: он получил высшую власть в стране. А сэр Вильям — миссию посла Ее Величества в Москве.

Чуть не доезжая высотки МИДа, черный лимузин взял вправо и, подрулив к главному подъезду министерства, замер у входа.

На девять утра послу Великобритании в Москве сэру Вильяму Хейтеру была назначена встреча с министром иностранных дел СССР Вячеславом Михайловичем Молотовым.

Немалым усилием сдвинув с места массивную дверь главного входа, посол вошел в просторный вестибюль министерства. У милицейского поста его встретил молодой и услужливый клерк в плохо пошитом темно-синем костюме. Вместе они поднялись на седьмой этаж здания к приемной министра.

Однако английского гостя принял не Молотов, а его первый зам — Андрей Андреевич Громыко, сменивший три года назад место посла в родной для сэра Вильяма Великобритании на кресло одного из руководителей советской внешней политики. Громыко вплотную занимался подготовкой визита советского руководства в Англию, поэтому факт встречи именно с ним ничуть не удивил господина Хейтера. Кроме того, посол знал, что Андрей Андреевич включен в состав советской делегации и будет принимать участие в переговорах в Лондоне.

Андрей Андреевич Громыко

Беседа в МИДе оказалась короткой и деловой. Громыко, судя по всему, был не готов к детальному разговору о не слишком удачно складывавшихся в последнее время советско-английских отношениях. Для решения этой проблемы, собственно, и планировался официальный визит в Лондон кремлевских руководителей. В задачу дипломатов входила лишь подготовка его программы, согласование повестки дня переговоров и прочие технические вопросы.

В скупых неброских манерах Громыко, привыкшего постоянно сдерживать свои эмоции, почти невозможно было угадать ни его мысли, ни, тем более, какие-либо чувства. Он был настроен ограничиться лишь протокольным общением.

— Позвольте уведомить вас, господин посол, — лениво и негромко заявил он, — о решении моего правительства дать согласие на пребывание вашего официального представителя на советском крейсере «Орджоникидзе» во время его похода в Портсмут с высокопоставленной советской делегацией, приглашенной в Великобританию с визитом доброй воли.

Произнеся эту длинную тираду, Громыко на некоторое время замолчал, разглядывая сквозь очки учтиво добродушное, но не выражавшее особого восторга или удивления от только что услышанного лицо сэра Вильяма.

— Мое правительство надеется, — многозначительно продолжал он, — что его решение будет воспринято британской стороной как жест доброй воли и еще одно подтверждение стремления советского руководства развивать отношения с Великобританией на основе принципов мирного сосуществования государств с различным социальным строем, в духе взаимного уважения и сотрудничества.

Сэр Вильям выразил благодарность советской стороне за то, что она не возражает против присутствия английского представителя на борту крейсера «Орджоникидзе».

— Готовы ли вы, господин посол, — спросил затем Громыко, — назвать имя своего представителя?

— Конечно, — без промедления ответил сэр Вильям. — Этим человеком мы хотели бы видеть капитана Эдриана Норти, военно-морского атташе Великобритании в Москве.

— Что ж, прекрасно, — заметил в заключение беседы Андрей Андреевич. — Позвольте через вас пожелать капитану Норти счастливого плавания на советском крейсере.

— А нам всем, — добавил сэр Вильям, — успешных переговоров руководителей наших двух стран в Лондоне.

Участники беседы пожали на прощание друг другу руки и откланялись.

Сидя в машине на обратном пути в посольство, сэр Вильям размышлял об итогах только что состоявшейся в МИДе встречи.

«Русские согласились с присутствием британского офицера на крейсере „Орджоникидзе“ — это пусть неожиданный, но весьма благоприятный знак, — полагал сэр Вильям. — Знак доброй воли. Значит, не все еще потеряно в связях с Россией».

Всего неделю назад посол не верил в положительный ответ МИДа на его предложение. Сэр Вильям полагал, что русские не пойдут на присутствие английского офицера на советском военном корабле.

— Ставлю десять против одного, что их МИД нам откажет, — утверждал он в своем недавнем споре с военно-морским атташе посольства Эдрианом Норти. — Русские сошлются, скорее всего, на то, что крейсер — это не пассажирский лайнер, что гостевых кают на нем не предусмотрено, и с искренним сожалением откажут. Вот увидите.

Сэр Вильям не угадал. Но проигранное пари его не огорчало. Беспокоило другое — ухудшавшиеся отношения Великобритании с Россией. Здесь оснований для пессимизма у посла Ее Величества было предостаточно.

Год назад, весной 1955 года Кремль аннулировал советско-английский договор о сотрудничестве, подписанный Сталиным и Иденом в грозном сорок втором году и заключенный сроком на двадцать лет. Этим демаршем советского руководства отношения между Лондоном и Москвой были поставлены на грань срыва. Хрущев заявил тогда, что включение Западной Германии в НАТО с благословения британского руководства перечеркивает все положения прежнего договора.

Вслед за подписанием западными странами Парижского соглашения последовало заключение Варшавского договора социалистическими государствами. Европа оказалась расколотой на два враждебных лагеря.

Бурный рост ядерных арсеналов и стремительное развитие ракетной техники, как средства доставки этого смертоносного оружия, также не сулили спокойной жизни ни военным, ни дипломатам, ни на Востоке, ни на Западе.

В декабре 1955 года вслед за первым испытанием ядерного оружия, проведенным Великобританией, свою новую водородную бомбу взорвали и русские. По данным, которые удалось получить сотрудникам британского посольства в Москве, мощность этого взрыва была настолько велика, что повергла в ужас военных специалистов. Русские однозначно вышли вперед в разработке и совершенствовании ядерного оружия. Не зря Хрущев включил в состав своей делегации для поездки в Лондон академика Курчатова, отца советской атомной бомбы. Кремлевский лидер, видимо, не без оснований полагал, что ему есть чем гордиться в этой области, и, судя по всему, не намерен был далее скрывать это.

Со времени первого советского атомного взрыва в 1949 году русские смогли в кратчайший срок перейти от копирования американской ядерной технологии к разработке собственных водородных бомб огромной разрушительной мощи. Им более не нужны были краденые секреты Манхэттенского проекта, полученные шефом тайной полиции Лаврентием Берией благодаря созданной им в США, Канаде и Великобритании мощной шпионской сети. Усилия таких суперагентов советской разведки, как Клаус Фукс и Эллан Нанн Мэй, отбывавших теперь многолетние сроки в английских тюрьмах, или Бруно Понтекорво, сбежавшего от неминуемого ареста сотрудниками ФБР через океан в Москву, или казненных по решению американского суда на электрическом стуле супругов Розенбергов, теперь уже канули в Лету. Настоящее и будущее отношений Запада с Москвой, впрочем, представлялось сэру Вильяму совсем не в радужных красках.

Во время встречи с Черчиллем перед отъездом в Москву, тот на прощание заметил ему:

— У нас осталось совсем немного времени, чтобы установить мир друг с другом. В противном случае нам придется заключать его с господом богом.

Сэр Вильям, как опытный политик и дипломат, понимал это, находясь в Москве, может быть отчетливее и острее, чем многие его коллеги из британского Форин-офис.

Туман за окном автомобиля постепенно рассеивался. Упрятанный под его покров город медленно восстанавливал привычные очертания.

«Роллс-ройс», миновав Арбат, свернул на улицу Фрунзе и покатил вниз к Кремлевской набережной.

«Молотов в последнее время почему-то перестал появляться в МИДе, — рассуждал про себя сэр Вильям. — Причина здесь, конечно же, не в его болезни. Видимо, дело идет к его отставке с поста министра иностранных дел».

Сэр Вильям помнил их последнюю встречу после женевской конференции два года назад. С тех пор с глазу на глаз они не виделись. Там, в Женеве, Молотов дал шикарный прием, гости которого насладились роскошным обедом, икрой и русской водкой.

Из западных дипломатов на этот прием был приглашен лишь сэр Вильям Хейтер. Посол, естественно, расценил этот ход как еще одну попытку Кремля вбить клин в атлантическое единство западных демократий. Главной темой на приеме было «мирное сосуществование». Хрущев предложил тост за успех прошедших переговоров в Женеве и шепнул на ухо сэру Вильяму:

— Я первый секретарь компартии, но в вопросах мирного сосуществования ваш премьер-министр Черчилль абсолютно со мной согласен. А ведь первым этот принцип изложил Ленин. И правильно сделал.

Хрущев осушил еще одну рюмку водки и добавил:

— Британцы не хотят захватить Ленинград, а нам не нужен Глазго.

Тогда сэр Вильям улыбнулся и заметил в ответ:

— Ленинград — очень красивый город, красивее Глазго.

К тому времени все гости уже закончили трапезу, но Хрущев продолжал чокаться с мистером Хейтером.

— Нам больше не нужна война, и мы не боимся друг друга, — сказал он, повернулся к китайскому премьеру Чжоу Энь Лаю и пожал ему руку. — А вот еще один прекрасный пример — дружба Советского Союза и Китая. Давайте все будем друзьями!

На перекрестке у Большого Каменного моста автомобиль посла заметил постовой милиционер. Он тут же остановил движение и дал зеленый коридор черному «Роллс-ройсу».

Переехав по мосту на другую сторону реки, автомобиль английского посла вырулил на Софийскую набережную и, пробежав по ней метров сто, свернул направо за огромные старые ворота в небольшой уютный дворик у дома номер четырнадцать — посольства Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии в Москве.

8 апреля, воскресенье.

Москва, Софийская набережная, 14,

московская резидентура СИС

Черный быстроходный «Ровер» второго секретаря посольства Великобритании в Советском Союзе госпожи Дафны Парк въехал в ворота особняка на Софийской набережной, 14, и остановился у главного входа знаменитого дома Харитоненко — ее нынешнего места работы.

Шесть десятилетий назад этот участок Замоскворечья напротив Кремля облюбовал себе богатый московский сахарозаводчик Петр Харитоненко и велел соорудить для себя и своей семьи дом-дворец не хуже знатных дворянских особняков.

Британское посольство в СССР

Благодаря стараниям знаменитого русского архитектора Федора Шехтеля дом получился на славу, радуя хозяев своей величественной красотой. Радовал, впрочем, недолго. После Октябрьской революции 1917 года его заняли большевики. Затем, в середине 20-х в нем расположилась датская миссия Красного Креста и, наконец, в 31-м — посольство Великобритании.

Престижное место напротив Кремля англичане получили, скорее всего, в знак того, что одними из первых признали Советскую Россию и установили с ней дипломатические отношения. С тех пор особняк Харитоненко исправно служил британскому Форин-офис, а также крышевал московскую резидентуру Сикрет Интеллидженс Сервис.

Мисс Парк вышла из автомобиля, быстрым легким шагом поднялась на крыльцо главного входа и вошла в здание. Часы в вестибюле пробили семь утра. В столь ранний воскресный час резиденция посольства казалась пустынной. Второй секретарь миновала пост охраны и спустилась по лестнице вниз в подвальное помещение. Пройдя через лабиринт подземных коридоров, она оказалась в специальном потайном отсеке, хорошо защищенном от внешнего мира. Здесь располагалась резидентура СИС. Госпожа Дафна Парк имела к ней непосредственное отношение. Дипломатическая должность была лишь прикрытием для ее основной работы — миссии резидента английской разведки в Москве.

Накопившихся дел, как всегда, была много, поэтому мисс Парк, давно забывшая о выходных и нормальном сне, была готова начать очередной рабочий день. В полном составе воскресную вахту нес и весь штат резидентуры СИС. Он, правда, насчитывал всего четыре человека. Но они стоили целой роты.

Дафна Парк в молодости

На все заботы разведки Ее Величества времени у команды мисс Парк явно не хватало, и это более всего огорчало резидента. Уже не раз в своих донесениях руководству она обосновывала необходимость кадрового укрепления московской резидентуры, но Лондон оставлял эти увещевания молодого резидента СИС — а мисс Парк едва минуло 33 года — без ответа. Впрочем, не удавалось добиться увеличения численного состава своих подчиненных в Москве и более опытным разведчикам, предшественникам мисс Парк на должности резидентов СИС в советской столице — Эрнсту Генри Ван-Морику и Теренсу О’Брайен-Тиру. Все они настойчиво объясняли руководству Бродвея, 54–лондонской штаб-квартиры СИС, — что важность и масштабы операций английской разведки в Советском Союзе требуют увеличения аппарата, но Центр охотно отдавал новые ставки кому угодно, только не малочисленной московской команде СИС.

— Это же абсурд! — возмущалась госпожа резидент, попадая в кабинеты лондонского начальства при каждом очередном вызове в штаб-квартиру СИС. — В союзном нам по Атлантическому пакту Париже обосновались четыре десятка сотрудников британской разведки, а в логове нашего главного врага — Москве — на порядок меньше.

Баронесса Дафна Парк на склоне лет

В ответ слышалась лишь критика работы московской резидентуры. Операция «Ред сокс» по нелегальной заброске агентов в СССР считалась проваленной, так как большая часть заброшенных агентов была потеряна. Это была широкомасштабная совместная операция ЦРУ и СИС. На территорию Советского Союза оказались заброшены сотни агентов. Но, судя по всему, — так полагали в Лондоне и Вашингтоне — большая часть агентуры была ненадежной. Многие агенты либо сами сдались советской контрразведке, либо были ею перевербованы. Руководство ЦРУ и СИС не исключало также и наличия русских «кротов» в разведшколах, готовивших заброску нелегальной агентуры в СССР. Так или иначе, как бы загадочны ни были причины провала операции «Ред сокс», ЦРУ и СИС пришлось признать, что эффект от ее проведения оказался мизерным.

— Зачем нам укреплять столь слабо работающее подразделение?! — слышала от руководства СИС упреки в свой адрес мисс Парк. — Особенно после того, как свернута крупнейшая операция последних лет. Вы сами жаловались, что она отнимает у вас немало времени. Теперь его будет больше. Хотелось бы, чтобы прибавилось и позитивных результатов в работе.

Свободного времени, увы, не прибавилось. А позитивные результаты — они не приходят сами собой. Пришлось в очередной раз засучить рукава. Работать по выходным, привлекать к участию в отдельных операциях жен сотрудников посольства.

Полным ходом шла программа «Редскинз». Ей госпожа Парк уделяла особое внимание. Она строилась на использовании приезжающих в СССР англичан и американцев, граждан Западной Европы и даже стран «третьего мира». Их вербовали для сбора информации во время поездок по Советскому Союзу. Эта информация могла быть получена без нарушения закона. Для ее сбора не требовалось проникать на секретные объекты Советов или вербовать советских граждан.

Основные усилия московской резидентуры СИС и ее шефа госпожи Дафны Парк были направлены на постановку задач для приезжих. Запросы специалистов разведки о технических характеристиках объектов авиационной или ракетостроительной промышленности нужно было переложить в простые требования о визуальном наблюдении. Его можно было вести с поезда, самолета или автомобиля без использования каких-либо технических средств. Нужно было лишь запомнить цвет дыма из трубы завода или характер грунта у въезда на предприятие. Остальное додумывали специалисты-аналитики.

Не менее обещающей была и другая совместная с ЦРУ программа СИС, которой вплотную занималась московская резидентура английской разведки. С 1953 года успешно осуществлялась операция «Тревел фоулдер». В отличие от «Редскинз» эта программа была разработана не для туристов, а для официальных делегаций стран западного блока, приезжающих в Советский Союз. Специалисты разведки готовили так называемые «разъездные папки», откуда и пошло название программы. В них перечислялись интересовавшие западную разведку промышленные, военные и научные объекты, находившиеся на маршрутах поездок иностранных делегаций по Советскому Союзу.

Лондон периодически составлял и обновлял список требований различных заинтересованных служб по этой программе. Бродвей, 54 направлял его в московскую резидентуру СИС. Мисс Парк и ее коллегам надлежало на основе полученных запросов подготовить разъездные папки для членов приезжающих в СССР делегаций.

Программы «Редскинз» и «Тревел фоулдер» уже помогли ЦРУ и СИС закрыть множество информационных пробелов по Советскому Союзу. Всего три года назад, когда эти операции начинались, аналитики в Лондоне и Вашингтоне не имели ни малейшего представления о масштабах советского военного и промышленного производства. Теперь ситуация начала меняться в лучшую сторону.

Вот и в этот воскресный день мисс Парк рассчитывала разобраться с поручениями, полученными из Центра на прошедшей неделе.

9 апреля, понедельник.

Москва, площадь Дзержинского,

архивное управление КГБ

От одного только вида высоких и длинных стеллажей с массивными папками секретных материалов генералу Серову каждый раз становилось не по себе. Он не любил спускаться в архив — эту тюрьму государственных тайн и преступлений. Здесь за стальными решетками и тяжелыми замками хранились не только секреты карательной полиции, здесь были на века заключены исковерканные человеческие судьбы.

Генерала невольно передернуло от брезгливости, когда он ступил на заповедную территорию архивного управления КГБ. От нагромождения старых обветшалых бумаг в разрисованных шифрами и кодами казенных папках исходил смрадный запах барахолки. Серов не выносил этот гнетущий, затхлый запах прошлого. Ему казалось, что в нем замешаны людские стоны, пот и кровь замученных в застенках лубянской тюрьмы людей.

Он прекрасно знал, что в этом море бумаг были захоронены и его жертвы. Иначе бы не пришел сюда.

Вот уже более двух лет Серов регулярно появлялся в этом самом секретном архиве страны, чтобы проверить, как идут дела у его порученцев, поторопить их в работе, которой, впрочем, не было видно конца.

Двум десяткам бывших его соратников, недавних руководителей госбезопасности, были подписаны смертные приговоры за прошедшие два с небольшим года. Эти приговоры основывались на отобранных здесь документах и материалах, послуживших неопровержимыми доказательствами их вины.

В пятьдесят третьем были расстреляны сам Лаврентий Павлович Берия и шеф МГБ Меркулов, замминистра внутренних дел страны Кобулов и начальники отделов МВД Гоглидзе и Влодзимирский, министры внутренних дел Грузии Деканозов и Украины Мишак. Годом позже Верховный суд приговорил к смертной казни бывшего шефа госбезопасности Абакумова, начальника следственного отдела КГБ Леонова и его замов Комарова и Лихачева. В пятьдесят пятом были казнены шеф МГБ Грузии Рухадзе и его зам Церетели. Был расстрелян полковник госбезопасности Рюмин, ведший следствие по «заговору врачей». На очереди стояли дела шефа госбезопасности Азербайджана Багирова и трех его замов.

Серов проходил один за другим многочисленные охранные посты у различных отделов огромного архива. Щелкали затворы замков, стрункой вытягивались в приветствии перед строгим взглядом председателя КГБ вахтенные офицеры. Хмурый и суровый, генерал размеренно шел по казавшимся бесконечными коридорам архива, поглощенный в нахлынувшие на него беспокойные мысли.

«Зачем я занимаюсь этим грязным делом? — спрашивал себя Иван Александрович и тут же гнал эту мысль из головы. — А что мне остается делать? Другого-то выхода нет».

Волей нового руководства страны козлом отпущения за уничтожение миллионов людей был объявлен один лишь Сталин да горстка руководителей службы госбезопасности, верных помощников Берии. Серову было поручено обеспечить эту версию документальным подтверждением — фактами и материалами из архивов Лубянки. И председатель КГБ усердно трудился над выполнением задания Хрущева.

Но выходило так, что генерал ставил к стенке тех, с кем вместе проработал почти два десятка лет, с кем делил, как замнаркома НКВД, всю полноту ответственности. И, тем не менее, теперь он был судьей, а они — подсудимыми.

«Да, что ни говори, XX съезд партии все перепутал в умах людей…» — полагал Иван Александрович.

Сталин был низвергнут с пьедестала. Более того, осуждение его культа личности фактически перечеркнуло жирной чертой то главное, во имя чего он, Иван Серов, боролся всю свою сознательную жизнь, отстаивая дело великого кормчего.

Февраль 1956 года решениями XX съезда КПСС заставил даже его, опытного и бывалого человека, содрогнуться под давлением страшных разоблачений. Нет, они не стали для него чем-то невероятным и неожиданным, как для большинства делегатов съезда. Он знал о многом. Знал и молчал.

В прошлые годы он не мог не видеть, что Сталин сознательно шел на уничтожение целых слоев населения: интеллигенции, крестьянства, даже нескольких народов, полагая, что в них таится вероятность противоборства с ним, великим реформатором общества. Его политика отвергала личность. Она оставляла жить лишь исковерканные страхом человекообразные существа.

Это был патологический страх, страх особый, непреодолимый для миллионов людей.

Сам страх, впрочем, был не в силах покорить, подмять под себя всю страну. Но его подспорьем была поставлена революционная цель. Она освобождала от морали. Позволяла предавать близких, отправлять детей репрессированных в концентрационный лагерь. Сила революции вступила в союз со страхом смерти, с ужасом перед пытками.

XX съезд неожиданно покончил с этим страхом. Сталинизм был объявлен вне закона. Это, пусть даже косвенно, означало, что и сделанное им, генералом Серовым с 1939 года на посту замнаркома НКВД, было совершено во исполнение преступной воли диктатора.

Серов старался не думать об этом. Он не пытался разобраться в истинном смысле давно уже выполненных им приказов. Он был предан партии и ее руководству и никогда не сомневался в их правоте.

«Разве не в верности присяге состоит долг каждого офицера?! — убеждал он себя. — Генерал армии Серов ни разу не замарал чести советского патриота и коммуниста».

В особом отделе архива, куда вошел генерал, стояла гробовая тишина. Сюда, в сердцевину огромного хранилища, не долетал ни один отголосок внешней жизни. Те, кто волею судьбы попадал в архивное управление КГБ на работу, был обречен на затворничество и монашескую уединенность. Служащим этого управления был уготован особый распорядок жизни, который нельзя было нарушать. Не разрешалось вести разговоров о работе ни среди родных, ни среди знакомых. Были исключены самовольные поездки по стране, а тем более за рубеж. Увольнение по собственному желанию и переход на другую работу также были недопустимы. Человек, служивший здесь, становился рабом государственных тайн и секретов на всю оставшуюся жизнь.

В небольшом кабинете генерал увидел двух работавших по его личному указанию офицеров. Это были знатоки своего дела. Мало кто мог разобраться в море бумаг, скопившихся в архиве. Но даже опытным специалистам нужно было переворошить сотни томов, прежде чем в россыпи материалов они могли найти нужный документ. Заблудиться в этих дебрях было легко, научиться эффективно работать — крайне сложно. Порой Серову казалось, что это было сделано отцами-основателями ВЧК/ОГПУ/НКВД специально, чтобы только весьма ограниченный круг лиц мог не затеряться в лабиринте многочисленных и непонятным образом составленных разделов, секций и стеллажей.

Появление Серова заметил старший офицер.

— Товарищ генерал армии, разрешите доложить… — начал было свой доклад капитан Сергеев.

Иван Александрович спокойно остановил его, отвел в сторону и, положив ему на плечо руку, сказал:

— Ты вот что, капитан, оставь-ка мне отобранные тобой документы. Я их сам посмотрю. А ты собирайся в дорогу. Командировочное удостоверение и билеты в Киев получишь у моего помощника. Мне нужно, чтобы ты привез из украинских архивов все необходимые для нас материалы. Запомни: в первую очередь тебя должен интересовать период 39–41-го годов. Наши коллеги в украинском управлении что-то не слишком торопятся с поиском запрошенных мной документов.

Капитан был заметно польщен доверием Председателя.

— Разрешите выполнять? — с готовностью исполнительного офицера выговорил он.

— Ступай.

Капитан поспешно зашагал прочь, а Иван Александрович устроился за столом, заваленном документами, и погрузился в их изучение. Он листал пожелтевшие от времени листки анкет, протоколов допросов, вчитывался в содержание докладов, приказов и постановлений, а сам, между тем, продолжал думать о своем.

На XX съезде генерала впервые избрали членом Центрального Комитета партии. Его позиции в руководстве страны теперь заметно укрепились, и пошатнуть их уже было не по зубам никому — ни в Кремле, ни на Старой площади.

«Моя совесть абсолютно чиста перед народом», — подсказывал искомый ответ внутренний голос Ивана Александровича.

Хрущев сам поручил Серову принять участие в разоблачении культа личности Сталина. Многие материалы для комиссии Поспелова и секретного доклада Хрущева на XX съезде готовил сам Серов и его приближенные, работая не покладая рук в архивах Лубянки. Конечно, кое-какие архивные материалы пришлось ликвидировать. Но и здесь он выполнял приказ. Все материалы, компрометировавшие самого Хрущева, подлежали уничтожению. Естественно, генерал втихую убирал из архивов и компромат на себя. Зачем давать своим политическим врагам возможность для контрнаступления?

Серов закрыл архивную папку. Он неплохо поработал в этот день, успел просмотреть многие материалы и отобрать интересовавшие его документы, которые намеревался взять с собой. Это были не только материалы о Хрущеве, это были и его собственные доклады об операциях войск НКВД против гражданского населения во время войны.

Генерал вернулся к себе в кабинет. Достал отобранные документы, вложил их в отверстие «шредера» и нажал кнопку машины. Через мгновение от компромата остались лишь тонкие лоскутки макулатуры. Настроение генерала заметно улучшилось. Он вспомнил разговор с Хрущевым, который состоялся накануне назначения Серова председателем КГБ. Хрущев тогда еще только входил в роль «Первого». Его противостояние с новоиспеченным премьером страны Георгием Максимилиановичем Маленковым лишь набирало силу, но уже обещало перерасти в бескомпромиссный конфликт в самом недалеком будущем.

«Первый» искал себе партнеров в этой трудной борьбе, расставлял преданных ему людей на ответственные посты, расширял основу своей пока еще ограниченной и шаткой власти внутри запуганной и истерзанной сталинскими репрессиями партийной номенклатуры. Ему во что бы то ни стало нужны были союзники в предстоявшей борьбе за власть. Серов обещал быть именно таким человеком.

— Иван, — сказал он ему тогда, — я тебя знаю уже 15 лет, да и ты со мной не раз хлебал из одного котелка. Слава богу, вместе мы справились с этой гнидой Берией прошлым летом, но наступают новые нелегкие времена. В одиночку нам их не пережить. Давай не забывать об этом.

Они крепко пожали тогда друг другу руки и обнялись. Оба верили в силу их союза и понимали важность обоюдной поддержки. Только взаимная поддержка и конфиденциальный союз давали Хрущеву и Серову надежду на победу в новой борьбе.

Когда Сталина не стало и удалось расправиться с Берией, Хрущев дал себе слово сделать все возможное, чтобы от той гнетущей, жестокой и ненавистной атмосферы страха, в которой он прожил столько лет, не осталось и следа. Были образованы первые комиссии по реабилитации невинно осужденных. Стали возвращаться из лагерей первые сотни тысяч заключенных. Вернулась из ГУЛАГа и Любовь Хрущева, вдова его сына от первого брака. Леонид погиб в 1943 году под Воронежем в одном из воздушных боев. Его останки так и не удалось найти: от врезавшегося в землю истребителя осталась лишь яма с водой.

Для особистов этого факта было вполне достаточно, чтобы заподозрить самое невероятное. Если тело не найдено, значит, летчик перешел на сторону врага, значит он изменник родины. На скорую руку было состряпано дело — одно из миллионов подобных, — вдова погибшего была объявлена шведской шпионкой и отправлена по этапу в Сибирь.

Президиум ЦК в тот день прошел в горячих спорах. Хрущев настаивал на необходимости выступить с докладом. Сталинская гвардия — Молотов, Каганович, Ворошилов — категорически выступала против. Хрущеву пришлось тогда пойти на крайний шаг — заявить, что он в любом случае сделает доклад, даже не имея на то согласия Президиума.

Такая непреклонность Хрущева склонила, в конце концов, на его сторону колебавшихся до этого членов Президиума — Маленкова, Булганина, Сабурова, Первухина, — и предложение первого секретаря было принято. Правда, с оговоркой: доклад должен был быть сделан на закрытой сессии и не подлежал огласке.

Серов был одним из немногих в руководстве, кто знал содержание секретного доклада до его произнесения. Он понимал, что, осуждая Сталина, Хрущев тем самым подрывал авторитет своих политических оппонентов — Молотова, Маленкова и Кагановича, ближайших соратников умершего вождя. Это был тактический ход в борьбе за власть, и Иван Александрович решительно поддержал своего старого друга в этой трудной борьбе.

Но очевидным было и другое: секретный доклад содержал в себе заряд огромной разрушительной силы. Он взрывал укоренившееся за годы сталинской пропаганды у миллионов людей в стране и за рубежом представление о советском строе как о самом гуманном, справедливом и прогрессивном строе на земле.

Чтобы не допустить сокрушительных последствий антисталинских разоблачений, комитету госбезопасности было поручено президиумом ЦК обеспечить сохранение секретного доклада Хрущева в тайне.

— Никита Сергеевич, вы же ставите передо мной невыполнимую задачу. Я не могу гарантировать сохранения вашего доклада в тайне, — заявил Серов Хрущеву после съезда. — Доклад слышали тысячи людей, его копии направлены в десятки стран руководителям братских партий…

— Успокойся, Иван, никто тебя с работы за невыполнение этого поручения президиума ЦК не снимет. Я не хуже тебя понимаю, что шила в мешке не утаишь.

Из той короткой беседы с первым секретарем Серов понял, что Хрущев вовсе не хотел сохранения доклада в тайне. Выступление на съезде было его козырной картой в сложной политической борьбе. И он был намерен играть в открытую.

Серова, впрочем, беспокоило другое. Он понимал, что рано или поздно секретный доклад попадет на Запад. Для Лондона или Вашингтона он тоже мог оказаться козырной картой в политической борьбе.

Вчера, просматривая подготовленные для него начальниками главных управлений материалы, генерал нашел среди них шифротелеграмму от резидента КГБ в Белграде.

В донесении говорилось, что заместитель Аллена Даллеса по ЦРУ Роберт Амори собственнолично в марте 1956 года прибыл в Югославию, где у него сохранилось немало связей в руководстве страны. Вместе с послом США в Югославии Риддлбергером он нанес визит министру иностранных дел страны Кардели. Напомнив в беседе с ним о многомиллионной американской помощи Белграду, Амори попросил Кардели о небольшой, но важной для американской стороны услуге — предоставлении ему копии секретного доклада Хрущева, полученной руководством Союза коммунистов Югославии.

Кардели передал просьбу Амори маршалу Тито. Но тот почему-то обратился за советом к Ранковичу, который категорически настоял не делать этого.

Сделка не состоялась. Амори вернулся в Вашингтон с пустыми руками.

«То, что эта попытка американцев сорвалась, еще ничего не значит, — полагал Серов. — ЦРУ наверняка получит копию доклада, если не в Белграде, так где-нибудь еще».

В начале апреля 56-го в Польше второй зам Даллеса по Центральному разведывательному управлению Фрэнк Виснер без особого труда получил в Варшаве в польском партийном руководстве копию выступления Хрущева на съезде.

Через некоторое время Аллен Даллес дал команду опубликовать полученный материал в печати. Публикацию подхватили радиоголоса, и в считанные дни о содержании секретного доклада стало известно миллионам людей. Это вызвало волну народного недовольства в странах Восточной Европы. Волнения охватили и русскую глубинку. Поднялись сибирские и дальневосточные лагеря огромного архипелага ГУЛАГ. Всколыхнулось студенческое движение. По многим городам прокатились рабочие забастовки. Весть о них разнесла по стране лишь народная молва, так как партийная печать, радио и телевидение обошли все эти события в стране гробовым молчанием. Ростки народного протеста были жестоко подавлены.

Через три месяца после смерти Сталина, когда Берия был арестован на заседании президиума, Серов после обыска в Голицынском особняке наркома нашел черную тетрадь Сталина в тайнике и оставил ее у себя. Генерал не без оснований полагал, что и сам в нужный момент сможет успешно использовать свою находку. Она могла оказаться наилучшим аргументом в разгоравшемся политическом споре за власть в Кремле.

Для Берии, похитившего черную тетрадь из кремлевского сейфа Сталина, когда с хозяином случился смертельный приступ на ближней даче в Кунцево 1 марта 1953 года, записи в ней значили слишком много. В них были сталинские характеристики всех членов президиума ЦК, причем большинству из них весьма нелестные. Черная тетрадь была политическим завещанием вождя, и Берия отлично знал, как ею воспользоваться. Правда, не успел.

Мысль о черной тетради больно кольнула Серова в сердце. Он достал из кармана ключи, открыл дверцу, нащупал в глубине металлический ящик, в котором хранилась тетрадь, и, довольный, умиротворенно затих, прислонившись к стенке.

Подземное ноу-хау

10 апреля, вторник.

Лондон, гостиница «Клериджиз»

На Брук-стрит из-за гардин гостиничного люкса отеля «Клериджиз» выглядывало двое посетителей, оживленно о чем-то беседовавших друг с другом.

Шеф административного отдела службы безопасности Малкольм Камминг выполнял в этот час малоприятные для него функции гида, сопровождая шефа Джей-Ай-Си (Объединенного комитета по разведке) сэра Патрика Дина по отелю и показывая ему в «Клериджиз» гостиничные номера, в которых во время пребывания в Лондоне будут размещены советские лидеры — Хрущев и Булганин.

Полковник еще на прошлой неделе обещал удовлетворить любопытство сэра Патрика и показать ему на практике принцип действия нового подслушивающего устройства, которое технические сотрудники его отдела во главе с Питером Райтом установили в гостиничных номерах для русских. Демонстрация прошла вполне успешно, сэр Патрик не скрывал своего восхищения, и Малкольм Камминг был весьма польщен этим обстоятельством.

— На позапрошлой неделе сюда заезжал сам шеф КГБ генерал Серов с командой своих «чистильщиков», — не без кокетства заметил полковник. — Русские надеялись поймать нас с поличным, рассчитывая обнаружить наши микрофоны в номерах гостиницы. Но бедняги просчитались. Так ничего и не нашли. Да и не могли найти. Мы здесь используем, как вы уже успели заметить, пассивный источник. Активируется он лишь в нужный момент высокочастотным радиосигналом, передаваемым нашими ребятами из здания напротив, на Гроувенор-истейт.

Председатель Джей-Ай-Си был в восторге от такой блестящей технической идеи.

— У нас попутно возникла еще одна задумка, — интригующе заметил полковник. — Почему бы нам не преподнести какой-нибудь подарок русскому послу с «жучком» вместо начинки. Небезызвестный вам Генри Кирби мог бы взять на себя труд доставить такой подарок по назначению.

Сэр Патрик Дин

Кирби был членом парламента от консервативной партии и по совместительству агентом МИ–5. Он был на дружеской ноге с русскими и постоянным гостем на всех раутах советского посольства в особняке на Кенсингтон Пэлас Гарденс. У него сложились неплохие отношения с послом Яковом Александровичем Маликом.

— Ну и что же за подарок вы выбрали бы для русского посла? — спросил сэр Патрик.

— Вопрос совсем не праздный, — заметил Камминг, — ведь нужен именно такой подарок, который стал бы постоянным объектом в кабинете посла. На этот счет дельный совет нам подал Клоп Устинов.

Посол СССР в Лондоне Я. А. Малик

Клоп Устинов, отец известного английского актера Питера Устинова, до войны был сотрудником британской разведки. Камминг полагал, что только человек с русскими корнями и сведущий в делах разведки смог бы подсказать, какой именно подарок лучше всего сделать русскому послу.

— Так вот, — продолжал полковник, — старина Устинов предложил нам подарить русскому послу модель московского Кремля. От такого подношения тот вряд ли отказался бы. Но, увы, Форин-офис наложил табу на наш проект.

— Жаль, — выговорил сэр Патрик и сочувствующе развел руками: что, мол, поделаешь.

Камминг продолжил свою экскурсию по отелю. Гость охотно и внимательно слушал полковника секретной службы Ее Величества.

Малкольм Камминг был одной из наиболее заметных фигур в секретной службе. Как ветеран, принимавший участие во всех ее важнейших операциях на протяжении почти четверти века, он был ходячей энциклопедией в своей области и располагал обширнейшими связями. Двадцать лет назад именно он пригласил на работу в контрразведку нынешнего Ди-Джи (Генерального директора) МИ–5–сэра Дика Уайта.

Но одним обстоятельством полковник гордился особо. Первым «Си», то есть шефом МИ–6, был его родственник — одноногий капитан королевских военно-морских сил сэр Мэнсфилд Камминг, покалеченный в автомобильной катастрофе во Франции в 1914 году. Это не мешало ему, впрочем, в свои 60 лет разъезжать по коридорам военного министерства, где тогда размещалась штаб-квартира СИС, на детском скутере, шокируя своим экстравагантным поведением молоденьких секретарш.

Сэр Мэнсфилд Камминг

В отличие от своего знаменитого родственника полковник Камминг был далек от шумных выходок и любой, даже минимальной, экзальтированности. В своем уютном поместье в Сассексе он вел по выходным размеренный образ жизни достопочтенного сквайра. А в рабочем кабинете в Леконфилд-хаус неустанно трудился шесть дней в неделю, составляя инструкции, выбивая финансы, конструируя чудо-отмычки и минимикрофоны, командуя «топтунами», ведя архивы и регистратуру, — словом, возглавляя отдел А, без которого служба безопасности скончалась бы, наверное, в одночасье. Полковник был незаменимым человеком. И легендарной фигурой одновременно.

— Значит, любое слово, сказанное русскими в этой комнате, будет передано в дом напротив и записано там нашими парнями на магнитофон? — по-детски радостно резюмировал услышанное сэр Патрик.

— Именно так и будет. Причем их контрразведка и не догадается об этом. Обнаружить наше подслушивание практически невозможно, — самодовольно заявил крестный отец технического прогресса в МИ–5.

Через несколько минут, все так же оживленно беседуя, но на этот раз о гольфе, сэр Патрик и полковник Камминг сидели в такси, везшем их через Мэйфейр по Парк-Лейн к Пикадилли, а затем к клубу «Ин Энд Аут» на Пэлл-Мэлл.

10 апреля, вторник.

Лондон, Честер Террас,

Центр обработки информации СИС

Терраса Честера — один из красивейших архитектурных ансамблей Лондона. 42 четырехэтажных дома, слитых воедино, — это самый длинный фасад в городе. И какой! Роскошная колоннада, безукоризненный стиль, ощущение полета…

Имя архитектора этих домов — Джона Нэша (1752–1835) — неразрывно связано с историей создания лучших архитектурных памятников Лондона. Достаточно сказать, что Букингемский дворец — это его творение. Трафальгарскую площадь создал тоже он. Монументальная арка у входа с угла в Гайд-парк — знаменитая Марбл-Арч — это также работа Джона Нэша, сына простого инженера-строителя.

Честер Террас в Лондоне

У красивого длинного дома, творения Джона Нэша, протянувшегося вдоль всей Честер Террас, было безлюдно. Только у дальнего крыльца был припаркован темно-синий «Ровер». Создавалось впечатление, что в этом роскошном особняке для знати никто не живет. Окна были плотно занавешены. Вокруг стояла царственная тишина. Были слышны лишь звуки каблуков прохожего, торопливо шествовавшего к Честер-гейт.

Эта тишина и безлюдность, впрочем, были обманчивы. В стенах дома на Честер Террас с февраля прошлого года работали 250 русских эмигрантов, специально подобранных британской разведкой для перевода телефонных переговоров, перехваченных СИС в Берлинском тоннеле с правительственных коммуникаций советской администрации в Карлсхорсте.

Ежедневно с четырех телефонных и одного телеграфного кабеля на пленки шестисот магнитофонов нескончаемым потоком шла разнообразная информация. Ее суточный объем превышал тысячу двести часов записей. Два военно-транспортных самолета в неделю, груженых магнитофонной лентой, брали курс из Западного Берлина в Лондон, где на Честер Террас шла транскрипция, перевод, а затем и анализ полученных данных.

Вот и в эту минуту конвейер расшифровки магнитофонных записей у Риджент-парка работал полным ходом. Чтобы обсудить полученные результаты за почти пятнадцать месяцев напряженной и кропотливой работы, в особняк наведался сам «Си», шеф британской разведки генерал-майор Джон Синклер. Он сидел в небольшом кабинете на втором этаже и внимательно слушал доклад Эндрю Кинга.

— Мы не в состоянии оперативно перерабатывать такой огромный объем информации, — жаловался он шефу. — Уже сейчас мы обеспечены работой на год вперед, а материалы продолжают поступать.

— То, что у вас слишком много информации, — это не самая страшная проблема, мой друг, — не без иронии заметил генерал. — Хуже, значительно хуже, когда ее не хватает. Поверьте моему опыту.

Сэр Джон был доволен ходом дел. Берлинский проект, разработанный и осуществленный под его непосредственным руководством, обещал значительно превзойти по своей эффективности аналогичную операцию в Вене, лавры от проведения которой достались его предшественнику на посту шефа МИ–6 сэру Стюарту Мензису.

— Анализ информации, обработанной на сегодняшний день, — продолжил свой рассказ о проделанной работе Эндрю Кинг, — дает достаточно полную картину о сфере интересов кремлевского руководства в Европе и, в частности, в Германии. Обратите внимание, сэр, на содержание телефонных разговоров руководителя советской военной администрации в Берлине с министром путей сообщения Бещевым. Речь идет о значительных железнодорожных перевозках в Германию в текущем году как дополнительных вооружений и военной техники, так и оборудования для строительства новых военных объектов.

Сэр Джон неторопливо просматривал свежую распечатку текстов перехваченных переговоров, вникая в то же время в суть замечаний Эндрю Кинга. Он все больше убеждался в том, насколько своевременными оказались несколько лет назад инициативы британской разведки о проведении операций по перехвату сначала в Вене, а затем в Берлине.

После второй мировой войны русские начали постепенный переход к использованию высокочастотных видов связи. Широко распространенные коротковолновые передачи легко перехватывались и порой даже поддавались расшифровке. На Лубянке это, судя по всему, прекрасно понимали. Новые технологии связи обеспечивали лучшую защищенность секретных коммуникаций, но их внедрение требовало времени и средств. В переходный период русские решили использовать подземные линейные коммуникации. Они вообще были неуязвимы, если, конечно, держать в абсолютной тайне места их пролегания.

Идея подкопа была не самой оригинальной в мире, но именно ее выдвинул в конце сороковых годов технический эксперт СИС Джон Вайк. Первым объектом внимания британской разведки стал венский отель «Империал» — штаб-квартира советской военной миссии в Австрии, имевшая линию прямой подземной кабельной связи с Москвой.

Рисунок-схема Берлинского тоннеля. Эскиз из архива СВР

Для начала резидент Сикрет Интеллидженс Сервис в Центральной Европе Питер Ланн установил место прохождения кабеля, потом дал команду купить дом в пригороде Вены Швехат, неподалеку от правительственной линии связи русских, а затем велел для прикрытия открыть в нем магазин «Харрис Твид» по продаже британского сукна. Вскоре в подвале этого дома под руководством все того же Джона Вайка началось строительство двадцатиметрового тоннеля к пролегавшим под соседней автострадой линиям коммуникаций русских.

В пятидесятом году тоннель заработал. И успешно действовал до тех пор, пока в июле 1955 года четырьмя державами-победительницами не был подписан Венский договор, восстановивший независимость Австрии и указавший оккупационным войскам и их штабам, в том числе и русскому в отеле «Империал», на дверь. Тоннель отслужил свой срок, и материалы операции «Лорд» заняли свое место на архивных полках МИ–6.

Идея же Берлинского тоннеля родилась в 1953 году и была предложена Джоном Синклером тогдашнему шефу ЦРУ генералу Уолтеру Беделлу Смиту. Новый подкоп изначально планировался как совместный англо-американский проект. Предполагаемый тоннель должен был пройти из американского сектора города в советский. Это был немыслимый по масштабам и сложности проект. Полукилометровая длина тоннеля требовала скрытного вывоза более трех тысяч тонн грунта, создания мощной системы вентиляции не только для работающих под землей людей, но и для нормального функционирования многотонного энергоемкого оборудования. Снижение до минимума шума и вибрации также требовало особого подхода к строительству и эксплуатации секретного тоннеля.

Кроме того, дополнительная сложность заключалась еще и в том, что верхняя точка тоннеля должна была выйти на расстоянии всего 20–30 сантиметров от поверхности земли. По имевшимся у СИС данным, кабель советской правительственной связи проходил всего на полуметровой глубине вдоль Шенефельдского шоссе — основной трассы, связывавшей Восточный Берлин с Карлхорстом.

Мало кто и в МИ–6 и в ЦРУ верил в успех этого проекта.

Сэр Джон отлично помнил, например, что генерал-майор Бен Гаррелл, начальник штаба американской армии в Берлине, был вне себя от этой затеи, полагая, что русским не составит никакого труда обнаружить тоннель.

— Это же невообразимо, — возмущался он, — залезть под пятки к «красным» и сидеть под землей месяцами, как беспомощные кроты, ожидая, что в любой момент тебя могут застукать. Нас же поймают за хвост и выставят на показ всему свету!

Понятно, что гарантий от такой перспективы никто дать не мог. Но рискнуть все же, как полагал сэр Джон, стоило. К счастью, нашлось немало сторонников проекта и в Лондоне, и в Вашингтоне.

«Си» хорошо помнил, как резидент МИ–6 в Центральной Европе Питер Ланн рассказывал ему, с какой горячностью отстаивал перед крупными чинами из Пентагона операцию «Гоулд» — так этот проект именовался американцами — его коллега, шеф берлинской резидентуры ЦРУ Уилл Харди.

— Мы щелкали орешки и покрупнее. Расколем и этот. Все это сущая ерунда! — убеждал он свое начальство в Вашингтоне.

Эта «ерунда», впрочем, доставила и англичанам, и американцам немало хлопот. Да и влетела в копеечку, обойдясь в конечном итоге в тридцать миллионов долларов.

Для большей прочности тоннеля в него, например, нужно было уложить трубу, выполненную из гидравлически проверенных стальных колец диаметром в два метра. Чтобы не оказаться застигнутыми врасплох неожиданными осложнениями при прокладке такой трубы из Западного Берлина в Восточный, специалистам из МИ–6 сначала пришлось на инженерном полигоне в Лэнгноре создать и испытать прототип будущего тоннеля. А эксперты из ЦРУ на своем полигоне в штате Колорадо опробовали систему горной проходки и подземного кондиционирования воздуха. Только после успешного завершения этих экспериментов в августе 1954 года началась реализация проекта.

Для строительства тоннеля у границы советского и американского секторов был возведен пакгауз, замаскированный под станцию радарного слежения, дабы не вызывать подозрения у русских. Всего через полгода тоннель уже был готов и стал выдавать на-гора поток важнейшей информации.

— Мы очень рассчитываем на ваше содействие в обработке получаемых материалов, — не уставал повторять генералу Синклеру в телефонных разговорах и при встрече шеф ЦРУ Аллен Даллес, сменивший на этом посту Беделла Смита. — Моим ребятам в Вашингтоне все еще далеко до ваших парней в том, что касается анализа. В этом деле вы настоящие короли.

Эндрю Кинг закончил свой отчет руководителю СИС без многословных комментариев. Ему показалось, что генерал его не слушает, а думает о чем-то своем. Сэр Джон действительно несколько отвлекся от разговора с Кингом, невольно вспомнив в тихом особняке на Честер Террас, как зарождалась операция «Принц» — так ее называли в МИ–6, или «Гоулд», как она именовалась в ЦРУ.

Генерала, однако, не столько волновало прошлое, сколько ближайшее будущее. На днях он встречался с полковником Гримшоу, который руководил техническим обеспечением берлинского проекта с британской стороны. От этой встречи у него остался неприятный осадок.

— Мне кажется, сэр, — заметил ему полковник, — что американцы что-то от нас скрывают. Прямых доказательств тому у меня нет, а вот косвенных — сколько угодно. Поверьте мне, сэр, они не дают нам всей информации, снимаемой с подземного кабеля русских.

Генерал не любил полагаться на чужую интуицию, но эти слова полковника никак не выходили у него из головы.

«У американцев давно уже вырос на нас зуб, — размышлял про себя сэр Джон. — Вряд ли они скоро забудут нам Берджесса и Маклина. Так что оснований не доверять Лондону у них, пожалуй, предостаточно».

Весной 1951 года из Вашингтона исчез сотрудник английского посольства в США Дональд Маклин, а вслед за ним из Лондона — шеф американского отдела Форин-офис Гай Берджесс. Оба были напрямую связаны с разведкой. Оба были в дружбе с первым секретарем британского посольства в Вашингтоне Гарольдом «Кимом» Филби. Сменив в 1949 году Питера Двайера, Филби был офицером связи СИС с ЦРУ и ФБР. Это был особый пост, предполагавший полномочия на принятие важнейших оперативных решений секретных служб обеих стран. Это была должность, подразумевавшая исключительную информированность в области внешней политики и разведки.

Сразу же после исчезновения британских дипломатов на стол генерала Уолтера Беделла Смита, тогдашнего Ди-Си-Ай в Вашингтоне, легли один за другим два меморандума: от шефа отдела специальных операций ЦРУ Билла Харви, будущего руководителя операции «Гоулд», и начальника группы «Си» в управлении Джима Энгелтона, занимавшегося отслеживанием русской агентуры в США. Оба доклада констатировали: Берджесс, Маклин и Филби — агенты Москвы.

Спустя несколько дней сэр Стюарт Мензис, тогдашний шеф МИ–6, получил из Вашингтона не слишком дипломатичное послание, подписанное Директором ЦРУ. В нем содержалось, в частности, следующее шокирующее предупреждение: «Fire Philby or we break off the intelligence relationship» — «Увольте Филби или мы разорвем связи наших разведок».

Сэр Джон Синклер знал об этом меморандуме генерала Беделла Смита и понимал беспокойство, охватившее тогда руководство ЦРУ. И все же из-за одного, пусть даже крупного провала, ставить под сомнение целесообразность взаимодействия двух разведок? Это, по мнению сэра Джона, было неправомерно. Но не это ли раздражение американцев промахами британской разведки могло подвигнуть их на отход от доверительных отношений с Лондоном?

Генерал Синклер был близок к догадке, но не мог знать всего, что решали по другую сторону Атлантики его американские коллеги из ЦРУ. Подозрения полковника Гримшоу не были безосновательны. Билл Харви действительно скрывал от англичан наиболее значимую часть информации, получаемой в Берлинском тоннеле.

Еще в конце сороковых годов один из технических экспертов американской разведки Карл Нельсон сделал сенсационное открытие. Он доказал руководству отдела коммуникаций ЦРУ, что используемая в США система правительственной связи ненадежна, что задействованные в ней шифровальные машины «Сигтот» фирмы «Белл» в процессе шифрования передаваемого материала как бы посылают эхо по электропроводам связи. Эхо это, по мнению Нельсона, можно было улавливать и дешифровывать на расстоянии до тридцати километров от источника передачи.

Сначала это открытие привело специалистов службы безопасности в ужас. Но после первого шока, который без труда прошел, дав толчок ускоренной работе по замене всей американской шифровальной техники, у руководства ЦРУ родилась оригинальная идея. Карлу Нельсону было поручено установить, не уязвима ли для изобретенного им перехвата советская система правительственной связи. Оказалось, что да. Русские использовали шифровальные машины, действовавшие по аналогичному принципу.

В 1951 году вслед за историей с Берджессом и Маклином американцы начали разработку операции «Силвер» по возможному перехвату секретной кабельной связи русских. Когда же генерал Беделл Смит узнал, что англичане работают над аналогичным проектом в Вене уже в течение двух лет, он был немало уязвлен.

— Союзники называются! — бушевал он в своем кабинете в Вашингтоне. — Делятся развединформацией, как торгаши на рынке. Ну что ж, коли так, то и мы не лыком шиты.

Недолго думая, Ди-Си-Ай дал указание держать открытие Нельсона в тайне. Оно осталось в секрете и четыре года спустя при эксплуатации Берлинского тоннеля. Новый шеф ЦРУ Аллен Даллес тоже не спешил делиться с англичанами открытием Карла Нельсона.

Аллен Даллес

В итоге Билл Харви поставлял полковнику Гримшоу только ту информацию, которую англичане и сами умели снимать с телефонных линий русских. Сверхсекретные данные с кодированных передач из Карлсхорста, дешифрованные по методу Нельсона, поступали лишь в один адрес — за океан, в Вашингтон.

Работа для подводника

11 апреля, среда. Лондон,

Мерилбоун-стрит,

«Кения коффи хаус»

За столиком небольшого лондонского кафе на Мерилбоун-стрит, где умели варить отличный кенийский кофе, беседовали двое мужчин. Был утренний час, что-то около десяти, и они оказались единственными посетителями бара. Собеседники скромно, не привлекая к себе внимания, сидели в углу уютного зала и понемногу, маленькими глотками потягивали горячий кофе.

— Шеф опять собирается предложить тебе небольшую работенку в Портсмуте. Что ты на это скажешь, старина?

Вместо ответа маленький, карикатурного вида мужчина с тростью, поставленной у края стола, достал из кармана куртки плоскую металлическую флягу и налил себе немного коньяку. Выпив стопку и задымив сигаретой, он вернулся к прерванному разговору.

— Что нужно делать?

— Практически то же самое, что и в октябре. Нас снова интересует русский крейсер.

Голос посредника звучал ласково, почти заискивающе. Это был вполне респектабельный на вид мужчина в строгом сером костюме-тройке. Он нервно постукивал пальцами правой руки по столику и время от времени, словно по устоявшейся уже привычке, поглядывал по сторонам.

Человек с тростью несколько медлил с ответом. Он знал себе цену и никогда не любил спешить. Этому научила его многолетняя работа сапера-подводника. Она не прощала поспешности. Как, впрочем, и ненужной медлительности. Неопределенность заметно нервировала джентльмена в сером костюме. Его собеседник в нерешительности поглаживал пальцами рукоятку трости, которую украшала фигурка краба.

— Ну так как, по рукам? — спросил посредник.

— О’кей, я согласен, — ответил, наконец, человек с тростью. — Ты же знаешь, что я люблю эту работу.

Мужчина в сером костюме улыбнулся. Полдела, на его взгляд, было сделано.

— В Портсмуте нам надо быть семнадцатого апреля. Билеты на поезд и бронирование гостиницы я возьму на себя. В Портсмут мы поедете вместе.

Возражений не последовало. Мужчина в сером костюме вышел на улицу и в двух шагах от кафе остановил кэб.

— К Виктории подвезете? — спросил он шофера такси. — Я очень спешу. Поторопитесь.

Водитель молча кивнул головой в знак согласия. Мгновение спустя машина уже ехала мимо Манчестер-сквер. Пассажиру такси не терпелось поскорее вернуться на работу, чтобы доложить шефу лондонского отделения СИС Николасу Эллиоту о том, что его поручение выполнено. Он договорился с коммандером Лайонелом Крэббом об его участии в предстоящей операции против русских.

Тед Дэйвис был опытным морским офицером, сменившим два года назад в отделе RЗ — военно-морском отделе британской разведки — командированного на место резидента МИ–6 в Осло Франка Слокума. Под его командой Дэйвис служил еще во время второй мировой войны в составе так называемого «тайного флота». Корабли этого флота занимались разведкой и диверсиями с моря в европейских странах, оккупированных Германией. В новой работе Дэйвис действовал под оперативным псевдонимом Бернард Смит.

Крэбб и Дейвис на задании

Оставшись в одиночестве за столиком кафе, коммандер налил себе еще одну стопку коньяку из дорожной фляги и задымил сигаретой.

Его многолетний послевоенный контракт с Научно-исследовательским центром Адмиралтейства в Теддингтоне, на западе Лондона, истек год назад, в марте пятьдесят пятого. Его больше не привлекали к подводным спасательным работам или испытаниям новых видов подводного оборудования и вооружений. Он не занимался подготовкой «фрогменов» и даже подводной кино- и фотосъемкой. Все это было, к сожалению, позади. Остались лишь эпизодические заказы, вроде того, что чуть раньше предложил ему Тед Дэйвис. А в обозримом будущем — пустота, неизвестность. Семьи у Крэбба не было. С женой он прожил недолго и быстро развелся. Большого состояния не нажил. Оставалось лишь жить надеждой на перемены к лучшему.

12 апреля, четверг.

Лондон, Воксхолл Бридж Роуд,

лондонское отделение СИС

Тед Дэйвис пересек Уилтон-роуд и свернул за угол на Воксхолл Бридж Роуд. Здесь в большом доме без вывески и какого-либо обозначения располагалось лондонское отделение Сикрет Интеллидженс Сервис. Именно в этом здании планировались все разведывательные операции МИ–6, осуществлявшиеся на территории Великобритании. Дэйвис вошел в подъезд дома и, миновав пост контроля, поднялся наверх в кабинет шефа.

Передняя, меньшая часть здания СИС была занята под офисы. Рабочих мест для всех сотрудников отделения не хватало, поэтому помещения здесь напоминали развороченный муравейник. Тыльная, большая сторона дома была полностью отдана под технические службы, занимавшиеся прослушиванием телефонных разговоров и перехватом радиопередач большей части зарубежных посольств и иных иностранных миссий в Лондоне. Львиная доля работы, естественно, падала на прослушивание телефонов советского посольства и консульства на Кенсингтон Пэлас Гарденс.

Николас Эллиот

Дверь в кабинет шефа была открыта.

— Заходите, Дэйвис, вы-то мне как раз и нужны, — раздался голос Николаса Эллиота.

Шеф лондонского отделения СИС работал в разведке с середины тридцатых. Начав службу в МИ–5, он перед войной перешел в МИ–6–сначала в германскую секцию, а затем в секцию V, занимавшуюся контрразведкой, в частности перевербовкой немецкой агентуры в рамках знаменитой операции «Даблкросс». После войны эту секцию упразднили, и Эллиот на несколько лет был командирован за рубеж в резидентуры СИС в Турции и Швейцарии. С 51-го он работал в центральном аппарате на руководящих постах.

— Как прошла встреча с Крэббом? — не отрывая глаз от бумаг на столе, спросил Эллиот.

— Мы обо всем договорились, — коротко доложил Дэйвис, переступив порог кабинета.

В комнате у окна сидел приглашенный шефом Джон Генри. В его задачи входила координация действий спецслужб. Он только что вернулся из Портон Дауна, Центра разработки химического и биологического оружия, где с группой технических экспертов МИ–6 изучал возможности использования новых токсинов.

Один из вариантов операции «Страггл» предусматривал подачу нервного газа в вентиляционную систему дворца египетского президента с целью устранения Насера. Командировка в Портон Даун убедила Джона Генри в том, что реализация подобной авантюры неизбежно привела бы к многочисленным жертвам, что, естественно, было абсолютно неприемлемо. Полчаса назад он доложил свои соображения на этот счет Николасу Эллиоту. И не встретил возражений с его стороны.

Теперь речь зашла о подводной миссии «фрогмена» в Портсмутской бухте во время официального визита русских.

— Я не уверен, что Крэбб — это наиболее подходящая кандидатура для задуманной операции, — заметил Джон Генри. — Старик «Бастер» уже не тот, что был раньше. Подводником по контракту Крэбб не работает уже больше года. Он набрал вес, потерял форму, постарел, наконец, — попытался объяснить свою позицию Джон Генри.

— Ну и что с того? — вмешался Дэйвис. — В октябре прошлого года Крэбб прекрасно справился с аналогичной миссией, когда в Портсмуте гостил крейсер «Свердлов».

В повышенном тоне шефа отчетливо послышались нотки недовольства. Почувствовав это, Джон Генри тут же ретировался, решив немедленно исправить допущенную оплошность.

— Никаких других предложений у меня нет, — виновато пробормотал он в ответ. — «Бастер», безусловно, прекрасный аквалангист. И не раз доказывал это.

Спустя полчаса Джон Генри уже был в кабинете Ди-Джи на Керзон-стрит, где коротко доложил Уайту и его заму Роджеру Холлису о Крэббе и его предстоящей миссии.

— Что касается нашей скромной поддержки вашей операции, если она, конечно, понадобится, — сухо и без особого энтузиазма заявил шеф МИ–5, — то вы на нее можете рассчитывать. Как всегда.

Джон Генри уже собирался уходить, когда Роджер Холлис на прощание напомнил ему:

— Не забудьте получить «добро» Форин-офис на ваши «подводные упражнения».

— Майкл Вильямс позаботится об этом, — уверенно ответил Джон Генри.

— У него, кажется, скоропостижно скончался отец, — заметил между прочим Роджер Холлис.

— Передайте Вильямсу при встрече наши соболезнования, — попросил Дик Уайт Джона Генри.

Майкл Вильямс занимал в Форин-офис должность специального советника по связям с разведкой. Этот пост был создан в сорок втором году для обеспечения контроля и руководства со стороны правительства деятельностью разведки. Выпускник Кембриджа, Вильямс был опытным дипломатом с двадцатилетним стажем. Новый ответственный пост он занял в 55-м году, вернувшись на родину после многолетней службы в посольствах Великобритании в Испании, Италии и Аргентине.

Джон Генри знал, что запрос из Адмиралтейства по просьбе Николаса Эллиота уже был направлен Майклу Вильямсу за подписью контр-адмирала Инглиса. И отсутствие возражений от Вильямса руководство МИ–6 и Адмиралтейства расценили как согласие МИДа на предстоящую операцию. На деле же запрос остался без движения в толстой папке для служебных бумаг на рабочем столе Вильямса, бросившего на время все дела из-за кончины отца.

Хотя бы на время хотели забыть о делах и двое посетителей «Сент-Джеймс клуба»: Си-Эс-Эс — генерал-майор Синклер и Ди-Эн-Ай — контр-адмирал Инглис. Два Джона, два шефа двух разведывательных служб заказали себе в отдельном кабинете клуба хороший обед и после нескольких бокалов отборного французского вина были настроены к весьма неформальному времяпрепровождению. Но это настроение быстро подавила ставшая уже хронической и неисправимой за долгие годы работы в разведке привычка никогда и ни при каких обстоятельствах не забывать о делах.

— Скажите откровенно, контр-адмирал, — спросил Синклер, — почему вас так интересует подводная часть этих русских кораблей? Разве главная их начинка — вооружение и радары — не сверху? Какого черта вы все время лезете им под брюхо? Там же ничего, кроме железного корпуса, нет? Или вы им мину под ватерлинию подвести собрались?

— Бог с вами, генерал, — рассмеялся Инглис, — какую там мину?! Мы же не самоубийцы. Вы спрашиваете, почему нас интересует подводный корпус крейсера? Видите ли, сэр Джон, внизу у корабля спрятан, так сказать, секрет его скорости — винт. Кроме того, именно снизу их гидроакустики слушают воду, пытаясь поймать шумы наших подлодок. Здесь уши корабля, его сонары. Кому же, как не нам, интересоваться всей этой анатомией?

К большому плаванию

13 апреля, пятница.

Москва, улица Грицевец,

кабинет начальника ГРУ ГШ

В кабинете главного шефа военной разведки пятничное утро выдалось горячим. Вереницей шли доклады, совещания, переговоры. К обеду самые неотложные дела удалось утрясти. Когда хозяин кабинета собрался было отправиться обедать, ему напомнили об еще одной встрече, запланированной, впрочем, самим начальником ГРУ.

— Товарищ генерал-лейтенант, — услышал Шалин голос своего помощника, — контр-адмирал Бекренев. Прикажете пригласить?

— Приглашайте, — ответил генерал, приводя в порядок галстук и застегивая пиджак.

В дверь кабинета начальника Главного разведывательного управления Генштаба вошел подтянутый, строгий мужчина в военно-морской форме с дюжиной, не меньше, наградных планок на левой стороне кителя.

— Товарищ генерал-лейтенант, контр-адмирал Бекренев по вашему… — начал было свой рапорт вошедший, но хозяин кабинета его тут же остановил:

— Заходи, Леонид Константинович, присаживайся.

Михаил Алексеевич Шалин несколько дней ждал этой встречи, но Бекренев всю неделю был в отъезде — в штабе Черноморского флота в Севастополе, а затем и на Балтике. Он был опытным боевым командиром. Воевал в Испании. В годы Великой Отечественной командовал кораблями Черноморского, а затем Северного флота. После войны на разных должностях служил в военно-морской разведке. Пользовался немалым авторитетом на флоте.

В начале пятидесятых Михаил Алексеевич сам пригласил его к себе в войсковую часть номер 44388–именно так на языке первых отделов именовалось Главное разведывательное управление Генштаба.

У него Бекренев возглавил первое управление — нелегальную разведку.

В отличие от КГБ, военная разведка всегда гордилась тем, что стояла в стороне от сыскных дел. Может быть, поэтому ее авторитет среди профессионалов всегда котировался выше авторитета КГБ. Кое в чем функции этих двух разведок совпадали. И та и другая занималась сбором военно-политической информации, вербовкой агентуры. Но ГРУ осуществляла разведку в военной области значительно шире и интенсивнее, так как здесь лежала исключительно ее сфера интересов. Из шести управлений ГРУ первые четыре вели исключительно стратегическую и агентурную разведку. Именно при генерал-лейтенанте Шалине, кадровом разведчике с довоенных времен, в ГРУ ГШ произошли заметные структурные и кадровые изменения. Они были вызваны критической оценкой тех промахов, которые военная разведка страны допустила, впервые столкнувшись с американской армией в ходе боевых операций в Корее. Укреплялись и росли органы разведки в армии, авиации и на флоте. Создавался спецназ ГРУ. Активно развивались легальные и нелегальные резидентуры военной разведки за рубежом страны. Росла агентурная сеть ГРУ.

— У меня к тебе серьезный разговор, — не тратя времени на любезности, по-товарищески заявил Шалин.

В кабинет начальника ГРУ вошел его помощник и поставил на стол перед беседующими поднос с двумя стаканами чая и ломтиками лимона на блюдце.

— Ты, я полагаю, в курсе того, что Хрущев и Булганин на предстоящей неделе отправляются в Англию на крейсере «Орджоникидзе», — начал разговор хозяин кабинета.

Гость утвердительно кивнул головой:

— Да, мне это известно.

— Так вот, — продолжал Шалин, — расскажи-ка мне коротенько, так сказать, для затравки нашей беседы, что из себя представляет крейсер «Орджоникидзе», на котором будут плыть наши лидеры? Я ведь человек не флотский. В военных кораблях разбираюсь слабо.

Михаил Алексеевич действительно за истекшие шесть десятков лет своей жизни к морю приближался лишь во время нечастых летних отпусков. Всю свою военную службу он, выходец из семьи оренбургских крестьян, прошел на земле, в сухопутных войсках. Сначала в царской армии, где в чине прапорщика командовал ротой Сибирского стрелкового полка. А затем и в Красной армии, где начал военную карьеру казначеем, а дослужился до должности замначштаба 13-го стрелкового корпуса. В 1936 году выпускник Академии имени Фрунзе майор Шалин был командирован в распоряжение Разведупра РККА. Пройдя войну начальником штабов трех различных армий, в 53-м после смерти Сталина он уже в звании генерал-лейтенанта возглавил военную разведку Советской Армии.

— «Орджоникидзе» — вполне современный корабль, — начал свой ответ контр-адмирал Бекренев. — Это крейсер 68-й серии. Она была запущена недавно, в начале пятидесятых. Первым в серии вышел крейсер «Свердлов», затем «Орджоникидзе». Сейчас готовится к пуску на воду крейсер «Чапаев». Все это отлично защищенные, скоростные боевые корабли с мощной 152-миллиметровой артиллерией и двумя десятками торпедных аппаратов, с отличным навигационным оборудованием…

— Тогда ответь мне на такой вопрос, — прервал Шалин. — Если бы ты оказался на месте англичан, что бы тебя больше всего интересовало в нашем крейсере?

— Думаю, кое-что им, конечно, известно. Машина ведь не новая. В международных водах и зарубежных портах — нередкий гость. Но далеко не всё.

Шалин положил ломтик лимона в свой стакан в красивом серебряном подстаканнике и сделал несколько глотков. Бекренев последовал его примеру.

— По нашим данным, к крейсерам 68-й серии все еще проявляется значительный интерес, — продолжил беседу Шалин. — В прошлом году в походах и на рейдах Портсмута и Осло крейсера «Свердлов» и «Орджоникидзе» были под прицелом западных разведок. Мы и сами были не прочь лишний раз подогреть этот интерес. Во время встреч с военно-морскими чинами Великобритании, США, скандинавских стран мы порой допускали «утечку» информации о боеспособности наших военных кораблей. Чтобы, так сказать, сбить наших потенциальных противников с курса. Санкционированные «утечки» касались, в частности, скоростных характеристик, системы шумопоглощения, сонаров крейсера. Надо сказать, уловка удалась. У нас есть все основания полагать, что против «Орджоникидзе» во время стоянки в Портсмуте англичанами может быть проведена очередная разведывательная операция. Мы не исключаем и возможность диверсии.

М. А. Шалин

Л. К. Бекренев

От сказанного Шалиным контр-адмирала невольно передернуло. В его памяти еще были свежи воспоминания о взрыве на линкоре «Новороссийск» в севастопольской бухте в прошлом, 1955 году. И причастности к нему итальянских подводных диверсантов. Взорванный линкор в годы войны был флагманом итальянского военно-морского флота. И многие полагали, что подрыв трофейного линкора в Севастопольской бухте был делом рук западных разведок.

— Насколько мне известно, — продолжил генерал-лейтенант Шалин, — ты занимался одно время подводными диверсиями. Что можно, на твой взгляд, противопоставить организаторам возможной вражеской акции? Как обезопасить наш крейсер во время его стоянки на рейде в Портсмутской гавани?

Контр-адмирал ответил без промедления:

— Штатные антидиверсионные мероприятия на крейсере, товарищ генерал-лейтенант, предусматривают необходимые меры защиты. Аквалангисты могут обеспечить инспекцию подводного корпуса корабля на предмет обнаружения магнитных мин. Противодиверсионные патрули держат под постоянным наблюдением акваторию по всему периметру крейсера.

— А насколько эффективны эти штатные антидиверсионные мероприятия?

— Полной гарантии не дает даже страховой полис.

— Что нам мешает обеспечить стопроцентную безопасность корабля?

— Причин несколько. Во-первых, на крейсере нет так называемого «мокрого отсека», чтобы аквалангисты могли спускаться в воду из-под днища корабля незамеченными. Спускаться придется у всех на виду по трапу со шкафута. А это не дело. Все-таки не у себя дома работают. Во-вторых, наши подводники пока экипированы хуже английских. Замкнутых гидрокостюмов у нас еще нет. Наконец, для того, чтобы оперативно обнаружить подводного минера, да еще у его родных берегов, необходимы и значительные силы, и специальная техника, и свобода рук.

Откровенное признание Бекренева не слишком удивило Шалина. Его помощники, все до единого, божились и клялись в последние дни, что изловят любого диверсанта. Шеф военной разведки таким посулам не очень-то верил.

— Так какого же … ты до сих пор молчал об этом?! — выругался в адрес контр-адмирала начальник ГРУ.

— Никак нет, я лично докладывал, в том числе и маршалу Жукову, Им две недели назад утверждена соответствующая программа… Установлены жесткие сроки… Но на разработку, налаживание производства спецоборудования и техники, подготовку кадров наконец, необходимо время.

Времени у начальника ГРУ как раз и не было.

Тоннельный эффект

14 апреля, суббота.

Москва, площадь Дзержинского,

штаб-квартира КГБ

Серов облил голову холодной водой из-под крана и уткнулся лицом в мягкое махровое полотенце. Он насухо вытер волосы и на мгновение замер. Его взгляд остановился на собственном отражении в зеркале на стене. Оно ему совсем не понравилось.

Захотелось в весенний лес. Просто пройтись, поднять голову, посмотреть на небо, подышать сырым холодом уходящей зимы. Только там, на природе, он смог бы, наконец, избавиться от гнетущего чувства подавленности, не дававшего ему покоя в последние дни.

Серов подошел к окну своего служебного кабинета и расстегнул воротник рубашки. Отодвинув в сторону плотную штору, он выглянул на улицу. Вечерние огни словно иголками впились в воспаленные глаза. Генерал снова занавесил окно и вернулся к столу. Взглянул на пометки у края календаря. Под значком «нота бене» карандашом было выведено одно лишь слово: «тоннель».

Краткая пометка на календаре касалась сооруженного ЦРУ и МИ–6 берлинского тоннеля, начавшего работать уже больше года назад. Она напоминала председателю КГБ, что пришло время для принятия решения о дне «икс».

Тоннель был прорыт к линии советской правительственной связи, и вот уже пятнадцатый месяц подряд с ведома Лубянки позволял западным разведкам снимать информацию, шедшую по телефонным и телеграфным линиям из Карлсхорста в Москву. Точнее говоря, не только информацию, но и дезинформацию, приготовленную в КГБ.

О завершении строительства тоннеля в Берлине генералу Серову доложил в январе 1955 года начальник первого главного управления КГБ генерал Панюшкин.

Начинка шпионского тоннеля

Это был новый большой успех английского отдела ПГУ и, в частности, его шефа генерала Родина. В те зимние дни 55-го Борис Николаевич Родин чувствовал себя победителем. Его авторитет на Лубянке был крепок как никогда. Завербованный генералом агент еще осенью 53-го года передал через него в Центр информацию об операции «Лорд» — секретном тоннеле, прорытом по заданию СИС к линиям правительственной связи, шедшей из штаб-квартиры советской миссии в венском отеле «Империал». Вторым важным проектом, выданным агентом Родина Москве, был уже берлинский тоннель.

— Что это за чудо-источник появился в вашей богатой коллекции? — поинтересовался тогда Серов у Родина, пригласив его к себе в кабинет на беседу.

— Полагаю, товарищ генерал армии, — без ложной скромности заявил Родин, — этот источник сейчас самый многообещающий из новых в нашей коллекции.

У Серова на столе лежала грифованная пометкой «Совершенно секретно» служебная папка с краткой справкой ПГУ на этого перспективного агента. Генерал раскрыл папку и бегло просмотрел содержание документа.

— Что ты думаешь об этом парне?

— Блейка я лично знаю не один год. Мы познакомились на советско-китайской границе, когда после санкционированного нами освобождения из лагеря северокорейцев он возвращался в Англию, чтобы продолжить работу в МИ–6. Затем мы встречались регулярно, не реже одного раза в месяц, в Лондоне вплоть до моего отъезда из страны. Времени было достаточно, чтобы узнать и проверить этого человека. Блейк работает не за страх, а за совесть. Деньги его не интересуют. Это убежденный коммунист. Словом, наш человек.

— А где он сейчас, в Берлине?

— Так точно. Его перевели в берлинскую резидентуру СИС в январе 55-го года. Оттуда мы и получили информацию об операции «Принц». Блейк там работает заместителем полковника Гримшоу, резидента СИС в Берлине. Занимается поставками оборудования для тоннеля.

В июне 55-го вопрос о тоннеле был поставлен на совещании в узком кругу. Генерал Панюшкин тогда отстаивал перед своими коллегами интересы английского отдела первого главка. Он решительно требовал на заседании, обращаясь к председателю КГБ, — не раскрывать тоннель как минимум в течение года. Иначе был риск потерять весьма перспективный источник в британской разведке.

Александра Семеновича, естественно, в первую очередь беспокоила судьба Джорджа Блейка. Быстрое обнаружение тоннеля могло поставить двойного агента под подозрение британской контрразведки.

Генерал Грибанов защищал на совещании интересы второго главного управления комитета, то есть службы безопасности.

Он не мог гарантировать, что по правительственной линии связи из Карлсхорста будет идти лишь поток безобидных будничных сведений и нашей дезинформации, хотя их заготовкой уже были заняты не один месяц. Возможны непредусмотренные утечки. Все предвидеть заранее и все организовать практически невозможно. Поэтому тоннель, на его взгляд, необходимо было «случайно» обнаружить. И чем скорее, тем лучше.

Споры на совещании в КГБ не прошли мимо вездесущего ЦК. Дискуссию пришлось продолжить на Старой площади на закрытом заседании у Хрущева. «Первый» имел привычку не оставлять без контроля ни одно сколько-нибудь важное решение КГБ. Страшный опыт прошлых лет, когда высшее партийное руководство было лишено власти над НКВД, видимо, не мог не наложить заметный отпечаток на поведение первого секретаря.

— Мы не можем позволить западным разведкам выйти на след нашего агента, — настаивал генерал Серов в ЦК.

— Почему это мы должны терпеть, когда в наш дом без приглашения залезают, да еще и нахально подслушивают? — бурно изливал свое неприятие бесцеремонных действий империалистических разведок председатель Верховного Совета СССР маршал Ворошилов, хорошо известный своим революционным рвением.

Хрущев поддержал не президента страны, а председателя КГБ, но предложил не медлить с началом операции разоблачения.

После заседания он отвел Серова в сторону и, лукаво поблескивая своими круглыми маленькими глазками, завел на ту же тему новый разговор.

— Почему бы тебе, Иван, — заметил он, — не провернуть это дело с обнаружением тоннеля, когда я буду с визитом в Англии. Лучшего подвоха для этого «старого лиса» Энтони Идена ведь не придумаешь! Мы поймаем его с поличным, но напоказ, как нашкодившего пацана, выставим не его, а Эйзенхауэра. Они ведь вместе этот тоннель рыли. Знай, мол, паршивый янки, наших и впредь остерегайся! Что скажешь? Нам ведь не резон особо ругаться с англичанами. Они — народ зависимый. На этом можно и сыграть. Как думаешь?

Генерал Серов обещал тогда в точности выполнить просьбу «Первого». Ему пришелся по душе его замысел.

В политике Хрущев был циником. Он считал себя вправе свысока судить о поступках западных лидеров и время от времени поучать их уму-разуму. Без особых на то приглашений он любил вставать в позу ментора, как бы признавая тем самым свое абсолютное превосходство над «загнивающим» Западом. Делалось это, как правило, с откровенной грубостью и прямотой, достойной, впрочем, малограмотного крестьянского сына из деревни Калиновка, сбежавшего на заработки в шахтерский городок Юзовка и ставшего затем секретарем райкома, членом ЦК и Политбюро, и, наконец, первым секретарем коммунистической партии, во всеуслышание провозгласившей себя могильщиком мировой буржуазии.

Сама миссия пролетарского лидера давала ему, как он полагал, основание всегда и во всем считать себя, коммуниста, правым, равно как и обвинять во всех смертных грехах мировой империализм. Эту хрестоматийную азбуку большевистской идеологии Хрущев отменно усвоил сам и настойчиво вдалбливал в головы своих соотечественников, равно как и жителей подмятых под себя Москвой стран так называемой народной демократии.

И. С. Хрущев и Д. Эйзенхауэр

Его историческая правота, как считал Хрущев, была предопределена свыше основоположниками марксизма-ленинизма, а значит, не подлежала сомнению. Только эта наука, верил он, сумела распознать законы развития общества и овладела ими. Те, кто, находясь под игом мировой буржуазии, еще не знал о всепобеждающей силе идей марксизма-ленинизма, должны были, по его мнению, сами убедиться в этом на примере собственных стран, где царил произвол эксплуататоров, где интересы трудящихся были растоптаны кучкой стоящих у власти ставленников крупного капитала.

Любой конкретный пример, доказывающий нечистоплотность западных правительств, был для Хрущева дополнительным подтверждением правоты исповедуемой им идеологии. Эту правоту он отстаивал горячо и рьяно. Так, полагал он, выигрывались сражения за умы. Так делалась большая политика. Докажи Хрущев, что Иден и Эйзенхауэр шпионят за ним, за его страной и народом, готовя всему человечеству ядерный пожар, и западные демократии надломит новый всплеск народных волнений и протестов. А там, глядишь, не за горами будет и победоносная пролетарская революция.

Это была циничная, но до поры эффективная стратегия.

Серов отлично помнил пожелание «Первого» относительно «дня икс». Теперь, накануне визита в Лондон, отведенное для страховки двойного агента время истекло.

Генерал открыл папку с документами на подпись и, не раздумывая, анализировал шифровку с приказом резиденту КГБ в Карлсхорсте начать операцию по берлинскому тоннелю. «Днем икс» в ней стояло 21 апреля — самый разгар визита в Великобританию.

Серову хотелось, чтобы эта операция стала и его маленькой местью англичанам. Отместкой за ту оскорбительную встречу, что ему организовали в Лондоне его «партнеры» с Уайтхолл.

На балтийском форпосте

15 апреля, воскресенье.

Балтийск, база Балтийского флота

Как и соседний Калининград, Балтийск носил свое новое имя десятый год. Русскими эти прусские крепости — Кенигсберг и Пиллау — стали в 45-м по решению Потсдамской конференции. А год спустя их переименовали.

Вторая мировая война кардинально изменила и судьбу, и облик этих городов. Они были почти полностью разрушены. Древняя столица прусских племен лежала в руинах. От старой крепости Пиллау остался лишь прямоугольник цитадели и знаменитый местный маяк.

К 1952 году здесь, на берегу Балтики, была создана крупнейшая база военно-морского флота СССР — самый западный форпост Советского Союза. В связи со своим стратегическим положением и обилием дислоцированных войск оба города стали закрытыми, въезд в них иностранцам был запрещен.

Русские приходили в эти места на Балтике и раньше. С 1758 по 1762 год здесь стояли войска генерал-аншефа Василия Ивановича Суворова, отца генералиссимуса Александра Васильевича Суворова, выдающегося русского полководца. Пруссия и ее столица Кенигсберг были тогда ареной конфликтов, гасить которые пришлось русскому солдату. В начале XIX века русские войска вновь вошли в Кенигсберг, на этот раз преследуя отступающие из России полки Наполеона Бонапарта. В годы первой мировой войны Пруссия опять стала театром военных действий, и в 1914 году русские войска в третий раз вошли в Кенигсберг и Пиллау. 9 апреля 1945 года, под занавес второй мировой войны, русская армия в четвертый раз взяла прусскую крепость. И она стала российской. Навсегда.

Весна на Балтике выдалась холодной и промозглой. Резкий морской ветер теребил флаги на мачтах и ленты на матросских бескозырках. То и дело уходили в новый поход или возвращались из плавания в родную гавань военные корабли. На ошвартовавшихся судах шла обычная штатная работа. Привычная для моряков служба.

Лишь крейсер «Орджоникидзе» был разведен с привычным распорядком дня. Вот уже почти неделю он походил на разбуженный муравейник. С раннего утра и до глубокой ночи в его отсеках не прекращалась срочная государственной важности работа. Техники и механики с помощью матросов постоянно что-то устанавливали, заменяли, убирали, красили, чистили, драили — словом, приводили и без того находившийся в отличном состоянии боевой корабль в идеальный порядок.

Матросы, привыкшие к напряженной работе в походах, не понимали, зачем была нужна вся эта суета на стоянке, во время отдыха. Зачем, например, надо было заново красить весь корпус корабля до ватерлинии, если прежняя краска еще не успела сойти. Недоумевали и младшие офицеры. Заходя в конце марта в Балтийск на стоянку перед новым походом, они знали наперед, что предстоящие дни сулят им лишь короткий отдых после долгой и трудной работы. На свидание с родными и близкими рассчитывали лишь немногие. Так случалось и раньше, но в апреле пятьдесят шестого обычный размеренный ритм мирной морской службы оказался нарушен.

Крейсером «Орджоникидзе» командовать был поставлен капитан 1 ранга Степанов.

Георгий Федорович уже давно служил на флоте, закончив мореходку в предвоенном сороковом. В 50-е ему посчастливилось ходить на самых красивых в мире балтийских крейсерах проекта 68-бис. Свой первый зарубежный вояж Георгий Федорович совершил в июне 53-го на новейшем крейсере «Свердлов», посланном для участия в параде по случаю коронации Елизаветы II.

Командир крейсера «Орджоникидзе» капитан 1 ранга Г. Ф. Степанов (стоит)

Командовал крейсером каперанг Рудаков, а Степанов был старпомом. В тот раз русские удивили королеву. Крейсер блестяще выполнил на Спитхедском рейде сложный маневр постановки корабля на 2 якоря — «фертоинг», затратив на него всего 12 минут. Американцы и французы возились часами. Во время приема бравый командир крейсера Рудаков, вероятно, со значением ощутимо пожал протянутую молодой королевой руку. Зато старший помощник Степанов приятно поразил отменным умением танцевать. Тем походом все остались довольны.

На этот раз Степанову самому предстояло вести крейсер к британским берегам. Да еще с делегацией высших руководителей страны на борту. Дело нешуточное.

В середине марта крейсер посетил главнокомандующий Балтийским флотом адмирал Головко в сопровождении офицеров штаба. Командир крейсера узнал об этом визите за час до прибытия делегации, получив срочную радиограмму из штаба флота.

— Крейсеру предстоит важный и ответственный поход, — заявил тогда капитану командующий, едва ступив на палубу крейсера. — Пойдете в Англию с визитом доброй воли и с руководством нашей страны на борту.

От такого заявления у видавшего виды капитана крейсера закружилась голова.

— Успокойся, Георгий Федорович, — сказал тогда командующий, — возглавит поход контр-адмирал Котов. Твоему крейсеру будут приданы два эсминца «Совершенный» и «Смотрящий». А до Северного моря вас поведут подлодки и авиация флота.

Адмирал А. Г. Головко

Головко степенно, как и положено командующему, прошел в капитанскую каюту и велел Степанову пригласить к нему главного механика крейсера. Через минуту в каюту вошел молодой офицер.

— Командир ВЧ–5 капитан-лейтенант Романов по вашему приказанию прибыл, — спокойно и четко доложил он.

— Вот что, главмех, о предстоящем походе ты уже знаешь. Значит, тебе должно быть ясно, что главное в нем — это ход. Стрелять, понятное дело, не нужно будет. Поэтому определитесь, чего вам для ВЧ–5 к походу не хватает. А ты, — обратился командующий к стоявшему рядом с ним начальнику технического управления флота вице-адмиралу Гончарову, — запиши и выполни все заявки.

— Есть, товарищ командующий, — в один голос отрапортовали капитан-лейтенант и вице-адмирал.

Адмирал Арсений Григорьевич Головко был одним из немногих в стране командиров, успевших за свою карьеру послужить на всех флотах и постоянных флотилиях. В годы Великой Отечественной войны он командовал Северным флотом.

Адмирал П. Г. Котов

В годы войны и в мирное время он по привычке носил на адмиральской форме матросский бушлат. В нем Головко появлялся и на борту «Орджоникидзе» минимум раз в два дня в течение всего месяца подготовки корабля к походу в Портсмут.

— Вот что, мужики, — с хитрецой в голосе сказал командир крейсера капитан 1 ранга Степанов, когда Головко, отдав необходимые распоряжения, оставил корабль, — давайте пользоваться моментом и, даст бог, получим все, что нужно, для корабля, а не только для похода.

Убеждать никого из офицеров не пришлось. Заявки полились как из рога изобилия. Штаб флота был вынужден создать постоянно действовавший авиамост между Ленинградом и Балтийском, доставляя авиацией флота на крейсер оперативно и без проволочек все запрашиваемое оборудование.

На корабле ни на час не стихала работа. Командующий сам контролировал ее ход, постоянно наведываясь на «Орджоникидзе». Одним из транспортных самолетов в Балтийск вслед за командующим вылетел начальник разведывательного управления флота капитан 1 ранга Соловьев.

Накануне он был вызван в Москву. И попал, к своему удивлению, прямиком на ковер к начальнику ГРУ генерал-лейтенанту Шалину. Соловьев ни разу не был в кабинете «Главного». Высокое московское начальство не слишком волновали дела военно-морской разведки на Балтике. Их спокойно решали в штабе Балтийского флота. Предстоявший поход «Орджоникидзе» резко изменил ситуацию. Соловьеву было приказано в сжатые сроки разработать и осуществить весь комплекс разведывательных, контрразведывательных и антидиверсионных мероприятий для обеспечения безопасного похода советских кораблей в Англию с Хрущевым и Булганиным на борту.

После словесной «накачки» от «Главного» Соловьев возвращался в Балтийск с твердым намерением выполнить все задачи, поставленные перед ним начальником ГРУ.

На семнадцать ноль-ноль Соловьеву было назначено явиться на борт крейсера «Орджоникидзе» к начальнику штаба похода капитану 1 ранга Ярошевичу. Начштаба был в курсе недавнего визита Соловьева в Москву. Аналогичной «обработке» накануне подвергся и он сам. Оба офицера рассчитывали на понимание и поддержку друг друга.

16 апреля, понедельник.

Балтийск, борт крейсера «Орджоникидзе»

День начала похода наступил неожиданно скоро. Все намеченные работы на борту крейсера были завершены. В последнюю очередь на корабль загрузили пломбированные зеленые ящики со свежими продуктами, которые доставил в Балтийск личный повар делегации майор КГБ Светлов, переодетый в морскую форму капитана 3 ранга.

Офицерский кок на крейсере «Орджоникидзе» мичман Реймов, прославившийся на всю эскадру своими флотскими котлетами, с удивлением наблюдал за действиями своего нового начальника, который лично сопровождал каждый контейнер с продуктами от грузовика на причале до камбуза и холодильников на крейсере.

С утра в день отплытия капитана 1 ранга Соловьева вызвал к себе контр-адмирал Котов. Заместитель командующего Балтийским флотом, он уже вступил в обязанности руководителя похода, был нервно возбужден и чрезмерно активен.

— Вот что, начальник разведки, тебе надо сделать, — обратился он к Соловьеву. — Сегодня в Калининград поездом номер сорок два в двенадцать ноль пять прибывает английский военно-морской атташе капитан Эдриан Норти. Тебе надлежит встретить его на вокзале и продержать в местном ресторане за трапезой и тостами до темноты, а затем доставить на крейсер. Каюта ему приготовлена. Приказываю денег на выпивку не жалеть. Задание понятно?

— Так точно, — с улыбкой доложил довольный полученным приказом Соловьев.

— Тогда бери мою машину и отправляйся в Калининград. Успеха тебе, разведка.

Для Павла Григорьевича Котова, заместителя главнокомандующего военно-морским флотом по кораблестроению и вооружению, адмирала-инженера, назначение руководителем похода советских кораблей в Портсмут было полной неожиданностью. Такого рода дела не входили в его обязанности.

Последние полгода он вплотную занимался совсем другими вопросами, и был недоволен тем, что его оторвали от важного и трудного дела. Являясь одним из организаторов атомного проекта на ВМФ, Котов с сентября 1955 года входил в состав комиссии при проведении первого в СССР подводного испытания морской ядерной торпеды Т–5 на Новоземельском морском ядерном полигоне,

Дела шли, как это всегда бывает с новым и незнакомым делом, не без проблем.

Т–5 была одним из самых грандиозных творений тех лет. Эта «царь-торпеда», как ее называли тогда, должна была стать «на радость нам, на страх врагам» супероружием Страны Советов. Это действительно была уникальная система вооружения. Правда, только по размерам. Сколь успешным было бы ее боевое применение, предстояло узнать на испытаниях.

В период подготовки и проведения испытаний на Новой Земле побывал не только контр-адмирал Котов, но и все командующие флотами. Итоги недавних испытаний ядерной торпеды предстояло еще проанализировать и изучить. Времени на это было в обрез, а Котову приказали возглавить заграничный поход, да еще с руководством страны на борту. Миссия, конечно, почетная, только ядерная торпеда волновала вице-адмирала куда больше.

Трудно было ожидать иного от потомственного корабела.

В апреле 56-го в этой работе у Котова наметился неожиданный антракт…

Курс на Альбион

16 апреля, понедельник.

Борт крейсера «Орджоникидзе»

Выслушав поручения командира похода, начальник разведки флота капитан 1 ранга Соловьев энергично и с нескрываемым удовольствием взялся за выполнение приказа контр-адмирала.

Встретив капитана Норти на перроне Калининградского вокзала, он оказал ему традиционное русское гостеприимство. В итоге после щедрого и обильного застолья в привокзальном ресторане англичанин всю дорогу до Балтийска проспал на заднем сидении адмиральского ЗИМа.

Попав на крейсер и переступив порог каюты, он тут же уткнулся носом в подушку и опять заснул как убитый.

До прибытия на корабль официальной делегации и начала похода оставалось полтора часа.

К вечеру над Балтийском поднялся колючий ветер, нагонявший к причалам военно-морской базы холодную волну. Запахло соляркой и сыростью.

В назначенный час на почти километровый бетонный причал базы выкатила вереница «ЗИСов», «ЗИМов» и «Побед». Первая машина подъехала к главному трапу стоявшего у пирса крейсера «Орджоникидзе». На палубе корабля уже были построены и вытянулись стрункой для представления высшему руководству страны командир и старшие офицеры крейсера.

Из головного «ЗИСа» вышел Хрущев с сыном Сергеем, которого «Первый» решил взять с собой в поездку. Из-за дверцы второй машины медленно появилась и ступила на пирс тучная фигура премьера Булганина. Оба лидера были одеты в мешковатые длинные ратиновые пальто черного цвета и каракулевые шапки: черный пирожок у Хрущева и серая ушанка у Булганина.

— Не отставай, Коля! — скомандовал Никита Сергеевич Булганину, лихо ступив на трап.

— Я следом за тобой, Никита, — бодро ответил «Первому» Булганин, шагнув вперед и заставив своей грузной мощью заскрипеть поданный гостям трап.

Когда оба руководителя поднялись на палубу крейсера, командир корабля Степанов взял под козырек и громогласно отдал рапорт, но не Булганину, а Хрущеву.

По своему положению главы правительства Николай Александрович должен был бы играть первую роль в предстоявшей поездке. На деле же он был лишь тенью «Первого», которому принадлежала вся реальная власть в стране.

Среди советских руководителей Николай Булганин выделялся одним редким качеством. Он устраивал всех. Даже будучи первым по рангу, будь то пост первого заместителя Сталина или должность главы правительства, Булганин оставался фигурой второго плана и держался всегда немного в тени. «Он немножко нравился всем, потому что никому не мешал», — так сказал о нем как-то Молотов.

И еще одна особенность Булганина: он умел производить впечатление. Хрущев считал его человеком образованным, хотя тот едва окончил ремесленное училище. Многие современники подчеркивали интеллигентность Булганина, хотя вся эта интеллигентность сводилась к некой изысканности манер и умению промолчать в нужную минуту. Галина Вишневская, прима Большого театра той поры, не слишком щедрая на комплименты, выделила Булганина из круга сталинских приближенных. «Было в его облике что-то от старорежимного генерала в отставке, и ему очень хотелось казаться в моих глазах просвещенным монархом, эдаким Николаем III», — заметила она.

«Старорежимный генерал» на самом деле был маршалом Советского Союза. Свою маршальскую звезду Булганин получил в 1947 году. И не за какие-нибудь военные заслуги, а просто в дополнение к должности министра вооруженных сил, на которую он заступил тогда же. До этого за плечами Булганина уже был свой «боевой» путь. Он успел побывать в чекистах и директорах, был московским градоначальником и главным банкиром страны. Но настоящий карьерный взлет Булганина начался именно в 1947 году.

На посту военного министра он пробыл недолго — всего два года, уже в 49-м Сталин назначил Булганина своим заместителем, а потом и первым заместителем по Совету Министров.

В этом своем новом статусе Булганин фактически заменил Молотова, долгое время считавшегося вторым лицом в советской государственной иерархии. Он — постоянный член «семерки», узкого круга особо приближенных к Сталину лиц. После смерти вождя Булганин наряду с Берией, Маленковым и Хрущевым стал ключевой фигурой в новой конфигурации власти.

Хрущев всегда считал Булганина своим человеком, еще со времен их совместной работы в Москве, когда Хрущев руководил партийной организацией столицы, а Булганин — Моссоветом. Поэтому когда в 1955 году Хрущеву удалось сместить своего главного конкурента — Маленкова — с поста главы правительства, эта должность досталась не кому-нибудь, а Булганину.

Однако многолетний союз Хрущева и Булганина вскоре даст трещину: в 1957-м при попытке смещения уже самого Хрущева Булганин фактически поддержит его оппонентов, так называемую антипартийную группу. Это, в конце концов, будет стоить Николаю Александровичу политической карьеры.

Премьер-министр Н. А. Булганин на борту крейсера

Булганин все годы своей кремлевской карьеры находился, так сказать, на подхвате, всегда готовый поддержать лидера. Комиссарская работа во время войны принесла ему, не нюхавшему пороха аппаратчику, погоны маршала и должность министра обороны. Этот был жест Сталина в пику маршалу Жукову, который по праву заслужил этот высокий пост, но оказался после войны чересчур популярной в народе и влиятельной в армии фигурой.

Таких конкурентов в свое ближайшее окружение Сталин не допускал. Булганин же был идеально сговорчив, всегда готов к примирению и уступкам и никогда не способен на заговор или даже малейшую интригу. Его авторитет и политический вес были близки к нулю. Такой человек был удобен для Сталина, хотя никак не подходил для работы руководителем могущественного и влиятельного министерства обороны.

— Кто говорит? — переспросил как-то главком сухопутных войск Георгий Константинович Жуков звонившего ему по ВЧ-связи министра обороны СССР. — Маршал Булганин? Я такого маршала не знаю.

Булганин даже внешне походил скорее на детского врача, чем на военного министра.

Показательно, что первым, на ком дала трещину в начале пятидесятых память дряхлеющего Сталина, был именно Булганин. Беседуя однажды с ним и с Хрущевым у себя на даче, Сталин вдруг прервал Микиту, как он нередко называл Хрущева, и, указав пальцем на маршала, неожиданно изрек:

— А это кто такой? Как его звать?

— Булганин, — ответил оторопевший от такого заявления «хозяина» Николай Александрович.

— Ха-ха-ха, конечно же, Булганин, я так и думал, — попытался отшутиться и выйти из неловкой ситуации Сталин, хотя провалы памяти правителя не были уже секретом для его ближайшего окружения.

Хрущева к Булганину более всего подтолкнула смерть Сталина. Оба дежурили на его кунцевской даче в ту мартовскую ночь пятьдесят третьего, когда генералиссимуса сковал приступ инсульта. Именно в ту ночь оба решили совместно действовать против Берии и поддержать друг друга в предстоявшее смутное время.

Булганин оказался верным данному в ту ночь слову. Это он предложил после смерти вождя Никиту Сергеевича Хрущева на должность руководителя партии. Это он поддержал его в борьбе с Маленковым. Наконец, это он в заключительный день работы XX съезда, всего два месяца назад, дал «Первому» слово для доклада. Того самого знаменитого секретного доклада, против которого возражала добрая половина президиума ЦК и который стал первым публичным разоблачением культа личности Сталина.

В «ЗИМе» вслед за лимузином Булганина к крейсеру привезли и отца советской атомной бомбы академика Курчатова. Его включение в состав делегации было идеей «Первого». Хрущев полагал, что отцов-основателей советского военно-промышленного комплекса пора показать и на Западе: как для саморекламы, так и для устрашения мирового империализма.

Вслед за членами делегации из остальных машин на пирс высыпала придворная кремлевская челядь: референты, помощники, консультанты, охранники. Из багажников автомашин выставлялись на причал чемоданы, саквояжи, портфели… Матросы поднимали их на палубу крейсера, а затем разносили их по гостевым каютам.

— А где же ваш англичанин? — спросил контр-адмирала Котова стоявший рядом с ним у борта крейсера председатель КГБ Серов.

— Как это где? — улыбаясь, ответил Котов. — На крейсере. Спит как сурок.

— Имейте в виду, контр-адмирал, за этого заморского гостя вы мне головой отвечаете.

Председатель КГБ, как всегда, был верен себе. Он не мог обойтись без того, чтобы не навести страха на окружающих. Минутой раньше о капитане Норти генерала Серова расспрашивал «Первый».

— Что это за англичанин плывет с нами? — поинтересовался Хрущев. — Шпион, что ли?

— Никак нет, Никита Сергеевич, — заметил ему в ответ Серов. — В английских спецслужбах капитан Норти, по нашим данным, не числится. Это опытный и боевой флотский офицер. В свое время он даже сопровождал союзные конвои в Мурманск. Правда, исключать возможность его сотрудничества с военно-морской разведкой Адмиралтейства я бы все же не стал.

— Значит, бывший союзник, — заключил «Первый». — А где он служил, этот ваш капитан Норти?

— Послужной список у него весьма солидный, — уверенно ответил Серов, просмотревший перед отъездом досье на Эдриана Норти. — На флоте он с тринадцати лет. Начинал юнгой. Сейчас ему сорок три года. Боевое крещение получил у Дюнкерка в сороковом году. В сорок первом был назначен командиром эсминца «Скарборо» и получил первый ромб за потопление немецкой подводной лодки. Второй ромб Норти заслужил уже в сорок третьем, командуя крейсером «Уиллтон», водившим конвои в Мурманск. После войны окончил академию в Гринвиче. Командовал линкором «Воладж». Перед назначением военно-морским атташе в Москву в пятьдесят пятом году стоял на капитанском мостике авианосца «Игл».

— Похоже, в таком случае, для занятий шпионским ремеслом в карьере этого капитана места не нашлось, — заметил Никита Сергеевич.

— Судя по всему, именно так, — многозначительно выговорил Серов. — Но приглядывать за ним на корабле мои ребята все-таки будут. Береженого бог бережет.

Точно по расписанию, в назначенный час крейсер отдал швартовые и взял курс к Британским островам.

Хрущев и Булганин решили не засиживаться в своих каютах и вышли пройтись по палубе. Обоим нужно было поговорить о предстоявшем визите.

— Мне кажется, — заметил Булганин, — что переговоры с англичанами лучше всего вести тебе, Никита Сергеевич.

Хрущев был доволен таким заявлением премьера. Булганин быстро уловил эту реакцию «Первого» и продолжил:

— В прошлом году в Женеве у тебя наладились неплохие личные отношения с Иденом. Тогда даже Молотов оказался не у дел. Ты показал себя мастером в переговорных делах. Это я без лести говорю. Просто констатирую факт.

Булганин догадывался, что Хрущев ждет от него подобного заявления, и был готов делегировать ему свои полномочия премьера. Это был тонкий ход. Оба руководителя знали, что формально в ходе предстоящего визита именно председатель Совета Министров страны будет играть роль «первой скрипки». С ним предстоит вести переговоры главе британского правительства сэру Энтони Идену, его будут встречать как первое лицо другие руководители Великобритании. Хрущев не имел государственной должности такого уровня. Он лишь возглавлял правящую в стране коммунистическую партию, правда единственную в СССР. По сути это делало его более влиятельным политиком, чем Булганина, но по форме заставляло стоять ступенькой ниже в политической иерархии, принятой на Западе.

Сознавая, что в ходе визита ему в связи с этим предстоит постоянно выступать на авансцене, оттесняя тем самым Хрущева в тень, Булганин побаивался такой перспективы и возможного скрытого недовольства со стороны своего амбициозного друга.

Кроме того, Николай Александрович привык уступать сильным на кремлевском пьедестале, чтобы выжить самому и сохранить уютное место в тени хозяина, кто бы им ни был — Сталин или Хрущев. У руководителя партии в руках были все важнейшие рычаги власти. И, несмотря на острое соперничество с Молотовым, Кагановичем и Маленковым, именно за Хрущевым, полагал премьер-министр, было будущее. Поэтому свою ставку в политической игре Булганин пока делал на «Первого».

— Добре, Коля, — согласившись с предложением друга, ответил Хрущев. — В конце концов, самое важное для нас это дело, а не наши посты. Может быть, ты и прав, с Иденом, видимо, лучше вести переговоры мне самому. А ты, как всегда, будешь рядом.

На том они и сошлись.

16 апреля, понедельник.

Крейсер «Орджоникидзе»,

капитанский мостик

Контр-адмирал Котов и каперанг Степанов стояли вместе на мостике крейсера. Подошло время отправления. Отшвартовку Степанов всегда проводил мастерски, впрочем, как и швартовку: точно, быстро, четко. Выбирал оптимальный способ маневрирования у причала. Умел правильно просчитать и размеры акватории, и маневренные возможности корабля, и влияние внешних факторов. Это был его «конек».

— Отдать швартовые, — скомандовал командир.

Матросы освободили носовые и кормовые продольные, затем носовые и кормовые прижимные и тут же оба шпринга.

— Самый малый.

Крейсер медленно отошел от стенки. Поход начался в назначенный час, минута в минуту.

Оба командира — Котов и Степанов — не испытывали особых симпатий к начальству, оказавшемуся волей случая на борту их корабля, ни к Хрущеву, ни к Булганину. Если уж говорить о руководителях, то их кумиром скорее был адмирал Кузнецов. Именно из-за него, а потом и за отношение к военно-морскому делу вообще на флоте и Булганина и Хрущева откровенно не любили.

В вечернем полумраке крейсер, медленно скользя по морской глади, вышел из бухты. Эсминцы «Совершенный» и «Смотрящий» отошли от стенки причала вслед за крейсером и, выйдя в открытое море, стали в кильватер «Орджоникидзе». Впереди и по бокам эскадры двигался отряд подводных лодок в погруженном состоянии. В воздухе барражировала морская авиация. Штаб похода, расположенный на крейсере, держал связь со всеми кораблями и берегом.

Е. Н. Романов

Разместившись по каютам, гости крейсера постепенно начали его обживать.

Ко времени вечернего чая проснулся капитан Норти. Позвонил по внутренней связи Соловьеву.

— Кэптен, вы не могли бы мне организовать душ? После нашего застолья у меня немного побаливает голова.

Соловьев постучал в каюту главмеха Романова, она была рядом с комнатой англичанина.

— Евгений Викторович, тут твой сосед хотел бы душ принять…

— Что за сосед? — удивился капитан-лейтенант.

— Да вот в смежной каюте я поселил англичанина… Мы с ним до этого немного выпили… Ну, ты понимаешь… Ему бы освежиться…

Романов все понял.

— Чем же мне его освежить? — задумался на мгновение главмех и, быстро сообразив, предложил. — Могу забортной воды ему в душ накачать. Но она холодная. Градусов пять-семь.

— Годится, — сказал начальник разведки.

К вечернему чаю капитан Норти выглядел свежим и бодрым как ни в чем не бывало.

В дверях своей каюты появилась массивная, украшенная окладистой бородой фигура академика Курчатова, видимо закончившего разборку багажа. Отец советской атомной бомбы был рад поездке. Еще не так давно ни он сам, ни многие его коллеги и мечтать не могли о поездке за рубеж. Уж слишком засекреченной считалась их научная работа.

— Хорошо ли разместились, Игорь Васильевич? — спросил академика командир корабля капитан 1 ранга Степанов.

— Благодарю за гостеприимство, товарищ капитан, устроился как нельзя лучше. Только вот…

Академик замялся, не решаясь продолжать.

— Не стесняйтесь, пожалуйста, — вежливо заметил капитан, — говорите, что не так, чего не хватает.

— Не могли бы вы показать мне ваше хозяйство, товарищ Степанов?

— Вот именно! — вмешался в разговор вышедший из соседней каюты авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев. — Нельзя ли нам небольшую, так сказать, экскурсию по кораблю организовать?

— Отчего же, конечно организуем, — охотно согласился на просьбу гостей капитан. — Наш главный механик Евгений Викторович Романов будет вашим гидом.

Капитан-лейтенант, стоявший за спиной командира корабля, сделал шаг вперед, взял под козырек и поздоровался с гостями крейсера.

Из каюты напротив вышел Сергей Хрущев. Он, видимо, уловил содержание разговора, стоя за дверью.

— Вот и отлично. И я вам компанию составлю, — заметил он, потирая ладони.

— Ну что ж, прошу на верхнюю палубу, — предложил Романов, начиная экскурсию. — С ее высоты вам будет проще оценить размеры крейсера.

Корабль тем временем набрал крейсерскую скорость и словно летел над поверхностью воды.

— По классификации, — заметил главмех Романов, — наш корабль — легкий крейсер водоизмещением в 17 тысяч тонн. Это проект серии 68-бис. Ее открыли крейсеры «Чкалов» и «Чапаев». Затем вошли в строй модернизированные корабли «Свердлов», «Орджоникидзе» и «Жданов». В судовой роли крейсера 350 моряков срочной службы и 16 офицеров.

— И когда же эту серию запустили? — поинтересовался академик Курчатов.

— Да практически сразу после вашего первого ядерного взрыва, в 1949 году, — ответил, улыбаясь, главный механик.

— У вас здесь весьма солидное вооружение, — заметил Сергей Хрущев, пораженный внушительными размерами крейсерских орудий главного калибра.

— Вооружение штатное, — спокойно заметил Романов. — Четыре башни основного калибра со 152-миллиметровыми орудиями. На борту также два пятитрубных торпедных аппарата, шесть установок универсальных стабилизированных стомиллиметровых пушек на шкафуте по правому и левому борту. Есть также штатное радарное и навигационное оборудование, средства связи и наблюдения.

— А не могли бы вы нам показать турбины, уважаемый Евгений Викторович? — обратился к главному механику академик Туполев.

— Конечно, могу. Но ведь наши турбины совсем не такие, как на ваших самолетах, Андрей Николаевич, — не без юмора заметил капитан-лейтенант.

Экскурсанты, преодолевая одну за другой несколько лестничных анфилад, спустились в машинный зал.

Крейсер «Орджоникидзе». Большое плавание

Перед взором пораженных гостей предстали огромные, каждая размером с просторную комнату, турбины крейсера.

— Корабль наш двухвинтовой, — продолжил рассказ главный механик, — каждый винт диаметром пять метров и весом до пяти тонн. У каждого винта по три лопасти. А вращают их вот эти две турбины, каждая мощностью в 120 тысяч лошадиных сил. Топливо для турбин — мазут. Крейсер способен взять его в объеме до 9 тысяч тонн, что обеспечивает длительное пребывание в открытом море. Крейсерская скорость корабля — 22 узла, а максимальная — 30 узлов, что соответствует примерно 55 километрам в час.

По сияющим глазам экскурсантов чувствовалось, что осмотр корабля произвел на них неизгладимое впечатление. Но спуск и подъем из машинного отделения изрядно утомили немолодых уже академиков, и Курчатов, в конце концов, предложил всем вернуться в каюты. Гости каждый по очереди пожали на прощание Романову руку, поблагодарив главмеха за интересный рассказ.

Экскурсия, впрочем, закончилась для него неожиданно. Его отвел в сторону Сергей Хрущев и сказал:

— Завтра у папы день рождения. Приходите. Отцу наверняка захочется поговорить с вами.

— Благодарю, но у меня завтра вечером дежурство, — решительно и твердо ответил капитан-лейтенант, понимая, что, оказавшись за одним столом с «Первым», он лишь навлечет на себя гнев корабельного начальства.

Сергей пожал плечами, но не стал настаивать, догадываясь о причинах отказа молодого офицера.

Экскурсанты расстались. Через пять минут в каюту главного механика постучал посыльный, принесший Романову корзину с вином и закусками.

— Это подарок от Сергея Никитовича, — коротко сказал он и тут же ретировался.

17 апреля, вторник.

Борт крейсера «Орджоникидзе»

Крейсер шел у берегов Дании. До земли было рукой подать. К кораблю начали вплотную подходить сотни лодок и катеров. Люди фотографировали военный корабль, выкрикивали приветствия, а может, и ругательства.

Никита Сергеевич все это время невозмутимо стоял на палубе и лениво махал рукой в ответ. Он не боялся за свою жизнь, Было страшно за жизнь скандинавов: их суденышки могли попасть под форштевень быстро идущего крейсера.

Хрущев держался серьезно, почти не улыбался. На корабле жил отдельно от всех — в адмиральской каюте. Лишь иногда, что называется, выходил в люди, чтобы поговорить с матросами. Моряки крейсера стеснялись подходить к нему, тогда Никита Сергеевич сам шел на контакт.

Булганин любил с матросами забираться в «Ташкент» — это самое теплое место на корабле, где через решетки постоянно дул теплый вентиляционный воздух, и беседовал там о жизни.

Туполев и Курчатов — держались особняком, из кают выходили редко, плохо переносили морскую качку.

Самым общительным оказался сын «Первого» — Сережа Хрущев. Со всеми старался познакомиться, наладить контакт.

Рядом с Хрущевым, словно тень, постоянно маячил высокий, нескладный мужчина. Он то и дело прихрамывал и держал руки в карманах длинного пальто. Охранник. Только охранять «Первого» на борту крейсера было не от кого. Донимали только натовские самолеты и вертолеты с опознавательными знаками ФРГ. Они на бреющем полете, с ужасным ревом пикировали прямо на палубу крейсера и в последние секунды резко взмывали вверх. Но никто на корабле на провокации не поддавался. А Хрущев делал вид, что вообще не замечает этой наглости.

Второй день плавания был отмечен шумным застольем в кают-компании. Так уж получилось, что на 17 апреля у Хрущева выпал день рождения. Ему исполнялось шестьдесят два года.

А какой же день рождения без застолья? С приходом к власти Никиты Сергеевича кремлевское руководство стало привыкать к украинской кухне.

О курьезах, происходивших с Хрущевым на банкетах, любили втихую посудачить люди из его окружения. То он путал столовые приборы, то ловил ломтики лимона из наполненного водой сосуда для ополаскивания рук…

Несмотря на «проколы» в этикете, Никита Сергеевич совершил поистине «революционный переворот» в кремлевской кухне. У сталинской когорты «верных ленинцев», восседавших на партийном и государственном Олимпе, питание было разнообразным. Продукты — безукоризненно свежими и экологически чистыми. Поступали они спецпоставками. Но меню было общим для всех. Например, холодные закуски: щука маринованная, щука фаршированная, семга, форель, нельма, салаты. На первое — протертые супы из грибов, крабов, овощей, дичи. Когда гостями были иностранцы, в меню включались блюда из их национальной кухни. Для банкета в честь китайского лидера Чжоу Энь Лая, например, готовили улиток, белых мышей и питона.

Лишь с приходом Хрущева кремлевская кухня радикально изменилась — стала ближе к народной. В меню появились борщи, пельмени, вареники, домашняя окрошка и даже украинская «Горiлка з перцем».

Когда на крейсере «Орджоникидзе» потребовались классные коки перед походом в Англию, командование Балтийского флота в помощь повару крейсера Реймову откомандировало двух помощников: Ивана Савичева и Николая Чалого. Это были первоклассные мастера кулинарного дела. Лубянка, естественно, направила своего человека — повара Светлова.

Вся эта команда вела основательную подготовку на кулинарном фронте. Только продукты питания завозили на борт целых четыре недели. Правительственный провиант загружался в отдельных контейнерах. Десятки ящиков с «Боржоми», «Столичной» и коньяком «Еревань–56». 56–это был не год выпуска, а крепость напитка.

Отдельными спецзаказами приходили фрукты из Молдавии. Погрузили даже свежемороженые каперсы — южные ягоды, придающие блюдам особую пикантность и остроту. Конечно, это предназначалось не лично Никите Сергеевичу и сопровождающим его лицам, а было рассчитано на множество правительственных приемов, запланированных по прибытии в Лондон.

В обычные дни Хрущев предпочтение отдавал домашней лапше, приготовленной на курином бульоне, рыбной окрошке, очень любил красный украинский борщ. Уважал свинину и свежую рыбу — лососину, осетрину, семгу. Осетрина также шла на приготовление солянок.

В гостевых каютах на столиках постоянно обновлялись вазы с яблоками, мандаринами и апельсинами. Для разноса блюд к гостям были приставлены вестовые, а подавал на стол метрдотель, выписанный по такому случаю из московского ресторана «Националь».

Рябчики хорошо шли у гостей под «Столичную». Хотя в кладовых крейсера было очень много армянского коньяка, Хрущев и Булганин пили только «Столичную» водку, но в меру, и все остальные подстраивались под них.

Майор Светлов, командированный на борт крейсера Лубянкой, чекист и кулинар в одном лице, по советам и рецептам семейного повара Хрущевых Анны Дмитриевны Дышкан, оставленной на берегу — ибо женщина на корабле к несчастью, — с помощью корабельных коков Чалого и Савичева накрыл вечером 17 апреля для именинника и его гостей праздничный стол.

Продукты еще до доставки на корабль прошли соответствующий анализ и контроль. Кроме того, как и в сталинские времена, специальный дежурный, так сказать, «сидел на пробе», первым дегустируя все блюда и напитки, подававшиеся к столу.

От обилия всяческих яств рябило в глазах. Стол украшала настоящая батарея из бутылок: старая водка и отборные наливки, марочные вина и коньяки. На фарфоровых блюдах красовалась заливная осетрина и севрюга на вертеле, вареники и галушки. Радовали глаз красная и черная икра, а также холодная телятина с хреном. Заманчиво выглядели судак, фаршированный крабами, и расстегаи с визигой. Особо выделялась тонко порезанная самодельная колбаса из убитых Хрущевым на последней охоте кабанов. Не менее соблазнительно смотрелись гречневая каша со шкварками, маринады и квашения. Все эти добрые русские и украинские блюда непривычно щедро украшали стол небольшой офицерской кают-компании.

— Коля, ты обязательно испробуй эту колбасу из кабанчика, — настойчиво угощал Булганина Хрущев. — Я, брат, его сам уложил из двустволки дуплетом в Завидово.

— Пап, смотри-ка, здесь твой любимый судак с крабами и гречка со шкварками, — удивлялся сын Хрущева Сергей, не ожидавший, что судовой кок окажется в курсе кулинарных предпочтений отца.

Курчатов и Норти, впрочем, отдали предпочтение севрюге на вертеле и расстегаям.

Когда были вручены все подарки и отзвучали все тосты, Хрущев предложил спеть. Он любил добрую песню, хотя сам пел неважно. Хороших голосов среди сидевших за столом не оказалось. И тогда велели вызвать в кают-компанию боцмана-украинца.

Старый моряк запел без стеснения. Запел песню, которую, как ему подсказали, именинник знал и любил уже много лет. Пел он грустно и протяжно, мягкими басами трогая душу.

«Реве тай стогне Днипр широкий…»

Многие подхватили песню. Задвигалась маленькая седая бородка маршала Булганина. Заходила вверх-вниз огромная черная борода академика Курчатова. Пытался подпевать даже не знавший слов украинской песни капитан Норти.

Именинник был доволен.

Первым из-за праздничного стола рискнул выйти англичанин. Он на прощание решил обратиться к Хрущеву с поздравлениями и праздничными пожеланиями, но «Первый», не дав переводчику вмешаться, сказал сыну:

— Сережа, ты же у меня молодец в английском языке, давай-ка попереводи.

Сергей, немного смущаясь, перевел отцу поздравительную тираду английского гостя.

— Поблагодари его, сынок, за добрые слова, — сказал Хрущев. — Только чего это он так рано из-за стола уходит?

Норти пробормотал что-то в ответ об усталости и позднем часе. Он, естественно, не стал говорить о том, что многие из присутствовавших были уже настолько навеселе, что англичанин попросту побаивался засиживаться в их компании. Как бы чего не вышло…

Хозяин застолья почувствовал неловкость англичанина, но из-за стола не отпустил. Начальник разведки флота капитан 1 ранга Соловьев налил ему очередную порцию водки.

— Знаете что, кэптен, — радостно заметил ему Норти, — теперь-то мне уж точно быть адмиралом.

— Почему это вдруг? — не без любопытства спросил его каперанг Соловьев.

— Когда в Адмиралтействе узнают, что я был личным гостем русского премьера на дне его рождения, они тут же выпишут мне адмиральские погоны. Вот увидите, — гордо заключил Норти, многозначительно подняв к потолку указательный палец и чуть было не потеряв равновесие.

Серов к началу застолья опоздал, но этого никто не заметил. Все сосредоточились исключительно на здравицах в честь «Первого» и традиционном чревоугодии. Тон здесь задавал сам Никита Сергеевич, любивший хорошо поесть и отнюдь не гнушавшийся доброй выпивки.

Генерал, пока шло застолье в кают-компании, счел необходимым еще раз проверить готовность всех служб безопасности на корабле и вместе с командующим соединения и руководителем похода контр-адмиралом Котовым сделал последний контрольный обход.

В кают-компании тем временем продолжалось застолье. Соловьев все так же настойчиво ухаживал за капитаном Норти, то и дело наполняя его бокал водкой и подкладывая ему в тарелку белужьей икры.

— Здоровье Ее Величества королевы Елизаветы Второй! — громко произнес по-английски Соловьев.

Англичанин, пригубив немного из бокала, поставил его недопитым на стол.

— До дна! — возмутился Соловьев. — За здоровье английской королевы, капитан, надо пить до дна.

Военно-морской атташе был не в силах спорить. Последовали новые тосты. В итоге капитана Норти, не пропустившего, как и положено учтивому гостю, ни одной здравицы, доставили в каюту уже неспособным вести какие-либо трезвые наблюдения на корабле.

Довольный собой и результатами своей миссии капитан 1 ранга Соловьев, сам едва державшийся на ногах, также оставил застолье и отправился спать.

Наблюдая за этим, генерал Серов вспомнил другого английского атташе и совсем другой стол — в Куйбышеве осенью грозового сорок первого года.

Немцы тогда стояли под Москвой, и в город на Волге были эвакуированы многие наркоматы и учреждения. Куйбышев стал своего рода временной столицей Советского Союза с дипломатическим корпусом, балетом Большого театра, со столичными знаменитостями и иностранными корреспондентами.

Серов, как замнаркома НКВД, неплохо знал тогда английских дипломатов и журналистов. Другой британский военно-морской атташе — его звали генерал Дэвидс, — переминаясь от холода с ноги на ногу, стоял в очереди к городской бане. Представитель агентства ЮПИ господин Шапиро толкался среди раненых на базаре, обсуждая качество самосада. А леди Креппс, жена чрезвычайного и полномочного послав Великобритании, уходя после ужина, который она получала по талону в гостиничном ресторане, заворачивала недоеденный хлеб и кусочки сахара в платок, чтобы унести с собой в гостиничный номер.

«Где они сейчас: и тот атташе, и леди Креппс с супругом?» — подумал вдруг генерал Серов.

Может быть, крейсер «Орджоникидзе», разрезая темноту морской ночи, шел им навстречу к берегам Великобритании?

Иван Александрович решил прогуляться по палубе. По-деловому, в который уже раз, он оглядывал корабль. Всё ли в порядке? Оснований для беспокойства, кажется, не было. Сбоку на спасательном шлюпе красовалась надпись: «Орджоникидзе».

Имя это невольно подталкивало, будило воспоминания.

Нарком тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе умер от паралича сердца — гласила официальная версия. Был убит по приказу Сталина — подсказывала Серову память.

Серов поежился от противного морского ветра и вернулся в кают-компанию. Хрущев, сидевший в одиночестве у торца стола, заметил его и сделал генералу знак рукой подойти. Иван Александрович тут же подсел на свободный стул возле «Первого».

— Ты что ж меня без подарка оставил, генерал? — каким-то подозрительно недружеским голосом спросил Серова Хрущев, пристально вглядываясь в глаза генерала.

— А как же ваза, Никита Сергеевич? — растерянно возразил Серов. — Я же вам вазу подарил. Вон она на столике красуется.

Красные глаза «Первого», казалось, еще сильней побагровели. Накануне к Хрущеву на Старую площадь с Лубянки от его доверенных людей в КГБ поступил радиоперехват разговора резидента английской разведки с первым секретарем посольства Бельгии в СССР. В нем речь шла о том, что председатель КГБ Иван Серов хранит дома украденную гитлеровцами во время войны бриллиантовую корону бельгийской королевы. Хрущев понимал, что на карту поставлена не только репутация Серова. Ведь его выдвигал и поддерживал именно он. Значит, и за грехи генерала рассчитываться придется им обоим. Такая перспектива никак не входила в планы «Первого».

— Красуется, говоришь?! — недовольно повторил Хрущев слова генерала. — А украденная тобой бельгийская корона где красуется? У твоей жинки на голове? Или в шкафу на даче? Что ж ты мне ее не подаришь, генерал? Или жалко расставаться?

— Это ложь, клевета! — испуганно забормотал в ответ Серов.

Он напряженно думал, пытаясь отыскать подходящую отговорку или оправдание, но тщетно. Сознание генерала терялось в водовороте страшных мыслей, сковавших параличом страха его мозг.

«Должно быть, кто-то успел „настучать“ на меня Хрущеву…» — подумалось Серову.

— Если какая-то корона действительно была украдена, — неуверенно выговорил, наконец, Иван Александрович, — мы обязательно найдем ее и вернем государству.

Хрущев с немалым удивлением наблюдал за реакцией обескураженного генерала.

Он не мог не заметить, что Серов действительно испуган.

«Видимо, все, что содержалось в том перехваченном гебистами телефонном разговоре — сущая правда», — подумал про себя Хрущев, теряя и без того зыбкую надежду на то, что полученная подчиненными Серова информация неверна.

— Ведь отыскали же мы след утерянной черной тетради Сталина, — нашел, наконец, что сказать Иван Александрович.

Это замечание, как он и рассчитывал, возымело действие. Хрущев вздрогнул от сказанного генералом и пристально взглянул ему в глаза.

«Может быть, Серов действительно нашел завещание Сталина?» — мелькнуло в голове у «Первого». Такая находка была бы сейчас весьма кстати, окажись она в его руках. Хрущев почувствовал, что Серов предлагает ему сделку: корону в обмен на тетрадь.

— В тетради, судя по всему, Сталин записывал компромат на всех членов Президиума. Очевидно, готовился к расправе с ними, да не успел, — заметил Серов, довольный тем эффектом, который произвело на Хрущева его заявление.

Атака «Первого» захлебнулась. Хрущев насупился, не зная, как быть. Ответ подсказал сам Серов.

— Нельзя допустить, чтобы эта тетрадь сейчас попала в неверные руки, — многозначительно заявил он. — Кто знает, как кому вздумается ею воспользоваться.

— Я знал, что всегда могу рассчитывать на тебя, — вяло выговорил Хрущев.

«Первый» отвернулся от генерала и направился к дверям кают-компании. Вскоре зал опустел.

Никита Сергеевич долго еще перебирал в памяти подробности состоявшегося с Серовым разговора. Он похвалил себя за то, что не выложил генералу весь известный ему компромат на председателя КГБ.

В начале апреля министр внутренних дел СССР Дудоров передал Хрущеву личное дело отца Серова, служившего в полицейской страже Вологодской тюрьмы. После революции он скрылся в неизвестном направлении, а его сын утаил от партии прошлое своего отца, преследовавшего революционеров-большевиков.

«Пусть это дело пока полежит у меня, — решил тогда «Первый». — Пригодится со временем».

В своей каюте Иван Александрович попытался заснуть. Но в голове генерала тянулась цепь людей и фамилий, целей и задач, предполагаемых и отвергаемых решений. Ночью он часто просыпался и начинал томиться. Его охватывали сомнения.

Приближалось время рассвета. Над морем стелился туман. Казалось, все живое утонуло в нем. Потом взошло солнце. Небо отразилось в воде, и посветлевшая вода задышала. На горизонте из тумана вынырнул белесый, словно кусок круто посоленного хлеба, берег Англии.

Гостеприимство островитян

17 апреля, вторник.

Лондон, вокзал «Виктория»

Толпы пассажиров, словно волны, накатывавшиеся с перрона, то наводняли вокзал до предела, то медленно иссякали до прихода следующего поезда. Этот людской прибой работал в привычном будничном ритме до тех пор, пока, наконец, час пик не миновал и человеческое море на «Виктории» не обмелело.

Тед Дэйвис, вновь ставший Бернардом Смитом, стоял у билетных касс вокзала и нервно поглядывал на часы. Пробило уже девять с четвертью. Крэбб опаздывал на пятнадцать минут. Смит, не на шутку встревоженный, нервно расхаживал из стороны в сторону и с нарастающим беспокойством смотрел на проходящих мимо пассажиров.

«Если „Бастер“ не придет к половине десятого, значит, что-то случилось», — думал он про себя, и настроение его портилось с каждой минутой.

Коммандер все не появлялся. Первый поезд на Портсмут они уже пропустили.

«Если пропустим и второй, — взволнованно рассуждал про себя Бернард Смит, — то следующий будет только через час».

На вокзале объявили посадку на скорый поезд до Портсмута, отходящий в девять сорок пять.

Крэбба все еще не было видно.

— Хорошо, что я не назначил ему встречу непосредственно в день операции, — успокаивал себя Смит.

Крэбб за работой

Вдруг его кто-то похлопал стеком по плечу. Он резко обернулся. И облегченно выдохнул. В полушаге от него стоял коммандер. Он беспечно дымил сигаретой и весело разглядывал Смита через стекло своего монокля. До Бернарда донесся легкий запах алкоголя.

«Не хватает только, чтобы он запил накануне операции», — с ужасом подумал Смит.

— Не сердись, Берни, я немного опоздал, — как бы между прочим заявил «Бастер». — Но спешить ведь нам некуда. Русские, я слышал, прибывают в Портсмут лишь завтра. У нас вагон времени. И даже с прицепом. Разве не так?

Смит не стал выговаривать Крэббу все, что он думает по поводу его опоздания. Главным и спасительным для Берни было то, что он все-таки приехал.

Через пару минут оба командированных в Портсмут офицеров уже сидели в вагоне первого класса. Ровно в девять часов сорок пять минут поезд тронулся.

Полпути Смит глотал какие-то пилюли. А «Бастер» смолил одну сигарету за другой, то и дело поглядывая в окошко. Оба старались не обращать друг на друга внимания. Смит, воспитанный в традициях строгого английского педантизма, никак не мог прийти в себя после нервной встряски на вокзале из-за опоздания коммандера. Крэбб не мог этого не заметить, поэтому терпеливо и равнодушно молчал, решив не волновать своего раздосадованного попутчика пустой дорожной болтовней.

Вагон поезда слегка раскачивало. Пейзажи весенних пастбищ и зеленеющих садов за окном плавно сменяли друг друга. Убаюканный легким ходом поезда, «Бастер» закрыл глаза. Он чувствовал, что постепенно засыпает. Но был не прочь прикорнуть на часок, чтобы скоротать монотонную дорогу.

В полудреме «Бастер» подсознательно подыскивал себе сюжет для сновидения. Он всегда так засыпал. Получалось это довольно просто. Крэбб начинал думать о чем-то ему близком и интересном, чувствуя при этом, что медленно засыпает. И воображаемая история непонятно как раскручивалась в его подсознании сама, развиваясь по замысловатым, но увлекательным сюжетам, неизменно захватывая и остро интригуя спящего.

Вот и сейчас перед глазами коммандера возникло море. Оно ему часто снилось. Золотые пятна солнца шевелились на волнах. Над водой дыбилась громада Скалы. Здесь, у Гибралтарского пролива, протекала его морская служба в годы войны. Нагулявшись на просторах Атлантики, волны подступали к Гибралтару укрощенными и совсем не грозными. Грозной была лишь смертельная опасность, скрытая врагом под водой, — магнитные мины.

Крэбб сидел на палубе пришвартованного к причалу старенького суденышка, приспособленного для подводных работ, и любовался Скалой. Город-амфитеатр был удивительно красив и довольно странен. Он походил на гигантского морского краба, разбросавшего в стороны длинные сочленения пристаней и молов.

Шел сорок второй год. Продолжалась вторая мировая война. И он, тридцатилетний офицер королевских ВМС, каждый день уходил на глубину в едва прилаженном для подводной работы спасательном костюме, взятом из «мокрого отсека» поврежденной английской подлодки. Крэбб снимал с корпусов кораблей итальянские «лимпет-мины», мины на присосках. Их итальянские подводники-диверсанты в изобилии лепили на союзные суда, шедшие через Гибралтарский пролив с военными грузами в средиземноморские порты Северной Африки, где американцы и англичане вели кампанию с экспедиционными силами вермахта. Работы у «фрогмена» было невпроворот.

— Если война скоро не кончится, — шутил Крэбб, — то гора из снятых мною под водой мин вырастет вровень со Скалой.

На этот раз шеф дал ему необычное задание. Немецкая торпеда, пущенная по английскому кораблю, по счастливому велению госпожи удачи не взорвалась, а застряла прямо в корме боевого корабля, угрожая морякам пусть отложенной, но неминуемой смертью.

— Поднять наверх невзорвавшуюся торпеду?! — повторил приказ командира Крэбб.

Он был немало удивлен. Такой работенки у него еще ни разу не было. Нет, ему не было страшно. Он привык уже не бояться своей службы подводного сапера. Она ему даже нравилась, Может быть, отчасти потому, что до сих пор ему в ней везло. Но вытаскивать из корпуса готовую к взрыву торпеду было заданием выше его понимания. Тем не менее Крэбб взялся за дело.

Поиск торпеды не занял много времени. Взрыватель был в головной части.

«Ничего особенного, — приободрял и успокаивал себя под водой Крэбб. — Такая же железяка, как и мины на присосках. Возьму ее аккуратненько в руки и ласково препровожу в объятья командира».

Головка торпеды была гладкой и прохладной. Под водой ее тяжесть почти не ощущалась. Крэбб осторожно захватил ее в ладони и пошел на поверхность. Дело, казалось, уже было сделано. Но тут у самой кромки воды Крэбба ослепила яркая вспышка взрыва, и он… открыл глаза.

«Что за ерунда?! — недовольно подумал про себя «Бастер», протирая сонные веки. — Такого же и в помине не было! Эту чертову торпеду я доставил наверх в лучшем виде. А потом еще получил за нее Георгиевскую медаль».

Сон ему явно не понравился.

«Бастер» не верил в приметы. И не считал себя суеверным. Но этот дурной сон накануне очередной операции был ему совсем не в руку. Коммандер на всякий случай незаметно для Смита три раза тихонько постучал по деревяшке вагонного столика, чтобы не сглазить. И закурил еще одну, уже десятую с начала дня сигарету.

Заметив, что Крэбб проснулся, Берни решил все-таки занять его делом и тем самым оставить в стороне размолвку на вокзале. В вагоне им никто не мешал, поэтому он достал из портфеля тонкую папку и протянул ее коммандеру.

— Здесь детали задания, — коротко пояснил он «Бастеру». — Ничего неожиданного. Здесь то, о чем мы говорили накануне. Но, может быть, стоит освежить все нюансы плана еще раз перед предстоящей работой.

Крэбб медленно поднял к лицу свой монокль и бегло просмотрел предложенное ему Смитом досье с пометкой «совершенно секретно» на титульном листе.

В документе излагались основные цели подводной миссии, последовательность действий, приоритетные задачи операции. Многое в меморандуме повторяло задание его осеннего заплыва под корпус крейсера «Свердлов».

«Секретные» винты крейсера

Военно-морскую разведку Адмиралтейства опять интересовали два бронзовых винта крейсера: размер и конструкция их лопастей. По имевшимся данным, крейсер был слишком быстроходен, развивая в открытом море скорость свыше тридцати узлов. Такая ходкость корабля превышала оценочные данные экспертов. Один из ответов на вопрос об особой скороходности «Орджоникидзе» мог быть заложен в дизайне его пропеллеров. Словом, винты русского крейсера и на этот раз оставались приоритетным объектом внимания.

Кроме того, «Бастеру» надлежало выяснить, имеет ли крейсер «Орджоникидзе» «мокрый отсек» для аквалангистов, а также, возможно, для запуска и приема мини-подлодок. На крейсере «Свердлов» такого отсека Крэбб не обнаружил.

Особый интерес для Адмиралтейства представляла система клепки подводной части корпуса. Любые технические новинки русских по снижению уровня кавитации, а, следовательно, и шумности корабля были весьма важным и искомым результатом новой подводной миссии коммандера.

Меморандум не исключал также возможности наличия под ватерлинией советского военного корабля специальных антисонарных устройств типа «Агути». Крэббу вменялась в обязанность тщательная инспекция подводной части корпуса крейсера с целью выявления таких устройств.

«Бастер» был вполне удовлетворен прочитанным. Неприятных сюрпризов в документе не оказалось. Крэбб закрыл папку и вернул ее Смиту.

— Вопросов нет? — на всякий случай спросил его Бернард Смит.

— Нет, — усмехнувшись, ответил «Бастер».

«Какие сейчас могут быть вопросы?» — подумал про себя коммандер, но решил об этом не распространяться. Он-то знал, что все неожиданности и вопросы возникают не при обсуждении канцелярских справок. Они появляются под водой, во время самой операции, когда над тобой маячит темный гигантский корпус вражеского крейсера. Только доброго совета и необходимой помощи тогда просить бывает не у кого.

«Бастер» встал со своего места, подхватил стек, приладил монокль и отправился в буфет. Может быть, там найдется, чем промочить горло. После вчерашнего загула в пабе на Кромвель-роуд чертовски болела голова.

Бернард Смит остался в вагоне. Он не хотел составлять компанию своему попутчику. Когда Крэбб вернулся, поезд уже подходил к Портсмуту.

С привокзальной площади партнеры сразу отправились в гостиницу «Саллипорт», где им были забронированы номера. Гостеприимный хозяин Эдвард Ричман вручил им ключи от номеров и попросил зарегистрироваться в журнале прибывающих. «Бастер» поставил в свободной графе свое имя, а Берни четко вывел: «мистер Бернард Смит, по заданию Форин-офис».

— Завтра, когда русские прибудут в Портсмут, у нас будет день отдыха и подготовки к работе, — заметил Крэббу Берни, когда они поднялись к своим гостиничным номерам.

«Бастер» одобрительно кивнул головой.

— На «Верноне» нас ждут завтра в пятнадцать часов, — проговорил Смит, открывая ключом дверь номера. — Будет время проверить экипировку и подготовить все необходимое к операции.

Берни лишний раз решил напомнить Крэббу о времени. Он все еще не мог простить «Бастеру» утреннее опоздание на вокзал.

Партнеры закрыли за собой двери номеров и принялись распаковывать свой нехитрый дорожный багаж.

17 апреля, вторник.

Лондон, Вестминстер,

парламент Великобритании

Несмотря на уговоры супруги, Гарольд так и не прикоснулся к завтраку. Дороти была им недовольна. Все утро Макмиллан провалялся в постели, листая свежие газеты, сообщавшие на первых полосах о главном событии дня — бракосочетании в столице Монакского княжества Монте-Карло голливудской кинозвезды Грейс Келли и монарха этого карликового государства принца Ренье. О британских финансах газеты писали мало и скучно. Макмиллан заметно нервничал. Хотя и пытался скрыть это.

Сегодня утром он представлял в Вестминстере свой первый бюджет. Его Макмиллан скрупулезно готовил последние несколько недель и надеялся произвести впечатление на депутатов и членов правительства некоторыми новыми разработками в области бюджетной политики, которые, как ему казалось, были способны дать импульс развитию экономики страны.

«Интересно, а что чувствовал сэр Уинстон, когда в далеком двадцать четвертом отстаивал в палате общин свой первый бюджет? — думал Макмиллан, собираясь в парламент. — Может быть, взвешивал, чем бы поначалу развеселить скучающую публику на галерке Вестминстера. Черчилль всегда любил острословов и сам старался не расставаться с доброй шуткой».

Макмиллан во всем хотел походить на своего кумира и потому решил начать свой бюджетный доклад на веселой ноте.

Заседание в палате общин началось без опозданий. Сэр Энтони, сидя посередине в первом ряду консервативного крыла, внимательно наблюдал за Гарольдом Макмилланом. Тот старательно и не без свойственного ему красноречия принялся зачитывать свое первое бюджетное послание в качестве канцлера казначейства.

— Бюджетный день в этих стенах, — начал свой доклад Гарольд Макмиллан, — это вроде лекционного дня в школе: скучно, но что же поделать…

Парламентарии дружно рассмеялись, оценив тем самым оригинальность вступления одного из столпов парламентского красноречия, коим не без оснований считался Гарольд Макмиллан. Однако дальнейшие попытки канцлера увлечь аудиторию своей программой оздоровления британской экономики не обнаружили столь же благоприятного приема.

Макмиллан с характерной для него элегантностью старался, как мог, заинтересовать парламент своим по сути дела маловыразительным бюджетным посланием, но интуитивно чувствовал, что не может достичь поставленной цели. Увы, финансы никогда не были его «коньком». В бюджете нового канцлера казначейства не обещалось ни сокращения военных расходов, ни роста налогов. Такой бюджет мог лишь обострить и без того не блестящее состояние английских финансов.

Об этом не преминул довольно едко и весьма убедительно заявить в ответном слове от лица лейбористов теневой министр финансов Гарольд Вильсон. И заработал на этом политические очки.

— В пятьдесят первом тори обещали, что Британия станет сильной и свободной, — едко заметил он после доклада Макмиллана. — Увы, теперь сила и свобода Британии разыгрываются в лотерее.

Как ни странно, слабый бюджет неубедительного канцлера казначейства вполне устраивал лишь Энтони Идена. Чаша весов в его противоборстве с Макмилланом явно склонялась в пользу премьера. Правда, укрепление его лидерства в правительстве мало способствовало преодолению острого экономического кризиса в стране. Но таковы уж были неизбежные издержки политической борьбы.

Бюджетные проблемы вообще могли бы стать одной из ведущих тем в стране в ближайшие дни, если бы не визит Хрущева и Булганина.

Доклад по бюджету прошел без сюрпризов и неожиданностей, ни интереса, ни тем более восторженного приема со стороны парламентариев не вызвав. Закончив с одним делом, правительство консерваторов сосредоточилось на другом. И Макмиллану, и Идену днем позже предстояло встретить на Даунинг-стрит, 10 прибывавшую в страну советскую делегацию. И сразу после заседания в парламенте их ждали коллеги по кабинету министров для обсуждения программы визита и предстоявших непростых переговоров с русскими.

17 апреля, вторник.

Ла-Манш, Дувр,

Центр электронной разведки

Всего в сотне километров к западу от Лондона у пролива, двадцатимильной морской полосой отделяющего Великобританию от европейского континента, в британском секретном центре слежения была объявлена полная готовность. В последний раз проверялись все системы электронной разведки.

Командир «Орджоникидзе» капитан 1 ранга Степанов спустился с мостика на палубу. По правому борту милях в десяти лежал британский берег. Моросил легкий весенний дождик.

Дуврский замок

Самый распространенный миф, в который верит весь мир, это миф об ужасном английском климате с постоянными дождями и туманами. Даже слов, обозначающих разновидности дождя, в английском языке целых шесть. Плюс огромное количество поговорок и пословиц, связанных с погодой.

Центр британской военно-морской разведки был расквартирован в галереях ядерного бункера, вырытого в меловых скалах под Дуврским замком. Этот особый и в высшей степени секретный объект был создан здесь после войны и выполнял особые заказы, поступавшие лично от Ди-Эн-Ай — шефа военно-морской разведки Адмиралтейства. Массивные электронные антенны центра были тщательно укрыты в расщелинах скал, а насыщенные оборудованием операционные залы — в глубоком подземелье.

Дурная английская погода никогда не мешала этому секретному центру успешно делать свое дело.

Наверху же, открытый всем ветрам и взорам, гордо высился над морской гладью пролива величественный Дуврский замок. Отличное прикрытие для секретного объекта. Один из старейших на Британских островах Дуврский замок шесть лет назад отметил уже ни мало ни много девятнадцать веков своей истории. Стены этой крепости были свидетельницами многих войн: и знаменитой Французской осады короля Луи VII в далеком 1216 году, и фашистских дальнобойных артобстрелов с противоположной стороны пролива во вторую мировую войну.

Теперь в глубинном чреве замка был устроен и несколько лет уже действовал секретный пост слежения за военно-морскими целями. В подземных галереях размещались вереницы мощных генераторов и новейшая система кондиционирования воздуха, современное электронное оборудование и отличный радарный комплекс.

Советская разведка знала об этом разведцентре англичан. Вела за ним наблюдение. Но мер противодействия не принимала. Капитан 1 ранга Степанов тоже был в курсе дуврского центра. Порой в беседах с британцами он заговаривал о нем. Но в ответ слышал лишь рассуждения о погоде. Осторожные собеседники предпочитали уходить от подобной темы в разговорах с советским капитаном.

В различных походах Степанову не раз довелось бывать на Британских островах. И он успел подметить, что практически любой разговор у англичан не обходится без обсуждения погоды. Однако он полагал, что в жалобах на собственный невыносимый климат британцы несколько лукавят. Ведь его с легкостью выносят даже субтропические и тропические растения. А все теплый Гольфстрим, благодаря влиянию которого на северных Британских островах благополучно зимуют и орхидеи на балконах, и магнолии в садах, и пальмы на берегу. Вдоль этого берега, отделенного от континентальной Европы гофрированной лентой спасительного Ла-Манша, и лежал теперь путь крейсера.

Приказ контр-адмирала Инглиса. переданный заблаговременно командиру разведцентра, был предельно ясен и четок: при проходе Дуврского пролива снять радарный «слепок» с советского крейсера «Орджоникидзе». Такой «слепок» или, как его называли специалисты, радарный «имидж» был необходим для индексного классификатора военных кораблей противника, постоянно обновляемого усилиями военно-морской разведки. Аналогичное задание центр уже имел в октябре прошлого года, когда тем же курсом в Портсмут следовал другой советский крейсер «Свердлов».

Военно-морская мощь всегда была жизненно необходима для Англии, а потом Великобритании. Несмотря на грозное название, эта страна представляла собой лишь небольшое островное государство. Только неприступность береговых укреплений и грозная сила флота могли гарантировать Британским островам и их жителям защиту от внешних посягательств, поступательное развитие страны, обеспечение ее безопасности и экспансию в мире.

А флот без разведки — все равно что пушка без ядер. Выглядит грозно, да стрелять не может. Неслучайно поэтому первой структурно оформленной разведывательной службой Великобритании стала именно военно-морская разведка. Год ее рождения — 1882. Известная на весь мир благодаря Яну Флемингу и агенту 007 Джеймсу Бонду Сикрет Интеллидженс Сервис появилась только через 27 лет и котируется ниже.

В диоптриях капитанского бинокля сквозь дождевую мглу прорисовывался портрет южного побережья Британских островов.

В середине XI века здесь высадился Вильгельм Завоеватель со своей армией. Узнав, что король Гарольд с войском находится недалеко, Вильгельм атаковал его. В бою Гарольд был смертельно ранен. Так, с Битвы при Гастингсе началось Норманнское завоевание Англии, последнее в истории успешное военное вторжение на Британские острова. В честь своей победы Вильгельм Завоеватель велел построить в семи милях от Гастингса монастырь Баттл Эбби с алтарем на месте гибели Гарольда. Аббатство просуществовало до мая 1538 года, когда монастырь и некоторые соседние земли перешли в частные руки.

Британцы утверждают, что не будь Вильгельма Завоевателя, современный английский мог бы быть совсем иным. Дело в том, что норманны принесли с собой на Британские острова французский язык. В результате больше половины слов в английском языке — по происхождению французские.

Степанов бывал в этих местах. И был очарован их природной красотой. Юго-восточную часть страны называют садом Англии. Кажется, что садоводство здесь занимает второе место после главного национального безумия — скачек. Капитану запомнились уютные жилые кварталы приморских городков, их маленькие садики с пышной растительностью.

В 12 милях от Гастингса Степанову показали однажды знаменитую усадьбу XV века «Грейт Дихер», окруженную удивительным садом. Лучше садов капитан в своей жизни не видел.

Сад садом, а по маршруту следования крейсера лежал еще один попутчик. Это был, помимо дуврского разведцентра, второй немаловажный участник операции британской военно-морской разведки, залегший на дно неподалеку.

В прибрежных водах дежурила специально оборудованная подлодка с особым, хотя и привычным для ее специализации заданием. Ей предстояло лечь на дно в расчетной точке прохода советского корабля и запеленговать своей бортовой акустикой всю возможную шумовую гамму, исходящую от крейсера «Орджоникидзе».

В момент сближения лодка выключила двигательную установку и замерла. Акустики крейсера, тем не менее, если и не слышали ее шумов, всё же подозревали ее присутствие где-то поблизости. Ведь такого рода разведку британцы вели постоянно.

Командир «Орджоникидзе» не мог оторваться от бинокля. За древним Гастингсом вставали контуры молодого и живописного Брайтона.

Еще в начале XVIII века это была обычная прибрежная рыбацкая деревушка, называвшаяся Брайтхелмстоун. Но в 1750 году знаменитый английский физиолог Ричард Рассел опубликовал книгу о пользе морской воды и стал рекомендовать своим пациентам кристально-чистый морской воздух юга Англии. В итоге Брайтон стал популярнейшим курортом.

Сейчас одна из улиц города носит имя доктора Рассела. Популярности прибрежному городку и морскому купанию добавил и король Георг IV. Получилась своеобразная рекламная кампания, положившая начало процветанию Брайтона. Теперь бывшую неприметную деревушку именуют Прибрежным Лондоном. Сердце Брайтона — район Стин, выросший на месте осушенного устья реки. В нем расположилась главная достопримечательность Брайтона — знаменитый Королевский Павильон, построенный в 1815–1822 годах под руководством знаменитого архитектора Джона Нэша.

Портсмут вырос справа по курсу «Орджоникидзе» точно по графику следования. Крейсер шел без опоздания.

Бывший на протяжении восьми столетий английской морской столицей, Портсмут на отдалении выглядел спокойно и солидно. Площадь гавани составляла семь квадратных миль, включая первый в мире сухой док, построенный здесь еще в 1495 году, равно как и многочисленные оборонительные сооружения.

Гавань Портсмута

Над старой городской верфью развевались флаги исторических кораблей Портсмута. Среди них — штандарт флагманского корабля Генриха VIII «Мэри Роуз», затонувшего в 1545-м, флаг королевского флагмана «Виктория», на котором в Трафальгарской битве погиб адмирал Нельсон, а также знамя первого в мире корабля из железа «Уорриер».

На подходах к гавани всего в миле от нее стояла крепость из железа и кирпича «Спитбэнк Форт», построенная еще римлянами более 1600 лет назад. В действительности от первоначального облика римского форта сохранились лишь впечатляюще высокие стены и башни.

Тем, кто бывал в Портсмуте, как и каперангу Степанову, не удавалось избежать и еще одной достопримечательности города — дома-музея гениального Чарльза Диккенса, родившегося здесь в 1812 году в семье флотского чиновника.

Побережье западной Англии встречало советские корабли гранитными утесами и пещерами вперемежку с усыпанным галькой берегом и песчаными пляжами.

Весной и летом земля и скалы здесь покрываются растительным ковром, привлекающим насекомых и бабочек, на которых в свою очередь клюют разнообразные пернатые. Они кружат над берегом, словно часовые. Порой отправляются в море и кружат над проходящими мимо кораблями.

Вот и теперь над троицей военных кораблей, шедших к Портсмуту, поднялись и парили чайки.

Британия — дело тонкое

17 апреля, вторник.

Лондон, Кенсингтон Пэлас Гарденс,

посольство СССР

В кабинете посла, устроившись за рабочим столом друг против друга, сидели двое. Два опытных дипломата, два посла Советского Союза в Лондоне — один бывший и один нынешний — Андрей Андреевич Громыко и Яков Александрович Малик.

Утром следующего дня начинался официальный визит руководителей СССР в Великобританию, визит, который оба готовили не один день и за который оба несли ответственность. Накануне приезда Хрущева и Булганина в Лондон они сочли необходимым еще раз в деталях обсудить готовность дипломатической службы к предстоящей работе.

Громыко прилетел в Англию днем раньше. Здесь, на Кенсингтон Пэлас Гарденс, многое было ему знакомо, и мало что изменилось за истекшие три года со времени его отъезда. После девяти лет работы в США в 52-м его новой послевоенной зарубежной миссией стал именно Лондон, Правда, ненадолго. Послом в Англии он не проработал и года: после смерти Сталина его срочно отозвали в Москву.

Как и в 48-м, когда по приказу из Центра Громыко оставил пост постоянного представителя СССР при ООН, так и в 53-м уже на должности посла СССР в Великобритании его сменил Яков Александрович Малик.

Молотов постепенно сдавал свои позиции, отступал с авансцены. А после прошедшего два месяца назад ХХ съезда, осудившего культ личности Сталина, и вовсе оказался фактически в оппозиции, не разделяя курса Хрущева на разоблачение сталинского курса партии.

— Как здоровье Идена? — спросил Громыко, просматривая последние посольские материалы по визиту. — Возможна ли отставка? Как ты полагаешь, Яков Александрович?

— После проведенной в США операции дела у него, кажется, идут на поправку. Но вероятно, нас лишь хотят в этом убедить. Есть основание полагать, что замена все-таки возможна.

— И кто же потенциальный преемник?

— Называют двух кандидатов: Батлера и Макмиллана.

— А кого бы из них выбрал сам Иден?

— Батлер — податлив и легко управляем. Для Идена — это и сторонник, и союзник. Макмиллан — своего рода диссидент в кабинете министров. Несогласие, если оно возникает по каким-то принципиальным вопросам, Макмиллан никогда не скрывает. Его под контролем не удержишь. Для Идена это невыгодный партнер, но для страны — наилучший выбор, если иметь в виду консерваторов.

Андрей Андреевич внимательно слушал посла, кивал головой, молчаливо соглашаясь с его мнением.

Эти два дипломата — Громыко и Малик — были во многом похожи. Не только тем, что один сменял другого на освобождаемых должностях в Нью-Йорке, Москве или Лондоне. Оба были, пожалуй, лучшими специалистами своего дела в те годы. Отменно знали английский язык и дипломатическую службу. Были трудоголиками, готовыми работать в своих кабинетах до глубокой ночи и заставлять не покладая рук трудиться своих подчиненных. Оба были прекрасными собеседниками для своих зарубежных партнеров: знающими, квалифицированными, умеющими вести диалог. Обоих отличало умение при любых обстоятельствах отстаивать позиции своей страны, защищать ее интересы как свои собственные. Оба являлись людьми одного поколения, поколения большевиков. Малик был лишь на три года старше Громыко, хотя выглядел, пожалуй, моложе. Но также стильно, подтянуто, строго.

Он родился в 1906 году в Харьковской губернии. В МИД пришел в 31 год с хозяйственной и советской работы на Украине и после непродолжительного периода работы в центральном аппарате был направлен в посольство СССР в Японии в качестве советника.

В 42-м Сталин назначил его Чрезвычайным и Полномочным Послом СССР в Японии, где он оставался до разрыва советско-японских отношений в 1945 году. Эту свою командировку Малик считал самой ответственной и памятной. Позднее на встречах в узком кругу он любил рассказывать о разных интересных случаях и ситуациях из своей дипломатической практики. Ну и, конечно же, о том, как в 1945 году вручал японскому императору ноту советского правительства об объявлении Японии войны. Похоже, это событие он считал очень важным, возможно в какой-то степени знаковым в своей жизни.

— Будем вносить какие-то изменения в проект коммюнике? — поинтересовался Громыко.

— А в этом есть необходимость? — ответил вопросом на вопрос Малик.

— Полагаю, что нет.

— Других документов подписывать не предполагается? — спросил Яков Александрович.

— Хорошо бы с этим коммюнике не было никаких проблем.

Собеседники многозначительно переглянулись, без лишних слов понимая друг друга.

Опыт позволял этим двум дипломатам добиваться ясности с полуслова. Послужной список Малика говорил в этом плане сам за себя. С 1947 по 1952 год он работал заместителем министра иностранных дел СССР, а в 1952–53 годах — первым заместителем министра. В 1948–52 годах возглавлял постоянное представительство СССР при ООН и представлял страну в Совете Безопасности ООН. Весной 53-го он сменил Громыко в Лондоне, получив назначение послом СССР в Великобританию. Это был новый шаг в карьере талантливого дипломата. Шаг необходимый, прежде всего, для самого Якова Александровича.

В 1950 году, когда он возглавлял постоянное представительство СССР при ООН и представлял страну в Совете Безопасности ООН, в его дипломатической карьере случилось нечто экстраординарное. В момент голосования резолюции о направлении американских войск в Корею под флагом ООН советского представителя в зале заседаний Совета Безопасности не оказалось. И право вето использовано не было. В отсутствие Малика Совет Безопасности принял резолюцию, выгодную для Соединенных Штатов Америки. США получили возможность использовать флаг ООН для прикрытия участия — своего и своих союзников — в военных действиях на Корейском полуострове.

Понятно, что Яков Александрович не по собственной воле проигнорировал заседание Совета Безопасности и не применил право вето, которым обладал советский представитель. Если бы было иначе, то немедленно последовал бы его отзыв из США и неизбежный арест. Но Сталин этого не сделал. Логично предположить, что Малик действовал тогда по его указанию. Видимо, кремлевский правитель вел свою игру на дипломатическом фронте. Дальнейшее развитие событий в Корее показало, что он просчитался, сделал неверный ход. Сталин мог без труда превратить Малика в «козла отпущения», переложив всю ответственность за допущенный промах на него. Но очевидность просчета «отца всех народов» возникла не сразу, а в 53-м году Сталин наказать Малика уже не смог: смерть остановила все его планы.

Громыко (и не только он один) хорошо знал, чего стоили Якову Александровичу два года ожидания возможной расправы над собой. К счастью, эта участь обошла его стороной. Решение нового кремлевского руководства направить Малика послом в Лондон означало конец смертельно опасной неопределенности и продолжение дипломатической работы на самом высоком уровне.

Великобритания в ту пору играла важнейшую роль в мировой политике. В 50-х годах эта страна по своей мощи продолжала занимать второе место в капиталистическом мире. По объему промышленной продукции, доле в торговле, по уровню экспорта капитала Англия опережала всех своих конкурентов, кроме США.

Вместе с тем вследствие дальнейшего роста национально-освободительного движения, приведшего к распаду британской колониальной империи, а также усиления ее империалистических соперников (в первую очередь ФРГ и Японии) удельный вес Великобритании в капиталистическом мире шел на убыль, ее экономические показатели имели тенденцию к снижению, а внутриэкономическое положение оставалось кризисным.

В 1951 году сократился объем импорта из стерлинговой зоны. В результате уже год спустя впервые после окончания второй мировой войны промышленное производство Великобритании упало на 3 процента, а золотые и долларовые запасы сократились вдвое. Доля Великобритании в промышленном производстве капиталистического мира составляла к 1956 году 11–12 процентов. И в течение всего десятилетия Великобритания не выходила из состояния дефицита внешней торговли.

В 50-х годах основное направление внешней политики Великобритании фактически не изменилось по сравнению с первыми послевоенными годами. Ее внешнеполитический курс базировался на концепции «трех кругов», сформулированной Уинстоном Черчиллем. Суть этой концепции заключалась в том, что Англии якобы было обеспечено особое влияние на ход международных событий вследствие ее тройной роли — главного партнера США, ведущей западноевропейской державы и лидера Содружества наций. Однако международная обстановка пятидесятых годов: растущая мощь социалистических стран, и особенно СССР, успехи национально-освободительного движения, стремление американского империализма к мировому господству, быстрое укрепление позиций западногерманских монополий — в значительной степени воздействовала на внешнеполитический курс Великобритании.

Такая ситуация объясняла повышенный интерес Москвы к положению дел в этой стране.

Советская колония в Англии была в те годы очень большой: не меньше тысячи человек вместе с членами семей. Кроме собственно посольства и торгпредства, а также аппаратов военного и морского атташе, в стране находились многие представительства самых различных советских организаций и учреждений, начиная с министерства торгового флота, Интуриста, Аэрофлота, Совэкспортфильма и кончая многочисленным журналистским корпусом.

И над всеми этими представительствами, в чем нетрудно было убедиться, чувствовалась рука советского посла Малика, реально контролировавшего их работу. Раз в неделю он обязательно собирал в зале посольства старших дипломатов, руководителей представительств, а также советских корреспондентов для обмена мнениями по наиболее важным вопросам. Внимательно выслушивал приглашенных и давал им соответствующие указания.

Мало того, что посол каждое утро в рабочие дни недели собирал подчиненных у себя в кабинете на прослушивание доклада о последних новостях. После этого чуть ли не каждому дипломату давал какое-либо задание, требовавшее, как правило, срочного исполнения.

Получение полезной информации о стране пребывания, об ее экономическом положении, внутренней и внешней политике Малик считал главной задачей посольства и ради этого не щадил ни своих сил, ни чужих. В период подготовки к приезду в Лондон Хрущева и Булганина выполнению этой задачи придавалось прикладное значение — определить позицию английского правительства на предстоявших переговорах с советскими руководителями.

Он постоянно направлял в Москву информацию о стране и позиции ее правительства по различным вопросам в связи с предстоящим визитом. Малик задавал работу не только своим подчиненным в посольстве, но не давал покоя и тем, кто сидел в центральном аппарате министерства. За это его там не любили, считая чересчур беспокойным послом.

Наиболее ценными Малик считал те сведения, которые его дипломаты получали в доверительном порядке от членов английского парламента и представителей деловых кругов. Он всячески поощрял установление контактов и встречи с такими людьми, не скупясь при этом на представительские расходы.

Излюбленным выражением Малика, своего рода девизом, было: день, когда у дипломата не было никаких встреч и бесед хотя бы с одним иностранцем, он должен считать прошедшим впустую, потерянным. И каждый из его сослуживцев старался, чтобы таких дней было поменьше.

После каждого рабочего дня Малик неизменно проводил «разбор полетов», а вернее, «сбор урожая», выясняя у каждого из сотрудников, что интересного удалось узнать. И тут же давал задания в зависимости от важности полученной информации: одному — подготовить проект шифровки в Центр, другому — изложить добытые им сведения в соответствующей справке, а если информация не заслуживала особого внимания, то хотя бы записать ее.

Малик был большим мастером загружать своих подчиненных работой. Он не терпел, чтобы кто-то слонялся без дела или занимался чем-либо, по его мнению, бесполезным или малополезным. А уж когда в Лондон прилетали дипкурьеры, с которыми надо было отправлять все подготовленные для Центра материалы, в посольстве наступали самые горячие дни, похожие на авралы. Малик считал, что от него они должны уезжать загруженными под завязку. В эти дни ни о каких выходных не могло быть и речи, в посольстве работа кипела до поздней ночи. А бедняги-машинистки трудились иногда и до утра. И сам посол выходил из своего рабочего кабинета лишь на недолгое время.

Он как будто не хотел уходить с работы. Объяснение тому было очевидным и с трагическим подтекстом. Дочь Малика заразилась полиомиелитом и на всю жизнь осталась инвалидом. Младший сын умер в Англии от болезни почек. Да и старшему была уготована не лучшая судьба… Что это было — злой рок, невероятное стечение обстоятельств или жизненное испытание, которое каждому из нас надлежит пройти? Трудно сказать.

Ясно было другое. Похоже, что именно это неизбывное, свалившееся на него всей своей тяжестью горе заставляло Якова Александровича как можно больше времени проводить на работе, а не дома. Поэтому свет в его служебном кабинете часто горел далеко за полночь. Видимо, постоянной занятостью и бесконечными делами он старался как-то заглушить непроходящую боль.

За время работы в Англии Малик стяжал себе славу энергичного, инициативного и политически острого дипломата. Ему удалось установить довольно широкие связи в самых различных слоях английского общества, в том числе в правительственных. Значительным авторитетом он пользовался в дипкорпусе, его ценили как интересного и информированного собеседника.

Советский посол обладал своеобразной манерой вести беседы с англичанами: он не терпел банальностей и пустых разговоров и в то же время не спешил загружать собеседника интересовавшими его вопросами — всё в свое время и в меру. Шутки и отступления от темы позволяли ему ненавязчиво направлять беседу в нужное русло.

И этот имидж интересного собеседника Малик всячески старался и умел поддерживать, чему в немалой степени способствовали его внешние данные: импозантный и всегда со вкусом одетый, он в глазах многих был образцом государственного человека великой державы. Возможно, годы работы на дипломатическом поприще привили ему характерные для светского человека естественные манеры и уверенность, что придавало советскому послу в Лондоне особый вес на приемах и важных встречах и вызывало даже у горделивых и чопорных британцев невольное уважение к нему, как к равному.

Яков Александрович, как и многие его коллеги по лондонскому посольству, хорошо усвоил популярное среди англичан, искушенных в дипломатических тонкостях, выражение: «Посол — это честный человек, посланный в другую страну для того, чтобы лгать на пользу своего отечества».

Малику, как и Громыко, еще до начала лондонских переговоров было ясно, что особых результатов от этой встречи в верхах ждать не приходится. Целью лондонских переговоров были не конкретные договоренности и соглашения, а, выражаясь военным языком, разведка боем. Политический замысел Хрущева был очевиден — оценить в ходе визита политический и военно-технический потенциал Великобритании. Понять, изменилась ли ее роль, как составной части той «тройки», которая в Тегеране и Ялте определяла контуры послевоенного мира.

Кроме того, Хрущеву важно было на этой встрече и себя показать. Отсюда и современный крейсер, на котором гости прибывали с визитом, и «первый в мире реактивный пассажирский Ту–104» с авиаконструктором стратегических бомбардировщиков Туполевым в придачу, и физик-ядерщик Курчатов с его термоядерной бомбой и токамаком на быстрых нейтронах…

Англичане тоже не ждали от переговоров с русскими особых результатов. Для них было важно познакомиться и лучше понять «наследников Сталина», прощупать их в ближнем контакте, а по возможности — и расположить к себе, принимая с радушием и надлежащими почестями.

Малик и Громыко расстались за полночь. Ранним утром им предстояла поездка в Портсмут для встречи Хрущева и Булганина.

Визит с сюрпризами

18 апреля, среда.

Портсмут,

гавань — вокзал

Крейсер «Орджоникидзе», легко рассекая волну, шел вперед установленным курсом. За ним в двух кабельтовых, слегка зарываясь носом, шли корабли сопровождения — два эскадренных миноносца «Совершенный» и «Смотрящий». На мостике и в отсеках царил полный порядок. И командиры, и команда отлично знали свое дело. Все службы на кораблях эскадры работали четко как часы. Да и погода не слишком беспокоила экипажи и пассажиров: качка была минимальной.

У точки назначения — Саус-Вест-Джетти — корабль сбавил ход на малый, уверенно и статно заходя на швартовку в Портсмутскую бухту. Со всех сторон гавани за кораблем наблюдали сотни глаз. Командир крейсера четко и выверенно отдавал команды на капитанском мостике. Казалось, что корабль стремительно и грозно приближается к причалу. Многие наблюдали за этим зрелищем с замиранием сердца. Создавалось впечатление, что корабль слишком лихо и скоро заходил к причальной стенке. А вдруг русский крейсер ошибется с маневром и врежется в нее?!

На краснознаменном Балтийском флоте было положено швартоваться по инструкции: дать команду «самый малый назад» и начать медленно выруливать. Так швартоваться (да еще на глазах у иностранцев) для лихого капитана было делом недостойным настоящего «морского волка», но командир крейсера «Орджоникидзе» сдержал свой темперамент.

Степанов швартовался предельно аккуратно. Отдал команду «полный назад», затем, не доплыв до причала, скомандовал «полный вперед», чтобы погасить скорость, и только потом приказал: «стоп машина». Крейсер остановился у самой причальной стенки под восхищенные взгляды британцев.

Георгий Федорович не изменил своему стилю. Швартовку провел без задержки, красиво, с аптекарской точностью поставив крейсер у пирса. Моряки «Орджоникидзе» тотчас же отдали на берег кормовые и носовые концы. Две дюжины местных молодцов на причале быстро подхватили их и медленно, но верно притянули корпус корабля к стенке, затянув швартовые.

Крейсер замер. На берегу заиграли военные оркестры. Рота почетного караула встала по команде «смирно». На палубе корабля появились члены советской делегации. Команда крейсера была выстроена по правому борту.

Предусмотрительные хозяева заблаговременно подготовили на причале подиум, с которого под небольшим углом навели крытый трап к борту крейсера, — чтобы гостям было удобно спускаться с корабля на берег.

Н. С. Хрущев и Н. А. Булганин у трапа крейсера

Первым с трапа сошел премьер-министр Булганин, следом за ним Хрущев. Апрельское утро выдалось прохладным: градусов восемь тепла, не больше. Николай Александрович, чтобы не простудиться, оделся потеплее: в мешковатое на вид темно-серое двубортное ратиновое пальто с теплой подстежкой. Из-за толстой подстежки пальто сидело на нем, что называется, впритык и не застегивалось на правую верхнюю пуговицу. По этой причине край пальто свисал и портил вид.

Булганина приветствовал Первый лорд Адмиралтейства сэр Джеймс Томас.

— Это исторический момент, — сказал ему советский руководитель.

— Так точно, сэр, — согласился глава Адмиралтейства.

Оркестр нестройно заиграл гимн Советского Союза. Затем, уже увереннее, прозвучало более знакомое для музыкантов «Боже, храни королеву!». Ударил салют береговой артиллерии. Вдогонку раздался неимоверный грохот. Это рванули единым залпом все 19 стволов стоявшего на рейде Портсмутской гавани британского авианосца «Булварк». Город, казалось, зашатался от этой канонады.

Булганин в сопровождении контр-адмирала обошел строй почетного караула. На бескозырках матросов красовались ленты легендарной «Виктории». На этом флагманском корабле адмирал Нельсон выиграл историческое морское сражение между английскими и франко-испанскими морскими силами 21 октября 1805 года у мыса Трафальгар на Атлантическом побережье Испании около города Кадис.

В той знаменитой морской битве, как известно, Франция и Испания потеряли двадцать два корабля, а Великобритания — ни одного. Во время сражения погиб командующий английским флотом адмирал Горацио Нельсон. С этого времени его имя стало символом военно-морской мощи Великобритании.

Та историческая победа подтвердила морское превосходство Великобритании, установленное в XVIII веке. После поражения при Трафальгаре Наполеон оставил свой план нападения на южную часть Англии и начал войну против двух других главных сил тогдашней Европы: России и Австрии.

После положенных по протоколу церемоний члены делегации отправилась на городской железнодорожный вокзал, где их ждал поезд до Лондона. Недолгий путь к британской столице морские путешественники — Хрущев и Булганин — коротали за беседой с Громыко и Маликом, интересуясь планами на предстоящий день и рассказывая о собственных впечатлениях от похода в Портсмут на крейсере «Орджоникидзе».

Сергей Никитович, сын Хрущева, был в восторге от торжественности и парадности начавшегося визита. Ему понравились удивительная слаженность и военная стать встречавших советскую эскадру на берегу духовых оркестров королевских военно-морских сил, весь ладный строй замысловатой официальной церемонии прибытия.

Для Сергея, которому еще не исполнилось двадцати пяти лет, поездка в Англию была особенным событием. Две его сестры Рада и Елена и мать Нина Петровна, по морской заповеди о недопустимости пребывания женщин на военном корабле, были оставлены Никитой Сергеевичем дома, хотя, судя по всему, с огромным удовольствием составили бы ему компанию. Повезло лишь Сергею. Для сына это была первая зарубежная поездка. Да и у отца она была лишь шестая: за три года после смерти Сталина «Первому» удалось съездить лишь в Индию, Китай, Югославию и Афганистан, а также в Швейцарию на женевскую встречу лидеров четырех великих держав, бывших союзников по антигитлеровской коалиции. Для руководителя крупной страны это было не так уж много. Сказывалась инерция прошлого. Сталин практически не выезжал за рубеж, да и по стране ездить не любил, боялся. Хрущев был устроен иначе. Он обожал путешествовать или, как говаривал сам Никита Сергеевич, странствовать по свету, дабы «других посмотреть и себя показать».

Торжественный прием в порту ему пришелся по душе. Его помпезность наполняла гордостью. А лестные протокольные почести ласкали плохо скрываемое советским лидером тщеславие.

Торжественная ветрена

Никита Сергеевич с нетерпением ждал новых впечатлений. Вот и сейчас всё вокруг радовало его глаз: и уютный салон поезда, и ненавязчивое, но обходительное обслуживание. Даже скромные домики из красного кирпича, мелькавшие за вагонным окном, трогали его душу. Их вид напомнил Хрущеву шахтерскую Юзовку, в которой прошли его молодые годы, где хозяин шахт уэльский промышленник Джон Хьюз строил для работавших на него горняков точно такие же кирпичные дома.

Булганин, в отличие от пребывавшего в добром настроении Хрущева, был бледен и молчалив. Он плохо перенес морскую качку во время двухдневного плавания. И теперь в поезде постепенно, но очень медленно приходил в себя, глотая какие-то пилюли и временами захаживая освежиться в туалет.

В поезде гостям подали ленч. Помимо разнообразных закусок на столиках было расставлено вино — элитные французские сорта. Хрущев с Булганиным с аппетитом откушали предложенное угощение, но к спиртному не прикоснулись. Никита Сергеевич из-за камней в почках пил редко, чтобы не спровоцировать почечный приступ, а Николай Александрович после морских перипетий предпочитал не беспокоить свой желудок алкоголем.

В итоге на гостевом столике осталась нетронутой бутылка «Шато Лафит-Ротшильд» урожая 1950 года. Чтобы добро не пропадало, Никита Сергеевич, выходя из-за стола, вежливо спросил у официанта:

— Я могу взять эту бутылку с собой?

Хрущев надеялся угостить этим вином кого-нибудь из состава делегации, кто не был обременен заботами о собственном здоровье. Но ответ оказался неожиданным:

— Прошу прощения, сэр, — заявил официант, — я не могу вам этого позволить. Таковы правила.

Хрущева услышанное оскорбило. Он мысленно сделал себе заметку на будущее, но обиженного вида не подал. В принятые на Руси представления о гостеприимстве правила, установленные англичанами, никак не вписывались.

В остальном же визит начался без неприятных неожиданностей и сюрпризов.

Генерал Серов сразу после швартовки корабля у Саус-Вест-Джетти приказал контр-адмиралу Котову обеспечить надежное охранение крейсера. На причале тут же приступили к работе специальные патрули, а вдоль шпангоутов крейсера появилась дежурная вахта. Десятки биноклей с трех кораблей советской эскадры стали «сканировать» водную гладь вокруг замерших у причала Портсмутской гавани крейсера и двух эскадренных миноносцев.

Линзы многочисленных биноклей на английских наблюдательных постах, в свою очередь, взяли в фокус советские военные корабли.

В Лондон Серов поехал отдельно от основной делегации, чтобы избежать любопытствующих глаз вездесущих репортеров.

18 апреля, среда.

Лондон,

вокзал «Виктория» — гостиница «Клериджиз» — Кенотаф — Букингемский дворец

Лондонское утро оказалось теплее, чем в Портсмуте. И Булганин, вполне благоразумно, сменил ратиновое пальто на легкий плащ. Поезд, сбавляя скорость, входил под высокие своды вокзала «Виктория». Наряду с вокзалом Ватерлоо это был крупнейший лондонский железнодорожный узел, хотя и сравнительно молодой.

Он был назван в честь королевы Виктории. А построен — в связи с всемирной выставкой в Лондоне, проведенной при непосредственным участии принца Альберта, супруга королевы Виктории, в 1851 году.

В первую мировую войну отсюда уходили военные эшелоны с солдатами, отправлявшимися на железнодорожных паромах через Ла-Манш воевать на континент — во Францию и Бельгию. В годы второй мировой с этого вокзала шли бесчисленные поезда с беженцами, покидавшими Лондон из-за бесконечных бомбежек люфтваффе.

Булганин вышел к двери вагона. На тучных фигурах премьер-министра и Хрущева красовались новенькие, абсолютно одинаковые габардиновые плащи, явно не из коллекции московской фабрики «Большевичка». Это Яков Александрович Малик заблаговременно подготовил обнову для приезжающих гостей. Накануне приезда делегации посол вызвал к себе в кабинет помощника, молодого и энергичного дипломата Владимира Михайловича Семенова, и заговорщицким тоном сказал:

— Есть у меня к тебе важное поручение, Володя. Надо купить в хорошем магазине два надлежащих плаща.

На слове «надлежащих» посол сделал особый акцент.

— Для кого плащи? — недоуменно спросил помощник.

— Сам догадайся, — многозначительно ответил Малик.

— А размеры-то какие?

— Сам разберешься, — пробурчал посол, недовольный недогадливостью помощника.

Владимиру Михайловичу дальнейших разъяснений не требовалось. Он все понял. Тут же отправился на Оксфорд-стрит в универмаг «Селфриджиз» и прикупил на массивные фигуры советских руководителей два плаща.

В это утро они, несомненно, улучшили внешний вид Хрущева с Булганиным, хотя и не сделали его радующим глаз.

На платформе стояли встречавшие советскую делегацию Энтони Иден, Селвин Ллойд и другие члены британского кабинета министров. Заметив знакомые лица, Николай Александрович не стал дожидаться остановки поезда и по-мальчишески лихо спрыгнул с подножки вагона на ходу. Приземление, к счастью, было удачным. Иден оценил трюк и зааплодировал. Остальные члены советской делегации, впрочем, не стали подражать Булганину и вышли из поезда, когда тот уже остановился.

О. А. Трояновский

Николай Александрович дождался переводчика, чтобы ответить на радушное приветствие хозяев. Для этих целей к Хрущеву и Булганину в Лондон был специально направлен из Москвы Олег Александрович Трояновский. Он немедленно включился в работу и быстро помог обеим сторонам соблюсти необходимый в таком случае этикет взаимных приветствий.

Переводчик выглядел значительно моложе своих 36 лет. Был одет строго, но со вкусом. На речь двух сторон реагировал быстро и четко, успевая и переводить, и оценивать меняющуюся обстановку. Лондон он хорошо знал, так как командировался сюда МИДом еще в военном 44-м для работы в качестве атташе советского посольства. Английский язык он знал не хуже русского. Его детство и юность прошли в США, куда отец — Александр Антонович Трояновский — был направлен послом СССР. В Соединенных Штатах Трояновский-старший постарался дать сыну хорошее образование. Олег сначала окончил школу, а затем и элитный колледж. В Москве Трояновский-младший получил еще два диплома — в ВИИЯКе (военном институте иностранных языков) и ИнЯзе (московском институте иностранных языков).

В послевоенные годы он успешно сочетал переводческую работу с дипломатической. Несколько лет проработал помощником у наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова. В 51-м был награжден первым Орденом Трудового Красного Знамени. Впоследствии их будет еще два. И целая серия других наград, включая Ленинскую премию в 1960 году. Будет работа послом в Японии и Китае, постоянным представителем СССР при ООН в Нью-Йорке. Но это всё — потом, а в апреле 56-го его главной задачей был перевод, точный и понятный обеим сторонам.

У выхода из здания вокзала полиция оттеснила к тротуарам толпы лондонцев, пришедших к «Виктории», чтобы увидеть и приветствовать русских. К самим гостям разрешили подпустить лишь жен и детей сотрудников советского посольства, которые с нескрываемой радостью приветствовали своих руководителей. Дети тянули вверх букеты цветов, женщины улыбались и встречали гостей закупленными по разнарядке посольства тюльпанами и гвоздиками.

На проезжей части стоял длинный кортеж лимузинов, окруженных вереницей мотоциклистов. Первым красовался лимузин премьер-министра Великобритании. Именно в нем Хрущеву и Булганину было предложено отправиться в отведенную для них гостиницу. Это был «Роллс-ройс» последней модели — «Силвер клауд» («Серебряное облако»).

Роллс-ройс «Серебряное облако.

Хрущев с удивлением отметил, что кузов этой легковой автомашины был заметно выше его собственного роста. «Серебряное облако» понравилось всем гостям. Самый любознательный в советской делегации в технических вопросах авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев спросил сопровождавшего его военно-воздушного атташе советского посольства полковника Константинова:

— А каковы тактико-технические данные этого автомобиля?

Для сотрудника Главного разведывательного управления Генштаба Советской Армии, находящегося в Лондоне на военно-дипломатической службе, это был несложный вопрос. Константинов доложил коротко и ясно:

— Мощность — 155 лошадиных сил. Двигатель — 6 цилиндров. Объем — 4,9 литра. 4000 оборотов в минуту. Четырехскоростная автоматическая трансмиссия. Гидроусилитель руля. Кондиционер воздуха в салоне. Максимальная скорость — 166 км/час. Разгоняется до 100 км/час за 13,5 секунды. Расход топлива 19,5 литра на 100 км пробега.

— А что знаешь о фирме-производителе, полковник? Оставь только в стороне авиадвигатели «Роллс-ройса». О них мне, более или менее, все известно.

— Основана компания в 1904 году и названа по именам ее создателей — коммерсанта Чарльза Роллса и инженера Фредерика Ройса. Первый «Роллс-ройс» собрали в Манчестере в 1904 году. Но подлинное рождение этой марки произошло несколько позже: только в 1906 году, когда компания выпустила в свет «Silver Ghost» («Серебряный Дух»). Едва ли не самый известный автомобиль в ту пору. Уже в 1907 году создатели рекламировали его как «лучшее авто в мире». Сейчас престиж этой марки достаточно высок. Компания является поставщиком автомобилей для британского королевского дома и многих правящих и аристократических семейств мира. «Силвер клауд. Фантом IV», например, купила королева Елизавета II.

— И сколько стоит этот шедевр капиталистического автопрома? — спросил Туполев.

— 5078 фунтов стерлингов, включая налоги. То есть посольству он обойдется тысячи в четыре. Налоги с дипломатов не берут.

— А сколько тебе платят, полковник? — улыбаясь, поинтересовался Андрей Николаевич.

— 97 фунтов стерлингов в месяц. То есть года за четыре непрерывной работы, если ни пенса не тратить, можно такую машину себе прикупить.

— Смотри не умри с голода, полковник, — заметил Туполев и рассмеялся. — Проще будет взять нашу «Победу».

Кавалькада «Роллс-ройсов» — один за другим — отъехала от вокзала и в сопровождении мотоциклистов направилась мимо Гайд-парка к гостинице. Путь был близкий: всего пара километров.

— А вот и ваша гостиница, — сказал Хрущеву с Булганиным сидевший рядом с ними в головном лимузине Олег Трояновский.

— Как ты говоришь, она называется? — спросил Никита Сергеевич.

— «Клериджиз».

— А как это название переводится? — поинтересовался Булганин.

— Никак не переводится, — немного смущаясь, заметил Олег Александрович. — Просто название. Кажется, в честь первого владельца отеля.

Трояновский был прав. В 1854 году гостиница сменила хозяев. Прежний владелец, построивший ее в 1812 году, мистер Миварт продал ее мистеру Клериджизу, что жил по соседству и владел несколькими домами.

Все эти дома, впрочем, разрушил и на их месте в 1894 году отстроил новый отель следующий владелец этой недвижимости — известный театральный импресарио Ричард Д’Ойли Карт. Кстати сказать, он был основателем еще одной высококлассной лондонской гостиницы — «Савой».

Гостиница «Клериджиз»

Под его руководством новый отель обзавелся просторным лифтом, роскошными ванными комнатами, шикарной обстановкой, рестораном с изысканной кухней, вышколенной прислугой и прочими атрибутами аристократического антуража, столь необходимого для высокопоставленных гостей.

За столетие своего существования «Клериджиз» принимал многих монархов и глав государств. Одним из его последних посетителей был ненавистный Хрущеву канцлер «реваншистской Германии» Конрад Аденауэр. Именно в этом отеле в 1951 году он договорился с президентом Всемирного еврейского конгресса Наумом Гольдманом о размере компенсаций евреям, пострадавшим во время Холокоста.

Хрущев с Булганиным вышли из «Роллс-ройса» и огляделись вокруг.

Над балконом второго этажа гостиницы были вывешены и развевались на ветру три огромных флага: два британских, а посередине — алый советский стяг с серпом и молотом в левом верхнем углу. Такое зрелище радовало глаз. Хрущев был доволен увиденным. На соседних улицах собрались лондонцы. Советские гости улыбнулись, помахали им рукой и быстро зашагали внутрь отеля.

— Ты обратил внимание, Коля, — заметил Хрущев Булганину, — а эта гостиница снаружи очень похожа на наш «Националь» в Москве. Такое же примерно угловое здание, похожий фасад, правда, здесь кирпич красный…

— Действительно, ты прав. Схожесть есть. Только «Националь» мне больше нравится.

— Еще бы! — согласился Никита Сергеевич.

Ознакомившись с отелем, побывав в номерах и почувствовав на себе качество английского обслуживания, гости дружно изменили свое мнение о превосходстве московской гостиницы над лондонской. «Клериджиз» приятно поразила Хрущева с Булганиным неведомым им уровнем комфорта и сервиса.

Через час в программе гостей было первое официальное мероприятие. После короткой остановки в гостинице делегация отправилась на Уайт-холл к Кенотафу для возложения венков.

— Как, говоришь, этот памятник называется? — переспросил Хрущев Трояновского.

— Кенотаф, Никита Сергеевич. По-гречески это означает «пустая могила». То есть надгробный памятник на месте, которое не содержит останков покойного.

— Символическая могила?

— Совершенно верно. Кенотаф устанавливается обычно для увековечивания памяти об усопшем, если тело погибшего утрачено и не может быть погребено.

В Древней Греции существовало поверье, что умершие, которые не имеют могил и над которыми не были проведены специальные погребальные и поминальные ритуалы, не находят посмертного успокоения, страдают от этого и могут даже мстить живым.

Лондонский Кенотаф был установлен в память о жертвах Первой и Второй мировых войн.

— Коля, а тебе не кажется, что мы не туда цветы возлагаем? — спросил Хрущев Булганина.

— Ты о чем, Никита Сергеевич?

— Англия ж в составе Антанты против советской власти воевала. На интервенцию пошла, чтобы белякам помочь. Мы их турнули, конечно, ты знаешь. А теперь этим жертвам первой мировой мы цветочки будем на могилку класть от советского правительства и народов СССР?!

— Памятник здесь общий, — вмешался Трояновский, чувствуя, что без соответствующих разъяснений ситуация может выйти из-под контроля. — Англичане поставили памятник жертвам обеих мировых войн. В последнюю мы воевали вместе, как союзники. В первую мировую — тоже. Но потом, когда нашу страну расколола революция и гражданская война, англичане поддержали белых…

Лондонский Кенотаф

Пока Олег Александрович делал исторический экскурс, Хрущев остыл и перестал возражать против цветочной церемонии.

Возложив венок к Кенотафу, делегация с Уайт-холла двинулась к резиденции королевы Елизаветы II в Букингемский дворец. Это был короткий визит. Лишь для того, чтобы оставить запись в гостевой книге. Полномасштабная встреча с монархом была запланирована на 21 апреля. Советские руководители были официально приглашены к королеве на ее день рождения в Виндзорский замок. Посещение же Букингемского дворца носило скорее церемониальный характер.

Этот роскошный дворец прикупил в середине XVIII века король Георг III — дедушка будущей королевы Виктории. До 1762 года им владел род герцогов Букингемских. В 1825 году Георг IV пригласил архитектора Джона Нэша, чтобы тот создал «дворец, достойный короля». С восхождением на престол королевы Виктории в 1827 году этот дворец после расширения и реставрации засиял во всей своей новой архитектурной красоте и стал официальной королевской резиденцией.

Ко времени царствования королевы Елизаветы II Букингемский дворец насчитывал 600 комнат. К нему прилегали парк и сады площадью 18 гектаров. Личные апартаменты королевы и герцога Эдинбургского находились в северном крыле здания и выходили окнами на Грин-парк. Но на этот раз королевской четы во дворце не было.

Каждый день в 11 часов напротив Букингемского дворца рядом с мемориалом Виктории, который включал статую сидящей королевы, смотрящую в сторону проспекта Молл, и позолоченную фигуру Победы, проходила красочная смена караула.

18 апреля советская делегация на эту церемонию опоздала. Но оставила запись в книге посетителей.

18 апреля, среда.

Лондон, Даунинг-стрит, 10,

резиденция премьер-министра Великобритании

Первым к дому британского правительства приехал отставной премьер сэр Уинстон Черчилль. На этой встрече он играл роль «свадебного генерала», а не участника переговоров. В черном костюме с бабочкой и неизменной сигарой во рту он появился у подъезда с номером десять и поприветствовал собравшихся репортеров, подняв в форме латинской буквы V два пальца правой руки. Этот привычный для англичан жест опытного политика, означавший «викторию» — победу, стал его маркой, отличительной чертой человека, привыкшего во всем побеждать.

Русских гостей сэр Уинстон встретил на пару со своим преемником, сэром Энтони Иденом. Старик с любопытством разглядывал Хрущева с Булганиным. «Какие же они разные, — думалось ему. — А работают вместе. Непостижимо!»

Черчилля особенно интересовала личность Хрущева. Он был в курсе его продвижения по кремлевской лестнице. Знал о его секретном докладе на ХХ съезде, об осуждении культа личности Сталина. Такой поворот в политике русских обещал заметные перемены и в мировой политике. Черчилль ждал этих изменений и надеялся на новое сотрудничество Англии и России, выгодное для Запада.

— Я рад, господа, что мы снова встретились, — сказал сэр Уинстон.

— Мы не могли не засвидетельствовать вам, господин Черчилль, свое уважение, — заметил в ответ Хрущев. — В Советском Союзе высоко ценят ваш вклад в нашу общую победу над фашизмом.

— Мне приятно это слышать, господин первый секретарь, — продолжил беседу сэр Уинстон. — Я не случайно год назад в Женеве заговорил о необходимости мирного диалога наших стран. Как вы, должно быть, знаете, мой друг сэр Энтони Иден пригласил вас с визитом в Англию по моей инициативе. Надеюсь, ваши встречи и переговоры здесь принесут плоды, господин Хрущев.

— Мы тоже на это рассчитываем, — согласился Никита Сергеевич. — Курс на мирное сосуществование государств с различным общественно-политическим строем — это магистральная линия советской внешней политики.

Первый раунд переговоров был коротким и занял минут сорок. Основная работа предстояла на следующий день. Стороны лишь обсудили тематику предстоящих дискуссий. Она должна была включать вопросы разоружения и мирного сосуществования, германскую проблему и перспективы двусторонних отношений.

Закончив с делами, гости и хозяева резиденции долго не расставались. За переговорами последовал обед. Во время застолья Хрущев оказался рядом с Черчиллем.

В качестве закуски шеф-повар приготовил свежие устрицы. Хрущев их еще ни разу не пробовал. А Черчилль поглощал одну за другой, нахваливая.

— Вы что, никогда не ели устриц? — спросил он Хрущева. — Смотрите, как их надо есть. Я обожаю устриц.

При этом он заглотнул еще одну прямо из раковины, облизываясь и причмокивая. Прощай, хваленый этикет и британские манеры!..

За ланчем гостям был предложен послеобеденный кофе. Беседа становилась все более непринужденной.

— Скажите, господин Хрущев, — спросил своего гостя мистер Иден, — как вел себя на вашем корабле наш военно-морской атташе капитан Норти?

— Он прекрасно вел себя, господин премьер-министр, И достойно представлял Великобританию.

— Вы хотите сказать, что он даже не шпионил за вами?

— В этом отношении он был просто невыносим. Обшарил все углы и облазил палубу вдоль и поперек. Полагаю, он смог разглядеть все, что был в состоянии рассмотреть.

Иден рассмеялся. Похоже, он уже знал о том, что мистер Норти на борту крейсера боролся скорее против похмелья, чем за обладание сверхсекретами русских.

18 апреля, среда.

Портсмут,

гостиница «Саллипорт»

Крэбб проснулся до рассвета. Он привык вставать рано. За окном гостиницы еще желтели в ночной темноте дорожные огни, возвышавшиеся на фонарных столбах, расставленных по обочинам Портсмут-хай-стрит. В городе было тихо и пустынно. Эта тишина отлично успокаивала. Поглядев немного в окно, Крэбб с облегчением почувствовал, что неприятные ощущения от кошмарного сна исчезли. На душе было снова легко и приятно, как и бывает обычно утром. Особенно если тебя опять ждет любимая работа, которую Крэббу как бы не хотелось, но, увы, придется вскоре оставить: годы брали свое.

«Может, и сегодняшний заплыв у меня последний? — не без грусти подумалось Крэббу. — Кто теперь мне предложит работу „фрогмена“?»

Накинув халат, коммандер вышел из номера и постучал в дверь Бернарда Смита. Накануне тот просил его разбудить пораньше, ведь в шесть тридцать утра им надлежало находиться на базе «Вернона». На стук не ответили. Крэбб нажал на ручку. Дверь оказалась незапертой. Коммандер вошел в комнату. Берни лежал на кровати, бледный как полотно. По его вискам струились ручейки пота.

Гостиница «Саллипорт» в Портсмуте

Увидев Крэбба, он попытался привстать с постели, но «Бастер» тут же его остановил.

— Лежи, не вставай. Что случилось? — обеспокоенный увиденным, поинтересовался коммандер.

— Сердце прихватило. Наверное, давление скачет, — еле слышно проговорил Смит.

Выглядел он — хуже некуда. И Крэббу пришлось на время забыть о запланированной работе.

— Я вызову врача, — предложил «Бастер», не на шутку взволнованный состоянием Берни.

— Не стоит поднимать шума, — решительно возразил ему напарник. — Нам никак не с руки встречаться сейчас с врачами.

— С сердечным приступом не шутят, — попытался переубедить партнера Крэбб.

— Никаких врачей не надо, я буду в полном порядке через пять-десять минут, — настаивал на своем Смит. — Я уже принял лекарство. Скоро отпустит…

Действительно, спустя некоторое время он встал с постели, оделся, и оба постояльца вышли из номера. Берни был белее простыни, но держался молодцом. Времени на отдых ни у него, ни у Крэбба не было. Их обоих уже ждали на «Верноне». В вестибюле гостиницы новых постояльцев встретили два солидных джентльмена в полицейской форме.

— Главный констебль Вест, — представился первый из них.

— Главный суперинтендант Лэмпорт, — сказал второй. — Нам поручено оказывать вам всяческое содействие по линии полиции Портсмута.

От такой поддержки никто не отказался.

Лайонел «Бастер» Крэбб

У базы «Вернон» Крэбба встретил лейтенант Франклин, подводник, которого «Бастер» знал уже не один год. Тот накануне согласился помочь Крэббу с экипировкой и подготовкой к заплыву. Фрэнки был рад услужить в таком деле. Как опытный подводник, он прекрасно знал, что «Бастеру» понадобится помощь, и готов был оказать другу необходимую поддержку.

Коллеги направились к затону у Саус-Рейл-Джетти, что ярдах в 80 от причала, за которым ошвартовались русские корабли. Здесь на спуске у Королевской лестницы уже стояла, слегка покачиваясь в воде, шлюпка, приготовленная лейтенантом Франклином. Костюм и все необходимое оборудование были уже в ней.

Фрэнки помог Крэббу подготовить подводный костюм, проверить его работу. Затем коллеги перебрали весь инструментарий, необходимый для подводной операции: от телескопической измерительной рулетки до кино- и фотокамеры со вспышкой. Убедились, что все было в полном порядке и готово к работе

Во второй половине дня они вернулись к Королевской лестнице. И в пять тридцать после полудня «Бастер» ушел под воду, чтобы опробовать оборудование. Минут через двадцать он вернулся, одел на пояс своего костюма дополнительный груз и снова погрузился.

Вскоре Крэбб опять появился на поверхности.

— Все о’кей, — выговорил он, сняв маску. — Завтра утром можно начинать.

19 апреля, четверг.

Лондон, Даунинг-стрит, 10,

резиденция премьер-министра

Макмиллан прохаживался у дверей зала для переговоров и по привычке мысленно рассуждал.

«Слава богу, не мне придется вести эти переговоры, а Идену. Как вообще можно что-то обсуждать с этой „сладкой парочкой“? Один похож на социалиста-мэра из какого-нибудь захудалого французского пролетарского городка. Ему бы быть добропорядочным папочкой, un bon papa, а не премьер-министром. А второй — абсолютно непредсказуем. Как вообще этот вульгарный толстяк с поросячьими глазами может руководить миллионами людей и такой обширной страной? Невообразимо! Со Сталиным и Молотовым все было и логичнее, и понятнее. С Хрущевым и Булганиным, — полагал он, — предсказуемо, пожалуй, лишь одно: что они непременно будут без конца говорить о мире во всем мире».

Н. Булганин, А. Иден, Н. Хрущев, С Ллойд.

Когда за черной дверью на Даунинг-стрит, 10 начались переговоры, стало ясно, что точек соприкосновения явно не хватает. Иден и Хрущев пытались убедить друг друга в искренней приверженности своих стран делу мира. Но безрезультатно.

— Мы приветствовали бы вашу готовность, господин Хрущев, прекратить поставки оружия Египту, — в высшей степени тактично и любезно, как ему казалось, заявил о своих требованиях гостям сэр Энтони Иден.

— Мы готовы взять на себя такое обязательство, уважаемый господин премьер-министр, — не менее доброжелательно соглашался Никита Сергеевич. — Я даже охотно подписал бы соглашение на этот счет, если, конечно, и Великобритания прекратит поставки оружия странам Ближнего Востока.

Обсуждение вопроса об объявлении эмбарго на поставки оружия в Египет, в конце концов, зашло в тупик. Переговоры априори не могли принести никаких ощутимых результатов. Это было известно и Хрущеву, и Идену. Но они, эти переговоры, позволяли прояснить позиции друг друга, выявить намерения сторон. О договоренностях же пока не могло быть и речи. Слишком различны и нестыкуемы были мировоззрения двух политиков, сидевших по разные стороны стола переговоров.

Впрочем, ни одна из делегаций не упускала ни малейшей возможности выведать что-то новое о рецептах политических приготовлений друг друга. В этом, собственно, и состоял скрытый смысл переговоров. Искусная словесная игра, похоже, не только нравилась как Хрущеву, так и Идену, но и немало забавляла обоих. И тот и другой прекрасно знали, что находятся по разные стороны баррикад. Тем не менее оба политика с завидным артистизмом делали вид, что этого абсолютно не замечают. Мастерское исполнение той или иной роли в театральном спектакле политических переговоров доставляло и тому и другому лидеру большое наслаждение. При этом каждый умел по достоинству оценить дар своего партнера. Театральные школы у Идена и Хрущева были разные, но каждая имела свои, безусловно, сильные стороны.

Н. А. Булганин и Н. С. Хрущев

После завершения очередного раунда переговоров черный «Роллс-ройс» с Хрущевым и Булганиным выкатил с Даунинг-стрит на Уайт-холл. Русских лидеров сопровождал Селвин Ллойд.

После словесных баталий в кабинете Идена шеф Форин-офис был настроен на продолжение театрального действа. Пользуясь услугами Олега Трояновского, он с лукавой улыбкой на лице заметил своим русским гостям:

— Хочу поделиться с вами, господа, одним невероятным происшествием, случившимся со мной недавно. Представьте себе, на днях ко мне на плечо пристроилась одна маленькая птичка и поведала мне по секрету на ушко, что вы, оказывается, продаете оружие Йемену.

— По всей вероятности вы правы, милейший господин Ллойд, — ехидно заметил Хрущев. — Какие только птички не летают у вас в Лондоне! Одни шепчут вам на ушко, другие радуют мой слух. Жаль только, песенки у них разные. Как было бы хорошо, если бы они нам насвистывали одну и ту же мелодию. Может быть, тогда и наши политические намерения чаще совпадали…

Последнее погружение

19 апреля, четверг.

Портсмут,

база «Вернон»

На «Верноне» утро прошло в неизбежной суете последних приготовлений. Берни снова был в форме. Свежий морской воздух, очевидно, постепенно помог ему прийти в себя после сердечного приступа в гостинице. А Крэбб в намеченное время — к семи часам утра — был уже готов к работе.

Фрэнки помог Крэббу одеть костюм. Шлюпка отплыла несколько метров по затону, уходя от Королевской лестницы в сторону гавани. Подплыв к сваям, державшим над водой дощатое перекрытие причала, Крэбб спустился в воду и ушел вниз, быстро набирая искомую глубину. Только она была для него надежной защитой. Водолазный костюм «дышал» лишь внутри резиновой оболочки и не оставлял никаких следов на поверхности воды. За полчаса Крэбб успел беспрепятственно пройти под корпусом эскадренного миноносца русских и вернуться назад.

— Достань мне из сумки дополнительный груз для пояса, — попросил он лейтенанта Джорджа Франклина, не выходя из воды.

— Одну или две пластины?

— Давай две.

Фрэнки протянул коммандеру увесистые свинцовые плашки, которые тот тут же закрепил на специальном ремне, опоясывавшем талию ныряльщика. Крэбб попросил лейтенанта раскурить ему сигарету. Тот прикурил от зажигалки, сделал пару затяжек и вставил сигарету в губы «Бастера». Он жадно задымил, закрывая от удовольствия слегка покрасневшие после погружения глаза.

— Что на крейсере? — спросил «Бастер», уже восстановив после нахождения под водой дыхание до нормального ритма.

— Все спокойно.

На борту «Орджоникидзе» готовились к побудке и поднятию флага.

Крэбб перед погружением

С уверенностью в успешном проведении операции Крэбб во второй раз ушел под воду и, набирая глубину, двинулся в сторону русского крейсера.

Со стороны моря подул резкий ветер. Для Крэбба он был как нельзя кстати. Гребешки волн скрывали легкие завихрения на поверхности воды. И даже случайный разовый выброс воздуха из-под костюма оказался бы незамеченным. Удача, казалось, была на стороне подводника. Ветреная погода благоприятствовала «фрогмену».

Бриз с моря накатывал в гавань мелкие, но частые волны, шедшие вразброс и образовывавшие на поверхности душ из морских брызг. Это тоже было на руку Крэббу. При таком волнении различить движение аквалангиста даже на небольшой глубине нелегко. А коммандер шел в направлении крейсера на максимально возможной глубине, спокойно и уверенно работая ластами. Он даже не смотрел на компас, и без него прекрасно ориентируясь на коротком маршруте до корабля русских.

Пройдя намеченный отрезок пути, «Бастер» резко, на девяносто градусов, изменил направление, чтобы зайти уже непосредственно под корму крейсера. Оказавшись в расчетной точке, коммандер начал подъем. Увидев на поверхности очертания корпуса корабля, он остановился, чтобы оглядеться. Видимость была уже достаточно четкой. Но и со стороны крейсера его уже могли заметить, поэтому Крэбб быстро пошел под корпус корабля, чтобы спрятаться под его покровом.

Стараясь не делать резких гребков ластами, «Бастер» подплыл к двум винтам крейсера. Зайдя под них, он достал пневморулетку и приступил к замерам. Ширина размаха лопасти, длина крыла, изгиб… Крэбб вспоминал параметры, заказанные ему Дейвисом и перечисленные в меморандуме Адмиралтейства, и вел кино- и фотосъемку корпуса и винтов.

Тем временем утро на советских миноносцах сопровождения началось как обычно. Любимец и старожил команды «Смотрящего», главный боцман Горохов отвечал за чистоту и порядок на палубе. Он встал, как всегда, до побудки и поднялся на бак. Подойдя к вахтенному матросу, по привычке коротко спросил:

— Порядок?

— Так точно, порядок, — ответил тот, вытянувшись перед боцманом в струнку.

— Окурки есть?

На баке, в носовой части корабля, было отведено специальное место для курения, и боцман неотступно следил, чтобы там никогда не было ни единой соринки.

— Никак нет, — уверенно отрапортовал вахтенный, — все чисто.

Боцман подошел к краю борта, облокотился на леера. Теплое апрельское солнце поднялось над бухтой и осветило неяркими еще бликами морскую гладь. Горохов посмотрел в воду между двумя кораблями — эсминцем и крейсером. Она была так прозрачна, что, казалось, можно было разглядеть даже камни на дне.

Вдруг синеву воды пересекла какая-то серая тень. Боцман впился пальцами рук в поручень миноносца, а глазами в воду, разделявшую носовую часть «Смотрящего» от «Орджоникидзе». И тут на поверхность у самого носа миноносца всплыл человек.

Награды коммандера Крэбба

Он смотрел прямо на Горохова и стоявшего рядом с ним вахтенного матроса, как будто искал с ними встречи и наконец-то ее нашел. Их разделяло от силы метра три. Встретившись, взгляды обоих были устремлены друг на друга. От случившегося видавший виды боцман просто оторопел. Костюм аквалангиста закрывал практически все его тело, и боцман мог разглядеть одни лишь смотревшие на него в упор глаза за стеклом защитной маски. Этот устремленный на него взгляд был абсолютно неестественен. Глаза подводника словно вырывались из орбит. «Фрогмен» судорожно размахивал руками, пытаясь ухватиться за корпус миноносца. Но корпус был сварной, ровный, без заклепок, ухватиться за него было невозможно. Боцман остолбенел от такого поворота событий.

Секунд через пятнадцать-двадцать аквалангист ушел под воду. И только тогда Горохов пришел в себя от увиденного и передал о случившемся на капитанский мостик «Смотрящего». Капитан миноносца немедленно доложил о случившемся на «Орджоникидзе».

На шлюпке в затоне Саус-Рейл-Джетти лейтенант Франклин то и дело поглядывал на часы. На «Верноне» командир базы тоже, не отрываясь, смотрел на движение часовых стрелок. Было около девяти. К этому времени «Бастер» должен был уже закончить работу под корпусом крейсера и вернуться.

«В чем же дело?!» — в отчаянии мучили себя одним и тем же вопросом коллеги Крэбба на «Верноне».

— Коммандеру необходимо возвращаться, — заметил лейтенант Франклин.

— Увы, Крэбб нас не слышит, — тихо, почти смирившись с неизбежным, проговорил ему в ответ Бернард Смит, глотая какие-то пилюли. — Теперь выручить нас может только случай.

На борту «Орджоникидзе» тем временем царила иная атмосфера. Капитан 1 ранга Степанов собрал у себя оперативное совещание. Боцман Горохов в который уж раз за утро рассказал о случившемся.

— Если бы у меня под рукой хоть какой-нибудь конец был, я б ему, конечно, бросил, — в сердцах убеждал он присутствовавших. — Но, честно скажу, я настолько растерялся… А он вниз ушел… Хотя, конечно, помочь ему можно было… Если б трос хоть какой-нибудь…

— Спасибо, боцман, за рассказ, — мягко, стараясь успокоить Горохова, выговорил Степанов и, обращаясь уже к собравшимся офицерам, предложил: — Прошу высказываться.

Присутствующие молчали. Тишину прервал начальник штаба капитан 1 ранга Ярошевич, заметивший полушутя-полусерьезно:

— Ну, первая версия, пожалуй, будет самая нелепая: этот парень просто захотел нас поприветствовать.

Офицеры рассмеялись. Ярошевичу возразил главмех Романов:

— Это скорее было не приветствие, а крик о помощи. Мне так кажется.

Капитан-лейтенанта поддержал начальник разведки капитан 1 ранга Соловьев.

— Судя по тому, как, по описанию боцмана Горохова, вел себя подводник, он просил о помощи. Давайте рассуждать логически. Ведь он не имел права себя обнаружить. Плыл, наверное, скрытно. Что же тогда могло заставить его всплыть? Может быть, ему стало плохо. С подводниками такое бывает.

— Выходит, это несчастный случай… — то ли спрашивая, то ли утверждая, заявил командир корабля.

— Выходит, — раздались разрозненные голоса офицеров.

— Вот что мы тогда сделаем, — предложил Степанов. — У тебя ведь есть тяжелые водолазы? — спросил он Романова.

— Так точно, есть, — ответил тот.

— Надо посмотреть, что же случилось с этим подводником. Может, он рядом где-то плавает.

— Трудно будет его найти, — твердо заметил Романов. — Приливы здесь сильные. Его течением могло отнести. Оно здесь мощное. Оттого и вода в бухте такая чистая.

— Боюсь, нам его не найти, — поддержал главмеха капитан 1 ранга Ярошевич. — Он давно уже мог прийти в себя и уплыть восвояси. Если же с ним что-то случилось, то его уже унесло течением. Впрочем, если его искать, то только под стенкой. Она здесь над водой висит на несколько метров. Подводника вполне могло под стенку прибить.

— Кроме как вокруг крейсера, да под причальной стенкой мы нигде больше работать и не сможем, — заметил начальник разведки Соловьев. — Мы же не у себя дома. В бухте англичане нам возиться не дадут. Да и мы сами в чужое хозяйство залезать не можем, не имеем права.

— Тогда сделаем так, — сказал, подытоживая, командир. — Спустим на воду корабельный катер с помпой, и пусть тяжелые водолазы хорошенько посмотрят все вокруг крейсера. Вдруг этот непрошеный гость нам коробочку какую-нибудь прилепил. Пусть ребята заглянут во все забортные и приемные отверстия, во все кингстоны, в любую щель по правому и левому борту. Если увидят что-нибудь подозрительное, пусть не трогают ничего, только сообщат, где, в каком шпангоуте и что обнаружили.

Командир отряда контр-адмирал Котов одобрил решение Степанова. Он спустился в радиорубку крейсера и составил текст шифротелеграммы в посольство СССР в Лондоне. Депешу сопровождало указание: «Совсекретно. Срочно. Хрущеву, Серову».

Текст шифротелеграммы был принят радистом советского посольства в особняке на Кенсингтон Пэлас Гарденс. В ней сообщалось о событиях утра 19 апреля.

«Первый» прочитал текст телеграммы и самодовольно потер руки. Промашку англичан в Портсмуте он был намерен использовать в своих целях. Хрущев тут же на скорую руку собрал членов делегации и руководство советского посольства в Лондоне. Доложив им информацию об английском аквалангисте, шпионившем за советскими военными кораблями, гостящими в Портсмуте, он выразил свое негодование по этому поводу, а потом предложил:

— Не худо было бы побеспокоить наших гостеприимных хозяев нелицеприятными, думаю, для них вопросами об инциденте в Портсмутской гавани. Любопытно будет посмотреть, как они станут изворачиваться перед нами, словно пескари на горячей сковородке.

Большой прием в честь советской делегации ожидался у первого лорда Адмиралтейства. Именно на нем Хрущев и решил озадачить англичан вопросом о подводном диверсанте.

Отправив шифровку, Котов вернулся на капитанский мостик. Его намерения были на удивление схожи с решением Хрущева. В сложившейся ситуации, полагал он, не оставалось ничего лучшего, чем попытаться «прощупать» англичан и поставить их, хозяев порта, неуклюже шпионящих за своими гостями, в неловкое положение.

— Надо связаться с береговым начальством Портсмута, — решил он, — и запросить англичан, что за подводные работы ведутся ими в непосредственной близости от наших кораблей.

Контр-адмирал тут же пригласил переводчика и попросил дежурного офицера связать его с берегом. На звонок с русского крейсера ответил контр-адмирал Филипп Бернетт, начальник штаба военно-морской базы в Портсмуте.

— Нами замечен подводник, работающий рядом с советской эскадрой, — заявил по телефону Котов. — Чем вызвана необходимость подводных работ в непосредственной близости от наших военных кораблей?

Контр-адмирал Бернетт никак не ожидал такого вопроса от русского капитана. Звонок Котова явно застал его врасплох. Но он не выдал своего состояния ни интонацией голоса, ни прозвучавшим из его уст ответом.

— Никаких подводных работ в гавани в настоящее время не проводится, — уверенно заметил начальник штаба. — Это, должно быть, какое-то недоразумение.

Котов тут же направил еще одну шифрограмму в посольство, изложив в ней ответ контр-адмирала Бернетта.

Серов, узнав в Лондоне об ответе англичанина, зло выругался и добавил про себя:

— Либо этот Бернетт в детали операции не посвящен, либо лжет по долгу службы.

Взволнованный неожиданным запросом русских, контр-адмирал Филипп Бернетт после короткого разговора с Котовым тут же связался с Адмиралтейством и проинформировал руководство о случившемся. В верхних этажах военно-морского ведомства с быстротой молнии начало распространяться известие о менявшейся в худшую сторону «погоде» в Портсмутской гавани.

На «Верноне» тем временем царила растерянность. Крэбб так и не вернулся. Бернард Смит и Джордж Франклин терялись в догадках. Расчетное время пребывания коммандера под водой давно истекло. Берни с Фрэнки объехали на шлюпке весь Затон мачт. Ничего не обнаружили и отправились на базу.

Командир «Вернона» разглядывал в бинокль горизонт. Кроме легких волн, накатывавшихся под морским бризом друг на друга, ничто в окуляры его бинокля не попадало.

— Возможно, он столкнулся с какими-то трудностями при выполнении задания и вынужден был уйти в сторону от берега, — делился своими соображениями лейтенант Франклин.

— А в море его могла подобрать какая-нибудь лодка или рыбачья шхуна, — строил догадки командир «Вернона». — В любом случае нам остается лишь ждать. Рано или поздно «Бастер» свяжется с нами, как только получит шанс.

На «Верноне» исключали иной вариант исхода. А может быть, просто не хотели раньше времени, пока еще оставалась надежда, предполагать худшее.

Тем не менее Бернард Смит не мог не доложить о невозвращении Крэбба в Лондон. К аппарату в здании лондонского отделения МИ–6 на Воксхолл Бридж Роуд подошел Джон Генри, отвечавший в СИС за взаимодействие службы разведки с МИ–5. Узнав о случившемся, он тут же поставил в известность контрразведку. Его звонок в Леконфилд-хаус принял Питер Райт из отдела А2. Он, в свою очередь, проинформировал о надвигавшейся грозе шефа административного отдела Малкольма Камминга. Полковник минутой раньше уже узнал о телефонном запросе русских начальнику штаба Портсмутской базы. Об этом ему поведал сам Ди-Эн-Ай — контр-адмирал Джон Инглис, с которым чуть раньше связался лейтенант Франклин. Шеф военно-морской разведки был всерьез удручен случившимся.

Сообразив, что операция в Портсмуте, судя по всему, провалена и возникает реальная угроза ее разглашения, полковник Камминг без промедления доложил о происшествии непосредственно Ди-Джи — сэру Дику Уайту.

Сенсация по Гринвичу

19 апреля, четверг.

Гринвич,

Королевский военно-морской колледж

Погоду в этот день в Гринвиче испортил назойливый мелкий дождь и тусклое серое небо. Этот городок находился всего в десятке миль на юго-восток от центра Лондона на правом берегу Темзы. Знаменит он тем, что является нулевой точкой отсчета долготы и часовых поясов земного шара. И все благодаря знаменитой Гринвичской обсерватории, расположенной на глобусе по адресу: 51° 28’ 38» северной широты и 0º 0’ 0» западной долготы.

Прежде чем доставить советскую делегацию на прием к первому лорду Адмиралтейства, хозяева показали высоким гостям Гринвич и его достопримечательности.

Помимо официального, советской делегации в тот апрельский день готовился еще один, не запланированный властями прием. Его организовали активисты так называемой Лиги имперских лоялистов. Вооружившись громкоговорителями, они принялись скандировать в сторону военно-морского колледжа, куда должны были подъехать советские гости: «Here come Marshal Bulganin and Khrushchev. They are here to destroy mankind and disrupt our Empire». В переводе на русский это означало: «К нам едут маршал Булганин и Хрущев. Они здесь, чтобы уничтожить человечество и разрушить нашу Империю».

Накануне приезда советской делегации в Англию те же активисты подарили премьер-министру Энтони Идену деревянную столовую ложку длиной в 10 футов, которая должна была стать иллюстрацией старой английской поговорки: «He must have a long spoon who sups with the Devil». — «Тому, кто ужинает с Дьяволом, нужна длинная ложка». Русский аналог этой поговорки — «С волками жить — по-волчьи выть». Сравнение с дьяволом или волком вряд ли могло польстить советскому руководству.

Из этих антисоветских выступлений следовало одно: в Англии далеко не все приветствовали решение Энтони Идена пригласить к себе советских руководителей, и далеко не все были в восторге от внешней и внутренней политики СССР. Впрочем, и Хрущев, и Булганин и без подобных демонстраций понимали это неплохо и никаких иллюзий по поводу отношения к ним и к Советскому Союзу вообще со стороны англичан не испытывали. Вылазка имперских лоялистов не испортила хорошего настроения в стане советской делегации. Хрущеву с Булганиным Гринвич очень понравился, даже в плохую погоду.

Все в тот дождливый апрельский вечер в Гринвиче говорило о море и флоте: корабли на Темзе, моряки на улицах, старые пушки на берегу. Это не могли не почувствовать гости.

Сэр Джеймс Томас — Первый лорд Адмиралтейства

Со средневековья эти места на юго-востоке Лондона были тесно связаны с британским флотом. И военно-морской колледж, поражающий своей красотой. И расположившийся неподалеку национальный морской музей. И возвышавшийся над всеми знаменитый чайный клипер «Катти Сарк», незадолго до приезда советских гостей установленный в Гринвиче.

Выйдя из машины, Булганин долго не мог отвести глаз от величественного вида грандиозного здания военно-морского госпиталя.

— Настоящий дворец! — сказал он.

— Да, ничего не скажешь, — согласился Хрущев. — Такие дворцы только у нас в Ленинграде и встретишь.

Военно-морской госпиталь спроектировал в XVII веке знаменитый английский архитектор Кристофер Рен. Впоследствии госпиталь стал военно-морским колледжем, а затем — в 1890 году — и университетом.

На университетской площади, где остановился автомобильный кортеж советской делегации, под легким апрельским дождиком мокла старая чугунная пушка и ядра вокруг нее. Местные вороны перебрались под массивный козырек здания, а морские пехотинцы стояли у входа, невзирая на пасмурную погоду. Офицер то и дело поглядывал в их сторону. Моряки держали строй и стояли как вкопанные перед взором высоких гостей. Ленты на фуражках указывали корабль их приписки — «Пемброук» — старое доброе имя, существующее на британском флоте с 1655 года, когда был построен первый корабль 28-пушечник этого имени.

В ожидании появления советской делегации университетский зал был переполнен. Несколько сот высших офицеров королевских военно-морских сил — элита страны — были в этом зале. Одетые в парадную форму, с галстуком-бабочкой, украшавшим безукоризненно пошитые офицерские костюмы, с аксельбантами и ровными рядами наград.

Высокие, поджарые, подтянутые (даже если и в возрасте) — они производили впечатление. В этой стройной компании два толстых, невысоких, некрасивых русских гостя смотрелись явно невыигрышно. Тем не менее все взгляды присутствующих были устремлены именно на них. Как выглядят? Как ведут себя? Как одеты? — эти первые вопросы волновали многих. Даже целая армия официантов, обслуживавшая прием, держала в поле зрения советских лидеров. Казалось, весь огромный зал изнывал от любопытства.

А зал поражал своими размерами. Пять рядов столов уходили из конца в конец длиной в полсотни ярдов. Десятки настольных ламп освещали приборы и посуду. От многочисленных подносов с едой исходил щекотавший обоняние аромат английской кухни.

Как только Хрущев и Булганин заняли свои места за столом, слово взял Первый лорд Адмиралтейства сэр Джеймс Томас. Он возглавлял Адмиралтейство уже пять лет. Избравшись в парламент от родного Герефорда еще четверть века назад, он служил своему отечеству на разных правительственных должностях. Но возраст в последнее время начал сказываться, и год назад сэр Джеймс оставил работу в Вестминстере, сосредоточившись лишь на службе в Адмиралтействе.

Британское Адмиралтейство было командным органом Королевского флота уже пять с половиной веков. Во главе его примерно с 1400 года стоял один из девяти высших государственных чиновников: Верховный Лорд Адмирал. Его власть исходила непосредственно от короля, и не определялась актами парламента. Позднее пришла и коллегиальность управления, и парламентский контроль, пришло и новое название должности — Первый лорд Адмиралтейства.

За заслуги перед короной сэр Джеймс в 1955 году был произведен в пэры и получил титул первого графа Герефордского Силченнина.

Граф был немногословен. Сэр Томас приветствовал высоких гостей и страну, которую они представляли. Он отдал должное доблести советских моряков, сражавшихся плечом к плечу с британцами в последней войне против общего страшного врага. Похвалил красавец-крейсер, на котором высокие русские гости прибыли в Англию. И пожелал успешного сотрудничества двум странам и народам.

Ответное слово должен был держать Булганин. Но Николай Александрович каким-то внутренним чутьем определил, что Хрущеву не терпится взять слово, и предложил:

— Выступи ты.

Никиту Сергеевича уговаривать не пришлось. Он любил выступать.

— Джентльмены, — начал он свою речь, — всему миру известно, что Британия когда-то была владычицей морей. Но эти времена канули в Лету. Пришло время взглянуть на мир реалистично. Все течет, все меняется на этом свете. Я слышал, ваши специалисты в восторге от того крейсера, на котором мы пришли в Англию. Позвольте быть с вами откровенным. Мы будем рады продать вам этот крейсер, если он вам так нравится, потому что он безнадежно устарел.

По всему огромному залу пронесся ропот. Сидевшие за столами начали переговариваться, жестикулировать. Первому лорду Адмиралтейства пришлось вмешаться и приказным громогласным «Тишина!» установить порядок в зале.

Хрущев, довольный произведенным эффектом, продолжал:

— Военная мощь флота теперь ничто в сравнение с ударной силой новых видов оружия. Военные корабли, наподобие нашего крейсера, уже не играют решающей роли, так же как и бомбардировщики. Теперь подводные ракетоносцы правят морями, а в небе царствуют ракеты, которые способны поразить цели на огромных расстояниях. Единственный верный путь к миру сейчас — это всеобщее и полное разоружение.

Когда Хрущев закончил свое выступление, журналисты, присутствовавшие в зале, как по команде бросились к телефонам сообщить в свои редакции о главном событии визита — сенсационном заявлении советского лидера.

Вопросам на эту тему не было конца и в зале военно-морского колледжа, и в комментариях вечерних газет, и в выступлениях по радио и телевидению. В считанные минуты новость облетела весь мир. К обсуждению подключились ведущие аналитики.

— Если Советам не нужны авиация и флот, если они уповают на силу ракет, то они, очевидно, уже обладают сотнями ракетных установок, возможно, межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками, — полагали многие.

Мало кто знал, что к тому времени знаменитые потом королёвские «семерки» не совершили еще ни одного успешного полета. А о сотнях баллистических ракет и ядерных боеголовок к ним и вовсе говорить не приходилось. Никита Сергеевич, как он это нередко делал и в последующем, выдал желаемое за действительное, чтобы «враги покрепче уважали».

За дальним столиком в стороне от главных действующих лиц торжественного приема сидели два высших офицера в штатском и с интересом наблюдали за происходившим в зале.

— А он не такой уж и простачок, как кажется, этот мистер Кей (так британцы по первой букве английской транскрипции именовали Хрущева), — заметил своему соседу по столику контр-адмирал Джон Инглис, директор военно-морской разведки Адмиралтейства.

— А главное, позиция у него беспроигрышная, — заявил в ответ сэр Патрик Дин, шеф объединенного комитета по разведке. — Заявлять о необходимости всеобщего разоружения, но при этом безостановочно вооружаться — это ли не верх цинизма в политике?

— Меня, признаюсь, сейчас больше волнуют не политические изыски мистера Кэй, а то, как идут дела с «Кларет», — сказал, намеренно понизив голос, контр-адмирал. — Вы же слышали о нашей неудаче утром.

— Поговорим об этом в другом месте, — не желая продолжать разговор на столь щекотливую тему, предложил сэр Патрик.

Оба кивнули головой в знак согласия.

В этот момент Хрущев, как будто услышав из другого конца зала разговор двух разведчиков, обратился к первому лорду адмиралтейства с вопросом:

— Наши моряки заметили сегодня утром у советских кораблей в Портсмуте подводника. Вы случайно не в курсе того, чем бы он мог заниматься?

Сэр Джеймс сделал вид, что удивился такому сообщению.

— Мне об этом ничего не известно, господин Хрущев, — сказал он в ответ, — но я обязательно выясню, в чем дело.

Первый лорд был не на шутку озабочен вопросом советского руководителя. Хрущев слыл непредсказуемым политиком, поэтому сэр Джеймс был готов к наихудшему повороту событий: официальному протесту русских, публичному скандалу, расследованию и позорной отставке. Граф Силченнин знал, что рекомендации разведслужбам страны о проведении спецоперации против советских военных кораблей инициировало именно Адмиралтейство. И своей ответственности за провал операции ему было не избежать.

20 апреля, пятница.

Портсмут,

борт крейсера «Орджоникидзе»

Контр-адмирал Котов сидел перед телевизором у себя в каюте и смотрел по Би-Би-Си программу теленовостей. Помощник переводил ему с английского содержание программы.

— Хрущев сказал, что крейсер, на котором он прибыл в страну, вызвал восхищение у английских специалистов своими качествами.

Помощник поначалу переводил уверенно, но вдруг замялся.

— Тут, наверное, ошибка какая-то, товарищ контр-адмирал, — сказал он. — Ведущий программы новостей утверждает, что Хрущев предложил англичанам купить наш крейсер.

— Что предложил?! — удивился Котов.

— Хрущев якобы заявил, что наш корабль устарел, что флот и авиация вообще теперь никому не нужны, что решающая роль принадлежит ракетному оружию. Только оно в состоянии поражать противника на огромных расстояниях,

— Ты все правильно перевел? — спросил уже совсем тихо Павел Григорьевич.

— Так точно, товарищ контр-адмирал.

Котов оторопел. Он был шокирован выпадом Хрущева.

— Отказаться от флота и авиации?! Да кому это в голову могло прийти?!

Контр-адмирал надеялся, что допущена какая-то ошибка при переводе. Хотя полностью исключать возможность того, что Хрущев способен «оказаться» от авиации и флота, достаточно хорошо зная «Первого», Котов не мог.

На Уайт-холле заявление советского лидера произвело не меньший фурор. Англичане были в замешательстве. Что это? Провокация русских? Примитивный обман или просто глупость? — никто не мог понять.

Испорченный обед

20 апреля, пятница.

Лондон, Вестминстер,

здания парламента

У стен Вестминстера звучала русская речь. Три десятка моряков с военных кораблей, ставших недавно на стоянку в портсмутской бухте, приехали на экскурсию в Лондон. Молодые ребята из разных уголков Советского Союза впервые были за рубежами своей страны. Их перехлестывала радость от новых интересных впечатлений, от гордости за себя и свою страну, от весеннего тепла и солнечного света вокруг. Кроме того, каждый из них получил по 30 шиллингов на мелкие расходы, значит, можно было купить какие-то сувениры для родных и близких дома.

На русских моряков заглядывались прохожие. Их довольные лица, будто магнитом, притягивали взгляды лондонцев. Парни были счастливы, а на счастливого человека всегда приятно смотреть. Под стать радостным лицам моряков был и их внешний вид: подтянутый, стильный, строгий. Опрятная, хорошо сидевшая на молодых сильных фигурах матросов военно-морская форма была не похожа на британскую и этим еще более привлекала зевак.

Ричард Батлер — лидер Палаты общин

Тем временем Рэб Батлер, лидер Палаты общин, принимавший высокую советскую делегацию всего в сотне метров от ворот, где стоял матрос Михаил Удалов, не без гордости демонстрировал Хрущеву и Булганину достопримечательности британского парламента.

54-летний Ричард Остин Батлер, которого нередко называли Рэб, был заметной фигурой на политическом небосклоне Великобритании. Выходец из семьи британских губернаторов Индии и профессоров Кембриджа, он сам с блеском закончил Марлборо- и Пемброук-колледжи в Кембридже и уже в 27 лет был избран в парламент.

Первые правительственные должности он начал осваивать в тридцатые годы и подпортил себе карьеру соучастием в политике умиротворения нацистской Германии, которую тогда проводили его наставники — Невилл Чемберлен и лорд Галифакс. Несмотря на конфликт с Черчиллем по этому вопросу, будущий премьер воюющей Великобритании не оставил своего однопартийца-оппозиционера вниманием.

В годы второй мировой Батлер возглавил реформу образования в стране, а затем получил пост министра труда в послевоенном правительстве. В 51-м Черчилль дал новый импульс карьере талантливого политика, назначив его на должность канцлера казначейства.

Когда два года спустя сэр Уинстон на время ушел от дел после первого инсульта, Рэб исполнял обязанности премьер-министра страны. Иден в ту пору лечился в США и, как и Черчилль, был оторван от власти. Окажись тогда Ричард Батлер понастойчивей, и это он мог бы встречать в апреле 56-го советских гостей на Даунинг-стрит, 10, а не Энтони Иден. Но Рэб не воспользовался удобным моментом, и шанс был упущен.

Более молодой и энергичный, чем Иден и Макмиллан, Ричард Батлер вполне мог бы возглавить правительство страны, но соперники не желали пропускать его вперед. Чтобы удалить конкурента от правительства, Иден назначил его в декабре 55-го лидером палаты общин. Рэб был не в восторге от своего нового назначения. Он откровенно недолюбливал Идена, которого язвительно называл «наполовину баронет, наполовину красотка».

Хрущев и Булганин при первом знакомстве с Батлером были обескуражены его поведением. Он практически не отвечал на рукопожатие. Поначалу советским гостям показалось, что это одно из скрытых проявлений прохладного отношения к ним. Однако затем посол Малик объяснил им, что правая рука Рэба была серьезно повреждена еще в молодости во время автомобильной аварии и теперь малоподвижна. Взаимопонимание было восстановлено.

Батлер охотно играл роль хозяина положения в Вестминстере. Для начала он провел гостей в зал заседаний, где собирался выступать Черчилль.

Там председательствовал спикер, сжимавший в руке символ своей власти — мэйс, массивный жезл. Премьер-министр Иден и министры его правительства сидели в первом ряду на скамьях справа. И одобрительными возгласами поддерживали своего оратора. Представители оппозиции располагались по левую руку от спикера. И шумно негодовали по поводу заявлений консерватора. Такая демократия в действии умиляла Хрущева.

Дав русским гостям возможность проникнуться атмосферой британского парламентаризма, Батлер повел их дальше по залам Вестминстерского дворца.

— У нас каждый гражданин имеет право на аудиенцию со своим депутатом, — заметил он. — Такие встречи проходят в центральном лобби. А во время заседаний парламента можно следить за дебатами с галереи для публики. Все официальные отчеты о заседаниях парламента — они называются «Хэнсард» — доступны для ознакомления каждому гражданину страны.

Батлер проводил гостей на террасу у берега Темзы. Здесь парламентарии могли отдохнуть в перерывах между заседаниями. Правда, не всегда, а только после 1865 года, когда в Лондоне, наконец, построили новую канализационную систему, с помощью которой удалось заглушить запахи смердящей от грязных стоков Темзы.

Хрущев и Булганин до поры с интересом внимали рассказу хозяина Вестминстера. Но вскоре потеряли интерес к истории и интерьерам дворца. Зато попавшие в поле их зрения угощения на огромном столе в зале для званых гостей сразу привлекли их взгляд. С утра оба гостя успели изрядно проголодаться.

Хью Гейтскелл

На первое подавали черепаховый суп. Хрущев с опаской попробовал его, одобрительно кивнул головой, и через пару минут тарелка гостя была пуста.

Настроение русских гостей было на подъеме, пока в беседу с Хрущевым не вступил лидер лейбористов Хью Гейтскелл. Прием в Вестминстере давал возможность лидеру оппозиции ближе познакомиться с советским руководством. И он не собирался этой возможности упускать.

Подобный политический расклад предвещал бурю на приеме в Вестминстере. Рэб Батлер на это рассчитывал. Он, как и другие его коллеги по партии, предвидел возможность идеологической стычки между русскими коммунистами и британскими социалистами. И создал для нее необходимые условия. Конфликт советской делегации с лейбористами мог принести дополнительные дивиденды консерваторам как в отношениях с Кремлем, так и внутри страны, показывая партию тори в лучшем свете, как прагматичных переговорщиков.

Хью Гейтскелл решительно повернул разговор в сторону политики. Он приветствовал начавшуюся десталинизацию в Советском Союзе. Для него, убежденного социал-демократа, права человека значили не меньше, чем права трудящихся. И он полагал, что перемены в СССР, наступившие после смерти Сталина, должны привести к демократизации советской власти.

— Нельзя добиться понимания своих целей и задач, — заявил он Хрущеву, — одной лишь пропагандой. Зачем вам ручные компартии в Восточной Европе?

После дипломатически выверенных речей Идена, Ллойда и Батлера на проведенных за последние дни переговорах откровения Гейтскелла пришлись Хрущеву явно не по душе. Он не мог не ответить.

— Опять вы, мистер Гейтскелл, жалуетесь и на своих, и на чужих. Приезжайте к нам в Москву, посмотрите, как мы живем. Советский Союз изменился. Он не такой, как был раньше.

Накануне встречи в парламенте Хрущеву передали подготовленный лейбористами список пропавших без вести политических деятелей восточноевропейских стран и попросили его разузнать об их судьбе.

Для «Первого» не составляло секрета, что все запрошенные Гейтскеллом лица были или казнены, или упрятаны в тюрьмы руководством братских компартий социалистических стран как «ренегаты и пособники империалистических разведок». Поэтому такая озабоченность вообще и лидера лейбористской партии в частности покоробила Хрущева. Но Гейтскелл явно настаивал на освобождении всех политзаключенных.

Затем в дискуссию с Хрущевым вступил соратник Гейтскелла — Джордж Браун.

Этот 42-летний лейборист был выходцем из рабочей семьи. Его отец был водителем грузовика. С младых ногтей парень стал активистом профсоюзного движения. Днем работал в магазине продавцом, вечером учился в школе. Трудные молодые годы сделали Брауна убежденным противником классовых привилегий.

Свою политическую карьеру он начал в профсоюзе транспортных рабочих в 1937 году. Через год он уже стал окружным руководителем профсоюза. Затем отметился страстным идейным выступлением на конференции лейбористской партии. Реальные перемены в его карьере наступили после победы лейбористов на парламентских выборах 1945 года. Браун впервые стал Эм-Пи от избирательного округа Белпера. В новом правительстве он получил должность парламентского секретаря, а в 1951 году — пост министра труда. Правда, ненадолго. Очередные выборы привели к власти консерваторов. В 55-м Брауна впервые избрали в теневой кабинет, а позднее он стал заместителем председателя партии Хью Гейтскелла.

Единственным, но серьезным недостатком талантливого политика была его слабость к алкоголю. Попадая после нескольких рюмок спиртного в царство Бахуса, он нередко терял самоконтроль и устраивал публичные скандалы, истории о которых попадали в прессу.

Раскрасневшийся от выпитого виски, Браун сначала непонятно зачем припомнил Хрущеву 39-й год и пакт Молотова — Риббентропа, подписанный в Москве. Этот пакт и секретные приложения к нему, как известно, фактически поделили зоны влияния в Европе между Германией и СССР. Долгие годы этот факт подлежал умолчанию и забвению. Кремль не признавал наличия секретных протоколов к договору. Выпад Брауна по этому поводу был оскорбителен для Хрущева, но он сумел поначалу сдержать свой гнев и принялся давать разъяснения по данному вопросу.

Джордж Браун

Однако Браун его не слушал. Он несогласно размахивал руками, как уличный регулировщик, и делал вид, что не желает слушать никаких объяснений. А когда Хрущев закончил свой ответ, заявил, что ему искренне жаль заблуждающегося оппонента:

— Да простит вас бог! — сказал он советским руководителям.

Хрущев расценил этот выпад как оскорбление. Он поднялся со своего места, бросил на лейбористов гневный взгляд и выпалил Брауну с Гейтскеллом в лицо:

— Когда в Англии победит пролетарская революция, то таких, с позволения сказать, лидеров рабочего класса, как вы, английские трудящиеся первыми поставят к стенке.

Англичане опешили. Это был скандал. На прощание Хрущев не пожал протянутые Гейтскеллом и Брауном руки.

Новость о перепалке между лейбористами и Хрущевым просочилась в прессу. Поползли слухи.

В советском посольстве после приема в Вестминстере Хрущев вызвал к себе Малика.

— Вот что, Яков Александрович, — сказал он послу, — я не хочу больше во время визита ни видеть, ни слышать этих двоих: Гейтскелла и Брауна. Сделайте так, чтобы они мне на глаза больше не попадались. Вот Вильсон — другое дело! И Микоян о нем хорошо отзывался…

Малик принял указание к исполнению.

20 апреля, пятница.

Лондон, Леконфилд-хаус,

резиденция британской контрразведки МИ–5

Ди-Джи вызвал на ковер «всю королевскую рать». Надо было решать, что делать.

— Разразится жуткий скандал, если операция окажется раскрытой, — заметил полковник Камминг.

— Как вы умудрилась так вляпаться? — с явным недовольством в голосе спросил Джона Генри Ди-Джи.

— Если бы не Ди-Эн-Ай с его навязчивой идеей обследования корпуса русского крейсера, мы никогда не ввязались бы в это дело, — пытался оправдаться Джон Генри. — Я, как мог, уговаривал Николаса Эллиота не брать в это дело «Бастера».

— Русские уже обратились в Адмиралтейство с запросом о подводнике, которого они видели возле своих кораблей, — заявил шеф контрразведки. — Им, естественно, ответили, что ничего по этому поводу не знают. К бочке с порохом поднесли запал, и взрыв может произойти в любую минуту. Премьер-министр будет очень недоволен случившимся.

— Но вы же знаете Идена, — продолжал искать объяснение своим действиям Джон Генри, — он то готов действовать, то мгновение спустя не желает даже пальцем пошевельнуть. Мы полагали, что практически ничем не рискуем, когда брались за дело.

Слушая своего офицера, отвечавшего за координацию действий с МИ–6, Дик Уайт все больше мрачнел. Доводы Джона Генри представлялись ему в создавшейся ситуации малоубедительными.

— Мне придется доложить премьер-министру о случившемся, — сказал Ди-Джи. — А пока нужно принять самые неотложные меры.

— Перво-наперво необходимо замести следы, оставленные этой парочкой в Портсмуте, — предложил Камминг.

Все присутствовавшие в кабинете Уайта согласились с ним.

Полковник тут же из кабинета Ди-Джи дозвонился в Си-Ай-Ди — департамент криминальных расследований Портсмута и попросил к телефону Ди-Эс — детектива-суперинтенданта Лэмпорта. Кратко обрисовав ему ситуацию, Камминг быстро объяснил, что необходимо сделать.

А Ди-Джи командировал в Портсмут Джона Генри и Хью Винтерборна, сотрудника отдела А. Им надлежало исполнить роль «чистильщиков» в Портсмуте и замести следы, неосторожно оставленные Крэббом и Дэйвисом.

20 апреля, пятница.

Портсмут,

гостиница «Саллипорт»

Лэмпорт, получив указание от Камминга, не на шутку испугался. Дело пахло скандалом. И приличным разносом для всех, кто был к нему причастен. Суперинтендант был одним из тех, кому не повезло принять участие в провалившейся операции. Поэтому сохранения ее в тайне он хотел не меньше, чем руководство британской контрразведки.

Не откладывая полученное поручение в долгий ящик, Лэмпорт отправился к хозяину гостиницы «Саллипорт» Эдварду Ричмену и, предъявив ему свои документы, изъял из регистрационного журнала отеля страницы, касающиеся Лайонела Крэбба и Бернарда Смита. Напоследок он взял у хозяина подписку о неразглашении, сославшись на положения Официального акта о сохранении секретов.

Бомба, театр, самолет

20 апреля, пятница.

Лондон, Мэйфер,

гостиница «Атенеум»

У академика Игоря Васильевича Курчатова в этот день была важная встреча. В роскошном отеле «Атенеум» в центре Лондона на Мейфере ему предстояло познакомиться с Джоном Кокрофтом, директором британского центра атомных исследований в Харуэлле. В беседе им вызвался помочь переводчик Малколм Макинтош.

К апрелю 56-го Курчатов уже был всемирно известной научной величиной. Под его руководством в 1944 году в Москве был сооружен первый циклотрон, в 46-м — построен первый в Европе атомный реактор, в 49-м взорвана первая советская атомная, а в 53-м — первая в мире термоядерная бомба; в 54-м он ввел в действие первую в мире промышленную атомную электростанцию.

«Отец» советской атомной бомбы, основатель и первый директор Института атомной энергии в апреле 56-го за рубежом оказался впервые и надеялся использовать визит в Англию для налаживания международного сотрудничества в области ядерной физики.

Джон Кокрофт был не менее известен у себя на родине. Он руководил научными исследованиями в области ядерной физики немало лет. Ведь к разработке ядерного оружия в Великобритании приступили намного раньше, чем в СССР, — еще до начала второй мировой войны. При этом в Англии в этих работах участвовали эмигрировавшие туда немецкие ученые-антифашисты, а также ученые других европейских стран.

С конца 1940 года Англия и США стали обмениваться информацией по теории создания атомной бомбы. После заключения Квебекского соглашения в 1942 году эти работы стали вестись совместными усилиями в городе Лос-Аламосе, США.

Но ввиду изменения политики руководства Соединенных Штатов за несколько месяцев до окончания войны английское правительство решило приступить к созданию собственного ядерного оружия. Летом 1945 года премьер-министр Клемент Эттли создал сверхсекретный комитет «ГЕН–75» по планированию и строительству объектов для производства атомных бомб. Эттли считал, что без собственного атомного оружия Англия попала бы целиком в зависимость от США, которые стремились монополизировать атомное оружие и добивались пересмотра Квебекского соглашения.

Программа Эттли была весьма широкой, и на ее реализацию он выделил 100 миллионов фунтов стерлингов, даже не поставив в известность парламент. Предусматривалось создание научно-исследовательского центра в Харуэлле, реакторов и химического завода по производству плутония в Уиндскейле, завода по получению урана–235 в Капенхёрсте, арсенала в Олдермастоне, предназначавшегося для конструирования и сборки атомного оружия.

Премьер-министр поручил создание национального атомного центра Джону Кокрофту. Задание было выполнено всего за несколько месяцев. На основе существовавших уже университетских лабораторий и на территории бывшей военно-воздушной базы в Харуэлле в 16 милях к югу от Оксфорда в 1946 году появился новый научно-исследовательский центр. А в 47-м в нем заработал первый ядерный реактор «GLEEP».

Английское правительство поставило перед Джоном Кокрофтом задачу создать плутониевую бомбу к 1952 году. Работы начались в условиях, когда США оказывали на Англию нешуточное давление, чтобы та отказалась от производства своей атомной бомбы. Первоначально американцы не соглашались даже передать англичанам документацию о результатах научно-исследовательских работ, выполненных английскими учеными в Лос-Аламосе.

В 1946–47 годах сотрудничество Англии и США в области разработки и производства атомного оружия стало из рук вон плохим.

7 января 1948 года, сроком на один год, было подписано соглашение, которое заменяло Квебекское. В соответствии с ним Великобритания отказывалась от своего права вето на американское применение атомных бомб и разрешила США приобретать до двух третей урана, производимого в Бельгийском Конго и Южной Африке. В обмен Соединенные Штаты согласились предоставить Англии дополнительную информацию по атомным реакторам, производству плутония и методам обнаружения ядерных взрывов. В следующем году переговоры были продолжены. Но после того, как стало известно об овладении Советским Союзом секретом атомного оружия, их свернули — ситуация в корне изменилась.

Американцы быстро убедили своих союзников по недавно созданному Североатлантическому союзу, что только они могут защитить Европу от советской ядерной угрозы. Вскоре британское правительство дало разрешение на размещение на своей территории 20 атомных бомб и подразделений американских стратегических бомбардировщиков.

С этого момента Великобритания начала безусловно и бесперебойно поддерживать США в вопросах ядерной политики. Англия официально приняла американскую стратегию «превентивной ядерной войны». В соответствии с ней была утверждена национальная программа создания ядерного оружия и стратегических бомбардировщиков, которые должны были применяться в ходе ведения коалиционных боевых действий.

Британский ядерный центр в Харуэлле

В 1952 году было испытано первое английское ядерное устройство, созданное в атомном центре в Харуэлле под руководством Кокрофта. И правительство Великобритании выступило за ускоренное развитие ядерных сил, как наиболее дешевый путь усиления страны и НАТО в целом. Упор был сделан на создание национальных стратегических ядерных сил, которые вместе со стратегической авиацией США позволили бы Западу осуществить политику «устрашения» в отношении Советского Союза.

В качестве основы военной доктрины обеих стран была принята совместная стратегия «массированного возмездия». Атомные бомбардировки считались не только основным средством уничтожения военного и экономического потенциала СССР, но и основным способом ведения операций на центральноевропейском театре военных действий. В связи с этим английская бомбардировочная авиация готовилась к нанесению ядерных ударов главным образом по городам. Джон Кокрофт по нескольку раз в год вылетал за океан для встреч и консультаций со своими американскими коллегами.

20 апреля 1956 года директор британского атомного центра получил неожиданную возможность встретиться с коллегой и оппонентом из СССР — страны, для устрашения и нападения на которую мистер Кокрофт работал уже более 10 лет.

Несмотря на негласный статус потенциальных противников, коллеги-физики были рады знакомству. Изыски ресторанных кулинаров из «Атенеума» их мало интересовали. Поэтому оставив яства на столе нетронутыми, два фанатично преданных своему делу ученых уединились на пролете лестницы, где им никто не мешал, и углубились в беседу.

— Я хотел бы сделать доклад в вашем центре, — предложил Курчатов Кокрофту.

— Ваше выступление в Харуэлле уже включено в программу, — заметил англичанин. — Полученный нами заблаговременно доклад о разработке энергетических реакторов в Советском Союзе переведен на английский язык Малколмом. Он любезно помогает нам и сейчас. Доклад будет роздан всем участникам встречи.

— Я чрезвычайно признателен вам за содействие, господин Кокрофт, — смущенно проговорил Игорь Васильевич, — но речь идет об еще одном докладе, который не был включен в программу.

Англичанин снял очки и удивленно взглянул на собеседника. Курчатов улыбался.

— Замечательно! — воскликнул Кокрофт. — Кто же откажется выслушать еще один доклад такого прекрасного физика, как вы, сэр?!

— Вы очень любезны. Благодарю за комплимент, — сказал Курчатов.

— Какую же тему вы выбрали для вашего второго доклада, сэр? — поинтересовался Кокрофт.

— Я назвал свой доклад «Советские эксперименты по высокотемпературному разряду в дейтериевом газе — один из подходов к управляемому термоядерному синтезу».

Услышав перевод сказанного Курчатовым, англичанин замер на мгновение, не зная, что сказать. Эта тема научных исследований была уже не один год засекречена и в Великобритании, и в Соединенных Штатах. Да и в Советском Союзе публикации по ней были запрещены.

— Это ваше личное намерение выступить с таким докладом, господин Курчатов? — спросил, недоумевая, Кокрофт, сделав особый акцент на слове «личное».

Игорь Васильевич без труда понял замешательство своего английского коллеги.

— Не только мое, господин Кокрофт, — сказал он. — Это инициатива не только советских ученых, но и государства, которое я имею честь представлять. Мы считаем необходимым наладить международное сотрудничество в этой области.

Джон Кокрофт был ошеломлен. Это же сенсация! Русские предлагают сотрудничать! Представитель тоталитарного государства готов прочитать публичную лекцию по мирному использованию термоядерного синтеза перед учеными из страны, которая признана свободной. Немыслимо!

— Когда мы могли бы получить этот доклад для перевода? — спросил после некоторой паузы Джон Кокрофт.

— Если вы не против, я мог бы заехать в Харуэлл завтра и передать вам доклад.

— Буду рад нашей новой встрече, сэр.

20 апреля, пятница.

Лондон,

Королевская опера, Ковент-Гарден

Поход в театр внес приятное разнообразие в ход визита советских руководителей в Англию. Два дня напряженных встреч и переговоров утомили гостей. Необходимо было отвлечься от политики. Этого хотели и хозяева. Требовался перерыв в непрестанных идеологических трениях и спорах.

В здание королевской оперы Хрущев и Булганин вошли в строгих черных костюмах с «Золотыми звездами» Героев Советского Союза на левом лацкане пиджака. Их встречали государственный министр по иностранным делам лорд Рединг и один из наиболее известных шотландских выходцев в правительстве Черчилля граф Вейверли, которому шел уже 75-й год. Оба были уже на излете политической карьеры. И посему не собирались — тем более в театре — докучать русским гостям вопросами о проблемах двусторонних отношений.

Несколько позже в театр приехал и премьер-министр сэр Энтони Иден. Он неважно почувствовал себя к вечеру. Снова стали докучать боли в животе. Навязчивые мысли о неизбежности новой операции не давали ему покоя. Хороший спектакль был неплохой возможностью отвлечься и для премьер-министра. Тем более что в роли хозяев вечера его охотно заменили коллеги по партии.

У лорда Рединга, сопровождавшего Хрущева с Булганиным в королевской опере, были еврейские корни. Музыка и балет оказались его давним увлечением, хотя большую часть своей молодости он отдал военной карьере, став подполковником еще в первую мировую. В кабинет министров его ввел сэр Уинстон Черчилль, распознавший в выпускнике элитного Балиольского колледжа в Оксфорде незаурядного политика.

Что касается графа Вейверли, то он слыл, пожалуй, самым известным шотландцем среди лондонских политиков. Будучи прекрасным ученым, неплохим специалистом в ядерной физике, он, как ни странно, в молодости отказался от научной стези и пошел в политику. На этой ниве, впрочем, граф немало преуспел. За свою долгую карьеру на Уайт-холле он занимал многие ключевые посты: министра внутренних дел, канцлера казначейства, лорда-президента, лорда хранителя печати.

Лорд Рединг и граф Вейверли не испытывали особых симпатий к коммунистам, но любопытство двигало их интерес к обоим руководителям Советской России.

— Как вам нравится Ковент-Гарден? — спросил лорд Рединг премьера Булганина.

Николай Александрович был большим поклонником Мельпомены и охотно разговорился с лордом Редингом на предложенную тему.

Лорд Рединг к удовольствию Булганина оказался большим, как и он, любителем балета. Он увлеченно рассказывал главе русского правительства о премьерах Ковент-Гардена, новых режиссерах и балетных примах.

— А вам доводилось смотреть постановки Большого театра? — поинтересовался Николай Александрович.

Государственный министр по иностранным делам не мог этим похвастаться.

— А почему бы вам не пригласить Большой в Ковент-Гарден? — предложил тогда Булганин.

Лорду Редингу эта идея пришлась по душе.

Свидетелем этого разговора оказался министр культуры СССР Михайлов. Он был членом советской делегации.

— Как вы думаете, Николай Алексеевич, — спросил своего министра Булганин, — мы могли бы послать в Лондон на гастроли труппу нашего Большого театра?

Михайлов не ожидал начала деловых переговоров прямо в театре и поначалу не знал, как реагировать.

— По-моему, этот вопрос можно обсудить с английской стороной и прийти к соглашению, — осторожно заметил он.

Такое соглашение вскоре состоится и станет первым, если не единственным, конкретным результатом советско-британской встречи в верхах. Будет подготовлена обширная программа культурных обменов между двумя странами. Большой приедет в Лондон, прима-балерины Ковент-Гардена выступят в Москве и Ленинграде. Театр «Оулд Вик» с Лоренсом Оливье покажет свои лучшие спектакли для советских зрителей. Ансамбль танца Игоря Моисеева выступит на лондонских подмостках…

Тем временем Хрущев и граф Вейверли беседовали на другую тему. Шотландец настоятельно рекомендовал советскому руководителю посетить его родину.

— Нельзя побывать в Великобритании и не увидеть Шотландии, — уверял он Хрущева. — Это недопустимо.

Когда высокие гости в сопровождении переводчика оказались, наконец, в королевской ложе театра, Иден уже сидел в ней один. Возникло замешательство. Хрущев и Булганин, видимо, пытались разобраться в порядке рассадки. Зачем-то начали, как два хозяйственника при описи имущества, поднимать стулья, словно отыскивая их инвентарные номера. Наконец, Трояновский объяснил им, какие места зарезервированы для гостей. Оркестр заиграл гимны двух стран. Началось представление.

Булганин смотрел, не отрываясь. Хрущев осторожно позевывал. Иден, казалось, отсутствовал в зале, думая о чем-то своем. Окончание спектакля все встретили дружными аплодисментами.

Лорд Рединг и граф Вейверли проводили гостей за кулисы встретиться с труппой театра. Булганин охотно приветствовал артистов, дарил цветы, благодарил за прекрасное представление. Хрущев скромно улыбался и хлопал в ладоши.

Когда для встречи с русскими гостями за кулисы вышла балетная прима Ковент-Гардена Марго Фонтейн, Булганин повел себя как истинный фанат. Вручил «звезде» огромный букет роз, нежно пожал ручку, застенчиво улыбнулся и сказал нескладный комплимент, ловко подправленный в английском переводе Олегом Трояновским.

Марго Фонтейн в балете «Золушка», 1957 год

Ученица Ольги Преображенской и Матильды Кшесинской, Марго Фонтейн танцевала на сцене лондонской королевской оперы уже 20 лет. Дочь английского отца и матери-бразильянки, она с детских лет бредила танцем. Став примой Ковент-Гардена в 18 лет, она продолжала успешно выступать и в 56-м, в свои тридцать семь, практически во всех постановках главного балетмейстера театра сэра Фредерика Аштона.

После многолетнего, но безуспешного романа с композитором Константом Ламбертом она в 55-м вышла замуж за эксцентричного панамского дипломата и плейбоя Роберто Ариаса, из-за которого чуть было не попала в тюрьму по обвинению в соучастии в антиправительственном заговоре. Но дело, к счастью, обошлось без ареста и заключения.

Встреча с артистами Ковент Гардена

Не меньший энтузиазм у Николая Александровича Булганина вызвало закулисное знакомство с еще одной «звездой» королевского балета — Берилл Грей. Серебряная медалистка школы Тамары Карсавиной, Берилл начала занятия балетом в четырехлетнем возрасте. В 1941 году в 14 лет (!) она была принята в театральную труппу, где уже через два года выступила с сольной партией, а в 46-м на послевоенном открытии сезона в Ковент-Гардене танцевала заглавную партию Авроры в «Спящей красавице» Чайковского.

Для Берилл Грей эта встреча с советскими руководителями станет судьбоносной. Она понравится Булганину настолько, что уже на следующий год будет выступать в СССР сначала в Кировском, а затем и в Большом театре.

Хрущев, улыбаясь, со стороны наблюдал за Булганиным и английскими балеринами. В его памяти всплыл документ, с которым его как-то познакомил Серов.

«8 января 1948 г.

Секретно

Совет Министров СССР

товарищу Сталину И.В.

В ночь с 6 на 7 января 1948 года маршал Булганин, находясь в обществе двух балерин Большого театра в номере 348 гостиницы „Националь“, напившись пьяным, бегал в одних кальсонах по коридорам третьего и четвертого этажей гостиницы, размахивая привязанными к ручке от швабры панталонами фисташкового цвета одной из балерин и от каждого встречного требовал кричать: „Ура маршалу Советского Союза Булганину, министру Вооруженных Сил СССР!“

Затем, спустившись в ресторан, Н. А. Булганин, поставив по стойке смирно нескольких генералов, которые ужинали там, потребовал от них „целования знамени“, то есть вышеуказанных панталон. Когда генералы отказались, Маршал Советского Союза приказал метрдотелю вызвать дежурного офицера комендатуры со взводом охраны и дал команду прибывшему полковнику Сазонову арестовать генералов, отказавшихся выполнить приказ. Генералы были подвергнуты аресту и увезены в комендатуру г. Москвы. Утром маршал Булганин отменил свой приказ».

На донесение Берии Сталин наложил резолюцию:

«Адъютанта и порученцев Маршала Булганина, не сумевших предотвратить дебош Булганина, понизить в воинских званиях и отправить для прохождения дальнейшей воинской службы в Ордена Ленина Дальневосточный военный округ. Балерин, с которыми Булганин вступает в связь, проинструктировать об их личной ответственности за недопущение появления пьяного маршала Булганина в неодетом виде в общественных местах, за исключением гостиничного номера».

21 апреля, суббота.

Лондон,

аэропорт Хитроу

Это субботнее апрельское утро в программе Хрущева и Булганина было посвящено презентации очередного достижения советской науки и техники — первого в мире пассажирского реактивного лайнера «Ту–104».

Туполев приехал в Хитроу ранним утром. Андрей Николаевич поднялся на обзорную площадку аэропорта. Погода была скорее осенней. Пасмурное небо, плотно затянутое серыми облаками, смотрело на него мрачно и угрюмо. Под стать небу было и настроение «Деда» — так Туполева называли коллеги по работе.

Накануне в посольстве к нему подошел генерал Серов и будто бы невзначай начал его расспрашивать.

— Вы, кажется, встречались на авиазаводе в Бромвиче с неким господином Томпсоном, не так ли?

— Не припоминаю.

— Ну как же, Андрей Николаевич, с военным обозревателем «Дейли мейл» мистером Майклом Томпсоном. Он беседовал с вами. Задавал вопросы. Вы отвечали…

— А, один из местных журналистов… Их было много…

— Разве вы с ним раньше не были знакомы?

— Нет.

— И в Москве не виделись?

— Нет.

— Странно. У меня другая информация. Возможно, ошибочная. Извините, Андрей Николаевич, за беспокойство.

«Деду» был неприятен этот разговор с председателем КГБ, но он знавал и худшие времена. Кроме общеизвестных фактов, значились в его биографии эпизоды, которые не афишировала официальная пропаганда. Как и многие миллионы его соотечественников, в конце тридцатых годов он попал под каток сталинских репрессий, но выжил.

Над утренним Хитроу взлетали и садились самолеты. Пахло керосином — родной для «деда» запах. Всю свою жизнь с младых ногтей он вдыхал его вместе с самолетами, которые создавал.

Люди гражданские лучше знали Туполева как создателя серии пассажирских самолетов марки «Ту». Ну а военным Андрей Николаевич был больше известен как генерал-полковник, запустивший в серийное производство несколько поколений советских средних и тяжелых бомбардировщиков.

Достаточно вспомнить хотя бы двухмоторный бомбардировщик «ТБ–1», тяжелый четырехмоторный «ТБ–3», средний двухмоторный «СБ», самолет-гигант с восемью моторами «Максим Горький», легендарный самолет Валерия Чкалова «АНТ–25», совершивший в 1936 году беспримерный беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс в Ванкувер, в Америку, легендарный военный штурмовик «Ту–2» или старину-трудягу «Ту–16», который окрестили на Западе «Бэджером», или «Барсуком».

«Ту–104» был слеплен «Дедом» именно с него.

На поле Хитроу его «сточетверки» стояли как три богатыря, крыло в крыло, первые три машины.

Во время правления И. В. Сталина гражданской авиации не уделялось совершенно никакого внимания. Перелом произошел с приходом к власти Хрущева, когда была провозглашена политика «догоним и перегоним Америку».

Безусловно, наша разведка своевременно доложила Хрущеву о разработке на Западе реактивных пассажирских самолетов корпорациями «Боинг» в Америке, «Де Хэвилленд» в Англии и «Зюд Авиасьон» во Франции. В июне 1954 года постановлением Совмина Туполеву предписывалось в кратчайшие сроки разработать отечественный пассажирский самолет с турбореактивными двигателями. И естественно, он должен был появиться на свет раньше его зарубежных аналогов.

Кратчайший путь к производству пассажирского самолета — не создание абсолютно новой модели, а переделка уже существующего военного образца в гражданский вариант. Этим путем и пошло ОКБ А. Н. Туполева. Будущему лайнеру дали название «Ту–104».

«Дед» справился с поставленной задачей в достаточно короткие сроки — через 10 месяцев, весной 55-го, со стапелей завода № 156 сошел первый опытный экземпляр «Ту–104», которому был дан регистрационный номер СССР-Л5400. Как и на своем прародителе «Ту–16», на «Ту–104» был установлен одноконтурный турбореактивный двигатель «АМ–3», конструкции ОКБ А. Микулина, развивавший тягу на взлетном режиме 8750 кгс. Свой первый полет «Ту–104» совершил 17 июня 1955 года. До осени 1955 года продолжались заводские испытания, а с февраля 1956 года — государственные.

«Ту–104» был рассчитан на перевозку 50–70 пассажиров (в дальнейшем — до 115), имел скорость 800–900 километров в час, практический потолок — 11 500 метров и дальность — 3100 километров.

Важным достоинством нового самолета было и то, что он имел герметичные пилотскую и пассажирскую кабины. В них подавался кондиционированный воздух, поддерживались постоянные температура и давление. А это значительно увеличило комфорт для пассажиров и экипажа.

За создание «Ту–104» «Деду» и его коллегам по возвращении из Лондона присудят Ленинскую премию. А на Всемирной выставке в Брюсселе в 58-м его самолет будет удостоен Золотой медали.

А. Н. Туполев и И. В. Курчатов на борту «Орджоникидзе»

После первого приземления «Ту–104» в Лондоне английские газеты попросили высказаться авиационных специалистов о новой советской машине. Известный английский летчик-испытатель Чарльз Уотертон заявил: «Я, а также другие специалисты всё еще не можем прийти в себя от изумления после того, как нам удалось бросить мимолетный взгляд на мощь русской авиации… В первый раз мы открыли рот от изумления, когда самолет шел на снижение, пробив дождевые облака. Второй раз мы были поражены, когда самолет совершил разворот гораздо более крутой, чем делают обычно такие самолеты. Он точно пошел на посадку, причем его реактивные двигатели работали равномерно и спокойно. Затем мы увидели, что это не бомбардировщик, а самолет гражданской авиации… Приземление было действительно поразительным».

Майкл Томпсон, авиационный обозреватель газеты «Дейли мейл», которого генерал Серов заподозрил в шпионаже, написал в своей газете: «Гражданские и военные специалисты, собравшиеся взглянуть на самолет, хранили сначала взволнованное молчание и только посвистывали от восхищения… Самолет „Ту–104“ устраняет последние следы сомнений касательно русских самолетов… Это — самолет, который предоставляет России ведущее место в области гражданской авиации».

Из дверей аэропорта Хитроу на летное поле вышли Булганин и Хрущев, окруженные свитой. Репортеры кино- и фотохроники, уже ожидавшие их на поле аэродрома, защелкали затворами своих камер. Всем желающим было разрешено подняться на борт «сточетверок».

В салонах новеньких машин бросалась в глаза явно выраженная «пышность» — большие широкие кресла, упакованные в парадные красные чехлы, ковровые дорожки и шторы. Отдельные кресла сделали вращающимися, множество столиков украшали фарфоровые статуэтки.

Появление «Ту–104» в Лондоне журналисты представили настоящей сенсацией. Иностранная печать не жалела восторженных откликов. Видимо, журналистские выступления больше основаны на эмоциях. Вся эта показуха устраивала советское руководство, но была не по душе ни «Деду», ни его летчикам-испытателям, пригнавшим «чудо-лайнеры» в Лондон.

Туполев во время презентации «сточетверки» в Хитроу был неразговорчив и угрюм. Хрущев с Булганиным охотно принимали поздравления от англичан и самодовольно улыбались. Кинохроника «Пате ньюс» снимала их радостные лица.

День рождения королевы

21 апреля, суббота.

Виндзорский замок.

Резиденция королевы Елизаветы II

В субботу Хрущева с Булганиным на чай ждала королева Великобритании. Официальное приглашение советским гостям было направлено заблаговременно.

21 апреля Елизавета II отмечала свой настоящий, а не церемониальный день рождения. И здесь не обойтись без разъяснений. Официальный день рождения ввел в начале ХХ века король Эдуард VII. Он родился в ноябре и перенес празднества, связанные с этим событием, на летние месяцы с тем, чтобы отмечать день рождения в хорошую погоду. При этом точной даты не установили, а просто приняли решение, что день рождения монарха должен отмечаться в первую или вторую субботу июня.

С тех пор специальный комитет определял дату официального дня рождения британского монарха для каждого отдельного года.

Королева Елизавета II в год своего 30-летия

Елизавета Александра Мэри родилась в 2 часа 40 минут утра 21 апреля 1926 года в центре Лондона в доме своих родителей — герцога и герцогини Йоркских Альберта и Елизаветы. Она не была прямой наследницей престола, так как принадлежала к средней ветви Виндзорской династии. Но неожиданное отречение Эдуарда VIII 10 декабря 1936 года и провозглашение ее отца королем сразу же сделали принцессу Елизавету официальной наследницей. В феврале 1952 года, вслед за кончиной Георга VI, Елизавета была провозглашена королевой.

В 56-м Елизавета праздновала свое 30-летие. На такой юбилей, как полагали в Кремле, полагался достойный подарок. Предложений на этот счет в стане советского руководства оказалось немало, но решение было принято без колебаний. Советские гости решили преподнести Ее Величеству накидку из меха байкальского соболя.

Такой подарок был и королевским, и чисто русским. Ведь на протяжении многих веков русские меха подчеркивали величие московских царей, ослепляя своей изысканностью и красотой приезжих иноземцев.

В конце марта подарок, выбранный для английской королевы, представляли в Кремле Хрущеву с Булганиным накануне их отъезда в Англию специалисты по меху. Один из них, товарищ Никифоров — старший товаровед крупнейшего тогда в СССР Ленинградского мехового аукциона, — пояснил высоким заказчикам:

— Мех сибирского соболя, товарищи, — это не только предмет роскоши. Он неизменно подчеркивает статус его обладателя. Носить соболя — то же самое, что ездить на «Роллс-ройсе».

— Из каких мест этот мех? — спросил Хрущев.

— В зависимости от места добычи и качества шкурки, — заметил старший товаровед, — соболий мех подразделяется по кряжам на баргузинский, камчатский, якутский, тобольский, енисейский, сахалинский, алтайский, тувинский, минусинский и амурский. «Баргузины» — соболиная элита, обитающая в Забайкалье и на юге Якутии. Ваша накидка выполнена именно из баргузинского соболя.

— А чем этот «баргузин» отличается от других собольих мехов? — поинтересовался Булганин.

— Это крупные шкурки темно-шоколадного цвета, с голубой подпушью, хорошо опушенные и шелковистые, — охотно пояснил товаровед. — Такие шкурки в царские, извините, времена именовались как коронованный или имперский русский соболь.

Старик-товаровед из «Союзпушнины» знал свое дело. Он работал в своем объединении со времени его основания в 1931 году — 25 лет.

— А что это за седина на шкурке — брак? — неожиданно грозно спросил Хрущев.

— Ну что вы, как можно! — смущенно заявил товарищ Никифоров. — Обычно окраска соболей варьируется от светло-песочной до темно-коричневой, почти черной. Иногда волос бывает серебристого оттенка. Кажется, что шкурка тронута сединой. Седина у соболя очень ценится: чем ее больше, тем мех дороже.

Кремлевские заказчики остались удовлетворены выполненным заказом. Оставалось узнать, будет ли довольна подарком английская королева.

«Роллс-ройс» советских гостей въезжал в Виндзор без пяти одиннадцать — точно к назначенному времени для «илевен о клок ти» (чаепития в 11 часов). Из окон лимузина Хрущев и Булганин с интересом разглядывали Виндзорский замок. Он величественно вздымался над Темзой, украшенный башнями, зубцами стен и эркерами.

Своим обликом он был обязан сэру Джеффри Уайтвиллу — архитектору, который в двадцатые годы XIX столетия реконструировал его по указу короля Георга IV. Король пожелал, чтобы замок выглядел как средневековая твердыня, воплощающая величие и силу монаршей власти. И его желание было успешно претворено в жизнь.

Еще одно пожелание короля состояло в том, чтобы отвести в замке побольше места для личных нужд и нормального частного существования королевской семьи. Во времена Георга III замок был открыт для всех желающих, которые расхаживали по аллеям парка, пялили глаза на короля и королеву, топтали газоны и запускали на лужайках воздушных змеев. Этому был положен конец.

Эта тысячелетняя крепость, переделанная в королевский дворец, еще не видела в своих стенах посланцев страны большевиков. На протяжении девяти столетий замок являл собой незыблемый символ монархии, возвышаясь на впечатляющем холме в долине реки Темзы. Той самой монархии, с уничтожения которой на своей земле начали восхождение большевики. Теперь их лидеры оказались почетными гостями замка. И это было чуть ли не главной сенсацией визита. Мало кто верил в то, что королевская семья захочет иметь дело с теми, кто самым варварским и диким путем уничтожил монархию в своей стране, расстреляв всю семью Романовых — и детей, и взрослых.

Елизавета II и Филипп с детьми

Королева Елизавета с супругом герцогом Эдинбургским Филиппом и детьми встретила прибывших гостей во внутреннем дворике замка. Оттуда они направились в его северную часть, где расположены залы государственных приемов. По пути хозяева знакомили гостей со своей резиденцией.

Виндзор, как известно, заложил еще Вильгельм Завоеватель на территории королевских охотничьих угодий того времени (теперь это Большой Виндзорский парк), после нормандского завоевания Англии в 1066 году. Постепенно он разрастался, перестраивался и реконструировался последующими монархами — от Генриха II до Елизаветы II.

Сестры-принцессы — Елизавета (справа) и Маргарита

Их вклад в развитие замка запечатлен, например, в капелле Святого Георгия, возведенной в конце эпохи средневековья; зданиях Нижнего двора, построенных во времена Тюдоров, государственных апартаментах, реконструированных Карлом II в стиле барокко, в изысканных готических интерьерах полугосударственных апартаментов, построенных для Георга IV.

Елизавета Вторая отметила в своем рассказе, что она сама, как и другие члены ее семьи, любит проводить в Виндзорском замке большую часть своего свободного времени. Но замок был, кроме того, и важным местом встреч в ходе церемониальных визитов глав иностранных государств. Его интерьеры украшали наиболее выдающиеся картины и произведения искусства из королевской коллекции.

— Как чувствуют себя в моей стране уважаемые русские гости? — спросила, обращаясь к Хрущеву, королева Елизавета.

— Спасибо, ваше величество, — вежливо ответил Никита Сергеевич, — мы благодарны вам за радушное гостеприимство.

Елизавета Вторая, проводя гостей по замку, останавливалась у живописных полотен старых мастеров, старинной мебели и прочих художественных ценностей.

— А это, господа, — боевые доспехи Генриха VIII, — сказала она. — Здесь же можно видеть пулю, оборвавшую жизнь знаменитого флотоводца адмирала Нельсона.

Институт королевской власти и его достопримечательности не слишком интересовали Хрущева. Как политическая величина, английская королева в представлении кремлевского руководителя вообще не заслуживала никакого внимания.

Ведь ее права, и это знал каждый школьник, имели чисто формальный характер. Созвать или распустить парламент, назначить избранного уже премьер-министра или принять его отставку, утвердить закон, уже принятый парламентом, возвести в пэрство и даровать рыцарский титул, да и то лишь по совету премьера или парламента, — вот и все ее права.

На протяжении двухсот лет ни один британский монарх ни разу не отказался принять какой-либо законодательный проект вопреки воле парламента. Реальная власть молодой королевы Елизаветы II в середине пятидесятых была ничтожно мала. Но ее влияние на жизнь страны, на процесс принятия важнейших решений другими органами и институтами власти оставалось заметным.

Молодой королеве, впрочем, пришлось заниматься в ту пору не только делами страны, но и семейными проблемами.

Двадцатитрехлетняя сестра королевы была безумно влюблена в заместителя дворцового эконома, бывшего летчика-истребителя Питера Таунсенда, который оказался старше Маргариты на 15 лет и был женат. Питера любил и ценил отец принцессы, покойный король Георг VI.

Питер Таунсенд и принцесса Маргарита

В 1952 году полковник получил развод и был назначен опекуном двух своих сыновей. В королевском окружении развод не приветствовался. Маргариту порицали за то, что она влюбилась в человека неаристократического происхождения, да еще разведенного.

Таунсенда отправили с глаз долой в Брюссель — на должность военно-воздушного атташе посольства Великобритании. Но влюбленные продолжали встречаться и по ту, и по эту сторону Ла-Манша.

Полгода назад, в октябре 55-го, когда Маргарите исполнилось 25 лет и она получила право выйти замуж с согласия королевы, принцесса отправилась на аудиенцию к сестре — просить разрешения на брак с Таунсендом. Ее любовь и счастье были в руках королевы. Но Маргарита получила категорический отказ.

Сестра королевы не может сочетаться браком с разведенным мужчиной — это один из важнейших постулатов англиканской церкви. Елизавета II могла повлиять на ход дела, но не пошла на это, как утверждают, по совету супруга — герцога Эдинбургского. В результате сердце молодой принцессы было разбито.

Не случайно поэтому Маргариты не было в тот день в Виндзоре. Между сестрами сложились напряженные отношения. Некогда незыблемое взаимопонимание было безвозвратно утеряно.

Елизавета II и Филипп после коронации

Но этим не исчерпывались проблемы молодой королевы. Ее муж Филипп доставлял ей не меньше хлопот, чем сестра. Он оказался порядочным ловеласом. Кое-какие истории о любовных подвигах герцога Эдинбургского просочились в прессу и грозили семье немалым скандалом.

При встрече с советскими гостями в Виндзоре Филипп держался подчеркнуто строго и дипломатично, возможно для того, чтобы заслужить, наконец, прощение своей супруги.

Филипп родился в 1921 году на острове Корфу. Светловолосый и голубоглазый, наследник греческого престола скорее был похож на скандинава, чем на грека. И не удивительно. Его отцовская линия восходила к датскому королевскому дому вплоть до середины XV века. А материнская — к древнему роду Баттенбергов-Маунтбаттенов.

Филипп и его дядя — лорд Маунтбаттен

Его отец — принц Эндрю — был седьмым ребенком греческого короля Георгия I. А мать — принцесса Элис — приходилась дочерью принцу Льюису Баттенбергу, Первому лорду Адмиралтейства в годы первой мировой войны. У Элис было пятеро детей: четыре дочери и сын. Филипп был младшим. Его четыре сестры вышли замуж за немецких аристократов. Один из них стал полковником СС и приближенным Генриха Гиммлера, остальные также служили Адольфу Гитлеру и были активными нацистами.

Удачно пристроив дочерей, отец Филиппа накануне второй мировой войны поселился на яхте своей сожительницы в Монте-Карло. А принцесса Элис, расставшись с мужем, ухаживать за сыном не стала. Заботы о десятилетнем мальчике взяла на себя его бабушка по материнской линии — маркиза Милфорд-Хэвен. Она забрала внука в Англию. А когда вскоре умерла, ответственность за воспитание Филиппа принял на себя ее старший сын — Джордж. Но и он вскоре умер от рака. Тогда опека над Филиппом досталась младшему брату Джорджа — лорду Льюису Маунтбаттену. Дядя Дики, как называл его Филипп, фактически заменил ему отца и всерьез занялся воспитанием юноши.

Филипп получил достойное образование, стал отличным спортсменом, поступил на военную службу, где дослужился до звания лейтенанта королевских ВМС Великобритании.

В один из отпусков с корабля в 1942 году дядя Дики познакомил Филиппа с Лилибет. Так звали тогда старшую дочь английского короля Георга VI принцессу Елизавету. Девушка влюбилась в греческого принца с первого взгляда.

— Он был пришельцем из другого мира, — вспоминала герцогиня Мальборо. — Это и привлекало к нему Елизавету. Ну и, конечно, его убийственная красота. Боже, как он был красив!

В 1945 году лейтенант военно-морского флота Его Величества Филипп Маунтбаттен сделал предложение принцессе Елизавете. Ее отец король Георг VI не желал такого брака для своей дочери. Ему не нравился греческий выскочка. Но с помощью все того же дяди Дики короля, наконец, удалось уломать. Он позволил дочери выйти замуж за Филиппа, который сменил фамилию, национальность, религию и уже не вызывал недовольства у британского истеблишмента.

Три десятилетия спустя Филипп заявит своему биографу Бэзилу Бутройду, что в брак с Елизаветой он вступил по расчету.

— Мне надоела нищета. У меня никогда не было своего угла. С восьми лет я скитался по школам и кораблям, — признается он.

Свадьба состоялась в 1947 году. Через год родился их первенец — принц Чарльз, в 1951-м — дочь, принцесса Анна. А в 1953 году была их «вторая свадьба» — так супруги называли коронацию Елизаветы II, последовавшую за смертью ее отца Георга VI.

После свадьбы Филипп оставил службу на флоте, но терпения к дворцовой суете у него хватило ненадолго. В конце концов он был, по его же просьбе, назначен на эсминец «Чеккерс» первым лейтенантом. Елизавету это не устраивало. Чтобы супруг чаще бывал дома, она назначила его менеджером королевского имущества. Филипп стал также патроном ряда фондов и обществ.

Филипп и его друзья с холостяцких времен питали слабость к прекрасному полу. Они совместно организовали так называемый «Четверг-клуб», где в чисто мужской компании любили обсуждать свои амурные приключения.

— Радуйся, что твоя ширинка не умеет разговаривать, — заметил как-то Филиппу один из его друзей.

Любовные похождения греческого принца это обстоятельство не спасло от разглашения. Кое-какие истории о любовных приключениях герцога Эдинбургского просочились в «желтую» прессу.

Стали поговаривать о том, что королевский брак на грани распада. Лондонская журналистка Джоан Грэм так тогда озаглавила свою передовицу в газете — «Слухи о трещине в королевской семье разрастаются». Но усилиями королевы Елизаветы развод удалось предотвратить. Дела королевской семьи, казалось, шли на лад.

Филипп охотно помогал супруге принимать гостей. Он то и дело задавал короткие вопросы Хрущеву, шутил с Булганиным.

— Как вам понравился Виндзорский замок, господин премьер-министр? — спросил Филипп Булганина.

— Он очень красив, — ответил Николай Александрович.

— У вас в России тоже есть замечательные дворцы, я слышал, — заявил герцог Эдинбургский, — особенно под Санкт-Петербургом.

Сказав это, Филипп голосом выделил старое название города, подчеркнув тем самым его царское происхождение.

— У нас в стране говорят: «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», — заметил в ответ Николай Александрович и тут же добавил: — Почему бы вам с супругой не приехать к нам в Советский Союз и не познакомиться с достопримечательностями Москвы и Ленинграда? Думаю, вам это было бы интересно.

— Благодарю вас, господин премьер-министр за приглашение, — ответил Филипп, — я обязательно передам его Ее Величеству.

Чем больше наблюдал за Елизаветой Хрущев, тем больше ему нравилась английская королева. Она явно была в его вкусе. Заботливая мать, любящая жена, скромная деловая женщина без показной надменности и пристрастия к роскоши, столь характерных для многих королевских особ. Окружавшие Елизавету близкие и родные ей люди также отличали в ней трудолюбие и аккуратность (порой чрезмерную) — черты, не слишком характерные для монархов.

Никита Сергеевич уже в первые минуты знакомства смог заметить и оценить эти важные в его представлении достоинства английской королевы. Булганин же находил Елизавету скучной и малопривлекательной дамой. Скромницы были не в его вкусе. Николай Александрович предпочитал, несмотря на свой внешне строгий академический вид, женщин ярких, кокетливых, сексуальных. Елизавета II к этой категории дам, на его взгляд, никак не относилась.

— Хочу поздравить вас, господин Хрущев, — заметила королева, — у вас появился прекрасный новый пассажирский самолет — «Ту–104», кажется. На днях я видела его при заходе на посадку. Красивая машина!

Никита Сергеевич был польщен столь лестной оценкой королевы технических достижений его страны.

В одном из залов замка для гостей был накрыт стол для чая. Главным его украшением был роскошный чайный сервиз из старого королевского фарфора.

Перед чаепитием, как было положено по этикету, слово взял премьер-министр Булганин.

— Позвольте, Ваше Величество, — сказал он, — воспользоваться случаем и поздравить вас с днем рождения, пожелать вам, вашей семье и вашему королевству всех благ и новых успехов.

— Примите же от нас, — добавил Хрущев, продолжив поздравления Булганина, — этот скромный подарок в знак нашего глубокого уважения.

Никита Сергеевич извлек из подарочной упаковки соболью накидку и преподнес ее Елизавете Второй.

Увидев роскошный соболий мех, королева на мгновение потеряла дар речи. В ее глазах появились искорки радости. Подарок явно пришелся ей по душе. Елизавета накинула пелерину на плечи. Гости зааплодировали. Королева смущенно улыбнулась.

Все оставшееся время визита советских гостей в Виндзор она не расставалась с накидкой, лишь изредка поправляя ее на плечах и поглаживая соболий мех.

21 апреля, суббота.

Портсмут,

борт крейсера «Орджоникидзе»

По случаю дня рождения королевы капитан 1 ранга Степанов, командир крейсера «Орджоникидзе», устроил на борту корабля прием для мэра Портсмута и высших офицеров флота Ее Величества.

Гостям был показан крейсер. По случаю торжества был накрыт праздничный стол. Повара, как всегда, постарались на славу. Чтобы приготовить фирменное блюдо для английских гостей, необходимо было не только мастерство повара и первоклассные продукты, но и незаурядное терпение.

На камбузе, скромно устроившись в уголке, корабельный кок взялся за дело — приготовление своего фирменного блюда «А Ля Полёт».

Кулинарный изыск корабельного кока в честь дня рождения королевы был принят английскими гостями на ура.

Во время приема и банкета советские офицеры стали просить мэр Портсмута разрешить увольнение на берег морякам крейсера и сопровождавших его эсминцев. Высокий гость сначала вежливо, но категорично отказал. Но после очередного тоста с рюмкой 56-градусного коньяка «Ереван» он подобрел и решил вопрос положительно. Сойти самостоятельно с крейсера мэр после приема, к сожалению, не мог. На причал его спускали в специальной люльке, а флотских английских офицеров выводили по трапу под руки. Команда крейсера держалась твердо, хотя выпила не меньше…

Подземный финал

21 апреля, суббота.

Берлин

Ближе к ночи над городом стали сгущаться тучи и пошел дождь. Сначала несильный, затем полил как из ведра. Берлин опустел.

Евгению Петровичу Питовранову было не в диковинку засиживаться на работе допоздна. Он был рад своей занятости и востребованности. Эта радость легко понятна особенно тем, кто хоть однажды бывал отлучен от любимой профессии. Такая беда не обошла и Питовранова. В недавнем прошлом были и арест, и беспочвенные обвинения, и допросы, и заключение, и долгожданное освобождение, и возвращение к любимому делу. И даже командировка за кордон, «в точку», да еще в какую — крупнейшую резидентуру КГБ в центре Европы, в Берлине.

Питовранов давно и долго ждал наступавшую ночь. Два года назад в Москве он одним из немногих был ознакомлен с информацией, полученной Центром от Джорджа Блейка через резидента КГБ в Лондоне генерала Коровина. В ней говорилось об операции «Принц» и намечавшемся тогда строительстве тоннеля. Год спустя Питовранов и Блейк работали уже бок о бок в Восточном и Западном Берлине, периодически общаясь через майора Мякотных. Блейк, в частности, информировал резидента, а тот московский центр о ходе строительства тоннеля, а затем о его завершении и начале работы.

В создавшейся ситуации надо было каким-то образом обезопасить линии связи военных и привести дело к обнаружению и вскрытию тоннеля. Питовранов организовал постоянное наблюдение за тем, что происходит в районе аэропорта Шенефельд на границе восточного и западного секторов города, где должен был прокладываться тоннель. «Наружка» резидентуры отметила появление в этом месте нового ангара, замаскированного под радарную станцию, оживленное движение транспорта и людей вокруг новостройки. Информация Блейка получала конкретное подтверждение.

Параллельно по приказу Питовранова техники резидентуры проверяли телефонные линии военных с целью выявления возможных мест подключения к ним.

Маршал А. А. Гречко

В один из весенних дней 55-го года резидент КГБ появился в кабинете командующего группой советских войск в Германии маршала Андрея Антоновича Гречко.

— У нас есть данные о возможном подключении противника к военным линиям связи между Винсдорфом и Карлсхорстом, — заявил генерал Питовранов командующему. — Необходимо принять меры к недопущению утечки секретной информации.

Гречко в ответ на это лишь рассмеялся.

— Да ну брось ты! Какие там секреты?! Ну, болтают мои хлопцы по телефону — это верно. Так что с того? Ну, ввернут там какую-нибудь глупость или анекдот расскажут. Только и всего.

— Андрей Антонович, я тебе дам сейчас три справки — это копии полученных нами агентурным путем документов, составленных геленовскими разведчиками на основании материалов твоих воинских частей. Эти материалы были выброшены твоими «хлопцами» на помойку. А умные люди их из мусорной кучи подобрали, обработали и подготовили вот такие справки. Посмотри. Есть в них то, что может представить интерес для нашего противника?

Гречко пролистал предложенные документы, помрачнел и выговорил лишь одно многозначительное «дааа!».

— Так ведь это на бумаге, — продолжил тогда генерал Питовранов, — а уж по телефону-то… Нельзя этого недооценивать.

— Ты о чем просишь? — уже по-деловому спросил уполномоченного КГБ командующий.

— Пока ни о чем, — спокойно заметил генерал Питовранов. — Хочу только, чтобы ты, Андрей Антонович, все это имел в виду и принял соответствующие меры. Чтобы люди вели себя построже. Но без ссылки на то, что я обратился к тебе с этой просьбой от имени Комитета государственной безопасности, а в порядке воинской дисциплины. А уж что касается того, о чем мы дальше попросим, об этом я скажу тебе позже.

За этим разговором последовало еще несколько встреч с командующим на ту же тему. Техники Питовранова записали несколько телефонных разговоров командного состава Группы советских войск в Германии, которые велись по подслушиваемым противником линиям связи. Факты нарушения конспирации были налицо. Узнав о них, Гречко снова обещал принять меры. Но ситуация не менялась. Тогда резидентура КГБ стала активно подбрасывать противнику дезинформацию, составленную в Москве и приготовленную в форме телефонных разговоров в Винсдорфе. На магнитофонную ленту подслушивающих устройств противника пошла потоком «деза».

В начале апреля 56-го генерал Питовранов подготовил и направил в Центр докладную записку и план действий по обнаружению тоннеля. В ней было подробно расписано, что будет сделано аппаратом резидентуры, что привлеченными к операции сотрудниками «Штази», а что военными. План был одобрен. Подошел час его выполнения.

В кабинет резидента был приглашен майор госбезопасности Гончаров. Это он уже больше года практически без перерыва вел со своей командой работу по обнаружению тоннеля. Он не знал о месте его прохождения даже приблизительно. Майор не имел права этого знать. Следуя законам конспирации, Центр таким образом защищал ценнейшего агента — Джорджа Блейка — от возможной расшифровки своей контрразведкой. И Гончарову пришлось, полагаясь лишь на помощь коллег да на собственный профессионализм, искать место подключения противника к советским линиям связи. Теперь он знал это место.

— Ну и погодка сегодня! — заметил Гончаров, поглядывая в окно. — Льет как из ведра.

— Этот ливень в субботнюю ночь нам как нельзя кстати, Вадим Федорович, — заметил резидент с интонацией профессионального охотника. — Пока вы будете ночью отрывать вход в тоннель, темень и дождь послужат вам наилучшим камуфляжем.

— Это верно, Виктор Петрович, — согласился майор. — В такую погоду хороший хозяин и собаку во двор не выпустит.

Гончаров, как и Питовранов, с нетерпением ждали этой ночи. Позади остался год кропотливой работы и неустанных поисков. Телефонные линии связи составляли в длину более пятидесяти километров. Команде Гончарова изо дня в день, метр за метром пришлось идти по телефонному кабелю, периодически замеряя его характеристики, чтобы определить в случае изменения параметров место возможного подключения к линии подслушивающих устройств. И вот теперь майор точно знал, что в пятидесяти метрах от места последнего замера к кабелю есть несанкционированное подключение. Оставалось немного — пройти эти 50 метров по линии связи, откапывая ее — кабель лежал на глубине 80 сантиметров, — пока он не приведет к входу в тоннель.

Ближе к полуночи в кабинете генерала Питовранова собрались почти все руководители резидентуры, все замы, плюс Мякотных, Булда, Гончаров. Коллеги в последний раз держали совет, как эффективнее и безопаснее провести ночную операцию. Были в последний раз проанализированы все обстоятельства, рассмотрены все возможные сценарии, взвешено все до мелочей.

К часу ночи участники операции ждали сигнала к ее началу уже каждый на своем месте. Для раскопки кабеля была приглашена рота военных саперов Группы советских войск в Германии. Солдаты начали копать. Дождь не прекращался ни на минуту. В кромешной темноте под шум водяных струй работу бригады было не видно и не слышно даже с десяти метров.

Минут сорок спустя, пройдя около сорока метров по кабелю, саперы вышли под землей на телефонный колодец, прикрытый крышкой.

— Проверьте хорошенько, нет ли на подходах к колодцу мин, — скомандовал Питовранов. — Будьте осторожны и не спешите.

После проверки саперами крышку колодца сняли. Гончаров спустился вниз и очутился в тоннеле. Как в метро, его шахта была выложена металлическими тюбингами. В нескольких метрах от крышки колодца в шахте Вадим Федорович наткнулся на чугунную дверь. Гончаров посветил на нее фонариком. На русском и немецком языке на ней было выведено: «По приказу главнокомандующего группы советских войск в Германии вход в тоннель запрещен!»

— Неплохая маскировка, — подумал про себя майор, — только рассчитана на дурачков.

Снова проверив, нет ли мин, разведчик попробовал потянуть на себя ручку двери. Он был уверен, что дверь окажется заперта. Но на удивление Гончарова она легко поддалась усилию и открылась настежь. Самоуверенные хозяева тоннеля даже не позаботились ее запереть: были убеждены, что тоннель никто не обнаружит.

Когда Гончаров, а вслед за ним и другие вошли в тоннель, работа в нем шла полным ходом. В креслах сидели операторы в наушниках, крутились бобины многочисленных магнитофонов, кто-то готовил себе кофе, кто-то отдыхал на диване после трудной смены. Когда в конце тоннеля, откуда ни возьмись, появились фигуры советских солдат и офицеров, возникла немая сцена. Обе стороны будто замерли на мгновение от неожиданности происшедшего и внимательно разглядывали друг друга удивленными глазами. Затем, как после выстрела стартера, все горе-шпионы побросали свои наушники и ринулись вдоль тоннеля к противоположному его концу, к выходу на территорию западного сектора города.

Через несколько секунд тоннель опустел. Никто не стал преследовать беглецов. В этом не было нужды. У места своего исчезновения застигнутые врасплох цереушники в одно мгновение возвели мешки с песком и выставили на двери вывеску: «Внимание! Вы входите в американский сектор».

Входить в него никто не собирался.

В тоннель спустился генерал Питовранов. Внимательно оглядел трофейное хозяйство, и на его мужественном лице появилась легкая улыбка.

— Поздравляю! — сказал он, обращаясь к участникам операции. — Дело сделано.

Глубокой ночью, вернувшись в резидентуру, генерал Питовранов связался по ВЧ с Москвой и сообщил дежурному офицеру КГБ:

— Передайте «первому», что номер двенадцатый успешно выполнен.

Двенадцатый номер был условным обозначением операции по вскрытию берлинского тоннеля.

Ранним утром резидент КГБ позвонил первому заместителю министра госбезопасности ГДР.

— Геноссе Мильке? Это Питовранов. Прошу вас сообщить товарищу Вальтеру Ульбрихту, что нами обнаружен тоннель в районе Шенефельда, проложенный из западного сектора в восточный для подключения к нашим линиям связи.

Только после этих телефонных звонков генерал Питовранов решил прилечь и немного отдохнуть. Устроившись на диване в углу своего кабинета, он тут же заснул.

22 апреля, воскресенье.

Лондон,

посольство СССР

Ранним утром Серов появился в доме номер тринадцать на Кенсингтон Пэлас Гарденс, где размещалось посольство СССР, и тут же получил от полковника Модина, исполнявшего обязанности резидента КГБ, срочную шифротелеграмму.

«Тоннель вскрыт. Отлично!» — подумал Иван Александрович, прочитав полученное сообщение.

Генерал был доволен. К завтраку он ждал встречи с Хрущевым и заранее предвкушал поздравления по случаю успешно проведенной операции. До встречи оставалось около часа, и Серов впервые за долгое время пребывал в благодушном настроении. Он был подчеркнуто внимателен к людям, шутил, охотно обещал в чем-то помочь. В зале приемов посольства, где должен был подаваться завтрак для членов советской делегации, Серов появился первым. Он неторопливо шагал вдоль столов, то и дело поглядывая на входную дверь — не появился ли «Первый». Когда Хрущев вошел в зал, генерал тут же устремился к нему навстречу. Серов собирался доложить заранее подготовленный текст, но Хрущев его опередил.

— Иван, — громогласно воскликнул он, — ну и молодцы же наши военные! Ты слышал? Они в Берлине шпионский тоннель откопали.

— Какие военные?! — опешил Серов. — Никита Сергеевич, это же наша работа. Мы ее уже год ведем. Я же вам докладывал…

— Да брось ты! Ваша работа, ваша работа… Пошли лучше за стол. Я что-то проголодался. Да и некогда мне с тобой лясы точить. Иден меня в своей резиденции ждет.

Это был совершенно неожиданный поворот. У Серова к еде пропал всякий интерес. Завтракать с делегацией он не стал. Иван Александрович не мог понять, в чем дело, что произошло. Не войдя, а ворвавшись в кабинет Модина, генерал приказал немедленно связать его с Питоврановым. Связист резидентуры начал что-то объяснять ему о технических проблемах выхода из Лондона на Карлсхорст по линии связи, но Серов ничего и слушать не хотел. Не без труда через некоторое время связь была установлена.

— Питовранов? — не сказал, а крикнул в трубку разгневанный председатель КГБ.

— Да.

— Это Серов.

— Слушаю вас, Иван Александрович.

— Кто вскрывал тоннель? — Голос Серова в трубке звучал недовольно и грозно.

— Все документы и план вскрытия тоннеля утверждены вами, Иван Александрович. О том, что произошло, я уже подробно доложил в Центр на ваше имя.

— При чем тут это?! Ты мне лучше скажи, кто копал? — не унимался Серов.

— Копали саперы.

— Какие саперы?! — Серов уже почти кричал в трубку.

— Из войск, — спокойно отвечал ничего не понимающий уполномоченный КГБ.

— Что ж, вы сами-то не могли, что ли? — бушевал на другом конце провода генерал Серов.

— Могли, конечно. Только ведь каждый должен делать свое дело, Иван Александрович.

— А пошел бы ты со своим делом!.. — Серов грязно выругался и бросил трубку. Он все понял.

Озадаченный гневной реакцией председателя КГБ, Питовранов позвонил Гречко.

— Андрей Антонович, ты в Москву о тоннеле сообщал? — поинтересовался он у главкома ГСВГ.

— Конечно. Утром позвонил Георгию Константиновичу. Обо всем ему рассказал. Жуков поздравил. Обещал наградить.

Дальнейший ход событий Питовранову нетрудно было вообразить. Гречко опередил его с донесением. Жуков, получив его, очевидно, доложил Хрущеву о тоннеле первым. Все лавры победителя приписал ГСВГ. Комитет госбезопасности остался в результате ни при чем: все сделали военные — они же копали…

22 апреля, воскресенье.

Берлин,

тоннель

Воскресный вечер в городе выдался неспокойным. Почта, телефон и телеграф были в осаде. Последний раз подобный штурм здесь бушевал разве что лет одиннадцать назад, когда Берлин был окружен Красной армией. Теперь в осаду попали сами русские.

Утром их комендант устроил брифинг для всего берлинского журналистского корпуса. Пригласив ничего поначалу не подозревавших корреспондентов в советскую миссию, он быстро пробудил их интерес, заявив об обнаружении накануне советской стороной суперсекретного тоннеля, прорытого из западного сектора города в восточный со шпионскими целями.

— Чтобы мое заявление не показалось вам голословным, господа, — заметил, завершая брифинг, комендант, — я готов предоставить вам возможность самим побывать в этом тоннеле.

— Когда? — раздались из зала нетерпеливые вопросы собравшихся репортеров.

— Да хоть сейчас, — самодовольно ответил комендант. — Зачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня? Будьте моими гостями.

Часом позже в самом тоннеле уже шла экскурсия для представителей прессы.

В итоге остаток дня русская комендатура и местный телеграф провели в осаде. Журналисты штурмом пытались получить хоть какие-нибудь дополнительные сведения от хранивших после пресс-конференции олимпийское спокойствие советских военных и выбить, наконец, свободные каналы связи для передачи материалов о сенсационном событии в Берлине в редакции своих изданий.

22 апреля, воскресенье.

Лондон, Бродвей, 54,

резиденция МИ–6

В офисе Питера Ланна, резидента СИС в Берлине, без конца звонили телефоны. Но его не было в кабинете. Об открытии тоннеля русскими он узнал раньше журналистов, от полковника Гримшоу. Полковнику срочно пришлось эвакуировать свой персонал с объектов в Шенефельде, когда глубокой ночью русские проделали брешь в тоннеле.

Отправив утром срочную депешу в штаб-квартиру МИ–6 о вынужденном прекращении операции «Принц», Питер Ланн тут же вылетел в Лондон для объяснений на месте. Начало следующей недели в столице не сулило ему ничего хорошего.

В четырнадцать часов депешу от Ланна положили на стол генерал-майора Синклера в его кабинете на Бродвее, 54. Днем раньше «Си» уже имел неприятный разговор с контр-адмиралом Инглисом по поводу провала операции в Портсмуте. Теперь на его голову обрушилась еще одна неудача, на этот раз в Берлине.

«Если бы Иден не отказал мне в отставке месяц назад, — подумал раздосадованный сэр Джон, — то весь этот мусор разгребал бы не я, а Джек Истон…»

Именно Джеку, заму генерала Синклера по МИ–6, многие прочили должность «Си» в случае отставки сэра Джона. Если, конечно, премьер-министра не испугает его относительная молодость в сравнении с другими высокопоставленными чинами от разведки: Истону было «всего» сорок восемь лет.

Прогнозы о выдвижении кандидатуры Истона были достаточно основательны, но неверны. Некоторое время спустя Иден сделал самый невероятный шаг: сняв Синклера, он назначил на его должность Дика Уайта, начальника службы безопасности, место которого в Леконфилд-хаус занял его зам Роджер Холлис. Такого поворота не ожидал никто. Чтобы контрразведчик, презренный сыскарь, был поставлен премьер-министром во главе разведки?! Столь невероятной метаморфозы не мог себе представить даже самый изощренный фантазер.

Что же касается самого генерала Синклера, то ему в сложившейся ситуации было не слишком интересно знать, кто займет его кресло в кабинете на Бродвее, 54. Его куда больше занимали мысли о своем собственном будущем.

«Неплохо было бы устроиться после всех этих перипетий где-нибудь на юге Англии, — полагал сэр Джон, — подальше от столичной суеты». Можно было бы даже заполучить какую-нибудь хорошо оплачиваемую должность без обязательного присутствия в офисе каждый божий день: директором солидной фирмы или крупной корпорации, например.

Неизбежность ухода с поста «Си» не тяготила генерала. Он даже был рад такому повороту. Спокойная обеспеченная жизнь была для него более желанной и притягательной. И он собирался ее начать уже в ближайшее время, забыв о неприятностях на работе и незавершенных делах злополучной британской разведки.

Омраченный бенефис

22 апреля, воскресенье.

Оксфордский университет

Воскресным утром делегация в полном составе двинулась из Лондона в Оксфорд. Дорога была близкой и в комфортабельных «Роллс-ройсах» пролетела незаметно. В город делегация прибыла практически в полном составе. Здесь ее ожидал сенсационный прием.

Казалось, эта столица студенчества в полном составе высыпала на улицы. Люди свисали с балконов старых невысоких домов, толпились на тротуарах у каменных стен и вдоль дорог, по которым должен был проехать кортеж автомашин с советской делегацией. На мощеных брусчаткой площадях и ровно постриженных газонах у входа в колледжи, которые должны были посетить гости, наблюдалось несметное столпотворение. Трое самых отчаянных студентов залезли даже на верхушку четырехметровой колонны, обозначавшей название улицы «Броад-стрит», чтобы с высоты птичьего полета лучше разглядеть прибывающих гостей. Бедняги едва держали равновесие на узкой площадке вверху колонны, поддерживая друг друга, чтобы не упасть.

Как только автомобильный эскорт въехал в город, наполнявшая его человеческая масса ожила, пришла в движение, угрожая снести на своем пути любые препятствия. Полицейские, отвечавшие за безопасность и порядок, были в отчаянии от собственной беспомощности. Остановить этот хаос они были не в силах.

Хрущев и Булганин были в восторге от этого движения масс. В нем они почувствовали впервые за дни визита искренний интерес англичан к себе, а значит, и к стране, которую они представляли.

Н. С. Хрущев и Н. А. Булганин в Оксфорде. Больше всех торжествовал Булганин

Студенты, собравшиеся в Оксфорде со всех концов планеты, вращались возле двух престарелых толстяков из далекой и загадочной России. Как премьер-министр этой страны-загадки, Булганин пользовался среди них особой популярностью. Николай Александрович чувствовал себя героем дня. Остальные члены делегации остались в тени его неожиданного успеха.

Молодые студентки тянули к нему свои блокноты, выпрашивая автограф. Его со всех сторон обступила толпа, и Николай Александрович смущенно улыбался, раздавал автографы и жал протянутые руки. На мгновение он стал кумиром молодежи всех оттенков кожи и всех рас, учившейся в Оксфорде.

Студенты всегда симпатизировали левым политическим течениям. Большевизм, ленинизм, троцкизм, сталинизм, маоизм — все эти «измы» неизменно находили благодатную почву в незрелой студенческой среде, в том числе и в Оксфорде. Было здесь и немало поклонников Советского Союза и фанатов коммунистической идеологии. После чопорного антисоветского Лондона такой прием в Оксфорде не мог не радовать советских гостей.

— Какой прием, друзья! — восклицал он, то и дело обращаясь к коллегам по делегации. — Какой прием! — И продолжал раздавать автографы и улыбки.

Деканы колледжей постарались поскорее увести советских гостей от толпы внутрь университетских корпусов, чтобы познакомить их с историей и нынешним днем университета.

— Оксфордский университет — это старейший англоязычный университет в мире, — вещал экскурсантам на приличном русском языке приставленный к делегации гид. — Кроме того, это также первый университет в Великобритании. Он был основан в 1117 году. Университет состоит из факультетов и 38 колледжей, а также 7 так называемых общежитий — закрытых учебных заведений, не имеющих статуса колледжа и принадлежащих, как правило, религиозным орденам. Все экзамены, как и большинство лекций и лабораторных занятий, организованы централизованно, в то время как колледжи проводят индивидуальные занятия со студентами и семинары.

— Кто и как может поступить в ваш университет? — спросил Хрущев.

— Ежегодно в октябре-ноябре, перед планируемым началом обучения, абитуриенты подают заявления в колледжи, где после рассмотрения оценок и рекомендательных писем проводят собеседования и, в некоторых случаях, собственные письменные тесты.

Здесь в рассказ гида вмешался сопровождавший советскую делегацию министр иностранных дел Селвин Ллойд. Он не мог не дополнить рассказ важным с его точки зрения замечанием.

— Дело в том, господин Хрущев, — сказал он, — что школьные экзамены в Великобритании стандартизированы и проводятся не школами, а центральными экзаменационными комиссиями, аккредитованными государством. Поскольку места в университете предлагаются до того, как большинство абитуриентов закончат школьные экзамены, студенты, как правило, принимаются с условием того, что их оценки к началу учебного года будут не меньше оговоренного балла.

Дав министру закончить свое сообщение, гид вернулся к рассказу об истории университета.

— Мы не были первопроходцами в создании университетов, — заметил он, — с X века они уже существовали в Италии: в Салерно, Павии, Болонье. Работал и Парижский университет. В этих местах паломничества для пытливых умов изучали право, латынь, философию, медицину, математику. В Англии дела обстояли несколько хуже: даже среди духовенства было немало неграмотных. И в 1117 году было решено создать университет, чтобы дать священнослужителям более полное образование. Выбор пал на Оксфорд — тогда один из крупнейших городов королевства. Но только при Генрихе II Оксфорд стал настоящим университетским городком.

Осмотр достопримечательностей под присмотром строгих деканов колледжей прошел менее эмоционально, чем уличный прием делегации местным студенчеством.

Когда автомобильный кортеж советских гостей взял обратный курс на Лондон, эйфория от восторженного приема постепенно стала уходить из сознания советских лидеров. Улыбка на лице Булганина постепенно угасла. Ее сменило привычное выражение легкой усталости и равнодушия.

— Черт возьми! — нарушил вдруг тишину в салоне «Роллс-ройса» Николай Александрович. — Куда делась моя авторучка?

Премьер-министр лихорадочно обыскивал все емкости своего огромного пиджака, но найти заветную ручку никак не удавалось.

Хрущев ехидно хихикнул и заявил:

— Ну что, Коля, умыкнули у тебя твою бесценную ручку?

— Какая ручка была! — сокрушенно сетовал Булганин. — С золотым пером!

— Не надо было часами напролет автографы раздавать, — назидательно заметил Никита Сергеевич. — Потерял ты, Коля, бдительность, вот и ручку потерял. Поделом тебе будет.

Булганин помрачнел от услышанного больше, чем от потери любимой ручки, отвернул лицо в сторону и уставился в окно.

Чтобы снять напряжение, Олег Трояновский решил рассказать Хрущеву с Булганиным похожую историю из исторического прошлого англо-российских отношений.

— Этот курьезный случай, — начал он, — произошел с фаворитом Екатерины II, знаменитым графом Григорием Орловым. В 1775 году он тоже побывал в Лондоне. Могучий, статный красавец, он произвел большое впечатление на англичан и особенно на англичанок. С ними он охотно флиртовал. Его роскошная одежда, золотые украшения и блеск бриллиантов — все это не могло оставить равнодушным английских воришек.

Однажды выйдя после спектакля из Ковент-Гардена, Орлов обнаружил, что из кармана исчезла его любимая золотая табакерка, усыпанная драгоценными камнями. Как оказалось, ее похитил знаменитый на весь Лондон вор Джордж Баррингтон, прозванный «королем карманников».

Орлов был мужчина не промах, и тут же отловил вора в толпе. Правда, упрятать его за решетку не удалось. Ловкач во время поднявшейся кутерьмы успел сунуть украденную табакерку обратно в карман пиджака Орлова.

Говорят, — закончил свой рассказ Трояновский, — эта история очень развеселила императрицу. Екатерина долго смеялась и приговаривала: «Я знала, что в Англии воздадут справедливость князю Орлову».

— Будем считать, Коля, — заметил тогда Хрущев, — что воровством твоей драгоценной ручки Англия и тебе воздала по справедливости.

Булганин в ответ сделал попытку улыбнуться, но кроме гримасы на его лице шутка «Первого» ничего не вызвала.

22 апреля, воскресенье.

Лондон, Мэншн-хаус,

резиденция лорда-мэра

Это был феерический прием, устроенный мэрией Лондона. И место встречи, и список приглашенных, и торжественная церемониальность действия — все составляющие торжественного приема были на высоте.

В роскошном здании городского собрания, напоминавшем гостям своим обликом московский Дом Союзов, собрался весь цвет британского высшего общества, а также наиболее заметные представители бизнес-элиты страны. Советская делегация также была представлена в полном составе.

Мэншн-хаус был официальной резиденцией лорда-мэра Лондона уже двести лет. Его, как и Гилдхолл, использовали для торжественных сессий и официальных мероприятий, но и не только для них. Здесь находился и зал судебных заседаний, и офисы чиновников мэрии и даже КПЗ для готовых предстать перед судом магистрата арестованных.

Этот помпезный дом городского собрания построил в 1752 году архитектор Джордж Дэнс. Фасад он украсил шестью огромными коринфскими колоннами, а огромный центральный холл назвал Египетским залом. Периметр зала Джордж Дэнс также снабдил массивными колоннами, выполненными в египетском стиле.

И все же главная ценность этого здания была, по мнению специалистов, не в его архитектуре, а скорее в коллекции из 84 картин бельгийских и фламанских художников, которые украшали залы Мэншн-хаус. Здесь можно было увидеть полотна Адриана ван де Вельде, Яна Стена, Дэвида Тенирса Младшего, Франса Хальса и многих других замечательных мастеров. Только живопись вряд ли волновала в тот день участников форума.

Прием в городском собрании был долгожданным событием для его организаторов. Не меньше остальных на воскресный обед в Мэншн-хаус Хрущева с Булганиным ждал экс-лорд-мэр Лондона сэр Сеймур Ховард. В истекшем году его сменил на этом посту сэр Куллум Уэлч, но новый хозяин Мэншн-хаус в это время находился по другую сторону океана, с визитом в Соединенных Штатах Америки. Поэтому отсутствующего лорда-мэра заменял его предшественник на этом посту.

Экс-мэр был удивительной фигурой во многих отношениях. Сеймура Ховарда отличали не только высокий рост, статная фигура, предприимчивость и ум. Он был еще и посланцем простого народа в городском собрании Лондона — явление не слишком частое в ту пору. Выходец из семьи простых тружеников, он еще мальчишкой начал трудиться в овощной лавке, чтобы помочь родителям заработать лишний фунт. После войны он попробовал себя в бизнесе, основав небольшой заводик по производству зубной пасты. Позднее это предприятие разрастется в крупный конгломерат, один вид продукции которого станет известным во всем мире — презервативы «Дюрекс». С успехами в бизнесе вырос и статус самого мистера Ховарда. В 54-м его избрали лордом-мэром, а год спустя Его Величество королева Елизавета II удостоила его баронского титула.

Три подряд поколения мужчин в роду Ховардов избирались мэрами Лондона. Первым оказался сам барон в 1954 году, вторым стал его сын Ховард в 1971-м, а третьим — внук Эдвард в 2001 году. Настоящая династия!

Прием в городском собрании чем-то напоминал встречу двух враждовавших между собой кланов в трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта». «Монтекки» и «Капулетти» получили наконец возможность мирно встретиться и лучше узнать друг друга. Некоторые представители этих враждующих лагерей были весьма заинтересованы поближе познакомиться друг с другом и даже начать сотрудничать.

Советский рынок был огромен — опустошен недавней кровопролитной войной: не хватало многих товаров, колоссальный дефицит. Советская послевоенная экономика росла семимильными шагами, но однобоко. Выражаясь языком госплана, преимущественное развитие отводилось в СССР так называемой группе А, то есть развитию средств производства. На группу Б — производство предметов народного потребления — государственные приоритеты не распространялись. Эта группа Б оказалась, что называется, в загоне. Ну а британская промышленность, быстро набиравшая темпы после второй мировой, была на подъеме и не брезговала преимущественным развитием потребительских товаров. Поэтому ее воротилы с интересом поглядывали в сторону СССР, надеясь на выгодные заказы и большие доходы. Взаимный интерес был налицо. Не хватало политической воли. Ни та, ни другая сторона из-за идеологических разногласий и политических препятствий не готовы были двинуться навстречу друг другу.

За длинными столами, выстроенными по периметру Египетского зала вдоль высоких колонн, сидели, чередуясь друг с другом, «Монтекки» и «Капулетти». Их одновременно и тянула друг к другу и отталкивала непреодолимая вражда двух кланов, в которой странным образом уживалось не только соперничество, но и желание сотрудничать.

Экс-лорд-мэр, облаченный в церемониальный кафтан, украшенный дорогими цепями и почетными регалиями главы города, восседал за центральным столом в высоком кресле, вершину которого обрамлял герб Лондона. В этом обличье и антураже Сеймур Ховард выглядел не хуже любого монарха, был в меру значителен и торжественно красив. Его распорядительность за столом, благочестивый вид и мудрые речи радовали глаз и слух как хозяев приема, так и их гостей.

В своем выступлении сэр Ховард предложил руководству двух стран развивать не только государственные связи, но и сотрудничество между городами Великобритании и СССР. Особый призыв он обратил и к представителям промышленных кругов, которые, на его взгляд, должны были развивать взаимовыгодную торговлю.

Булганин выступил с ответным словом. Не столь красноречиво, но вполне однозначно он заявил поддержку высказанной идее сотрудничества двух стран в различных областях. Чего же лучше?

В тот воскресный день в Лондоне в Египетском зале два непримиримых клана пока только прислушивались и приглядывались друг к другу. Они еще не были готовы к конкретным действиям по сближению, но, чувствуя потребность в нем, провозглашали его необходимость.

22 апреля, воскресенье.

Загородная резиденция премьер-министра Великобритании в Чеккерс

Загородная резиденция премьер-министра Энтони Идена лежала у подножия Чилтерн-хилз в графстве Бакингемшир. Этот почти сказочный на вид замок построил в 12-м столетии среди здешних лесов некий Элиас Остиариус.

Свое название «Чеккерс» замку дали деревья с этим именем, распространенные в здешних местах.

Летописная история имения не велась до середины XVI века. Лишь в 1565 году, когда новый хозяин замка Вильям Хотри взялся за его реставрацию и расширение, появились первые рукописные памятники об истории Чеккерс. Она была богатой.

В годы правления королевы-девственницы Елизаветы Первой Чеккерс фактически стал особой придворной тюрьмой. Здесь коротали свой век неугодные двору диссиденты-аристократы. В специальных камерах замка были, в частности, заключены сестры Грей — Мэри и Джейн — известные противницы Елизаветы I.

С дочкой хозяина Чеккерс бракосочетался в 1715 году внук великого британского революционера Оливера Кромвеля.

Иден счел уместным показать «русским революционерам», гостям его страны — Хрущеву и Булганину, хранящиеся в Чеккерс личные вещи династии Кромвелей. А также дневник великого британского флотоводца адмирала Нельсона, находящийся в коллекции замка.

В годы Первой мировой войны в Чеккерс располагался госпиталь, а после ее окончания премьер-министр страны Ллойд Джордж подписал указ, согласно которому имение становилось загородной резиденцией главы правительства Великобритании. Отныне и навсегда.

Резиденция премьер министра в Чеккерсе

Правда, в годы второй мировой войны премьер-министр страны сэр Уинстон Черчилль отказался работать в Чеккерс. Это было небезопасно из-за частых авианалетов люфтваффе.

Хрущев в гостях у сэра Энтони чувствовал себя превосходно. Был исключительно общителен и многословен, а с Клариссой, супругой Идена, даже немного кокетлив. Булганин, напротив, держался очень сдержанно и скромно. Хозяйка дома была наслышана от сэра Энтони о словоохотливости Хрущева, особенно когда он бывал подшофе. После ужина она спросила сидевшего рядом с ней высокого гостя, когда бутылка стоявшего напротив него хереса заметно опустела:

— Скажите, господин Хрущев, что, ваши ракеты действительно способны преодолевать большие расстояния?

Никита Сергеевич был верен своей прямолинейности и ответил без стеснений:

— Да, сударыня, наши ракеты обладают очень большой дальностью действия и без труда способны долететь до вашего острова и даже значительно дальше.

Услышав эту реплику «Первого», Булганин скривился в улыбке от чувства неловкости перед хозяйкой, но промолчал.

Воскресный вечер Иден и Хрущев провели тет-а-тет. Хрущев не преминул напомнить о первых радио- и телесообщениях по поводу «тоннеля любви», как окрестили журналисты берлинскую операцию англичан и американцев.

Сэра Энтони эти замечания гостя не смущали. Он понимал, с кем имеет дело. Знал, что и сам не привык церемониться с оппонентами. Иден полагал, что политика вообще дело… не слишком чистое. Не мог не согласиться с этим и Хрущев. Но, тем не менее, делал вид, что он привык играть только честно и исключительно в открытую.

Перед сном оба лидера отправились на легкую прогулку. Они шли чуть поодаль, как бы сторонясь друг друга, оставляя место между собой для переводчика.

— Разведка будет существовать до тех пор, пока жива политика, — без тени менторства, спокойно заметил своему гостю сэр Энтони. — Ни вам, господин Хрущев, ни мне без разведки не обойтись. На ее данных строится большая политика. Так стоит ли будничную работу наших спецслужб превращать в повод для шумных пропагандистских кампаний?

Хрущева такой подход английского премьера никак не устраивал.

— Увы, господин Иден, но вы сами подаете нам повод для обидных вам упреков. Позавчера был случай с подводником в Портсмуте. Сегодня — тоннель в Берлине. Друзья друг за другом не шпионят. Только враги. Хотя в деле с тоннелем вы, похоже, стали заложниками американцев. Это же они его строили.

Сэр Энтони без труда уловил намерение своего высокого гостя обвинить Великобританию во враждебной к СССР политике.

— Ну, друзьями, господин Хрущев, вы и сами нас не считаете, — заметил Иден. — По вашей же терминологии, мы для вас — классовые враги, империалисты и эксплуататоры. Не так ли?

— Я приехал сюда не ссориться, господин премьер, — поменяв тон своих высказываний на более дружеский, заявил Никита Сергеевич. — И готовы, между прочим, забыть историю с тоннелем и с вашим подводником, нырявшим под наш крейсер в Порстмутской гавани. Мы хотели бы мирно жить и сотрудничать с вами, а не враждовать.

Идену понравился такой поворот в их разговоре.

— Под этим заявлением охотно подписался бы и я сам, — широко улыбаясь, заметил он.

На том собеседники и согласились.

Ночь в Чеккерс не обошлась без приключений. Хрущев под утро стал бродить по особняку, пытаясь найти апартаменты Булганина. Заблудившись, он забрел в спальню Клариссы, супруги Энтони Идена. Поднялся шум. «Первый» поспешно ретировался в свою комнату.

Нового скандала удалось избежать.

23 апреля, понедельник.

Портсмут,

база «Вернон»

Небо над гаванью взяли в свинцовые клещи тяжелые низкие тучи. Город закрыло мрачной серой тенью. Яркое весеннее солнце, ласкавшее глаз еще утром, к обеду было словно украдено из виду.

Командир базы «Вернон» безуспешно пытался успокоить Бернарда Смита. Тот никак не находил себе места, мотаясь из конца в конец кабинета. Делал повторные запросы по телефону, сокрушаясь по поводу каждой новой минуты, не приносившей долгожданной вести.

— «Бастер», видимо, почувствовал, что обнаружен русскими, и решил уйти подальше от порта, чтобы избавиться от возможного хвоста, — звучали на «Верноне» слова не угасшей еще надежды.

Лейтенант Франклин тоже уже не в первый раз излагал Бернарду Смиту эту щадящую нервы версию. Но прошли уже все возможные сроки, а известий о «фрогмене» не поступало.

Сообщив в МИ–6 о невозвращении Крэбба, Смит хотел организовать специальный расширенный поиск, но получил категорический запрет на проведение поисковых работ от начальства.

«Если Крэбб почувствовал опасность, — повторял как заклинанье, пытаясь успокоить себя, Смит, — то он вполне мог уйти далеко вглубь бухты. Кислорода надолго ему, наверное, не хватило. Тогда он вынужден был всплыть и добираться до берега вплавь, если, конечно, его не подобрал кто-то».

Внештатная ситуация, в которой Крэбб мог оказаться, требовала от «фрогмена» вполне определенных действий. Вступал в силу разработанный на этот случай четко регламентированный план и соответствующая легенда, подготовленная для подводника.

«Бастер» знал и план, и легенду назубок. Ему надлежало неукоснительно их придерживаться. Не привлекая к себе на берегу ненужного внимания, Крэбб при первой же возможности должен был связаться с «Верноном» и доложить о своем местонахождении.

Но телефон на «Верноне» молчал.

«Может быть, его все-таки взяли в плен русские? — спрашивал себя Смит и тут же возмущался собственным предположением: — Ерунда! Мы бы наверняка стали свидетелями происшествия. Ведь их крейсер лежит перед нами как на ладони».

«А вдруг ему стало плохо в воде? — опять спрашивал себя Берни и снова однозначно опровергал свое предположение: — Нет! Уж кто-кто, а «Бастер» на здоровье никогда не жаловался. Это я в последнее время дышу на ладан, а он всегда был в прекрасной форме, хотя здоровым образом жизни не мог похвастаться: и выпивал, и курил, и диету не слишком соблюдал.

Обсуждался инцидент и в другом месте — на Бродвее, 54–и тоже по поводу инцидента, случившегося утром девятнадцатого апреля. В понедельник в кабинет Джека Истона, одного из замов генерал-майора Синклера, были вызваны главные действующие лица проваленной в Портсмуте операции: Николас Эллиот и Джон Генри.

Ви-Си не скрывал своего недовольства в связи с провалом операции, он не ждал от приглашенных ни объяснений, ни оправданий. Эллиот и Дейвис понимали это и терпеливо молчали. Джон Генри суетливо рассуждал о своей непричастности к провалу операции, тщетно пытаясь уйти от ответственности.

— Я был против кандидатуры Крэбба с самого начала, — уверенно заявил он с порога.

Неуклюжие попытки Джона Генри выйти сухим из воды были немедленно отведены хозяином кабинета.

— Но ведь именно вы, Джон, должны были получить добро на операцию от Майкла Вильямса, — решительно заметил Джек Истон. — И не имели права приступать к реализации вашего плана до его утверждения в Форин-офис. Ну а вы, Николас, обязаны были все это держать под контролем.

— Возражений от Майкла Вильямса не поступало, — пытался объяснить свое поведение Николас Эллиот.

Однако Истон его не слушал. Он понимал, что перед ним стояли, скорее всего, уже бывшие сотрудники СИС, судьба которых зависела теперь никак не от убедительности их оправдательных заявлений. Впрочем, и они это понимали не хуже Ви-Си.

— Боюсь, господа, всех нас ждут большие неприятности, — заметил Истон. — А пока можете быть свободны.

Выставка достижений

23 апреля, понедельник.

Бирмингем,

национальная торговая ярмарка

Поездка советской делегации в Бирмингем была логичным продолжением приема у лорда-мэра днем раньше.

Главной целью посещения этого города было знакомство с экономическим потенциалом послевоенной Великобритании. С руководством крупнейших промышленных компаний страны советские лидеры уже имели возможность познакомиться на приеме в Мэншн-хаус. Теперь в повестке дня было, так сказать, показательное выступление британских промышленников. Они были готовы продемонстрировать высокой советской делегации, что называется, товар лицом — на национальной торговой ярмарке в Бирмингеме.

Средством доставки гостей на выставку хозяева избрали британский самолет «Викерс», а перевозчиком — авиакомпанию ВЕА. Эта компания работала в стране с 1946 года как на внутренних, так и на международных линиях. Она первой взяла в эксплуатацию построенные в Великобритании в 40-е и 50-е годы «Викерсы Викинги», «Викерсы Виконты», «Викерсы Вэнгарды» — целое семейство пассажирских лайнеров малого и среднего радиуса действия.

Британские европейские авиалинии предоставили в распоряжение русских гостей свой лучший в ту пору самолет — «Викерс Виконт 700». Это был четырехмоторный лайнер, развивавший скорость до 520 километров в час и способный перевозить до 40 пассажиров на средние расстояния. «Викерс» вряд ли мог поразить специалистов своими тактико-техническими данными, но он был очень надежен и безопасен, комфортен и, надо добавить, экономичен для перевозчика.

Хрущеву этот лайнер сразу понравился. В полете он то и дело кивал в сторону Туполева:

— Вот бы нам такую машину на внутренние авиалинии!

— У Ильюшина новый самолет не хуже будет, Никита Сергеевич, — отвечал Андрей Николаевич. — Я видел «Ил–18». Знатная машина получилась. Во всех отношениях. Через год-другой будет летать по всей стране и за рубеж.

— А пока нам на допотопном «Ил–14» приходится корячиться. Не самолет, а этажерка какая-то! Слушай, Николай Павлович, — обратился тогда Хрущев к заместителю министра внешней торговли Кумыкину, — хорошо бы нам прикупить у англичан пару таких «летунов». Как думаешь?

— Было бы неплохо, конечно, — заметил в ответ замминистра, — только кто ж нам продаст пару лайнеров? Только если мы закупим приличную партию, ну штук десять-двадцать, тогда, может быть, договоримся. И то − не факт.

После такого ответа Хрущев быстро охладел к собственному предложению.

Аэропорт Элмендон на окраине Бирмингема встретил советских гостей хорошей погодой. Точка прибытия делегации находилась в центре Великобритании. Город имел славу передового технического центра с давними индустриальными традициями: в XVIII веке здесь обосновался центр промышленной революции, а еще раньше, в XIII веке, это было популярное место проведения всевозможных ярмарок.

В ХХ веке Бирмингем стал признанным центром автомобилестроения и металлообработки, ярмарок и выставок.

Как в любом современном мегаполисе с многолетней историей, Бирмингем был слиянием старого с новым. Бараки послевоенных кварталов встречались здесь вперемешку со стеклом и бетоном современных деловых улиц.

Советская делегация после небольшой, но торжественной встречи в мэрии города направилась в национальный выставочный центр — один из крупнейших не только в Европе, но и в мире. Он чем-то напомнил советским гостям Выставку достижений народного хозяйства в Москве — то же обилие экспонатов, тот же размах, только показухи у англичан было значительно меньше. Все, что выставлялось, можно было свободно приобрести в магазинах.

Бирмингем в годы второй мировой стал крупнейшей военной кузницей Великобритании. Как российский Урал, он был вне досягаемости бомбардировочной авиации Геринга. Сюда, подальше от бомбежек, англичане переместили производство боевых самолетов, танков, артиллерии. Бирмингем оказался в годы войны для Великобритании тем же, чем Урал для Советского Союза.

Несмотря на обилие предприятий, город был на удивление зелен. Здесь говорили, что «деревьев в Бирмингеме больше, чем людей». Недалеко от центра города можно было насладиться свежестью знаменитых Ботанических садов. «Дом тропиков», «Дом субтропиков», «Дом Средиземноморья», «Аридный дом» («Дом засухи») — вся эта благодать сосуществовала по соседству с заводами и фабриками на радость жителям города.

— Ты когда в последний раз был в Челябинске? − спросил Туполев у Кумыкина, когда делегация возвращалась в Лондон.

— Да, недавно, прошлым летом, кажется.

— Ты ботанический сад там видел?

Кумыкин молчал.

— А в Свердловске или Магнитогорске?

— Только в Сочи видел, на Черном море, — с явным недовольством в голосе ответил Николай Павлович и тупо уставился в иллюминатор.

24 апреля, вторник.

Хэвент,

дом капитана Сарелла

— Кэптен Сарелл? Прошу прощения за беспокойство, — голос в телефонной трубке подрагивал. — Я немного волнуюсь. Это мистер Пэндок говорит, работодатель мистера Крэбба.

— Слушаю вас, мистер Пэндок. Чем могу быть полезен?

— Видите ли, кэптен, мистер Крэбб обещал вернуться в Лондон еще на прошлой неделе. У меня с ним совместный проект. Неотложные дела, знаете ли. А его до сих пор нет…

— Я вас понял, мистер Пэндок, — прервав нервные объяснения бизнес-партнера «Бастера», заявил Сарелл. — Вы, должно быть, полагаете, что мне известно, где сейчас Крэбби?

— Да, кэптен, вы же друзья, насколько мне известно.

— Это так, но я не знаю, где он сейчас, мы с ним в последний раз виделись около недели тому назад.

— Я прошу вас, кэптен, если вы что-нибудь узнаете о Крэббе, дайте мне знать. Запишите, пожалуйста, мой номер телефона.

— Записываю, диктуйте, мистер Пэндок. И не волнуйтесь, я свяжусь с вами, как только что-либо узнаю.

Капитан Сарелл повесил трубку. Взяв телефонную книгу, он нашел номер Адмиралтейства.

— Здесь капитан Сарелл, — сказал он дежурному. — Мне нужно связаться с кем-либо из управления военно-морской разведки.

— Подождите, сэр, соединяю.

Офицер разведки, выслушав сообщение Сарелла о телефонном звонке мистера Пэндока, поблагодарил капитана за информацию, записал его номер телефона и пообещал перезвонить.

Через час в доме Сарелла раздался новый телефонный звонок.

— Здравствуйте, кэптен. С вами говорит Джон Инглис, Ди-Эн-Ай. По поводу вашего сообщения. Думаю, вам необходимо прибыть завтра в Адмиралтейство. В два пи-эм. Нужно переговорить.

— Слушаюсь, сэр.

— До встречи, кэптен.

25 апреля, среда.

Шотландия, Эдинбургский замок,

резиденция королевы Елизаветы II

На приеме в гостинице «Клериджиз», который дала накануне для британского руководства советская сторона, Хрущев, как ни старался, не мог скрыть той усталости, которая накопилась у него за прошедшую неделю.

Программа визита оказалась слишком насыщенной и напряженной для не молодых уже Хрущева с Булганиным. Обоим было за шестьдесят, а хозяева загрузили их, что называется, под завязку, заставив с раннего утра до позднего вечера ездить по стране на автомашинах, поездах, самолетах. Это вконец утомило кремлевских стариков, и они стали осторожно выражать свое недовольство.

Первым решился на отчаянный протест Никита Сергеевич. Им с Булганиным предстояла поездка в Шотландию, и при встрече с Иденом на приеме в отеле Хрущев сказал:

— Господин Идеи, меня уже ноги не держат, я не могу так дальше. Вы нас эксплуатируете. Но я устал и никуда больше не поеду. На завтра я объявляю забастовку и останусь в Лондоне, в гостинице.

Иден рассмеялся и заметил в ответ:

— Мистер Хрущев, я вас прошу, просто умоляю, давайте условимся так: вы можете никуда больше не ездить, но в Шотландию, очень прошу вас, вам надо поехать.

Британский премьер был не менее серьезен, чем при обсуждении германской проблемы.

— Вы знаете, что такое Шотландия, господин Хрущев?

— Часть Великобритании, насколько мне известно.

— Конечно. Только если вы не поедете туда, то на севере страны поднимется бунт и Шотландия выйдет из состава Соединенного Королевства. Это же шотландцы! Вы не знаете, какие они националисты, они мне покоя не дадут. Я прошу вас!

Иден был настолько искренен и убедителен, что ни Хрущев, ни Булганин, несмотря на усталость, не в силах были ему отказать. Они переглянулись и сказали почти в унисон:

— Ну хорошо, мы поедем в Шотландию.

В среду утром все тот же «Викерс Виконт 700» доставил уставших стариков в Эдинбург. Шотландия встретила их тусклым небом и мелким, моросящим дождиком.

Эдинбургский замок

На аэродроме был выстроен почетный караул. Затем на не менее помпезных, чем «Роллс-ройсы», черных «Роверах» советских лидеров доставили в центр города на Кэсл Рок (Замковую скалу) — в знаменитый Эдинбургский королевский замок. Принимал советских гостей от имени королевы Елизаветы ее наместник в Шотландии. На эспланаде перед замком, построенной два столетия назад для проведения военных парадов, гостей усадили на импровизированный подиум под брезентом и устроили в их честь настоящий военный парад.

Боевые шотландские гвардейцы в клетчатых юбках, беретах и с волынками наперевес маршировали перед советскими лидерами под звуки военных маршей и под капающим дождем.

Замок использовался как одна из главных штаб-квартир «парадных» шотландских воинских частей, вроде «Ройал скотс», так что с места парада бравые гвардейцы тут же отправлялись на просушку и обогрев после марша в свои родные казармы неподалеку.

После парада гостям показали скалу и замок.

Замок в свое время был резиденцией небезызвестной королевы Шотландии Марии Стюарт. Гостям напомнили драматическую историю ее правления, увековеченную в произведениях классиков, и показали слепок с ее головы.

После знакомства с достопримечательностями хозяева дали в замке торжественный обед в честь советских гостей. При этом гостям дали понять, что обед организован от имени королевы Елизаветы, ибо она является королевой не только Англии, Уэльса и Северной Ирландии, но и их родной Шотландии.

В трапезной замка были расставлены маленькие столики. Гости сидели порознь. Хрущев оказался в одной компании с шотландскими парламентариями, Булганин — за столом с представителями местной знати.

Один из них рассказал Николаю Александровичу популярный старый анекдот.

— Когда Господь создавал Шотландию, — поведал он советскому премьеру, — он дал ей все самое лучшее: высокие горы, глубокие озера, чистые реки, изобилие рыбы и птицы, жирные луга и сочные травы, на которые пустил овец. Страна получилась столь прекрасной, что другие народы позавидовали и взмолились: «Господи! Неужели ты дал так много одному народу! На что Бог ответил: «Подождите, вы еще не видели, каких я им дам соседей».

25 апреля, среда.

Харуэлл.

Атомный центр

В конференц-зале атомного центра в Харуэлле в этот день был аншлаг. Чтобы послушать доклад академика Курчатов, собралось около 350 человек. Многие стояли в проходах — мест для всех не хватило. Игорь Васильевич сделал два доклада: один — о развитии атомной энергетики в СССР и другой, сенсационный, — о термоядерных исследованиях.

Курчатов готовил свой доклад долго и кропотливо. Львиную долю времени он уделил второй теме. Несколько дней он увлеченно обсуждал с коллегами и правил текст, заботясь не только о понятности изложения, но и о том, чтобы лекция импонировала англичанам. Ему нужно было не просто сообщить научную информацию, но заложить основы дальнейшего долговременного сотрудничества. Игорь Васильевич надеялся, что, пробив барьер секретности и продемонстрировав высокий уровень советских исследований, он заложит фундамент для такого взаимодействия.

Академик И. В. Курчатов в британском атомном центре

Гость выступал с докладом более часа. Его слушали на одном дыхании. Все понимали, что доклад Курчатова существенно расширяет бытующие представления о термоядерном синтезе.

Открыв секретные работы советских ученых по термояду, Игорь Васильевич, по существу, предложил враждующим сторонам сделать шаги к сближению и совместно решать эту перспективную и очень трудную проблему.

Одна из поразительных черт характера Курчатова заключалась в его умении воодушевить людей на общую работу независимо от их звания или ранга. Он был демократичен, легко находил общий деловой язык и с лаборантами, и с академиками. Ему верили, его уважали и даже любили, за ним шли. В этом, видимо, наряду с глубочайшей эрудицией, была причина его феноменальных успехов и достижений.

Завершение доклада британские ученые встретили овацией. Курчатов был смущен и бесконечно счастлив. Мог ли он представить себе, что идея, которая шесть лет назад была категорически отвергнута, станет настолько популярной среди ученых, что даже сможет объединить их в общей работе, невзирая на политические барьеры.

Курчатов узнал о работе Тамма и Сахарова над магнитным термоядерным реактором в ноябре 1950 года, понял ее важность, немедленно подготовил предложения для правительственного постановления и направил их в Кремль Берии и Сталину на подпись.

Однако Берия никак не ответил на курчатовское предложение. Поначалу он счел его ненужным. Только год спустя, когда в мировой печати появились сообщения о получении в Аргентине австрийским ученым Рональдом Рихтером управляемой термоядерной реакции, Берия изменил свое отношение к предложению академика и быстро созвал в своем кремлевском кабинете совещание Специального атомного комитета для обсуждения проблемы управляемого термоядерного синтеза. Предложение Курчатова было принято, и вскоре Сталин подписал соответствующее постановление. Исследования можно было продолжать.

Ученые объясняли принцип магнитного удержания плазмы так: «Если мы поместим плазму в сильное магнитное поле, созданное таким образом, чтобы силовые линии этого поля со всех сторон обволакивали ее, то при этом мы можем получить клубок горячей плазмы, который будет висеть в вакууме и не взаимодействовать со стенками сосуда, в котором он находится. Такова сущность магнитного удержания. Она основана на том, что заряженные частицы, из которых состоит плазма, не могут перемещаться свободно поперек магнитного поля. Они могут двигаться только вдоль силовых линий поля».

Зачем это нужно? Для получения практически неограниченного источника энергии. А без нее, как известно, у человечества нет будущего.

Впрочем, у военных были поначалу свои виды на термоядерный синтез. Термоядерный реактор, по их мнению, мог стать источником огромного количества нейтронов, что можно было использовать при производстве расщепляющихся материалов для получения трития — важнейшего компонента термоядерных бомб. Однако, со строительством все большего числа атомных реакторов, военное применение управляемых термоядерных реакций становилось все менее необходимым. А идеи международного сотрудничества в этой области — все более актуальными.

Директор атомного центра в Харуэлле достопочтенный Джон Кокрофт на выступлении академика Курчатова отсутствовал. Получив накануне текст сенсационного доклада советского ученого, он немедленно вылетел в США, чтобы ознакомить с ним своих американских коллег и обсудить перспективы возможных дальнейших действий.

Краткий отчет о докладе Курчатова получил и премьер-министр Энтони Иден. Форин-офис телеграфировал своему послу в Вашингтоне:

«Срочно. Особо важно

Относительно выступления Курчатова в Харуэлле. Информируйте наших американских коллег, что все заявления подтвердились. Это первая опубликованная работа по ядерным реакциям в газоразрядной плазме. Эксперименты выполнены тщательно и глубоко раскрывают природу газового разряда и магнитной гидродинамики».

Курчатов в одночасье стал звездой мирового масштаба. О его докладе трубила вся британская пресса: «Курчатов развеял злые чары своим знаменитым докладом в Харуэлле».

Чтобы рассказать своим читателям об удивительном русском ученом, журналисты «поймали на крючок» переводчика Курчатова Малколма Макинтоша и заставили его рассказать о советском академике-ядерщике. Интервью попало в печать.

Материалы местной прессы об академике Курчатове и его выступлении в британском атомном центре пристально изучал в советском посольстве генерал Серов. К нему стекалась вся агентурная и оперативная информация в связи с пребыванием советской делегации в Англии.

Чем больше хвалебных замечаний об академике Курчатове находил председатель КГБ в британской прессе и донесениях резидентуры, тем мрачнее становилось его состояние.

Генерал не мог и не хотел понять, почему Хрущев взял с собой в поездку за рубеж носителя главных государственных секретов. И более того — дал ему возможность выступить перед врагом с разглашением того, что составляет государственную тайну.

Серов никак не находил себе покоя от праведного гнева. То главное, священное, неприкосновенное, что он защищал от врага все эти годы — государственную безопасность страны, — продавали с молотка за просто так. Генерал не понимал и не принимал этого.

25 апреля, среда.

Лондон,

Рипли-билдинг

Руководство британских спецслужб в этот день, как ни странно, не занимали события, происходившие в Харуэлле, хотя, судя по всему, должны были бы: все-таки русские добровольно делились своими секретами.

Нет. Высоким чинам разведывательных ведомств было, увы, не до этого. Их донимала острая головная боль. Причина ее, впрочем, была предельно ясна: провал операции «Кларет».

Величественность зданий штаб-квартиры Адмиралтейства, где собралась в среду, 25-го, тройка руководителей британских спецслужб, скорее усугубляла глубину назревших проблем, чем настраивала своей монументальной мощью на победный лад. Победой здесь и не пахло.

Рипли-билдиш

В огромном комплексе зданий военно-морского ведомства, пустившего корни на Уайт-холле четверть тысячелетия назад, участники совещания выбрали для его проведения небольшой офис в трехэтажном п-образном здании так называемого Старого Адмиралтейства, которое в 1726 году создал бывший садовник Томас Рипли. Творение садового архитектора носило с тех пор его имя и называлось «Рипли-билдинг». Здесь можно было совещаться, не рискуя оказаться замеченными. Многие помещения пустовали.

На совещание собрались: Си − шеф Сикрет Интеллидженс Сервис генерал-майор Джон Синклер, Ди-Эн-Ай − директор военно-морской разведки Адмиралтейства контр-адмирал Джон Инглис и Ди-Джи — генеральный директор британской контрразведки МИ–5 сэр Дик Уайт.

Этот триумвират расположился в уединении небольшого кабинета в торце Рипли-билдинг. Зашторенные, выходящие во двор окна, наглухо запертые двери и толстые звуконепроницаемые стены гарантировали конфиденциальность при обсуждении вопроса, остроту и актуальность которого не нужно было никому объяснять. В повестке дня стояло исчезновение коммандера Крэбба.

Заседание открыл генерал-майор Джон Синклер.

— Все мы помним мартовскую директиву первого лорда Адмиралтейства, — сказал он. — Поставленные в ней важные разведывательные задачи были приняты к исполнению, и многое уже сделано. Но в нашем деле, как известно, не всегда удается избежать проблем. Мало кто сомневался в успехе операции, которая была поручена Крэббу. Знакомая работа в привычной обстановке в своей гавани не предвещала никаких неприятных сюрпризов. Но они, к сожалению, произошли. Подводника мы, судя по всему, потеряли. Как и почему? Остается пока неясным.

— Тем не менее другие операции прошли достаточно гладко, — заметил контр-адмирал Инглис. — Мы получили достаточно подробную карту шумовых характеристик крейсера. Прослушивание номеров гостей в «Клериджиз» тоже проходит успешно…

— Не будем тешить себя отдельными положительными результатами, — прервал радужное выступление шефа военно-морской разведки Дик Уайт. — Все мы стоим перед серьезной проблемой. Разведывательная миссия Крэбба провалилась. Русские видели его возле своих кораблей и заявили нам об этом. Сам подводник не вернулся с задания. Необходимый поиск в районе Саус Вест Джетти мы организовать не могли, чтобы не насторожить русских и не выдать себя. Его родные и близкие обеспокоены судьбой коммандера и готовы начать самостоятельный поиск. Есть первые признаки того, что информация по этому поводу может просочиться в прессу. Неизвестно, как дальше поведут себя русские… Я мог бы и продолжить перечисление волнующих меня тем. Но неужели и так не понятно, что мы сели в лужу? Миссия Крэбба была подготовлена топорно.

— Господа, давайте будем избегать ненужных эмоций, — предложил, прервав выступление Уайта, контр-адмирал Инглис. — Перед нами стоит действительно непростая проблема. Но я лично не считаю ее неразрешимой.

— Полагаю, что наша главная задача на ближайшие дни, — заявил генерал Синклер, — не допустить утечки информации в прессу. И не делать никаких официальных заявлений вплоть до отъезда русских из Англии. Нельзя допустить, чтобы скандал разразился во время визита. Тогда нам всем не сносить головы.

— Кроме того, было бы в интересах дела до поры не ставить в известность руководство о провале операции «Кларет», — заметил Инглис. — Понимаю, чем это нам грозит. Но я надеюсь, что совместными силами мы не позволим искрам скандала разгореться в большой пожар.

Генерал Синклер постучал три раза по столу и добавил:

— Объяснения по поводу исчезновения Крэбба так или иначе, рано или поздно придется давать. Думаю, Адмиралтейству лучше было бы взять ответственность за этот инцидент на себя. Мы все понимаем, что нельзя разглашать сути операции Крэбба. О ее разведывательном характере общественность не должна ничего знать.

— Мы могли бы заявить о пропаже Крэбба в ходе проведения подводных экспериментов, — заметил Инглис. — Скажем, где-нибудь в районе Стоукской бухты, милях в шести от портсмутской гавани.

— С таким объяснением можно легко попасть впросак, — сказал Дик Уайт. — Заявление русских о том, что они видели подводника возле своих кораблей, слышали многие. Всех не заставишь замолчать. Кроме того, исполнители операции умудрились повсюду наследить.

— Что вы имеете в виду? — спросил Джон Синклер.

— То, что вам прекрасно известно, генерал, — на повышенных тонах заявил шеф контрразведки. — Зачем вашим сотрудникам нужно было регистрироваться в гостинице Портсмута под своими именами да еще написать, что они работают на Форин-офис? Зачем вообще было привлекать к исполнению задания отправленного в отставку, пожилого и физически мало пригодного подводника? У вас что, мало молодых, здоровых, хорошо подготовленных боевых пловцов на «Верноне»?

— Молодость не всегда лучше опыта в таком деле, — заметил Синклер.

— Крэбб уже не раз выполнял подобные миссии, — согласился с генералом Джон Инглис, — и всегда успешно. Он был самым надежным и самым опытным пловцом, если хотите, легендой среди подводников.

— Поэтому, видимо, вы и отправили его на пенсию? — язвительно заметил Уайт.

В комнате воцарилась тишина. Противоречия в позициях сторон были очевидны. Очевидной, впрочем, была и необходимость договариваться.

— Так какой план действий мы наметим на ближайшие пару дней, господа? — спросил у присутствующих после долгой неприятной для всех паузы генерал Синклер.

— Позволю себе подытожить прозвучавшие предложения, — заявил Инглис. — Мы примем все меры к тому, чтобы не допустить утечки информации о миссии Крэбба. Адмиралтейство будет готово взять на себя ответственность за исчезновение подводника, не раскрывая при этом разведывательного характера его работы. Все мы не будем делать никаких публичных заявлений на этот счет до отъезда русской делегации из Англии. И воздержимся до поры от информирования руководства об исчезновении Крэбба.

Предложение контр-адмирала было принято. Участники заседания расстались на два дня. Следующее заседание тройки было назначено на 27 апреля в Адмиралтействе.

26 апреля, четверг.

Норфолк,

база королевских военно-воздушных сил в Мареме

Приглашение посетить крупнейшую военно-воздушную базу Великобритании было самым неожиданным сюрпризом для советского руководства, но особенно для Андрея Николаевича Туполева. Ведь база в Мареме обслуживала, в первую очередь, самые современные американские и британские бомбардировщики, нацеленные своей ударной мощью на Советский Союз. Увидеть такое в Англии «Дед» никак не ожидал.

База возле небольшой деревеньки Марем, что в графстве Норфолк в Восточной Англии, отмечала в тот год свое сорокалетие. Она появилась в 1916-м, когда еще полным ходом шла первая мировая война. Тогда 80 акров здешней территории отдали для мест посадки самолетов.

В 1937 году в Мареме появились первые эскадрильи британских тяжелых бомбардировщиков, сначала — «Ферей Хендоны», затем «Веллингтоны».

После войны здесь началась масштабная реконструкция: строились новые взлетно-посадочные полосы, стоянки для самолетов, обводные пути по периметру аэродрома. Марем превратился в огромный, залитый бетоном парк для нового поколения тяжелых бомбардировщиков, способных нести на себе ядерное оружие. Эмблемой базы стал «Голубой бык», а ее девизом — глагол «Сдерживать».

В 47-м здесь стали базироваться первые американские «Боинги Вашингтон», явно опровергавшие своим присутствием девиз базы. Ведь они были нацелены не на предотвращение войны, а на нанесение первого превентивного удара по Советскому Союзу. В начале 50-х на смену эскадрильям американских бомбардировщиков стали приходить первые британские «бомеры» нового поколения — «Вэлиант», «Виктор», «Вулкан».

Посещение базы началось для советских руководителей с традиционного приветствия в аэропорту, куда уже освоенный гостями «Викерс» доставил их из Лондона. На летном поле авиабазы Булганин обошел строй почетного караула.

После торжественной церемонии хозяева усадили гостей в армейские джипы, на которых предложили объехать территорию базы. Огромное бетонное плато Марема было, словно большая автомобильная парковка, уставлено самолетами воздушной армады королевских ВВС — истребителями, штурмовиками, бомбардировщиками. Они стояли крыло в крыло длинными рядами друг против друга, оставляя между собой длинную аллею для проезда автокортежа с гостями базы. Такой парад авиатехники не мог не произвести впечатления.

Бомбардировщик «Виктор Мк1»

После осмотра аэродрома гостям показали поселок для летного состава базы. Семья одного из летчиков — муж, жена и двое детей — даже пригласила Хрущева с Булганиным посетить их дом. Это был двухэтажный особняк площадью примерно в 250 квадратных метров и участком в 6 соток.

— Вы давно здесь служите? — спросил Никита Сергеевич главу семьи.

Молодой летчик с погонами лейтенанта ответил:

— Два года, сэр.

— Службой довольны?

— Так точно, сэр.

Выйдя из дома и пожелав молодым людям мира и благополучия, Хрущев бросил взгляд на поселок. Таких домов здесь были десятки…

Затем гостей проводили на смотровую площадку аэродрома, и местные летчики устроили показательное авиашоу. Сначала в небо взлетела четверка истребителей «Хантер». Они шли ромбом. Неожиданно на огромной скорости взмыв вверх и исчезнув в облаках, они через мгновение возвращались в поле зрения, на бреющем полете проходя мимо трибун.

Вслед этой четверке «Хантеров» в небо подняли четыре новых звена истребителей. Они летели как приклеенные, не нарушая строя. За ними грузной массой на небольшой высоте прошли тяжелые бомбардировщики класса «V».

Англичане с любопытством поглядывали на русских гостей, особенно на Хрущева с Туполевым, пытаясь угадать их реакцию на увиденное. Но ни тот, ни другой особых эмоций (к немалому разочарованию хозяев) так и не выказали. Могло показаться, что авиашоу не произвело на них должного впечатления (мол, у нас в Тушино мы и не такое видели).

Главной гордостью Марема были первые эскадрильи английских бомбардировщиков «Виктор Мк1», которые стали поступать в королевские военно-воздушные силы в начале 56-го. Эти самолеты представляли немалый интерес не только для Туполева. В Москве по возвращении домой его нередко спрашивали:

— Ты «Виктора» видел?

— Да.

— Нового?

— Да.

— Ну и как он тебе? Как его серповидные крылья?

— Занятная штука. Только это ж не английская новинка, их еще немцы изобрели.

Теорию серповидных крыльев действительно разработали еще в начале сороковых немецкие авиаспециалисты фирм «Арадо» и «Блом и Фосс». Такое крыло давало ряд существенных преимуществ и позволяло в его толстую корневую часть поместить четыре двигателя. В соответствии с расчетами самолет должен был иметь рекордные для своего времени крейсерскую скорость, дальность полета и бомбовую нагрузку.

Советской разведке удалось агентурным путем получить некоторые секретные материалы по английским стратегическим бомбардировщикам. «Дед» изучал их до отъезда в Англию. Составил для себя ряд вопросов, на которые надеялся получить ответ в ходе поездки.

Для «Деда» бомбардировщики были главным делом его жизни. За свою карьеру академик и трижды Герой Андрей Николаевич Туполев сконструировал более 100 типов различных самолетов, 70 (!) из которых выпускались серийно. На них было установлено 78 мировых рекордов скорости, дальности, потолка полета и т. д.

Весной 56-го ему шел уже шестьдесят девятый год. Время, как говорится, брало свое. Лошадиным здоровьем Туполев уже похвастаться не мог. Но в деле по-прежнему был чрезвычайно энергичен, бодр и целеустремлен, так что мог дать сто очков вперед любому молодому руководителю.

Что касается английской машины, то «Виктор Mk1» был вполне удачным самолетом и не уступал по характеристикам (кроме дальности полета) лучшим новейшим советским и американским стратегическим бомбардировщикам 3М и B–52B. Столь высоких характеристик англичанам удалось достичь благодаря хорошей аэродинамике и мощным двигателям.

На самолет установили самое современное оборудование. Так, например, навигационно-бомбардировочная система H2S обеспечивала точность выхода на цель в пределах 450 м.

Однако специалисты отмечали, что этот самолет не имел оборонительного вооружения, а это делало его беззащитным от атак истребителей ПВО.

Крылатая ракета воздушного базирования «Блю Стил»

Первые самолеты этой серии начали поступать в королевские ВВС в пятьдесят шестом году. «Виктор» должен был стать носителем крылатой ракеты «Блю Стил Mk1» с дальностью пуска до 320 км, которую с марта 1956 года разрабатывало отделение систем вооружения фирмы «Авро».

Ракету предполагалось подвешивать в полуутопленном положении в бомбоотсеке. Пуск ее осуществлялся с высоты 15 000 м. Через четыре секунды после сброса включался реактивный двигатель и ракета со скоростью, в два с половиной раза превышающей скорость звука, устремлялась к цели. Система управления обеспечивала точность стрельбы до 92 м, что было лучше точности бомбометания (640 м).

Визит к летчикам королевских ВВС незаметно подошел к концу. На борту «Викерса» по дороге в Лондон члены делегации обменивались впечатлениями. Только Туполев молча смотрел в иллюминатор.

— Как тебе понравилась их база? — спросил у него Хрущев.

— Размеры впечатляют. Бетона много залили, — отметил «Дед».

— А самолеты?

— Техника хорошая, но не лучше нашей.

— Ну а как они летают, тебе понравилось?

— Ничего особенного. Наши не хуже умеют.

— Хоть чем-то англичане тебя удивили?

— Домами для летчиков. Нам бы такие, — с грустью в голосе сказал Андрей Николаевич.

26 апреля, четверг.

Лондон,

посольство СССР

Ответный прием — это как второй тайм матча. Можно победить в нем и удивить соперника или, напротив, упустить свой шанс и остаться в проигрыше. Яков Александрович Малик рассчитывал на успех приема в советском посольстве. Неплохое течение визита необходимо было «закрепить» хорошим, русским, хлебосольным застольем. Таким, что остается в памяти на всю жизнь.

С утра в четверг он беспрестанно наведывался на кухню, чтобы узнать, как идут дела.

— Петрович, — ласково обращался он к повару посольства, — если чего не хватает, не стесняйся, говори. Из-под земли, но достанем.

— Да не волнуйтесь вы, Яков Александрович. Разве ж я вас когда-нибудь подводил?

Петрович был мастером своего дела. Все, что он готовил, особенно по торжественным случаям, — а сейчас был именно такой, — шло всегда на «ура».

Меню обеда было предметом длительных переговоров в стенах советского посольства в течение последних нескольких дней. Необходимо было не только удивить гостей российским кулинарным искусством, но и учесть все их предпочтения и особенности питания. У Идена, например, были камни в желчном пузыре. Макмиллан тоже должен был обходиться исключительно диетическим питанием. У Хрущева побаливали почки. Булганин жаловался на печень…

— Надо готовить диетический обед, — такое решение напрашивалось само собой.

Нельзя было допустить, чтобы немолодые уже и не слишком здоровые гости после приема в посольстве СССР жаловались на боли в животе или же попали к врачу. Но и рыбкой на пару с протертыми вареными овощами гостей принимать было негоже. Такой разворот кулинарной программы был для Петровича не нов. Его контингент, как у уролога, был довольно возрастным, и требовал к себе соответствующего подхода. Может быть, поэтому он давно уже научился готовить вкусную, безопасную и здоровую во всех отношениях пищу.

Кроме того, и Петрович и Малик за годы работы в Англии уже успели понять, какие именно блюда, продукты и напитки русской кухни по вкусу англичанам. Вегетарианский борщ, легко прожаренная белуга, грибы и овощи домашнего приготовления, легкие сухие вина из отборных крымских коллекций, ягодные морсы — все это и многое другое готовилось так, что ни один из гостей не мог выйти из-за стола, не спросив:

— Кто ваш повар? Нельзя ли его одолжить?

Прием и на этот раз прошел успешно. В особняк на Кенсингтон Пэлас Гарденс был приглашен лишь узкий круг лиц: Иден, Макмиллан, Ллойд, Батлер, Айзаакс…

Каждому из гостей уделялось отдельное, особое внимание. Атмосфера был непринужденной. Хозяева и гости уже достаточно хорошо успели узнать друг друга в ходе многочисленных встреч за последние дни, да и ранее. И имели возможность закрепить установленные связи. Отсутствие лишних глаз, как важное условие любой встречи в узком кругу, также помогало ходу встречи.

Однако успех приема был гарантирован, в первую очередь, кулинарным искусством Петровича. В своем любимом поварском деле на этот раз он превзошел самого себя. Гости удивленно кивали, пробуя приготовленные для них блюда и напитки, спрашивали, как и из чего их готовили, нахваливали все без исключения кушанья и просили добавки, как изголодавшаяся после долгого похода ребятня.

Яков Александрович Малик был доволен. Хрущев с Булганиным — тоже. Англичане же еще долго между собой обсуждали те русские яства, что им довелось испробовать в советском посольстве.

Миссия выполнена

27 апреля, пятница.

Лондон, Леконфилд-хаус,

резиденция МИ–5,

клуб «Пиг энд Ай»

Как только советская делегация освободила свои номера в отеле «Клериджиз», Питер Райт, оперативник МИ–5, работавший все дни визита в офисе на седьмом этаже здания напротив гостиницы у Гроувенор истейтс, стал сворачивать свою технику. Прослушка номеров Булганина и Хрущева, которой он занимался с 17 апреля, закончилась.

«Таймс» о мемуарах Питера Райта, вышедших 30 лет спустя

Подобную работу Питер делал уже не раз. Отель «Клериджиз» был вотчиной британской контрразведки, как, наверное, гостиница «Советская» или «Националь» в Москве фактически числились филиалом второго главного управления КГБ. В «Клериджиз» всегда останавливались высокопоставленные гости из зарубежных стран, для подслушивания которых была создана и налажена достаточно надежная система, разработанная в лаборатории Доллис Хилл — аналоге подмосковного завода специальных изделий в Кучино. Создатель этой системы инженер Джон Тейлор взял за основу изобретение советского ученого и разведчика Льва Термена. Пассивные «жучки» не были тогда никакой технической новинкой. Их использовали уже более десятилетия оперативники КГБ и ЦРУ. Теперь эндовибраторы пустили в дело британцы.

Питер был не в духе. Десять дней работы были потеряны безрезультатно. Создавалось впечатление, что Хрущев с Булганиным знали о наличии «жучков» в их номерах и поэтому ни о чем существенном в гостинице не говорили. Все записанные разговоры касались бытовой ерунды. То Хрущев обсуждал с Булганиным цвет своего галстука к вечернему костюму, то Булганин делился с Хрущевым впечатлениями о достопримечательностях Лондона.

Отчет о проделанной работе шеф Питера, руководитель отдела А Малколм Камминг, ждал уже завтра, поэтому офицер Райт отправился в Леконфилд-хаус на Керзон-стрит, чтобы подготовить его.

В резиденции МИ–5 было местечко, которое любили посещать сотрудники контрразведки — клуб «Пиг энд Ай» («Свинья и глаз»). Начальство специально устроило его на работе, чтобы сотрудники секретной службы не выпивали после службы непонятно где и непонятно с кем.

В «Свинье и глазе» были все свои. Спиртное подавалось со скидкой в цене. Напиваться не приветствовалось, но и не возбранялось. Стучать на подвыпивших сотрудников считалось дурным тоном. Мудрая политика! Шеф МИ–5 сэр Дик Уайт понимал, что такое фактор риска в работе контрразведчика. И не хотел, чтобы его коллеги «горели» на ерунде, вроде пьяной драки в баре или неожиданного знакомства за рюмкой с «хорошим» человеком, который на поверку был подставой русских.

Питер заказал себе двойной скотч, сел за столик в углу и начал составлять отчет о проделанной работе.

«О чем писать? — спросил он сам себя. — Результатов-то никаких! Разве напишешь, что русские ничего, представляющего интерес, за 10 дней так и не поведали? Нет, надо что-то придумать, — убеждал себя Питер. — За пустой отчет по головке не погладят. Есть идея! — осенило его наконец. — Разбавлю-ка я эту бумагу технической составляющей. Будет деловито, и объем прирастет…»

Достав из кармана пиджака самописку, он вывел на листе бумаги заглавными буквами слово «Отчет», дописал нужные формальности и приступил к эпистолярному творчеству.

Закончив отчет и допив виски, Питер удовлетворенно потер руки и заказал себе еще один дринк. В «Пиг энд Ай» вошел Малколм Камминг. Увидев Райта, он тоже взял себе виски и подсел к его столику.

— Что пишешь? Письмо подружке? — спросил он у Питера, увидев на столе исписанный мелким почерком лист бумаги.

— Да нет, сэр, это мой завтрашний отчет для вас.

— Никогда не надо откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — сказал шеф и взялся изучать написанный отчет.

Через минуту он встал, осушил свой стаканчик с виски, и на прощание сказал:

— И надо было столько писать из-за двух фраз! Перетрудился ты, Пит, езжай-ка домой и отдохни. Завтра можешь не приходить. Кому ты нужен здесь с нездоровой головой?

27 апреля, пятница.

Лондон,

Форин-офис

Завершением визита советской делегации в Великобританию стало подписание взаимного коммюнике — документа декларативного и ни к чему не обязывающего. Он лишь констатировал точки зрения сторон по важнейшим вопросам двусторонних отношений, отмечая то немногое, что совпадало в позициях сторон. Коммюнике подписали Энтони Иден и Николай Булганин в здании британского Форин- офис.

Это важное государственное учреждение возникло в Англии в 1782 году. А собственным роскошным особняком оно обзавелось много позже — в 1868 году. Именно тогда в центре Лондона архитектором Джорджем Гилбертом Скоттом был построен дом, вдохновителем проекта которого оказался тогдашний премьер-министр Великобритании лорд Палмерстон, большой поклонник итальянского классицизма. Неудивительно поэтому, что резиденция британского МИДа оказалась похожа скорее на пышный особняк одного из римских императоров, чем на резиденцию внешнеполитического ведомства.

Лондонский Форин офис

После подписания коммюнике состоялась пресс-конференция, на которой сначала с заявлениями выступили Иден и Булганин, а затем были даны ответы на вопросы журналистов. Их было немало, но ни один из них не касался инцидента, случившегося с коммандером Крэббом 19 апреля. Благодаря усилиям британских спецслужб и молчанию советской стороны, пресса все еще оставалась в неведении о разведывательной операции против советских кораблей и ее трагическом конце.

И заявления лидеров обеих стран по итогам визита, и их ответы на прозвучавшие в ходе пресс-конференции вопросы оказались малоинтересны для газетчиков. Лишь однажды Хрущев, отвечая на вопрос, собирается ли он посетить США, заметил, что «туда даже поваров из СССР не пускают, не то что политиков». И этим высказыванием немного развлек скучавших репортеров.

Гостей ждал поезд в Портсмут.

27 апреля, пятница.

Лондон,

вокзал «Виктория»

Когда Хрущев с Булганиным после короткой церемонии проводов на вокзале, где их встречали 10 дней назад, сели в пульмановский вагон поезда до Портсмута, им показалось, что истекшая декада была не десятидневкой вовсе, а продолжалась, по крайней мере, целый месяц.

Оба политика изрядно устали, хотели спать и отдохнуть хотя бы пару дней. Предстоящий обратный поход на крейсере «Орджоникидзе» в Балтийск давал им такую возможность уже через несколько часов. А спальный вагон производства американской железнодорожной корпорации, основанной небезызвестным Джорджем Пульманом, предоставлял шанс короткого, но хорошего отдыха в пути прямо сейчас.

Поэтому Хрущев с Булганиным сняли с себя пиджаки и обувь и благополучно улеглись на мягкие диваны. Через пару минут состав тронулся. Замелькали краснокирпичные домики вдоль дороги, столь дорогие памяти Никиты Сергеевича по молодым годам в его шахтерской Юзовке.

Набирая скорость, поезд быстро оставил позади и многолюдный лондонский вокзал «Виктория», и гостиницу «Клериджиз» с ее комфортом и уютом, и скучные министерские кабинеты для переговоров, и роскошные парадные залы для приемов, и все-все остальное, что стало теперь историей…

27 апреля, пятница.

Борт крейсера «Орджоникидзе»,

курс Портсмут — Балтийск

Накануне отплытия тяжелые водолазы закончили последний осмотр подводной части корпуса крейсера, не обнаружив на нем ничего подозрительного.

В последний день стоянки в Портсмуте офицеры крейсера разъехались с согласия командира корабля кто на экскурсии, кто в гости. Главмех Романов был приглашен на обед командующим базы английских подлодок. Контр-адмирал Котов стал гостем мэра Портсмута и его семьи. Принимали англичан и на борту крейсера.

Обратный путь до Балтийска Хрущев пребывал в приподнятом настроении. Его радовало весеннее солнце, легкая волна за бортом, уверенный ход могучего крейсера, бодрый вид морских офицеров, управлявших кораблем.

Прощай, Британия!

«Первый» еще не совсем отошел от перипетий только что закончившегося визита. Воспоминания наполняли его гордостью. Советский руководитель впервые побывал на Западе. Сумел показать себя и представить свою страну, как ему казалось, в лучшем свете. Так, во всяком случае, утверждала вся кремлевская рать, окружавшая в поездке Никиту Сергеевича. Так нравилось думать и ему самому.

По пути домой «Первый» пару раз выступал с импровизированными речами на баке перед матросами, беседовал с офицерами, шутил, фотографировался на память. Вникал в премудрости морской службы.

Увидев однажды, что палубу крейсера матросы по-прежнему драют допотопными швабрами, Никита Сергеевич искренне возмутился.

— Это как же так, ребята?! В какое время мы живем? В атомный век! А вы все палубу вручную убираете. Куда же это годится?!

К «Первому», почувствовав неладное, тут же подскочил один из его помощников.

— Подберите для крейсера современную уборочную машину, — распорядился Хрущев.

Не успел «Орджоникидзе» отдать швартовы в Балтийске, как из Москвы самолетом на крейсер была доставлена машина. Та, что используют в метро для уборки полов. Этот агрегат моряки, естественно, отправили обратно, вежливо объяснив, что данная машина непригодна для уборки в морских условиях. Офицеры еще долго шутили по этому поводу, вспоминая Никиту Сергеевича и поход в Англию.

27 апреля, пятница.

Лондон,

Адмиралтейский дом

Необходимость и актуальность второго за два дня совещания руководителей спецслужб в Адмиралтействе не вызывала никаких сомнений у его участников. Нужно было, что называется, «сверить часы» и согласовать дальнейшие действия. Иначе история с исчезновением Крэбба могла стоить карьеры самим участникам переговоров, не говоря уже о скандале, который грозил разразиться со дня на день.

На этот раз совещание проходило в другом, не менее «закрытом» помещении военно-морского ведомства. С юга к нему примыкал так называемый Адмиралтейский дом, служивший резиденцией первого лорда. Этот трехэтажный дом в тот день пустовал. Кроме того, он не имел собственного входа с Уайт-холла. Доступ в него был возможен только через Рипли-билдинг. Этим путем туда и вошли участники встречи, оставшись практически незамеченными.

Для участия в ней был приглашен капитан Сарелл, приятель коммандера Крэбба, видевшийся с ним накануне исчезновения подводника и хорошо знавший родных и близких «Бастера». Капитану было приказано ждать у дверей кабинета, где проходило заседание. Его должны были вызвать.

За круглым столом сидели те же трое, что и двое суток назад: Си, Ди-Эн-Ай и Ди-Джи.

Схема заплыва в материалах правительственного расследования исчезновения Крэбба

Заседание открыл начальник военно-морской разведки:

— Мы можем поздравить друг друга, господа, хотя бы с тем, что за истекшие после нашей последней встречи дни ничего драматического не произошло, — заявил, пытаясь приободрить собеседников, контр-адмирал Инглис.

— Пресса, к счастью, нас тоже пока не беспокоит, — согласился шеф МИ–6 генерал Синклер. — Да и русские не распространяются на эту тему. Сегодня они покидают Англию. Все, похоже, идет не так уж и плохо.

— Если не считать пропажи подводника, — заметил руководитель британской контрразведки сэр Дик Уайт. — Его поиски в непосредственной близости от русских кораблей как следует организовать не удалось. Мы не знаем, что с ним случилось. Тело не найдено. А значит, возможны любые сюрпризы в недалеком будущем.

— Не будем предполагать худшее, джентльмены, — предложил контр-адмирал. — Давайте надеяться на лучшее.

— Я не увлекаюсь иллюзиями, — недовольно заметил Дик Уайт. — Мне ближе суровый прагматизм.

— Что вас конкретно беспокоит? — спросил генерал Синклер.

— Хотя бы то, что все мы, как мне удалось недавно установить, нарушили распоряжение премьер-министра от 12 апреля.

— Какое распоряжение? — почти в унисон выговорили Синклер и Инглис.

— Давайте не будем лукавить, господа, — предложил Дик Уайт. — Мы ведь с вами сидим в одной лодке…

— Что вы имеете в виду? — спросил шефа контрразведки Джон Синклер.

— То, генерал, что вам прекрасно известно, — ответил Уайт. — Да и вам, контр-адмирал тоже. 8 апреля первый лорд Адмиралтейства направил сэру Энтони письмо с просьбой утвердить операцию «Кларет». 12 апреля премьер-министр дал категорическое «нет» на проведение любых разведывательных операций против русских во время их визита в Англию. Тем не менее операции «Кларет» по непонятной мне причине был дан зеленый свет. Почему?

— Мы не на суде, сэр, — резко заметил в ответ генерал.

— К чему сейчас эти разбирательства! — возмутился контр-адмирал. — Давайте лучше обсудим, что нам дальше делать. Я полагаю, продолжать молчать далее недопустимо. Необходимо сделать заявление для печати, ну, скажем, послезавтра — 29 апреля. Думаю, с этим заявлением лучше всего выступить представителю Адмиралтейства. В нем, как мне кажется, — и я об этом говорил на нашей недавней встрече — следует представить исчезновение Крэбба как несчастный случай во время испытаний подводного оборудования.

— Я согласен, — тут же отреагировал Синклер. — Здравая мысль.

— Шанс на то, что этой фальшивой версией мы собьем газетчиков со следа, — минимален, — заметил Уайт. — Но и правду говорить нам нельзя. Вынужден согласиться.

«Ивнинг Стандарт» об исчезновении Крэбба

Контр-адмирал Инглис пригласил в кабинет ждавшего за дверью капитана Сарелла.

— Капитан, — сказал он, — мы рассчитываем на ваше содействие в деле с исчезновением Крэбба. Пока идут поиски и продолжается расследование, мы хотели бы избежать ненужной огласки инцидента. Она могла бы нанести ущерб престижу и безопасности Великобритании. Поэтому мы просим вас: через имеющиеся у вас связи донести эту нашу обеспокоенность до друзей, родных и близких Крэбба, с которыми вы знакомы.

— Мы имеем в виду, прежде всего, мать коммандера, — заметил генерал Синклер, — его бывшую жену и его недавнего работодателя. Хотелось бы, чтобы вы дали им понять, что ради Крэбба и благополучия их самих не следует обращаться в прессу с какими-либо заявлениями или просьбами на этот счет. Делается все необходимое для поисков коммандера и расследования обстоятельств его исчезновения. Вам понятно, капитан?

— Так точно, сэр, — ответил Сарелл. — Разрешите приступать?

— Действуйте, — почти одновременно откликнулись Инглис и Синклер.

На этом заседание было решено завершить. Был согласован текст заявления Адмиралтейства, которое подлежало оглашению 29 апреля. В нем, в частности, говорилось:

«Коммандер королевского военно-морского флота Лайонел Кеннет Филипп Крэбб, кавалер Ордена Британской империи и Георгиевской медали, считается погибшим в результате испытаний подводного аппарата. Испытания проводились в районе Стоукской бухты».

Следующую встречу триумвират наметил провести через несколько дней. Точную дату было предложено согласовать позднее.

28 апреля, суббота.

Вашингтон,

борт вертолета Ди-Си-Ай − Белый дом, Овальный кабинет президента США

За стеклом вертолета в легкой утренней дымке расстилалось светло-зеленое море леса. Оно тянулось, казалось, до самого горизонта, где упиралось в берега Потомака, над которыми разливались яркие лучи теплого апрельского солнца. Ди-Си-Ай (директор Центрального разведывательного управления США) не был романтиком, но каждый год ранней весной это лесное море подкупало его своим неизбежным обновлением, меняя серые краски зимы на зелень предстоящего лета.

«Отличное место для нашей будущей штаб-квартиры, — подумал он, оглядывая окрестности из кабины вертолета. — Неплохо было бы обосноваться именно здесь. И от столицы недалеко — миль десять, не больше, — и место тихое».

Давней мечтой шефа американской разведки было строительство единого общего корпуса для всех подчиненных ему служб ЦРУ. Сейчас они были разбросаны по разным зданиям в Вашингтоне, и это создавало массу неудобств.

Сделав круг над Лэнгли, вертолет взял курс на юго-восток. Внизу за бортом машины текли ручейки автострад, ведущих к Вашингтону. «Низкорослый» по американским меркам и небольшой по размерам город лежал впереди стрекочущего в воздухе «чоппера» как на ладони. В аэропорту Ди-Си-Ай должна была встречать машина.

Аллен вынул из лежавшей возле сидения папки стопку свежих газет и журналов. Среди них был сигнальный номер еженедельника «Тайм», который должен был поступить в продажу на следующий день, в воскресенье. Шеф ЦРУ любил до выхода в свет того или иного издания первым ознакомиться с его содержанием. «Тайм» публиковал пространную статью по итогам визита советской делегации в Англию. Даллес раскрыл журнал. После первых прочитанных строк его взорвал приступ хохота.

«Горячие» проводы

Из статьи журнала «Тайм» от 29.04.1956

«Они приехали в Лондон с царскими подарками, чтобы завоевать британскую благосклонность. Но их встретили враждебно. Мальчишки стреляли в их кортеж из игрушечных пистолетов.

Они зарезервировали полсотни номеров в роскошном отеле „Клериджиз“. 80 констеблей охраняли их покой на его подступах. 21 мотоциклист мобильной стеной защищал их кавалькаду от местных жителей.

Когда настоятель знаменитого на весь мир Собора Святого Павла показал советским гостям место, куда во время авианалета люфтваффе угодила фашистская бомба, Хрущев ядовито заявил:

— Забегая вперед, скажу вам, ваше преподобие, что если сюда упадет водородная бомба, то ремонтные работы вам не понадобятся.

У ворот древнего Тауэра бифитер рассказал гостям о легенде, согласно которой живущие здесь вороны охраняют старую крепость.

— А я лично не вижу здесь никаких ворон, — ехидно заметил мистер Хрущев.

Во время одного из своих выступлений перед британским руководством Хрущев заявил:

— У нас, русских, есть такая поговорка: соседей не выбирают. Приходится жить с теми, кого, как говорится, Бог пошлет, а не с теми, кого хотелось бы иметь.

Однажды утром в „Клериджиз“ пришло письмо в адрес советских руководителей. В нем была пуля и приписка: „В один из дней каждый из вас получит этот подарок“.

Вряд ли стоило Хрущеву с Булганиным посылать в Лондон кровавого шефа КГБ Ивана Серова, поручив ему заниматься вопросами безопасности.

Лондонцы называли своих кремлевских гостей „сладкой парочкой“.

— Смотрите, — заметил кто-то в толпе лондонцев, когда русские проехали мимо в черных „Роллс-ройсах“, — Бим и Бом снова в пути.

— Они ужасно похожи, — заметила одна дамочка по поводу Хрущева с Булганиным, — на двух лилипутов, надутых велосипедным насосом…»

«Ну, это, пожалуй, уже слишком. Ребята из „Тайм“ немного перестарались, — подумал шеф ЦРУ. — Зачем же так откровенно высмеивать своего противника? Разозлившись, он ведь может и дров наломать…»

Аллен Даллес посмотрел на часы и, поняв, что время поджимает, поторопил пилота. Тот кивнул в ответ, прибавил скорость и спустя несколько минут начал снижение. Через четверть часа директор ЦРУ уже сидел в своем черном «Кадиллаке» с затемненными окнами и курил трубку. До Белого дома было рукой подать.

Этот 63-летний седой мужчина в маленьких очках и с неизменно аккуратным гребешком серебристых усов, облаченный в строгий темный костюм с черной бабочкой, ехал на совещание к президенту. Предстояло обсуждение его проекта, точнее говоря, одной важной операции возглавляемого им разведывательного ведомства.

Считается, что именно Аллен Даллес создал Центральное разведывательное управление, которое, как спрут, опутало своими щупальцами весь мир. «Если Даллес по какому-нибудь недоразумению попадет в рай, он и там станет устраивать заговоры и начнет отстреливать ангелов», — писал советский публицист Илья Эренбург. Шеф ЦРУ очень любил цитировать эти слова.

…К Белому дому лимузин Ди-Си-Ай подкатил в назначенное время: без пяти десять. Вокруг знаменитого здания на Пенсильвания-авеню прохаживались туристы, любовавшиеся парадным фасадом дома. Но западное крыло резиденции было скрыто от их глаз. Стеклянные двери президентского кабинета были слегка приоткрыты, донося внутрь помещения свежий запах роз из сада.

Накануне вечером президент лично позвонил шефу ЦРУ.

— Что сообщают твои ребята из Лондона и Москвы? — спросил он Даллеса. — Визит завершен. Подписано коммюнике. Что еще?

Аллен был удивлен. «Спрашивать о визите, который не принес никаких результатов? Это же нонсенс. Старик все еще бредит партнерством с русскими в годы войны», — подумал Даллес.

— Подбери мне полученные материалы к завтрашнему совещанию, — сказал ему президент.

Накануне Эйзенхауэр вызвал к себе ведущего американского атомного физика Эдварда Теллера и трех его коллег, чтобы обсудить доклад академика Игоря Курчатова в британском атомном центре в Харуэлле. Об этом докладе президенту сообщил английский премьер.

— По нашему единодушному мнению, — заявил во время той встречи Теллер, — Курчатов говорил о подлинных русских достижениях. Без всякого сомнения, они добились выдающихся результатов. С этим нельзя не считаться.

В Овальный кабинет Белого дома Аллен Даллес вошел вместе с главным военным советником президента США генералом Энди Гудпастером и своим братом, государственным секретарем Джоном Фостером Даллесом. Первым делом директор ЦРУ положил перед президентом запрошенное им досье.

Дуайт Эйзенхауэр встретил коллег, сидя в кресле за своим массивным рабочим столом, загроможденным бумагами, и предложил присаживаться. Приглашенные устроились на стульях узким полукругом. Увидев папку, приесенную директором ЦРУ, Эйзенхауэр нашел глазами шефа американской разведки и кивнул ему в знак благодарности.

— Прежде чем принять решение по операции «Оверфлайт», мне необходимо выслушать ваше мнение, господа, по другому вопросу, — начал совещание президент. — Что каждый из вас думает о визите русских в Англию?

По сути, это было приглашение к неформальному обмену мнениями, исход которого был ясен и заранее предопределен. Никто из присутствовавших не сомневался в безрезультатности визита русских на Британские острова.

— Хрущев неожиданно часто и много говорил о приоритетности ракетно-ядерного оружия, — заметил Энди Гудпастер. — Мои лондонские друзья были немало удивлены, когда на приеме в Гринвиче кремлевский руководитель в своем выступлении предложил отправить на свалку авиацию и флот. По его мнению, они устарели. Меня беспокоят такие заявления. Не свидетельствуют ли они о начале крупномасштабного серийного производства ядерных межконтинентальных баллистических ракет в СССР? Без добротной разведывательной информации нам здесь не обойтись.

— Я полагаю, — заявил, в свою очередь, государственный секретарь Джон Фостер Даллес, — что информация о намерениях Кремля сейчас нам важна как никогда. По данным из дипломатических кругов, русские действительно близки к завершению испытаний межконтинентальных баллистических ракет и готовятся к их развертыванию.

Идею брата поддержал шеф ЦРУ.

— Я полагаю, господин президент, — заметил он, — что только полеты «У–2» позволят нам, наконец, получить точную картину военных приготовлений русских.

Президент выслушал приглашенных, поднялся с кресла и, подойдя к генералу Гудпастеру, спросил:

— Скажите мне откровенно, Энди, почему вы так убеждены в исключительных возможностях «У–2»? Нет ли здесь преувеличения, ошибки?

— Никакой ошибки нет, господин президент, — уверенно заявил генерал. — У нас такой машины до сих пор не было. Поверьте, это действительно чудо-самолет!

— Я не верю в сказки, генерал, — скептически заметил Эйзенхауэр. — Потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду.

— Охотно. Во-первых, мы имеем мощные реактивные двигатели Пратта и Уитни, которые могут работать в разреженном воздушном пространстве на высоте более двадцати тысяч метров, гарантируя крейсерскую скорость свыше восьмисот километров в час. Емкости в крыльях обеспечивают забор горючего на пять часов беспрерывного полета. А размах крыльев в тридцать метров делает из «У–2» прекрасный планер, способный преодолевать значительные расстояния даже с отключенным двигателем. Такая машина может многое.

— Ну хорошо, — согласился президент, — я готов поверить, что «Келли» Джонсон и его концерн «Локхид» действительно смастерили для нас всего за полтора года уникальный самолет. Но почему вы считаете, что он способен обеспечить нас необходимой разведывательной информацией?

— У него на борту имеется прекрасная фототехника, — заявил шеф ЦРУ Аллен Даллес. — На «У–2» установлена фотокамера, пятиметровый объектив которой обладает разрешающей способностью, в пять раз превосходящей лучшие характеристики немецких объективов времен второй мировой войны. Камера может дать за один полет до четырех тысяч фотоснимков, каждый из которых покрывает район земной поверхности шириной в двести километров. При этом зоркость объектива настолько высока, что камера «У–2» может разглядеть с двадцатикилометровой высоты заголовок в «Правде», которую читает в кремлевском саду Никита Хрущев.

— Что ж, это звучит весьма убедительно, — заметил после недолгого размышления президент Эйзенхауэр. — Но вы хитрый лис, Аллен, я-то вас хорошо знаю. Вы, конечно же, не прочь похвалить собственное детище. И, тем не менее, я попрошу вас принять все необходимые меры предосторожности. В первую очередь, в отношении выбора наиболее безопасных маршрутов полетов в обход всех известных нам средств ПВО русских.

— Эти меры обязательно будут приняты, господин президент, — заявил директор ЦРУ. — Кроме того, часть полетов вполне могли бы взять на себя англичане и немцы. В конце концов, мы делаем общее дело. Полагаю, нам следует предложить им это.

— Не возражаю, — согласился Эйзенхауэр, завершив тем самым обсуждение вопроса.

30 апреля, понедельник.

Борт «Ил–14»,

рейс Калининград — Москва

После прибытия крейсера «Орджоникидзе» в Балтийск делегация на следующий день поутру отправилась в аэропорт Калининграда, чтобы специальным авиарейсом возвратиться в Москву на борту самолета «Ил–14».

Хрущев не любил эту машину, считал ее устаревшей, хотя ОКБ Ильюшина запустило этот самолет в серию сравнительно недавно — в 1950 году. Летчикам «Ил–14» нравился. Они считали, что эта машина надежна и экономична в эксплуатации, проста в управлении. Могла взлетать и садиться на небольших аэродромах. Два поршневых двигателя задавали ей скорость до 430 километров в час, высоту полета в 6500 метров и позволяли летать на расстояния, превышавшие 2000 километров, имея на борту 36 пассажиров и 5 членов экипажа. Зная о современных лайнерах, разработанных как за рубежом, так и в СССР, Хрущев считал, что руководители страны должны летать на первоклассных машинах, а не самолетах вчерашнего дня.

Пока таких самолетов в его распоряжении не появилось, он нехотя, но летал на том, что было.

До Москвы было около трех часов лета. Хрущев с Булганиным устроились в первом ряду. Серов сел подальше. Когда самолет набрал высоту, Никита Сергеевич встал со своего места и пошел в хвост самолета, чтобы переговорить с председателем КГБ. Серов сидел отдельно от пассажиров, никого рядом не было. И Хрущев мог спокойно говорить, зная, что под гул моторов, их никто не услышит.

— Я звонил Швернику по поводу доклада Дудорова, — сказал «Первый».

Серов невольно напрягся, услышав это имя. Новый министр внутренних дел Николай Павлович Дудоров, бывший партийный функционер, занимавшийся вопросами строительства, и ставленник Хрущева, оказался его главным противником. Именно он, Дудоров, начал распространять информацию о том, что назначенный в 1945 году на должность заместителя руководителя советской военной администрации в Германии, генерал Серов вывез оттуда в полусотне железнодорожных эшелонах огромное количество ценностей, которые в основном осели затем в квартирах высокопоставленных партийных и советских работников. Из особняков немецких аристократов подчиненные Серова тащили антикварную мебель, дорогую посуду, хрусталь, столовое серебро, картины, ковры.

Дудоров получил свидетельства того, что в мае сорок пятого через пакгаузы спецзавода № 2 ХОЗУ НКВД в летнюю резиденцию Берии в подмосковном поселке Семеновское-Отрада были перевезены фрагменты знаменитой Янтарной комнаты. Лично для себя Иван Серов вывез из Европы и спрятал на территории своей дачи в Архангельском бриллиантовую корону бельгийского королевского дома. Когда в 45-м этому разбою пытались воспрепятствовать, Серов отправил всех недовольных его действиями в ГУЛАГ.

Но куда опаснее спрятанной бриллиантовой короны для карьеры Серова был другой компромат, «накопанный» Дудоровым. Николай Павлович лично доложил Хрущеву, что многолетний его соратник и фаворит не зря тяготеет к карательным органам — ведь отец председателя КГБ СССР, конный урядник Александр Серов, служил до революции старшим офицером Кадомской политической тюрьмы под Вологдой, где томились многие борцы за дело революции. А сын его сей страшный грех от партии скрыл! Такой выпад в адрес первого чекиста страны мог стоить Серову карьеры.

— Мы обсудили с Николаем Михайловичем эту историю о твоем отце, — сказал Хрущев. — Не абакумовская ли это выдумка, чтобы свести с тобой счеты? В общем, решили этому материалу ходу не давать.

— Спасибо, Никита Сергеевич, — с облегчением выговорил дрогнувшим голосом Серов.

— Поговорили мы и о бельгийской короне, которую ты вывез из Германии, — продолжил Хрущев.

— Не было этого, Никита Сергеевич, наговоры одни, — начал в очередной раз оправдываться Серов.

— Мы так решили: надо твоим молодцам из КГБ помочь Бельгии найти утерянную реликвию. Понимаешь? Помочь. Дело это нужное и важное. И не терпящее отлагательств.

Бриллиантовая диадема Елизаветы Бельгийской

— Хорошо, Никита Сергеевич, мы найдем эту корону, обязательно найдем.

— Добре, Ваня, — мягко, почти ласково сказал «Первый». — И последнее. На днях жду от тебя давно обещанного. Не забыл? На днях.

Серов понял, что речь идет о черной тетради Сталина, и кивнул головой в знак согласия.

30 апреля, понедельник.

Москва,

Петровка, теннисные корты «Динамо»

После прилета в Москву Серов, ненадолго заехав домой на улицу Грановского, отправился в КГБ. Несколько часов он провел, принимая доклады подчиненных и знакомясь с накопившимися материалами. Засиживаться до конца рабочего дня генерал, тем не менее, не стал. Он связался по внутреннему телефону с Коротковым и предложил:

— Как насчет партии в теннис, Михалыч?

— Всегда готов, — ответил голос в трубке.

— Тогда заходи ко мне, вместе и поедем. Заодно дела обсудим.

В КГБ дружеские отношения Александра Михайловича Короткова, руководителя управления «С», то есть нелегальной разведки, и главного шефа Ивана Александровича Серова ни для кого не были секретом. Обоим довелось вместе работать и во время войны и особенно тесно в послевоенной Германии.

Через полгода эта дружба пройдет очередное, хотя, возможно, самое серьезное испытание на прочность. Во время небезызвестных венгерских событий осенью 56-го советская колонна в Будапеште попадет под шквальный перекрестный огонь путчистов. Водитель головного бронетранспортера будет убит. Колонну, как неподвижную мишень, начнут расстреливать со всех сторон. Тогда Серов сам сядет за руль БТР и выведет колонну из-под огня. Шинель Короткова будет прострелена в трех местах, но сам он чудесным образом, как и Серов, окажется невредимым. Линия смерти пройдет стороной…

Внешне они были очень разными людьми. Коротков, несмотря на свою фамилию, был за метр восемьдесят ростом, а Серов, как говорят, метр с кепкой — низкорослый, но крепко сбитый и очень подвижный. Да и по характеру это были абсолютно разные люди. Единственное, пожалуй, что их сближало, кроме работы, — это теннис. Оба были фанатами этого вида спорта. И с давних пор играли друг против друга, сначала в Карлсхорсте, в Германии. Затем в Москве — на теннисных кортах «Динамо», что располагались в ту пору в центре, на Петровке. Да и во время отпуска в Крыму теннис сближал их не меньше, чем рыбалка.

Эту игру, как известно, изобрел англичанин Уолтон Вингфилд. Он же в 1873 году описал правила игры в теннис. Но за основу при этом Вингфилд взял существовавшую еще с XII века во Франции игру.

В Россию теннис привез в 1772 году француз Корбин де Плессе, «профессор мячиковой игры», как его тогда называли, покорив ею петербуржцев. Но широкое распространение у нас игра получила лишь столетие спустя после подписания в 1878 году императором Александром III манифеста о всемерном развитии тенниса в России.

Серов и Коротков были последовательными борцами за претворение в жизнь царского манифеста. На кортах «Динамо» они появлялись регулярно. Свидетелем чего был местный кот Васька, часто наблюдавший за их игрой со скамейки. Александр Михайлович регулярно подкармливал его колбасой с домашних бутербродов. На эту милость Василий отвечал неизменным приветствием каждый раз, когда Коротков появлялся на территории кортов. Васька чувствовал его приход издалека и всегда бежал навстречу с громогласным мяуканьем. Последующий танец вокруг ног начальника нелегальной разведки неизменно приносил ему добычу в виде обожаемой Васькой любительской колбасы.

Вот и в этот день Василий получил любимый гостинец, который немедленно съел и, непрестанно облизываясь, устроился у судейской вышки, чтобы «поболеть». Александр Михайлович легко выиграл первый сет, но так же быстро проиграл второй. Третий был решающим, и Серов вел в нем, успевая ответить, казалось, на любой обводной удар, на каждую «свечу» Короткова.

Иван Александрович ни о чем не думал, только об игре. Она увлекала.

«Черт возьми, — вдруг вспомнил генерал, — ведь я же совсем забыл!»

В суете апрельских дел в связи с лондонской поездкой генерал совсем забыл отправить в отдел административных органов ЦК КПСС подготовленный по его поручению важный материал. Он вскрывал существенные недостатки в работе МВД. Проведенной проверкой было установлено 40 тысяч неучтенных хищений социалистической собственности и 50 тысяч других незарегистрированных преступлений, в том числе 300 убийств.

Серов был уверен, что такой материал не даст возможности его ярому противнику Дудорову усидеть в министерском кресле.

«Как я мог забыть отправить эти материалы?! — казнил себя за беспамятство председатель КГБ. И неожиданно проиграл гейм, затем другой, а с ним и решающий сет.

— Партия, Иван Александрович! — не веря своему успеху, крикнул Коротков.

Василий, мяукая, побежал к своему кормильцу, стал кружить вокруг его ног, торжественно урча и мяукая, будто поздравляя с победой.

— Отлично поиграли, Михалыч, — заметил немного огорченный Серов. — Пойдем в душ, а потом по чайку.

В раздевалке за столиком друзья могли после игры обсудить дела. Вокруг не было не души. За чаем и партией в домино разговор шел непринужденно.

Эту игру многие пренебрежительно именовали «козлом», хотя у нее была древняя и благородная история. Ее изобрели китайцы еще в XII веке. Костяшки на Востоке предназначались исключительно для гадания и магических церемоний. А название игре дали средневековые монахи. «Dominans» по латыни значит «господствующий». Кое-кто даже считал, что в домино зашифрована господствующая система устройства миросоздания.

Партия в домино прошла мирно.

— Рыба! — радостно воскликнул председатель КГБ, отдуплившись в безнадежной для него ситуации.

30 апреля, понедельник.

Московская область, село Архангельское,

дача генерала Серова

В подмосковном апрельском лесу было тихо. Местами еще лежал снег. Вечером Иван Александрович вышел на прогулку. Прохаживаясь по лесу, вспоминал события последних дней. На склонах деревенских холмов быстро таял снег. В придорожных канавах шумела вода. Серов осторожно ступал по проталинам, чтобы не поскользнуться и не упасть.

Блеск снега и запаянных льдом луж колол генералу глаза. Света было так много, что сквозь него пришлось пробираться, как сквозь заросли. Генерал медленно шел по лесу. Свет хрустел у него под ногами раздавленными льдинками, дробился на колючие острые осколки-лучи.

Сельские ребятишки на глазах у генерала выискивали в лесной чаще березы, что покрепче, рассекали чешуйку-кожуру и вбивали в сочное тело ствола металлические желобы, оставляя под ними на земле ведра для сока. На следующий день они соберут урожай: чистый и прозрачный, как слеза, слегка сладковатый, пахнущий лесом березовый сок.

Серов бродил между высоких стройных берез и старался, наконец, отойти от мыслей о работе. Он вдыхал ароматную свежесть весеннего леса и с любопытством поглядывал по сторонам. Высоко в ветвях прыгала белка. Щебетали пригревшиеся за день в лучах весеннего солнца птицы. Где-то вдали шли на вечернюю рыбалку деревенские мужики, пробираясь в лодках через остатки тонкого льда в тихие заводи. Там сеть легко захватывала целые стайки крупного жирного леща. За лесом в деревне бабы копались в огороде, ухаживая за землей и готовя ее к севу.

Весеннее солнце шло на закат. Воздух становился прохладней. А в лесной чаще, куда по собственной воле забрел Серов, солнца не было видно и вовсе. Оно застряло где-то там, на западе, задержанное колючей сосновой хвоей…

* * *

Через некоторое время генерал Серов получит агентурные материалы из Лондона. Из них он узнает, что после апрельских скандалов в Берлине и Портсмуте премьер-министр Энтони Иден провел расследование, результатом которого стала кадровая перестановка в руководстве британских спецслужб.

В почетную отставку был отправлен генерал-майор Джон Синклер. Его место на посту руководителя Сикрет Интеллидженс Сервис занял бывший шеф контрразведки сэр Дик Уайт. Сам же генерал-майор смог удовлетвориться лишь должностью директора завода по производству асбеста.

В почетную ссылку в британское посольство в Бонне отправили проштрафившегося Майкла Вильямса. На посту советника Форин-офис по связям с разведкой его сменил Джеффри Макдермотт.

С руководства лондонским отделением СИС сняли Николаса Эллиота. Был подписан приказ об увольнении из МИ–6 Теда Дэйвиса. После ухода Дика Голдсмита Уайта на работу в СИС директорское кресло в МИ–5 получил его заместитель — сэр Роджер Холлис.

В Адмиралтействе подыскали замену и первому лорду сэру Джеймсу Томасу, и шефу военно-морской разведки контр-адмиралу Джону Инглису.

В материалах лондонской резидентуры КГБ отмечалось также возросшее недовольство в руководстве консервативной партии деятельностью Энтони Идена. Отмечалась особая критическая направленность выступлений Гарольда Макмиллана в узком партийном кругу.

Через несколько месяцев Макмиллан сменил Идена на посту премьер-министра Великобритании.

Могила Лайонела Крэбба

Он останется главой кабинета министров до 1964 года — до очередного шпионского скандала с русскими, который назовут «скандалом века».

Приложение

Главные действующие лица хроники

Со стороны Великобритании:

ЕЛИЗАВЕТА II — королева Великобритании и Северной Ирландии

ФИЛИПП, герцог Эдинбургский — супруг королевы Елизаветы II

Энтони ИДЕН — премьер-министр Великобритании

Кларисса ЧЕРЧИЛЛЬ — супруга сэра Энтони ИДЕНА

Уинстон ЧЕРЧИЛЛЬ — депутат парламента от партии тори

Селвин ЛЛОЙД — министр иностранных дел Великобритании

Джеральд АЙЗААКС (второй лорд РЕДИНГ) — Государственный министр по иностранным делам

Ивон КИРКПАТРИК — Постоянный замсекретаря Форин-офис

Джон АНДЕРСОН (граф ВЕЙВЕРЛИ) — бывший член кабинета тори

Гарольд МАКМИЛЛАН — Канцлер Казначейства Великобритании

Дороти КАВЕНДИШ — супруга Гарольда МАКМИЛЛАНА

Гарольд ВИЛЬСОН — теневой министр финансов в кабинете лейбористов

Лорд Уолтер СИТРИН — министр энергетики Великобритании

Хью ГЕЙТСКЕЛЛ — лидер партии лейбористов

Джордж БРАУН — заместитель руководителя лейбористской партии

Герберт МОРРИССОН — один из лидеров лейбористской партии

Ричард «Рэб» БАТЛЕР — лидер Палаты общин парламента Великобритании

Сэр Сеймур ХОВАРД — экс-лорд-мэр Лондона

Дик УАЙТ — Ди-Джи — Генеральный директор МИ–5

генерал-майор Джон СИНКЛЕР — Си − шеф Сикрет Интеллидженс Сервис

Джек ИСТОН — Ви-Си — заместитель шефа СИС

Дафна ПАРК — второй секретарь посольства Великобритании, резидент СИС в Москве

Роджер ХОЛЛИС — Ди-Ди-Джи — заместитель Генерального директора МИ–5

сэр Джеймс ТОМАС (лорд Силченнин) — Первый лорд Адмиралтейства

контр-адмирал Джон ИНГЛИС — Ди-Эн-Ай — Директор военно-морской разведки Адмиралтейства

Джон ЛАНГ — Постоянный секретарь Адмиралтейства

вице-адмирал Уильям ДЭВИС — заместитель начальника штаба королевских военно-морских сил Великобритании

Патрик ДИН — Директор Джей-Ай-Си — Объединенного комитета по разведке

Сэр Джон КОКРОФТ — Директор Центра атомных исследований в Харуэлле

Малколм МАКИНТОШ — переводчик Центра атомных исследований в Харуэлле

Майкл УИЛЬЯМС — советник Форин-офис по делам разведки

контр-адмирал Филипп БЕРНЕТТ− начальник штаба военно-морской базы в Портсмуте

Тед ДЕЙВИС (он же Бернард СМИТ) — сотрудник отдела RЗ в МИ–6

Николас ЭЛЛИОТ — шеф лондонского отделения МИ–6

Малколм КАММИНГ — руководитель отдела А в МИ–5

Джон ТЭЙЛОР — сотрудник отдела А в МИ–5

Питер РАЙТ — сотрудник отдела А в МИ–5

Джон ГЕНРИ — сотрудник лондонского отделения МИ–6

Вильям ХЕЙТЕР — посол Великобритании в Москве

капитан Эдриан НОРТИ — военно-морской атташе Великобритании в Москве

Джон ВАССАЛ — сотрудник военно-морского атташата Великобритании в Москве

Питер ЛАНН — резидент МИ–6 в Берлине

полковник ГРИМШОУ — руководитель операции СИС «Принц» в Берлине

Джордж БЛЕЙК — заместитель полковника ГРИМШОУ по материально-техническому обеспечению операции «Принц»

Эндрю КИНГ — сотрудник отдела РЗ в МИ–6

капитан САРЕЛЛ — коллега и друг Лайонела Крэбба

мистер ПЕНДОК — работодатель Лайонела Крэбба

мистер Эдвард РИЧМЕН — хозяин отеля «Саллипорт» в Портсмуте

лейтенант Джордж ФРАНКЛИН — офицер-подводник базы военно-морской разведки «Вернон» в Портсмуте

Лайонел КРЭББ, «Бастер» — коммандер королевских военно-морских сил Великобритании, подводник

Со стороны СССР:

ХРУЩЕВ Никита Сергеевич — первый секретарь Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, член делегации

БУЛГАНИН Николай Александрович — Председатель Совета Министров СССР, член делегации

МАЛЕНКОВ Георгий Максимилианович — министр энергетики СССР

ВОРОШИЛОВ Климент Ефремович — Председатель Президиума Верховного Совета СССР

ГРОМЫКО Андрей Андреевич — первый заместитель министра иностранных дел СССР, член делегации

МИХАЙЛОВ Николай Алексеевич — министр культуры СССР, член делегации

КУМЫКИН Павел Николаевич — заместитель министра внешней торговли СССР, член делегации

ТУПОЛЕВ Андрей Николаевич — авиаконструктор, член делегации

КУРЧАТОВ Игорь Васильевич — физик-атомщик, член делегации

ТРОЯНОВСКИЙ Олег Александрович — личный переводчик Хрущева и Булганина, член делегации

СЕМЕНОВ Владимир Михайлович — помощник посла СССР в Лондоне

СЕРОВ Иван Александрович — Председатель КГБ, член делегации

ДУДОРОВ Николай Павлович — министр внутренних дел СССР

ПАНЮШКИН Александр Семенович — Начальник ПГУ — Первого главного управления КГБ (службы внешней разведки)

ГРИБАНОВ Олег Михайлович — Начальник Второго главного управления КГБ (службы контрразведки)

ПИТОВРАНОВ Евгений Петрович — генерал-лейтенант, резидент КГБ в Берлине

КОРОТКОВ Александр Михайлович — начальник управления «С» КГБ, управления нелегальной разведки

РОДИН (КОРОВИН) Борис Николаевич — генерал-майор, резидент КГБ в Лондоне в 50-е годы

ГРЕЧКО Андрей Антонович — маршал, главнокомандующий группой советских войск в Германии

МЯКОТНЫХ Николай Сергеевич, «Дик» — начальник отдела резидентуры КГБ в Берлине

МОДИН Юрий Иванович — и.о. резидента КГБ в Лондоне

МАЛИК Яков Александрович — посол СССР в Лондоне, член делегации

ГОНЧАРОВ Вадим Федорович — майор оперативно-технического отдела ПГУ КГБ, сотрудник реэидентуры КГБ в Берлине

адмирал ГОЛОВКО Арсений Григорьевич — командующий Балтийским флотом

адмирал ГОНЧАРОВ Афанасий Евгеньевич — начальник технического управления Балтийского флота

контр-адмирал КОТОВ Павел Григорьевич — командующий эскадрой советских военных кораблей, член делегации

капитан 1 ранга СТЕПАНОВ Георгий Федорович — командир крейсера «Орджоникидзе»

капитан 1 ранга ЯРОШЕВИЧ — начальник штаба крейсера «Орджоникидзе»

капитан 1 ранга СОЛОВЬЕВ — начальник разведывательного управления Балтийского флота

капитан-лейтенант РОМАНОВ Евгений Викторович — главный механик крейсера «Орджоникидзе», командир БЧ5

ГОРОХОВ Виктор — главный боцман миноносца «Совершенный»

СТАРИКОВ Анатолий Константинович− полковник, заслуженный летчик-испытатель СССР

ХРУЩЕВ Сергей — сын Никиты Сергеевича ХРУЩЕВА

Со стороны США:

Дуайт ЭЙЗЕНХАУЭР — Президент Соединенных Штатов Америки

Джон Фостер ДАЛЛЕС — Государственный секретарь США

Аллен ДАЛЛЕС — Ди-Си-Ай — Директор ЦРУ

Энди ГУДПАСТЕР — Главный военный советник Президента США

Вильям ХАРВИ — руководитель операции ЦРУ «Гоулд» в Берлине

Бен ГАРРЕЛ — начальник армейского штаба США в Берлине

Content

Геннадий Соколов
Лягушки королевы. Что делала МИ-6 у крейсера «Орджоникидзе»

От автора

Дипломаты и шпионы

Пробный камень

СИС на перепутье

Лубянка — Кремль

Москва весенняя

Подземное ноу-хау

Работа для подводника

К большому плаванию

Тоннельный эффект

На балтийском форпосте

Курс на Альбион

Гостеприимство островитян

Британия — дело тонкое

Визит с сюрпризами

Последнее погружение

Сенсация по Гринвичу

Испорченный обед

Бомба, театр, самолет

День рождения королевы

Подземный финал

Омраченный бенефис

Выставка достижений

Миссия выполнена

Приложение Главные действующие лица хроники