Майкл Дженкинс

Аракчеев. Реформатор-реакционер

Введение

Считается, что за все время правления династии Романовых ни один человек в России в первой четверти XIX в. – во время царствования императора Александра I – не обладал такой властью, как граф Алексей Андреевич Аракчеев. Иностранцы видели в нем верховного визиря империи, а по мнению русских, он имел статус вице-императора, если не больше того. И для всех он был истинным символом самодержавия.

Уже при жизни Аракчеев стал в России легендой. Некоторые качества его характера одновременно и завораживали, и отталкивали его современников, многие рассказывали порой почти апокрифические истории о его суровости и жестокости. Суждения тех, кто непосредственно общался с ним, зачастую были не менее категоричными. «Это был человек, – писал один из его адъютантов, – который, по-моему, настолько запятнал имя гражданина, отца, брата и друга, что стал недостойнее всех тех недостойных людей, о которых мы знали из истории, но он ее никогда не читал». Священник, служивший недолгое время в церкви в имении Аракчеева Грузино, заметил, что «его имя должно быть написано не чернилами, а кровью». В отдельных крестьянских общинах его считали людоедом.

Приговор историков не был более благосклонным. «При одном лишь упоминании его имени тысячи наших предков в ужасе дрожали и крестились», – заметил в конце прошлого века русский историк А.А. Кизеветтер, а профессор А.Г. Мазур в своей книге «Первая русская революция», опубликованной в 1937 г., пишет, что «в истории XIX в. имя Аракчеева является символом самой мрачной реакции и жесточайшего гнета… Бестактный, нетерпимый и неспособный к состраданию, он вызывал у народа больше ненависти, чем любой государственный деятель его времени».

Впрочем, во всем, что имело отношение к его репутации, Аракчеев был своим злейшим врагом. Он никогда не шел на компромиссы, чтобы приобрести друга. За одним-единственным исключением, он никогда не присоединялся к какой-либо группе или клике и не стремился окружить себя сторонниками. Он стоял особняком, вызывая неприязнь и страх у придворных и министров, которых он лишил влияния, высмеиваемый светским обществом, условности которого он откровенно презирал. Он умышленно побуждал людей думать о себе как о человеке некультурном, придирчивом и бессердечном. Он начал свою карьеру как кадет Санкт-Петербургского артиллерийского корпуса, где, как сказал Аракчеев, мальчикам внушали «страх перед Богом и страх перед кнутом». Своих первых успехов он достиг благодаря способности установить железную дисциплину среди офицеров и других подчиненных. Какую бы тактику он ни выбирал впоследствии для достижения своей цели, он всегда полагал, что люди будут ему повиноваться, по крайней мере из страха, и всячески поддерживал это чувство. Он не питал иллюзий относительно своей популярности. «Я был удачлив в жизни, но мои товарищи не жаловали меня своею привязанностью. В годы моей службы меня никогда не любили, потому что я требовал дисциплины», – писал он другу. Но пока Аракчеев пользовался расположением императора, он был готов философски относиться к мнению прочих.

Карьера Аракчеева строилась на его отношениях с императором Александром I. Расположение императора к Аракчееву и вера в него озадачивали современников и ставили в тупик историков. Генерал Михайловский-Данилевский, военный историк, очевидец многих кампаний Александра, выражает мнение многих, когда задается вопросом, как могло случиться, что «без блестящих достижений, не будучи от природы одаренным, не обученный ничему, кроме русского языка и математики, не обладая даже обаянием, которое иногда невольно привлекает людей, Аракчеев, один из пятидесяти миллионов подданных императора, смог завоевать беспредельное доверие царя, высокообразованного, обладавшего прекрасными манерами, главными качествами которого были скрытность и проницательность».

На вопрос, поставленный таким образом, трудно ответить, ибо подобная постановка вопроса неверна. Александр, несмотря на свою репутацию либерала, когда взошел на трон, доказал, что во многих отношениях он такой же деспот, как и его отец, император Павел, хотя и более привлекателен и удачлив. Александр нуждался в сильном и беззаветно преданном ему человеке, чтобы осуществлять политику, которая, как он знал, была непопулярной в России; самым красноречивым подтверждением тому стало создание военных поселений. Проект размещения русской армии на земле в закрытых общинах, где солдаты должны были научиться искусству земледелия, а крестьяне – превратиться в солдат, был поручен Аракчееву. Император знал, что к его плану во всех слоях российского общества относятся настороженно, а в Генеральном штабе – с явной враждебностью, но он дал карт-бланш Аракчееву, и результаты оказались замечательными. Более того, во время царствования Александра было несколько кризисных моментов, когда он чувствовал себя в безопасности только с человеком, безоговорочно преданным ему. Он был обаятельным и интеллигентным монархом, которого вознесла на трон волна энтузиазма; его уважали и за политическую деятельность, и за личные качества, но несколько раз за время своего правления он вызывал сильную неприязнь в обществе. Так было после Тильзитского соглашения, когда русским показалось, что он продался Наполеону; в самый драматический момент войны 1812 года, когда горела Москва; и, наконец, в самом конце своей жизни, когда некоторые молодые офицеры замышляли его убийство. Кое-кто утверждал, что Александр преднамеренно использовал Аракчеева, чтобы возложить на него ответственность за непопулярные политические действия, хотя это была целиком инициатива императора. Естественно, Александр ценил, что рядом с ним находится человек, который никогда не выступит против него и в исполнительности которого можно быть уверенным.

Беззаветная преданность императору была главной чертой характера Аракчеева и его наиболее привлекательным качеством. Когда император Павел в 1796 г. унаследовал трон и привез с собой в Санкт-Петербург молодого и, в сущности, никому не известного артиллерийского офицера, Аракчеев показал, что он небесполезен. Впоследствии он блестяще выполнял любые поручения Александра. Он превратил русскую артиллерию из самого запущенного рода войск в мощную силу, давшую отпор Наполеону. Как военный министр, он руководил по приказу императора кампанией в Финляндии, когда русские генералы посчитали предложенную стратегию несостоятельной и бездействовали. Во время войны с Наполеоном он был рядом с Александром и как его советник, и как друг. Во время второй половины его царствования Аракчеев, преодолевая невероятные препятствия, организовывал военные поселения. Выполняя эти поручения, Аракчеев все более завоевывал доверие императора, в конце концов Александр стал привлекать его к решению всех государственных дел. Все решения Совета министров, перед тем как представить императору, попадали к Аракчееву. Во время многочисленных поездок Александра за границу начиная с 1815 г. и до конца его царствования страной управлял Аракчеев. Человеку в его положении трудно было не стать объектом зависти и подозрений.

Но, получив огромную власть, Аракчеев не спешил ею воспользоваться. Даже перед самым концом царствования Александра он постоянно повторял, что его единственной официальной обязанностью было создание военных поселений. Он не пытался склонить императора на ту или иную сторону, когда речь шла о государственной политике. Это верно, что он ревностно оберегал свое положение и был способен на бесчестные поступки, чтобы удержать на расстоянии или принизить своих потенциальных соперников. Кроме того, он не стремился к власти, чтобы реализовать какие-либо собственные политические или идеологические замыслы, поскольку не имел их. Он считал правительство исполнительным органом. Его единственной целью было служить императору и другу по мере сил и способностей.

Слово «аракчеевщина» нередко используют как синоним реакции и гнета, которые начались в последний период правления Александра. Хотя это время было для русского общества весьма напряженным, нельзя винить во всем Аракчеева. Так, не он был ответствен за позорную «чистку» университетов; он был слишком недалек, чтобы увидеть ту опасность, которую представляли для существовавшего режима тайные общества, возникшие в Санкт-Петербурге и на юге России в течение последних лет жизни императора. Александр не решился применить репрессивные меры против молодых офицеров, которые к тому времени глубоко в нем разочаровались, и Аракчеев не убедил его сделать это.

Более тщательное изучение деятельности Аракчеева в какой-то мере поможет разрушить образ «главного угнетателя». Правда, его методы руководства действительно были суровыми, зачастую даже жестокими; он без колебаний говорил людям, что «сотрет их в порошок», если они не выполнят его распоряжений, и довольно часто выполнял свои угрозы. Но он не был ни садистом, получавшим удовольствие от жестоких оргий, ни тем идеологическим реакционером, каким обычно представляли его историки. В конце XVIII – начале XIX в. небольшая часть представителей российской правящей верхушки находилась под сильным влиянием прусского образа жизни и мыслей, к которому остальные русские люди зачастую питали глубочайшую антипатию. Эта «прусская» идеология сильно повлияла на взгляды Аракчеева.

Петр Великий первым стал назначать советников-иностранцев, особенно немцев, на важные государственные посты, и его преемники последовали его примеру. На сына Екатерины Павла большое впечатление произвел Фридрих Великий, и, как великий князь, он основал по прусскому образцу собственную маленькую армию в своем имении в Гатчине, под Санкт-Петербургом. Годы, проведенные Аракчеевым в Гатчине, не прошли для него бесследно. Именно там воля и дисциплина стали его главными принципами. Естественно, жесткий авторитаризм не способствовал любви к нему высокомерных русских дворян, ревниво оберегавших могущество и независимость, завоеванные ими в XVIII в., или крестьян, привыкших к бедности и лишениям, но образ жизни которых оставался консервативным, они сопротивлялись по мере сил строгой регламентации, навязываемой Аракчеевым. Но неприязнь вызывали не только грубые манеры Аракчеева, требование выполнять его распоряжения и нежелание обсуждать свои решения. Сослуживцы и подчиненные считали нерусскими его привычку к скрупулезной работе, методический порядок в его доме и имении, а также спартанский образ жизни. Побывавшие в Грузине говорили, что его дом похож на музей, сад – на кладбище, а мощеные дороги и каменные крестьянские дома в деревнях напоминали плац и казармы.

Однако именно эти качества Аракчеева и привлекали Александра. В начале своего царствования Александр демонстрировал, что он не приемлет образ жизни и стиль правления Павла, но, не отдавая себе в этом отчета, унаследовал многие качества своего отца, и со временем это становилось все более очевидным. Александр был так же нетерпим к критике, как и Павел, так же ревниво оберегал свою власть. Он был почти маниакально одержим идеей порядка и аккуратности: ничто не вызывало у него такого энтузиазма, как командование парадом. Когда император впервые посетил Грузино, его восхищению не было границ: наконец-то он встретил человека, который смог уничтожить то болото грязи и облака пыли, в которых в зависимости от времени года утопала вся империя; человека, сумевшего установить дисциплину среди крестьян; человека, который навел бы хоть какой-то порядок в разваливающейся администрации.

Но дисциплина не была ни действенным, ни желанным средством от российских болезней. События, происшедшие во время правления Александра, были так значительны, что Россия, более чем когда-либо, нуждалась в творческом и реформаторском управлении. Это было время, когда русские люди впервые за всю свою историю осознали себя как нацию. Эпопея наполеоновского вторжения с сопутствующими ей разорением, страданиями и трагедиями пробудила во всех слоях общества чувство к своей стране более сильное, чем ненависть к захватчику.

Ни в одной стране общество не было настолько раздроблено, как в России накануне войны с Наполеоном. Аристократия, поместные дворяне, купцы и крестьяне, которые только и делали, что расширяли свои привилегии или боролись за свои права в ущерб интересам государства. Действительно, придворные и аристократы, которые говорили по-французски лучше, чем по-русски, и в каждой мелочи следовали французским образцам, были похожи на некую касту иностранцев, отделенных от остальных русских людей. Но вторжение Наполеона в самое сердце России, разрушение Москвы и ожесточенные бои на русской территории наконец начали сближать разрозненное общество. Войну 1812 г. недаром называли Отечественной.

Победа русских в этой кампании дала императору уникальную возможность сплотить свой народ и поддержать такое начинание, как отмена крепостного права, которое вывело бы Россию на следующий виток развития и избавило бы от феодального строя, в котором она жила долгое время. Но Александр больше интересовался европейской политикой, чем событиями, происходившими у него дома. На протяжении последнего, переломного, десятилетия своего царствования он большую часть времени проводил в Западной Европе, в то время как центробежные силы российского общества начали заявлять о себе более решительно, чем прежде. Война увеличила недовольство положением дел в России, но в это нелегкое время Александр предпочел устраниться от решения основных проблем и доверить повседневное управление страной Аракчееву, на которого он всегда мог положиться. Единственный большой проект, за который император и Аракчеев взялись после войны, – создание военных поселений – показал, насколько оба не понимали подлинные нужды России.

Конечно, Аракчеев не мог дать императору совета по поводу взрывоопасной ситуации, сложившейся в России к концу правления Александра. Он не был склонен проводить конституционную реформу и не пытался понять жаркие споры о будущем управлении империей, весьма распространенные во многих слоях общества. Но если бы Аракчеев был более любознательным и независимым по характеру, Александр никогда не дал бы ему ту высокую должность. Иначе говоря, Аракчеев точно выполнял все желания императора, не желая замечать туч, сгущавшихся над головой. И поскольку император не волновался из-за надвигающегося кризиса, спокоен был и Аракчеев.

Тем не менее, особого положения Аракчеева оказалось достаточно, чтобы во всех бедах царствования Александра обвинить его, а не императора, действительно в них повинного. Любого, кто читает современные или вторичные источники о жизни Аракчеева, поражает их необъективность. Почти все написаны в виде памфлетов и изображают его в самых мрачных тонах. «Историк – не судья, тем более не судья, выносящий смертный приговор», – писал Дом Дэвид Нолес; однако историк не вправе обелять или приукрашивать действительность. Поэтому я решил взглянуть на Аракчеева беспристрастно и попытался дать ему возможность изобразить себя без прикрас – как человека, который прежде всего был преданным слугой своего императора.

Доступный материал об Аракчееве не делает эту задачу легкой. Мемуаров он не писал, и никто даже не пытался написать его биографию, хотя в 1860 г. полковник Ратч собрал много полезной информации о начале его жизни. Однако существует несколько ценных собраний писем Аракчеева, и он добросовестно сохранил для истории свою обширную переписку с Александром. Но основная часть материала состоит из множества коротких воспоминаний и очерков, написанных теми, кто знал его; однако возникает впечатление, что мало кто из тех, кто действительно долго работал с ним, хотел о нем написать. Многие из очерков, благодаря которым Аракчеев имеет свою зловещую репутацию, не заслуживают доверия; они настолько небрежны в обращении с теми фактами, которые можно проверить, что начинаешь относиться с подозрением и к тем историям, достоверность которых нельзя проверить и которые авторы рассказывают с таким смаком. Тем не менее, материал обширен, основан на личных наблюдениях и во многом выглядит правдоподобно.

Эта книга была написана во время восемнадцатимесячного пребывания в британском посольстве в Москве. Она полностью основана на опубликованных источниках. К сожалению, мне не удалось получить разрешение на пользование бумагами Аракчеева, которые числятся как хранящиеся в советских исторических архивах.

Книга никогда не была бы написана, если бы не помощь многих людей. Прежде всего хочу поблагодарить сотрудников читального зала № 1 Библиотеки им. Ленина, где я занимался своим исследованием. Они были всегда благожелательны и с готовностью отзывались на мои просьбы. Также хочу поблагодарить хранителя печатных книг Британского музея, любезно открывшего мне доступ в книгохранилище.

Я благодарю Тимоти Биньона за весьма ценную консультацию. Я многим обязан Эдварду Томасу и Мэри-Кей Уилмерс за прочтение моей рукописи, конструктивные комментарии и критические замечания.

Также я хочу поблагодарить мисс Энджелу Серджент за ее любезность и терпение, проявленные при печатании моей зачастую неразборчивой рукописи.

Все даты в этом тексте даны по юлианскому календарю, который отставал от принятого в Западной Европе григорианского на одиннадцать дней в XVIII в. и на двенадцать дней – в XIX в. Юлианский календарь использовался в России до 1918 г.

«Советую тому, кому достанется эта книга после меня, помнить, что честному человеку всегда тяжело находиться на ответственных постах в государстве» (надпись, сделанная Аракчеевым на форзаце его Библии).

Глава 1

ГАТЧИНСКИЙ КАПРАЛ

Вы ничего не добьетесь, говоря на изысканном французском.

Аракчеев

Человек, добившийся успеха собственными силами, в наши дни не редкость. Даже в иерархическом обществе России XVIII–XIX вв. было возможно благодаря сочетанию удачи, способностей и амбиций достичь самого высокого положения в государстве без помощи денег или влиятельных лиц, которые были обычно в распоряжении знатных семейств. В начале XIX в. – время, описанное Толстым в «Войне и мире», – когда русская аристократия, казалось, была сильнее и положение ее прочнее, чем когда бы то ни было, во время правления императора Александра I два таких человека проложили себе путь к вершинам власти. Один – это Михаил Сперанский, прославленный сын сельского священника, который познал краткий миг славы, пока Александр играл в конституцию, составленную для него Сперанским. Второй – Алексей Андреевич Аракчеев, которого часто противопоставляют Сперанскому, хотя на самом деле они никогда не были соперниками. Пушкин однажды сказал Сперанскому: «Вы и Аракчеев стоите в противоположных дверях этого царствования, как добрый гений и злой гений».

Аракчеев всегда говорил о своем простом происхождении и гордился своей необразованностью. Тем не менее, он родился в семье поместных дворян и получил такое же образование, как и большинство русских в XVIII в., имевших аналогичное социальное положение. При повсеместном отсутствии школ и учебников мелкопоместные дворяне довольствовались деревенским священником; более привилегированные семьи обычно нанимали для своих сыновей учителей-иностранцев. Начальное образование Алексея было явно недостаточным, и связанный с этим комплекс остался у него на всю жизнь. Он часто с сарказмом заявлял, что от «необразованного бедного дворянина» не стоит ждать, что он будет вести беседы с умнейшими людьми в обществе и при дворе. Но на протяжении всей карьеры образование стало едва ли не основной его страстью. Так, часто заявляя, что чтением не интересуется, Аракчеев собрал библиотеку, в которой было более одиннадцати тысяч томов. «Я не слишком грамотен. Отец учил меня на медные деньги», – заявил он, по своему обыкновению, представляясь членам Военного министерства, когда был назначен на должность министра[1]. Он писал одному из друзей: «Бедный дворянин, я получил образование в старом русском стиле. Читать учился по молитвослову, а не новомодными способами. Потом, когда научился читать Псалтырь, чтобы молиться за упокой душ моих родителей, меня отправили служить царю, и я был вверен чудотворной иконе Казанской, и родители наказали мне начинать все, что я буду предпринимать, с ее благословения, как я и поступаю по сей день»[2].

Семья Аракчеевых не была влиятельной; ее члены не занимали высокого положения в обществе и тихо жили в Тверской губернии. Однако Аракчеевы все же были дворянами и, таким образом, принадлежали к привилегированному слою помещиков, владевших крепостными, а таковыми были как богатейшие князья Российский империи, так и безвестные помещики, порой владевшие лишь несколькими акрами земли и горсткой крепостных. Род Аракчеевых был причислен к дворянскому сословию в марте 1695 г., когда Ивану Степановичу Аракчееву «за службу предков, и своего отца, и собственную в войну с Польшей» было высочайше пожаловано имение неподалеку от города Бежецка, который находился примерно между Москвой и Санкт-Петербургом. Впоследствии предки Аракчеева по мужской линии служили офицерами в армии. Один из потомков Ивана Степановича – Василий Аракчеев – дослужился до чина генерал-майора и отличился в знаменитой кампании фельдмаршала Миниха 1730 г. против турок и крымских татар; брат Василия, который был дедом Алексея, погиб во время той же кампании.

Отец Алексея, Андрей, ушел в отставку в 1762 г. в чине лейтенанта согласно указу Петра III, освобождавшему дворян от принудительной государственной службы, и поселился в своем имении Гарусово, примерно в ста километрах от Бежецка. Андрей никогда не был богат. За душой у него только и было что двенадцать крепостных, но он имел городской дом в Бежецке, куда переезжал каждый год вместе с семьей, чтобы спастись от суровой зимы. Его родственники, которые тоже жили в Тверской губернии, были более состоятельными. Их семья в целом владела более чем пятью сотнями крепостных в Бежецком уезде, и у жены Андрея было собственное имение[3].

Алексей родился 23 сентября 1769 г. в Гарусове. У Аракчеевых родилось еще два сына – Петр (1776 г.) и Андрей (1778 г.). Их отца, не имевшего ни энергии, ни особых амбиций, вполне удовлетворял образ жизни мелкого провинциального помещика. Он дал детям образование и отказался даже от управления имением в пользу своей более деятельной супруги Елизаветы Андреевны.

Влияние Елизаветы Андреевны на Алексея в детстве было очень велико, и впоследствии он всегда нежно относился к матери. Прозванная соседями немкой за страсть к чистоте, она передала сыну, по крайней мере, одно качество, благодаря которому он потом стал известен всей России, – педантичную любовь к дисциплине и порядку, рьяно насаждавшимся им как в своей общественной, так и в личной жизни. Не умея ни читать, ни писать, Елизавета Андреевна наняла гарусовского священника, чтобы тот дал ее сыну начальное образование в обмен на «четверть ржи и две четверти овса». Однако священник был не слишком способным учителем, ибо Аракчеев так и не выучился складно и грамотно писать. Его отец, который не хотел, чтобы сын поступил на службу в армию, и надеялся, что тот станет чиновником в одной из государственных канцелярий, был огорчен столь малыми успехами Алексея и давал ему переписывать длинные служебные документы, чтобы улучшить его почерк и грамотность. Но мальчик, не лишенный прилежания, предпочитал арифметику, и одним из его любимых занятий в детстве было умножение больших чисел[4].

Был и еще один человек, вызывавший восхищение Аракчеева в детские годы, – его тетя Настасья Жеребцова. Она имела дом неподалеку от Бежецка, была, по общему мнению, женщиной с характером и играла видную роль в жизни города. Детская привязанность Аракчеева к Настасье оказалась такой же нежной и прочной, как любовь к родителям. Когда они умерли, он продолжал навещать ее в Бежецке и проявлял интерес к местным событиям, принимая просителей и чиновников и по возможности помогая им решить их проблемы и восстановить справедливость. В гостях у тетушки он старался не проявлять те не самые лучшие качества своего характера, из-за которых к тому времени он приобрел ужасную репутацию в Санкт-Петербурге. Настасья даже иногда отправляла некоторых просителей к Аракчееву в столицу, и он всегда принимал их с вниманием и любезностью.

В конце концов, они были приятным напоминанием о пройденном им пути[5].

Когда Алексею исполнилось тринадцать лет, нужно было подумать о его карьере. Он еще не знал, по какому пути намерен идти, и без воодушевления относился к намерению отца отправить его в Москву к родственнику, который помог бы ему получить место чиновника в одной из канцелярий. Однажды он с отцом пришел в гости к соседу, два сына которого только что приехали в отпуск, успешно пройдя курс обучения в Шляхетской артиллерийской школе. Они сразу произвели впечатление на Алексея. Он с завистью смотрел на их нарядные красные мундиры и ловил каждое слово из их рассказов о лагере, учениях и стреляющих орудиях. «Они казались мне высшими существами. Я не отходил от них ни на минуту». Он умолял родителей отправить его в эту школу, но они полагали, что неразумно посылать сына в Санкт-Петербург без денег и протекций. Наконец, видя настойчивость Алексея, они смягчились.

У Андрея Аракчеева никогда не было лишних денег, но он каким-то образом сумел раздобыть сто рублей и с этой суммой вместе с сыном весной 1783 г. отправился в Санкт-Петербург. Алексей «не помнил себя от счастья». Они нашли дешевую гостиницу на Ямской, где сняли часть комнаты, отделенную перегородкой. Алексей подал прошение о зачислении в корпус, но после этого, так как у них не было ни друзей, ни влиятельных знакомых, начались трудности.

Позднее Аракчеев рассказывал Сперанскому об этом первом в своей жизни кризисе. «Это были напрасные хождения, – говорил он, – и нам пришлось запастись терпением, пока наше прошение рассмотрели. В ответ не было ни слова, и каждый день мы ходили с Ямской на Петербургскую сторону и дожидались у лестницы директора корпуса Петра Ивановича Мелиссино, чтобы поздороваться с ним и напомнить о своем прошении. Пока мы ждали, небольшой запас денег у моего отца таял и, наконец, иссяк: у нас не осталось ни копейки. Положение было безнадежным. Мой отец слышал, что митрополит Гавриил оказывает помощь бедным, и наша нужда побудила его обратиться за помощью. Мы отправились в монастырь. У входа толпились нищие. Мой отец попросил, чтобы его святейшеству доложили, что его хочет видеть дворянин. Нас ввели внутрь. Отец описал свое бедственное положение и попросил о помощи. Его святейшество послал нас к казначею, и нам дали рубль серебром. Выйдя на улицу, отец показал мне рубль и разразился слезами. Глядя на него, я тоже зарыдал. Мы втроем (включая нашего слугу) жили девять дней на один рубль. Потом рубль кончился! Мы снова пошли на Петербургскую сторону и снова заняли наше место у лестницы. Появился Мелиссино, и, прежде чем отец заговорил, я выступил вперед и сказал в отчаянии: «Ваша светлость, примите меня в кадеты. Если мы будем ждать дальше, то умрем от голода. Я буду благодарен вашей светлости всю жизнь и буду молиться за вас. Мой отец больше не выдержит и умрет от голода, и я вместе с ним!» Слезы текли по моему лицу. Мелиссино испытующе посмотрел на меня. Я всхлипывал, а отец беспомощно рыдал. Мелиссино спросил, как меня зовут и когда подали прошение. Потом он пошел в свой кабинет, попросив нас подождать. Через несколько минут он вышел и, протягивая мне записку, сказал: «Отнеси это в канцелярию. Ты принят в корпус». Я попытался поцеловать ему руку, но он уклонился, сел в экипаж и уехал. Перед тем как пойти в канцелярию, мы с отцом зашли в храм и, не имея денег на свечи, помолились, кладя земные поклоны; мы вышли из храма с радостью на сердце.

На следующий день я поступил в корпус. Есть поверье, что ни удача, ни несчастье никогда не приходят одни.

В тот же день отец встретил родственника, приехавшего из Москвы, кошелек которого был полон. Он дал отцу денег, чтобы тот мог вернуться домой. Бог смилостивился над нами! Этот первый урок бедности и беспомощности произвел на меня сильное впечатление»[6].

Таким образом, 19 июля 1783 г. Аракчеева зачислили в кадеты артиллерийского корпуса. В какой-то мере ему повезло, что он выбрал этот род войск, который в русской армии был на положении замарашки. В результате многолетнего пренебрежения артиллерия оказалась в запущенном состоянии, но вскоре, оказавшись перед французскими пушками, ей предстояло стать жизненно важной частью армии. Между тем кадет, не имевший денег и связей, мог сделать успешную карьеру в артиллерии лишь благодаря упорной работе и знаниям. Более влиятельные семьи предпочитали, как в других европейских странах, пристраивать своих сыновей в гвардейские или кавалерийские полки. Артиллеристы считались просто довеском к пехоте, и попадание пушек в цель, как заметил князь Орлов, всецело зависело от случая. Учения проводились плохо, переносить орудия было очень тяжело, а порох часто оказывался с посторонними примесями. Наиболее интересным делом для артиллерии было устройство фейерверков, благодаря которым на генерала Мелиссино в Санкт-Петербурге был большой спрос.

Однако во время царствования Екатерины Великой были отдельные люди, включая саму императрицу, которые осознавали растущее значение артиллерии. Один из них – граф Петр Шувалов, генерал-адъютант армии и в 1750-х годах влиятельная фигура. Не будучи специалистом в этой области, Шувалов, однако, был весьма обеспокоен тем, что артиллерия станет почти исключительной сферой деятельности военных консультантов-немцев; и с этой целью он объединил всеми игнорируемые артиллерийские и инженерные школы в Санкт-Петербурге, основав Шляхетский корпус для обучения дворянских детей технической стороне военного дела. Как раз перед приездом Аракчеевых в Санкт-Петербург Екатерина назначила директором корпуса генерала Мелиссино и в порыве энтузиазма приказала ему увеличить число учащихся с полутораста до тысячи. Кроме того, Екатерина предложила, чтобы в корпусе учились лишь те, кто уже знал язык и естественные науки. Мелиссино, понимавший, как будет трудно набрать в корпус детей знати, не соглашался и утверждал, что целью школы должно стать широкое образование детей из более бедных слоев дворянства. Ему удалось отстоять свою точку зрения, но тот факт, что этот спор происходил в первые шесть месяцев его пребывания в должности, стал причиной задержки решения по заявлению Алексея.

Успехи Аракчеева в школе были поразительны. Всего через семь месяцев он достиг высших отличий, заслужил все существующие медали и получил звание сержанта артиллерии. Работа всецело захватила его. У него не было ни друзей, ни денег, и он не пытался приобрести друзей ни в школе, ни за ее стенами.

Отличавшийся от сверстников высоким ростом, в первые месяцы пребывания в корпусе он не мог даже купить себе форму и вынужден был носить поношенную, выданную в корпусе; его длинные руки неуклюже торчали из рукавов. Но хотя он выглядел неловким и даже смешным, это не вызывало веселья у его соучеников. Уже тогда одноклассники начали его побаиваться.

Мелиссино не понадобилось много времени, чтобы заметить способности новенького и решить, что им можно найти удачное применение в корпусе. Мелиссино – умный и честолюбивый человек – много сделал, чтобы привить интерес к занятиям артиллерией. Он, вероятно, сделал бы более удачную карьеру, если бы не некоторые недостатки его характера. У него была репутация человека тщеславного, слабого и расточительного. В петербургском обществе Мелиссино был заметной фигурой: он говорил на нескольких языках, хорошо фехтовал и танцевал и был известен как заядлый театрал. Но его трудно было принимать всерьез, и в свете его называли le grand seigneur manque (большое недоразумение). Однако возглавляемая им школа приобрела известность, и очень скоро число кадет увеличилось вдвое.

Заметные изменения, которые он внес в учебный процесс в помощью самых способных своих учеников, принесли свои плоды; и большая реформа артиллерии, которая произошла позднее, была в основном делом рук его выпускников.

С того дня, когда Мелиссино открыл перед ним двери училища, Аракчеев относился к генералу как к своему благодетелю и зачислил его в ту немногочисленную категорию людей, к которым на протяжении всей своей жизни относился с неизменным дружелюбием. Сначала директор не проявлял к нему особой благосклонности, но однажды, когда Алексей гулял в директорском саду (что было привилегией, полагавшейся кадетам в звании унтер-офицеров), Мелиссино подошел к нему и с улыбкой воскликнул: «Как скоро!» Менее чем через год Алексей уже помогал отстающим ученикам, по поручению учителей, и результаты были блестящими. Мелиссино так высоко его оценивал, что прислал ему записку, в которой писал: «С этого дня вы можете посещать классы или заниматься у себя в комнате. Вы составите собственный план работы и будете отчитываться за его выполнение лишь перед своей совестью». Но успех, возможно связанный с его одиночеством, породил в Алексее весьма непривлекательные качества. Грубость, присущая ему, теперь вышла наружу, и один из его соучеников писал о его «нестерпимом зверстве… которое он уже выказывал над кадетами».

Через четыре года после поступления в школу Аракчеев дослужился до чина подпоручика. Следуя совету Мелиссино, он решил остаться преподавателем в школе, и теперь Мелиссино считал его хорошим специалистом по артиллерийской подготовке. Аракчеев составил «Краткие артиллерийские записки в вопросах и ответах» на тему учений и маневров, и они были опубликованы под именем директора.

В июле 1788 года, когда почти вся русская армия была занята в войне с турками на юге, шведский король Густав III внезапно объявил России войну. Санкт-Петербург, оставшийся временно без обороны, казалось, был отдан на милость шведского флота и армии. Мелиссино поручили в течение шести недель подготовить три артиллерийских батальона, состоявшие из рекрутов, и он обратился за помощью к своим инструкторам и ученикам. Граф де Сегюр, французский посланник при дворе, вспоминал «огромных и нелепых рекрутов, которых наставляли на маршировке и учениях дети, вызванные из военной школы, которые влезали на стулья и скамьи, чтобы выпрямлять головы, шеи и груди этих гигантских животных».

Война тянулась два года; в итоге русские проявили себя лучше, чем ожидали и шведы, и они сами. Они не дали Швеции одержать быструю победу, на которую она надеялась, и в конце концов был подписан мирный договор, согласно которому Швеция оставалась в том же положении, в котором была до начала войны. Между тем военные успехи трех артиллерийских батальонов способствовали повышению престижа школы, и, возможно, это побудило графа Николая Салтыкова, который был известной фигурой в Санкт-Петербурге и занимался образованием двух внуков Екатерины, Александра и Константина, обратиться к Мелиссино в поисках наставника, который обеспечил бы военную подготовку его сына. Конечно же выбор пал на первого ученика – Аракчеева.

Когда это произошло, Салтыков стал оказывать Аракчееву еще большее покровительство, чем Мелиссино. Директор корпуса хотел использовать молодого подпоручика в качестве своего помощника, но Салтыков заинтересовался Алексеем и проявил к нему сочувствие. Он добился для него увольнительной, и после почти семилетнего отсутствия двадцатилетний Аракчеев вернулся в Бежецк в том самом красном мундире, о котором он мечтал с детства, и с золотыми часами, подаренными ему графиней Салтыковой перед отъездом. Семья встречала его как героя. Впоследствии Аракчеев любил рассказывать, как отец сразу же отобрал у него часы и повесил их над своей кроватью. Он вернул их только тогда, когда для Алексея пришло время возвращаться в Санкт-Петербург, со словами: «Возьми часы. Я дарю их тебе. Знай и помни, что ты мне ими обязан. Не помести я тебя в корпус, ты не учил бы у Салтыковых и часов бы не имел». «Потому, – говорил Аракчеев, – я и сохраняю их как отцовский подарок». Вскоре Аракчеевы тоже навестили сына. Когда мать увидела комнаты Алексея, то с удовольствием отметила чистоту и порядок. Отец же, осмотрев письменный стол, кожаную софу, кресло с подлокотниками и шкаф красного дерева, сказал, нахмурясь: «Послушай, Алексей, скажи честно, как сын отцу: ты не воруешь и не берешь взяток?» Уже будучи в зените своей славы, Аракчеев однажды сказал сослуживцу: «Мой отец часто говорил мне: «Алеша, ты дослужишься до майора, уйдешь в отставку и получишь пенсион; тогда мы все будем счастливы». Что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас?»[7]

Следующий шаг в своей карьере с далеко идущими последствиями Аракчеев сделал сам. Ободренный дружелюбием Салтыкова, он попросил помочь ему в получении вакансии адъютанта и помощника директора школы. Мелиссино был неприятно удивлен этой попыткой.

Он предпочитал иметь среди своих сотрудников богатых и уважаемых в свете людей и относился к Аракчееву как к заслуживающему доверие подчиненному, но слишком зависимому от воли вышестоящего офицера, чтобы продвигаться по службе. Но он не осмелился отказать в просьбе такому влиятельному человеку, как Салтыков, и в июле 1791 г. Аракчеев получил должность. Мелиссино, сохраняя внешнее дружелюбие, начал искать возможность убрать Аракчеева из школы. Такой случай представился лишь год спустя.

В 1790 г. Мелиссино был назначен командующим русской артиллерией с сохранением за ним должности директора корпуса. Несмотря на свое высокое положение и общественное признание, он никогда не пользовался успехом при дворе Екатерины. Фавориты императрицы относились к нему как к шуту, и он платил им той же монетой. Однажды кто-то услышал, как Мелиссино довольно нелестно отозвался об одном или двух придворных, и донес князю Потемкину. Тот потребовал, чтобы Мелиссино явился к нему, и принял его, лежа в постели, и грубо посоветовал ему попридержать язык[8]. В результате отношение Мелиссино ко двору стало еще более враждебным, и с этого времени он начал сближаться с окружением сына Екатерины – великого князя Павла Петровича, который жил в своем имении в Гатчине в шестидесяти километрах от Санкт-Петербурга.

В 1792 г., когда Павлу понадобился квалифицированный артиллерийский офицер для службы в Гатчине, он обратился к Мелиссино, и судьба Аракчеева была решена. Мелиссино был уверен, что Аракчеев достаточно квалифицирован, чтобы удовлетворить строгие требования великого князя, но он не мог даже представить, на какой славный путь он направил своего работящего, но несимпатичного лейтенанта.

Когда Аракчеев прибыл в Гатчину 4 сентября, уже одетый в темно-зеленую форму войска Павла, он оказался в прусском военном лагере. В поместье были плацы, казармы и часовые на каждом шагу, которые, по прусскому обычаю, окликали проезжавших. Крестьяне, жившие в деревне, подчинялись лагерной дисциплине. Жизнь была подчинена распорядку дня великого князя, который вставал в 4 часа утра к первому параду и проводил день, устраивая учения и маневры своей маленькой армии. «К десяти часам вечера все в имении уже спали, и единственными звуками, которые раздавались, были шаги патруля и крики часовых», – писал один из скучавших гостей. «Все было устроено на прусский манер, причем на старый прусский манер, – заметила княгиня Кобирская. – Хуже всего были русские солдаты, изображавшие пруссаков и одетые в старинную форму Фридриха-Вильгельма Первого»[9].

В свои 38 лет Павел был человеком разочарованным и ожесточенным. Когда-то он был умным, очаровательным и многообещающим ребенком, но с самого рождения его бабушка, императрица Елизавета Петровна, разлучила его с матерью, и впоследствии у него никогда не было хороших отношений с Екатериной. Унаследовав трон, Екатерина продолжала держать сына на расстоянии, не позволяя ему участвовать в управлении империей и даже в многочисленных проводимых во время ее царствования военных кампаниях. Сомнительные притязания Екатерины на трон и страх, что сын может приобрести популярность и посягнуть на ее абсолютную власть, были, несомненно, причиной этого остракизма. Кроме того, почтительное отношение Павла к памяти отца, которого он не знал, вряд ли способствовало приязни к женщине, руководившей его предательским убийством. Возможно, это было вызвано неосознанным преклонением перед отцом, который тоже обожал все прусское и даже начал обучать во время своего недолгого царствования санкт-петербургский гарнизон на прусский манер. Вероятно, визит, который великий князь в двадцатидвухлетнем возрасте нанес прусскому двору, находившемуся в Берлине, стал поворотным моментом его жизни. Фридрих II постарался сделать все, чтобы угодить русской делегации, и пристрастие Павла ко всему прусскому с тех пор превратилось почти в манию. «Вижу, в какие руки попадет империя после моей смерти, – с сожалением заметила Екатерина после одного из разговоров с Павлом. – По воле Пруссии мы превратимся в провинциального вассала».

В течение последующих лет разочарованность Павла росла и в значительной мере сказывалась на его характере. Он впал в уныние и стал подвержен приступам неукротимого буйства, которые начинались из-за пустяков. Его жена Мария Федоровна, урожденная герцогиня Вюртембергская, с которой Павел познакомился во время поездки в Берлин, старалась успокоить его, но ей редко удавалось на него повлиять. Княгиня Кобирская выразила общее мнение, когда сказала, что «великий князь умен и может, если захочет, быть очень милым, но в нем много странного и непостижимого». Граф де Сегюр писал, что ему потребовалось немного времени, чтобы понять его беспокойную, непостоянную, подозрительную и очень чувствительную натуру, которая впоследствии стала причиной его ошибок, несправедливости и несчастий; в другой раз он заметил: «На свете не было человека более неуверенного, робкого, непостоянного и менее способного принести счастье себе и другим»[10]. Павел был несчастен в Санкт-Петербурге. Фавориты Екатерины обращались с ним с неприкрытым презрением. Он не пытался скрыть неприязнь к правительству своей матери и открыто говорил, что, как только получит власть, выгонит ее советников плеткой. Когда Екатерина в 1784 г. купила ему Гатчину, он с облегчением уехал туда и старался приезжать в столицу как можно реже.

Гатчина – болотистая местность, где находились несколько маленьких деревень, два озера и большая усадьба, построенная в классическом стиле итальянским архитектором Ринальди для фаворита Екатерины Григория Орлова, которому она принадлежала до самой его смерти в 1783 г. Павел, который с горечью писал другу в 1784 г.: «Мне уже тридцать, а я все еще не у дел», теперь утешился, превратив свое поместье в модель государства. Его главной заботой была благотворительность в отношении крестьян, для которых он построил школу, больницу и четыре церкви. Он организовал систему займов для нуждающихся, построил стекольный и фарфоровый заводы, чтобы крестьяне меньше зависели от сельского хозяйства как источника средств существования. Однако его любимым детищем стала созданная им маленькая армия. Он проводил пробные учения и осуществлял в малом масштабе преобразования в строевой подготовке, оснащении и управлении, готовясь к тому дню, когда сможет осуществить эти реформы применительно ко всей русской армии.

У истоков пресловутого гатчинского войска, в котором к моменту вступления Павла на престол было двадцать четыре сотни солдат и офицеров, стояла его личная гвардия из шестидесяти морских пехотинцев, прикомандированных к великому князю как к адмиралу флота. Екатерину устраивало, что ее сын забавлялся столь уже почти традиционным для наследников престола со времен «потешной армии» Петра Великого образом, и она позволила Павлу постепенно увеличивать число людей в войске. Павел начал с того, что ввел в свое маленькое военное подразделение все роды вооруженных сил, и даже разместил на одном из своих озер военную флотилию.

Однако отправка в Гатчину была не слишком популярна среди русских офицеров. Они должны были обучаться и проходить строевую подготовку по прусскому образцу, отказаться от своей любимой светло-зеленой пехотной или красной артиллерийской формы, надеть отвратительную темно-зеленую форму армии Фридриха и подчиняться приказам советников-немцев, которые помогали великому князю. Никто не шел по своей воле служить в Гатчину, и в результате в войске Павла оказывались не пригодные к службе солдаты и офицеры, многие из них не могли найти себе другого места в армии. Одни были иностранцами, раньше служившими в Пруссии или в иных странах, а другие происходили из семей мелкопоместных провинциальных дворян и хотели использовать службу великому князю как наиболее краткий путь к карьере. Офицеры Екатерины, особенно гвардейские, относились к чуждым им по духу и дисциплине гатчинским войскам с презрением и в то же время подозрительно. Это общее мнение выразил один из современников, писавший, что гатчинские войска «состояли из людей грубых и необразованных, отбросов нашей армии. Выгнанные из своих войск за скверное поведение, пьянство или трусость, эти люди нашли приют в гатчинских батальонах… Среди этих злодеев были настоящие исчадия ада. Они с завистью смотрели из гатчинских болот на тех, кто гордо и смело шествовал по дороге чести»[11].

Когда Павел заинтересовался артиллерией, его помощником сначала был молодой лейтенант Апрелев, но Апрелев изобрел способ устранения трещин, которые часто появлялись в оружейных стволах, и был в большом спросе во всей России. Таким образом, Аракчеев прибыл на его место и должен был организовать артиллерийское подразделение, и ему посчастливилось произвести хорошее впечатление на своего капризного хозяина. На своем первом параде он вел себя так, будто провел в Гатчине много лет. Не прошло и месяца после его прибытия, а он уже руководил маневрами, проводившимися в присутствии Павла, и был пожалован за это званием капитана и почетным правом обедать за одним столом с великим князем. Вскоре он стал главным советником Павла по военным делам. Он проявил рвение и изобретательность, осуществляя многочисленные идеи Павла насчет создания новой артиллерии, базирующейся в основном на автономных объединениях орудий и механизмов для большей мобильности. Во дворце была специальная комната, где он два часа в день обучал молодых офицеров математике и артиллерийскому делу. К концу 1795 г. он составил подробные инструкции по проведению занятий, которые впоследствии были опубликованы и долгие годы использовались в русской артиллерии[12].

Алексей умел быстро добиваться результата и обладал неистощимой энергией. Он находил применение своим силам во всех областях жизни гарнизона и в 1795 г. был назначен «губернатором Гатчины». Но своего успеха он добился скорее благодаря наказаниям, нежели уговорам. Подчиненные ему офицеры время от времени пытались подать в отставку, но Павел никому не позволял нарушить свой долг.

Аракчеев по-прежнему был очень беден. Екатерина давала Павлу 10 тысяч рублей, которые он получал по частям дважды в год: на день своего рождения и на именины. Императрица щедро оделяла своих фаворитов, но оставалась глуха к просьбам сына о дополнительных денежных средствах. «Можно подумать, что тебя постоянно грабят, – писала она ему, – я не могу понять, почему ты постоянно нуждаешься в деньгах, хотя в действительности тебе должно их хватать на все». Однако, как прекрасно знала императрица, Павел не получал денег из казны на содержание своей гатчинской армии и был вынужден оплачивать ее существование из своего кармана. Только в этом случае Екатерина могла быть уверена, что армия великого князя не разрастется до опасных размеров. Поэтому Павлу приходилось занимать деньги, чтобы заплатить людям, и он жил в долг, чтобы обеспечивать их обмундирование. Один лишь его долг артиллерийской казне составлял к 1795 г. 60 тысяч рублей, но благодаря тесному контакту Аракчеева с Мелиссино Гатчина никогда не испытывала недостатка в провианте.

Доходы Аракчеева состояли исключительно из весьма скромного жалованья, которое он получал от Павла, к которому, когда у него было время, добавлялись деньги, заработанные частными уроками. «У меня была всего одна форма и одна пара лосин. Обычно ночью я их снимал, стирал и утром надевал влажными. Летом это было еще терпимо; но зимой я чуть не плакал, когда лосины примерзали к моему телу и ледяной ветер пронизывал меня насквозь», – вспоминал он[13]. Кроме того, бедность и происхождение сделали его изгоем в том обществе, в котором он оказался, и он держался на расстоянии от маленького кружка приближенных Павла. Ростопчин, камергер великого князя, окрестил Аракчеева «гатчинским капралом», и это прозвище сопровождало его всю жизнь[14]. Он был все таким же неуклюжим и неприятным, «как большая обезьяна, на которую надели форму», по замечанию генерала Саблукова, который в молодости часто сопровождал своего отца в Гатчину, когда тот, будучи чиновником государственного казначейства, привозил Павлу денежное содержание. «В его фигуре не было статности, – говорится дальше в этом явно неприязненном описании, – у него были покатые плечи и длинная тонкая шея, на которой явственно проступали все сухожилия и мускулы. У него была привычка шевелить подбородком. У него были большие мясистые уши и круглая уродливая голова, которую он всегда склонял в одну сторону. Лицо его было желтоватого цвета, щеки – впалыми, нос – широким, но костлявым, с большими ноздрями. У него был большой рот и низкий лоб. Дополняли этот портрет глубоко посаженные серые глаза, и общим впечатлением от его лица была странная смесь ума и злобы»[15].

Он не стремился сблизиться даже с «людьми с Гатчины»: Плещеевым, Обольяниновым, Кушелевым, братьями Куракиными и Кутайсовым, которым, как и ему, предстояло получить власть во время нового правления. Его единственным другом был лишь великий князь, но Аракчеев тоже часто оказывался жертвой вспыльчивого характера Павла. Однажды Павел сурово отчитал его за неряшливость офицера, стоявшего в карауле. «В печали я бросился в церковь и начал молиться и каяться. Я знал, что был невиновен, но думал, что навсегда лишил себя расположения великого князя. Я не мог удержаться и зарыдал. В церкви никого не было, за исключением сторожа, который начинал гасить свечи. Внезапно я услышал за своей спиной шаги и звон шпор. Я вскочил и вытер слезы, а когда я оглянулся, то увидел великого князя. «Почему ты плачешь?» – мягко спросил он. «Я огорчен, что лишился расположения вашего высочества». – «Но вы его вовсе не потеряли, – возразил великий князь, положив руку мне на плечо, – и никогда не потеряете, если будете продолжать вести себя так же и служить мне так, как служите теперь. Молитесь Богу и будьте верны в вашей службе, ибо молитвы Богу и служба императору никогда не изнуряют». Я упал на колени перед великим князем и со страстью воскликнул: «Все, что я имею, – это Бог и вы!» Великий князь приказал мне встать и молча следовать за ним. Наконец он остановился, посмотрел на меня и сказал: «Иди домой. Со временем я сделаю из тебя человека»[16].

Слова Павла оказались более верными, чем сам он ожидал. Аракчеев жадно постигал все, что касалось прусского образа жизни, и время, проведенное им в Гатчине, впоследствии сильно повлияло на его характер. Оно сформировало в нем аскетизм и жестокость, которые впоследствии оттолкнули от него товарищей и вызвали недоверие у тех, кто не мог понять его, и ненависть коллег и подчиненных, ставших жертвами его суровости. Он не пытался найти подход к другим людям и, хотя знал о своей непопулярности, не пытался объяснить своего поведения никому, кроме нескольких близких товарищей. «Я знаю, что многие не любят меня за мою требовательность, – сказал он однажды. – Но что я могу поделать? Таким меня создал Бог». Аракчеев имел очень немного друзей и сторонников, поэтому его положение зависело от доверия и благосклонности императоров, которым он служил. У него не вырвалось ни слова критики ни по поводу все увеличивающихся странностей Павла, ни впоследствии по поводу его сумбурной политики. В Гатчине он добровольно взял на себя роль преданного исполнителя и первый восхитился, что Павел уделял столько внимания всем мелочам, связанным со строевой подготовкой, учениями и военным делом. Павел продолжал демонстрировать свое доверие Аракчееву и иногда свою привязанность к нему. Среди множества сухих указаний и выговоров, полученных от Павла, которые Аракчеев благоговейно хранил и впоследствии напечатал для себя и нескольких друзей, есть трогательное письмо, собственноручно написанное великим князем по поводу смерти отца Аракчеева в августе 1796 г., в котором говорится: «Я только что узнал о полученном вами печальном известии. Вы знаете о моей привязанности к вам, и у вас не возникнет сомнения в моем сочувствии вам, тем более что я знал покойного, который был человеком старой школы. Пусть Господь даст вам утешение»[17].

Аракчеев немного общался со многочисленными приезжими, которые шли и ехали в Гатчину, но с двумя весьма примечательными гостями он встречался все чаще во время двух последних лет царствования Екатерины. Весной 1795 г. старшие сыновья Павла Александр и Константин стали приезжать из Санкт-Петербурга в Гатчину и находившееся неподалеку поместье Павловск по четыре или пять раз в неделю, чтобы поучаствовать в учениях, которые устраивал Павел. Это возобновление дружеских отношений между великим князем и его сыновьями произошло по инициативе шведского наставника Александра Лагарпа, который не слишком симпатизировал взглядам и образу жизни Павла, но давно хотел, чтобы отец и сыновья сблизились. Холодности в отношениях способствовала Екатерина. Она фактически похитила Александра и Константина, чтобы избавить их от влияния отца и самой контролировать их воспитание.

Екатерина окружила Александра заботой и любовью, которой никогда не баловала собственного сына. Она уделяла много внимания его образованию, обращаясь за советами к французским философам Гримму и Дидро, с которыми состояла в переписке. Мальчику внушались либеральные принципы французского Просвещения; под руководством Лагарпа Александр получил представление о европейском образе мыслей и более широкое образование, чем любой русский наследник престола до него. В то же время, часто посещая два враждовавших между собой двора, Александр с самого раннего возраста приобрел привычку скрывать свои мысли и пользоваться искусством дипломатии. Проблема заключалась не только в том, чтобы читать французскую конституцию с Екатериной, а потом молчать в знак согласия, когда его отец заканчивал свой рассказ о Французской революции словами: «Видите, дети мои, с людьми приходится обращаться как с собаками!» Ему приходилось терпеливо выслушивать взаимные обвинения двух людей, которых он уважал. Александру постоянно приходилось выбирать. Он сочувствовал некоторым критическим замечаниям Павла по поводу политики Екатерины, например непродуманного раздела Польши, и ему в глубине души не нравились многие люди при дворе императрицы, о которых он однажды сказал, что не хотел бы, чтобы они окружали его даже в качестве лакеев. Но он знал и о недостатках Павла, и страх перед отцом несколько сдерживал сыновнюю любовь; однако между ними не было полного отчуждения. Привязанность молодого князя к Павлу стала очевидна именно в эти два последних года правления Екатерины.

Когда замечательное обаяние и ум Александра стали для императрицы и двора очевидными, а Павел стал казаться даже более странным, чем пыталась это представить Екатерина во время своего правления, все поняли, что Александр – более подходящий претендент на трон.

Однажды в 1793 г. императрица послала за Лагар-пом и во время продолжительной беседы намекнула на это. Наставник был шокирован. По закону, установленному Петром Великим, монарх имел право назвать своего преемника, но Лагарп был убежден, что любая процедура, нарушающая принцип прямого наследования, могла повлечь за собой ослабление императорской власти. Он попытался, осторожно подбирая слова, убедить Екатерину, что она ошибается; когда в течение последующих месяцев императрица поняла, что Лагарп не изменит своего мнения, она решила уволить его, из страха, что он настроит Александра враждебно по отношению к ее плану. Короче, Екатерина к тому времени разочаровалась в Лагарпе. Когда императрица вступила на престол, она собиралась создать российскую конституцию и отменить крепостное право. Но во время царствования ее либерализм угас, а Французская революция похоронила его окончательно. В последние годы своего правления Екатерина была единовластной самодержицей, свободной от всяческих иллюзий, и, уволив Лагарпа, она прервала образование Александра в самый ответственный момент.

Лагарп, однако, в последний раз попытался спасти Александра и Россию от того, что казалось ему возможной катастрофой. В апреле 1795 г., накануне своего отъезда, он поборол свою неприязнь к Павлу, который не разговаривал с ним больше трех лет, и отправился в Гатчину, добился встречи с великим князем и намекнул на опасность сложившейся ситуации и настоятельно посоветовал Павлу почаще встречаться с сыновьями. Встреча прошла хорошо. Павел, удивленный, что ненавистный якобинец говорит так дельно, с благодарностью принял совет и в знак признательности пригласил наставника вечером на бал, который должен был состояться в Гатчине. По этому случаю великий князь даже пожаловал ему пару белых перчаток, которые Лагарп хранил всю жизнь.

Результаты этой встречи вскоре дали о себе знать. Оба князя стали чаще посещать Гатчину. Главным образом, они приезжали, чтобы участвовать в учениях, хотя Александр, несмотря на свой цветущий вид, не был военным ни внешне, ни в душе. Оглохший на левое ухо из-за того, что стоял слишком близко к орудиям, близорукий и хромавший после падения с лошади, он, кроме того, еще и заикался; эти физические недостатки в присутствии отца становились более заметными из-за нервозности и неуверенности. И он, и Константин испытывали неподдельный страх перед Павлом. «Когда он сердился, они бледнели и дрожали как осиновые листки»[18], – писал генерал Саблуков. Александр начал сближаться с Аракчеевым, полагаясь на его помощь во время учений и пользуясь его защитой во время вспышек отцовского гнева. Так зародилась их дружба, которая очень помогла Александру во время царствования его отца.

Закончился 1795 год, а в первые месяцы 1796-го почти никогда не исчезавшая напряженность в Гатчине заметно возросла. В начале года Екатерина еще не сообщила внуку о своих планах насчет него, но в Санкт-Петербурге только и разговоров было что о наследовании престола, и ситуация явно перевешивала в сторону Александра. В мае он писал своему другу Алексею Кочубею: «Дела наши невероятно запутаны. При подобных обстоятельствах может ли один человек управлять государством, а тем более бороться со злоупотреблениями в нем? Это не под силу не только человеку, наделенному, подобно мне, средними способностями, но даже и гению, а я придерживаюсь правила, что лучше не делать, чем делать плохо. Мой план – поселиться вместе с женой на берегах Рейна, где я буду мирно жить как частное лицо и находить счастье в обществе друзей и наслаждаясь природой».

В июне и июле Александр исправно посещал учения, проводимые Павлом, приезжая в Павловск каждое утро в шесть часов и оставаясь до часа дня. «Можно сказать, что этим летом я прошел военную службу», – писал он Лагарпу. Затем, 16 сентября, состоялся разговор Екатерины с Александром, и, как предполагают, она, наконец, сказала ему о своих планах. Александр никогда не рассказывал о подробностях этого разговора. В ответ на предложение Екатерины он написал ей письмо в характерном для него дипломатическом стиле, где выражал свою признательность за ее заботу и веру в него («даже своей кровью я не смогу воздать вам за все, что вы сделали и намерены сделать для меня»), но не брал на себя ответственность за какой-либо конкретный план. По Санкт-Петербургу гуляли слухи. Люди, по-видимому, считали, что императрица собирается издать манифест, в котором с Нового года Александр будет провозглашен наследником, а Павла арестуют и упрячут в тюрьму. Александр оказался в затруднительном положении. Возможно, чтобы снискать благосклонность Гатчины, в деловой записке к Аракчееву, датированной 23 сентября, он называет своего отца «его императорское величество», как часто делал и Аракчеев.

5 ноября в Гатчине началось как обычный день. Великий князь встал, принял парад и совершил конную прогулку перед завтраком, объехав находившиеся в поместье фабрики в сопровождении своей супруги и группы офицеров, среди которых были Аракчеев, Плещеев и генерал Котлубицкий. Возвращаясь после завтрака, они встретили гусара, сообщившего великому князю, что из Санкт-Петербурга прибыл граф Николай Зубов, брат теперешнего фаворита Екатерины. Все поняли, что он привез какую-то важную новость. Павел сразу же спросил гусара, велика ли свита Зубова. Услышав, что Зубов приехал один, Павел сказал: «Ну, с одним мы справимся», снял шляпу и перекрестился[19].

Оказалось, что этой ночью у Екатерины случился удар и она серьезно больна. Павел приказал запрягать лошадей и вместе с Марией Федоровной немедленно отбыл в Санкт-Петербург. К Александру послали гонца, который должен был сообщить ему о приезде отца. Аракчееву и нескольким другим офицерам Павел приказал как можно скорее следовать за ним. По дороге он встретил Ростопчина с письмом от Александра: он просил отца приехать в столицу. Ростопчин схватил Павла за руку и воскликнул: «Ах, месье, какой это момент для вас!» – «Подожди, дорогой, подожди, – ответил Павел. – Я уже прожил сорок два года. Бог помог мне, и, может быть, он даст мне силы и разум, чтобы занять то положение, которое он мне предназначил»[20].

По пути Павел встретил 22 гонцов с подобными известиями. Они поворачивали лошадей и присоединялись к свите великого князя, экипаж которого ясным морозным вечером еще до полуночи влетел в ворота Зимнего дворца. Александр и Константин, одетые в форму гатчинских войск, встречали отца на дворцовой лестнице; Павла со свечами ввели в покои дворца. Ростопчин писал, что «его принимали уже как императора, а не как великого князя».

Глава 2

НЕДОЛГАЯ ВЛАСТЬ

Алексей как волк; сколько ни корми, он все смотрит в лес!

Андрей Аракчеев

На протяжении ночи 5 ноября Зимний дворец постепенно заполнялся офицерами с Гатчины и людьми из свиты Павла. В залах с полированными полами слышались звон шпор и сабель, топот ботфортов. Приближенным Екатерины казалось, что «дворец превратился в казарму». Маленькая, но могущественная кучка ее фаворитов и советников не пыталась в последний момент удержать великого князя от восшествия на престол, но Павел не рисковал.

Не теряя ни минуты, он заявил о своем праве на власть и расположился на ночь в маленьком кабинете, примыкавшем к спальне Екатерины. Узнав от доктора, что у матери нет шансов на выздоровление, он начал вместе с одним из ее советников, Безбородко, собирать ее бумаги. Некоторые бумаги были тотчас же уничтожены, а некоторые опечатаны; не осталось никаких документальных свидетельств, касающихся воли Екатерины по поводу престолонаследия. К счастью для Павла, из-за болезни Екатерина лишилась дара речи.

Аракчеев прибыл из Гатчины сразу же после Павла. Его проводили через спальню умирающей императрицы в маленький кабинет, где он увидел великого князя, беседующего с Александром. Явно потрясенный драматичными событиями минувшего дня, Павел приветствовал Аракчеева театральным жестом. Он схватил его за руку и воскликнул: «Смотри, Алексей Андреевич, служи мне верно, как прежде!» Затем он вложил руку Аракчеева в руку Александра и торжественно произнес: «Будьте навсегда друзьями». После этого они приступили к обсуждению неотложного вопроса о смене и усилении дворцовой охраны. Это было важной мерой безопасности, но, кроме того, она должна была означать приход нового монарха. Аракчееву повелели как можно скорее выполнить приказ Павла. Как обычно, он спросил, во сколько примерно это обойдется. «Не беспокойся, – ответил Павел. – Не забывай, у нас будет теперь не тридцать тысяч рублей, а семьдесят миллионов»[21]. По окончании беседы Александр, заметив, что воротничок Аракчеева был забрызган грязью во время спешной поездки, отвел его в свои покои и дал ему одну из своих рубашек. Аракчеев был глубоко тронут этим выражением привязанности; он хранил рубашку всю жизнь и впоследствии был в ней похоронен[22].

Екатерина умерла вечером 6 ноября, и на следующий день император издал множество указов о новых назначениях. Аракчееву были пожалованы должности коменданта Санкт-Петербурга и штаб-офицера по хозяйственной части Преображенского полка – старейшего из трех гвардейских полков. На следующий день ему присвоили звание генерал-майора и наградили орденом Анны – самой почетной наградой империи. Как коменданту города ему пожаловали комнаты в Зимнем дворце, из которых только что выехал фаворит Екатерины Платон Зубов. Кроме того, Павел предложил ему принять в дар на выбор поместье, и Аракчеев сразу попросил деревню и землю в Грузине – имение на берегу Волхова, в восьмидесяти километрах от Новгорода, которое в начале XVIII в. принадлежало фавориту Петра I Меншикову. Когда Меншиков попал в немилость, дом и парк были совершенно заброшены, кроме того, земли, расположенные на болотистой равнине, часто затоплялись Волховом. Но Аракчееву, которому приходилось проезжать мимо этого поместья по пути из Бежецка в Санкт-Петербург, очень хотелось его получить. Хотя на эту землю претендовал бывший генерал-губернатор Новгородской и Тверской губерний Архаров, через месяц после вступления Павла на престол Грузино и две тысячи крестьян были формально закреплены за Аракчеевым.

Так по мановению императорского скипетра 29-летний Аракчеев из никому не известного бедного полковника стал генерал-майором, доверенным лицом императора и крупным землевладельцем. Это была головокружительная карьера: Аракчеева успех подстегнул и побудил еще более энергично и жестко, чем раньше, применять методы руководства, которые обеспечили ему расположение хозяина в Гатчине. Он стал настоящим символом нового порядка, копирующим Павла с его неприкрытым презрением к старому двору, солдафонскими манерами и пренебрежением к устоям санкт-петербургского светского общества. Во время недолгого и сумбурного царствования Павла он фактически не участвовал в формировании внутренней и внешней политики. Император редко обращался к личным советникам; хотя в начале своего царствования он и использовал верховные органы государственного управления, но всегда был демонстративным самодержцем. Каждый раз, когда кто-либо осмеливался возразить ему и для подтверждения своей позиции сослаться на закон, Павел ударял себя в грудь с криком: «Здесь мой закон!» Этот стиль нравился Аракчееву и облегчал выполнение роли слуги императора, преданного и безразличного к собственной непопулярности в кругах, влияние которых он мог игнорировать.

Он производил впечатление необразованного сержанта, как будто созданного для муштровки. На площади перед казармами он бил и бранил офицеров и солдат, внедряя новые методы обучения; он драл солдат за усы, а однажды даже укусил солдата за ухо, как разъяренный бульдог. На своем первом гвардейском параде он оскорбил всех офицеров в пределах слышимости, назвав знамена «юбками Екатерины». A.M. Тургенев вспоминал, что, когда кавалергарды под своими знаменами ехали к Зимнему дворцу, после того как принесли присягу Павлу, они увидели Аракчеева, дожидавшегося их на площади. Он тут же начал учить знаменосцев, как держать знамена и передавать их императору, сопровождая каждое указание оскорблением и поворачивая и толкая полкового адъютанта так, словно это был камердинер. «Аракчеев скомандовал: «Марш!», но, так как эта новая команда еще не была узаконена, мы ее не поняли и не сдвинулись с места. Аракчеев снова крикнул: «Штандарт-юнкеры, вперед марш!» Но такого звания в полку не существовало. Так Аракчеев удостоил нас нового звания, крича изо всех сил с пеной у рта: «Вы что, идти не можете? Мерзавцы! Вперед марш!» На этот раз мы двинулись, сообразив, что «марш» было сказано вместо старого слова «ступай»[23]. Во дворце поведение Аракчеева было таким же бесцеремонным. По словам графини Головиной, когда она разрыдалась при виде тела Екатерины, принесенного в тронный зал для прощания, «этот человек, которого император вытащил из грязи, чтобы он стал верным слугой, сильно толкнул меня и приказал замолчать»[24].

Во время первого месяца правления Павла у Санкт-Петербурга было много причин для беспокойства. Гатчинские офицеры, которым Екатерина обычно запрещала появляться в Зимнем дворце, теперь толпились у каждой двери и в каждом углу дворца как представители власти. Их уродливые мундиры, высокие сапоги и густо напудренные волосы резко отличали их от элегантных придворных; обычно они молча садились за стол, механически ели и исчезали, как привидения, в конце трапезы.

Но рядом с ними император чувствовал себя как дома. С самого начала было очевидно, что он решил управлять Россией так же, как до этого управлял Гатчиной; в частности, он подчинил Санкт-Петербург железной дисциплине, которая касалась как дворянина, так и крестьянина. Несуразности и навязчивые идеи Павла, которые сделали его посмешищем в обществе, когда он уединенно жил в деревне, теперь воспринимались иначе, когда он мог навязать их каждому. В лавине указов, изданных на следующий день после смерти Екатерины, говорилось, сколько лошадей должно быть в экипаже; вводился запрет на круглые шляпы и фраки и офицерам предписывалось постоянно носить военную форму. Император не одобрял больших балов, и для их проведения требовалось его специальное разрешение. Павел по-прежнему вставал в шесть утра, и служащие всех государственных канцелярий и департаментов должны были следовать его примеру. Больше всего встревожили дворян те его указы, которые ставили под угрозу их свободы и привилегии; их могли подвергать телесным наказаниям, кроме того, определялись рабочие дни крепостных и запрещалось продавать крестьян без земли, что часто приводило к разлучению крестьянских семей. Но в наибольшей мере преобразования Павла сказались на армии.

Несмотря на многочисленные военные кампании предыдущих лет правления, не вызывает сомнений, что к моменту смерти Екатерины армия была в весьма тяжелом положении. Благодаря попустительству Екатерины офицеры пользовались такой же личной свободой, как остальное дворянство: иногда они месяцами не появлялись в своих полках, живя в Санкт-Петербурге или своих поместьях. Полковники относились к своим полкам как к частной собственности, используя солдат в личных целях. Павел быстро положил этому конец. Правда, он не смог отменить манифест 1762 г., освобождавший дворян от обязательной государственной службы, но всем служащим офицерам приказали немедленно вернуться в свои полки или объяснить свое отсутствие, и Аракчееву повелели побеседовать с каждым офицером в Санкт-Петербурге, который не находился в своем полку. Тем временем войска во всей России должны были немедленно приступить к овладению новыми формами обучения и дисциплины.

В день своего восшествия на престол император провозгласил себя командующим всеми гвардейскими полками и проследил за тем, чтобы новый распорядок немедленно был принят в них. Утром 8 ноября он появился на параде гвардейцев в сопровождении Аракчеева и других «людей с Гатчины». Александр и Константин тоже присутствовали, одетые в новые формы и казавшиеся, по крайней мере одному из офицеров, «старыми портретами немецких офицеров, которые выпрыгнули из своих рам»[25]. Сначала Павел выглядел очень недовольным, пожимал плечами и качал головой, но потом ему сказали, что «армия Гатчины» прибыла в город. Он отложил начало парада, поскакал навстречу своим войскам и вернулся во главе их. Новые люди были немедленно разделены и назначены в гвардейские полки, получив задание как можно скорее внедрить там гатчинские порядки. Павел оценивал успехи гвардейцев, проводя каждое утро ежедневные «караульные парады» – церемонии, на которые его офицеры шли как к месту экзекуции. Никто не знал, что их там ждало: поощрение или ссылка в Сибирь, тюремное заключение или увольнение со службы. Даже малейшая ошибка каралась немедленно. Генерал Саблуков вспоминал, что он и его братья-офицеры устроили складчину, чтобы быть уверенными, что каждый будет иметь при себе несколько сотен рублей и, таким образом, не окажется в ссылке без гроша в кармане.

Массой, швед, который служил секретарем Александра, пока его не уволил Павел, нарисовал живую картину ежедневных появлений на «часовом параде» этого императора, который пытался командовать Россией, как полком. «Одетый в простую темно-зеленую форму, огромные сапоги и громадную шляпу, он посвящал утро караульным парадам. Там он читал свои распоряжения, отдавал приказы, сообщал о помилованиях, наградах и наказаниях, и каждый офицер представлялся ему. Окруженный сыновьями и адъютантами, он притопывал ногами, чтобы согреться. С непокрытой головой и заложив одну руку за спину, а другой отбивая ритм и непрестанно крича: «Раз-два! Раз-два!», он при 15–20 градусах мороза щеголял без шубы. Вскоре ни один офицер не показывался в шубе, и даже старым генералам, мучимым кашлем, подагрой и ревматизмом, приходилось стоять рядом с Павлом, одетыми подобным образом»[26]. Неудивительно, что офицеры стали толпами уходить в отставку.

Но реформы пошли дальше парадов и церемоний. В армии вводилась прусская тактика, хотя русские офицеры старой школы, например прославленный генерал Суворов, считали их такими же негодными, как и те напомаженные волосы и лакированные сапоги, которые носили теперь солдаты. Эти тактики, основанные на принципе войска, строго соблюдающего строй и наступающего с четкостью отлаженного механизма, были эффективны, когда воевать приходилось против плохо подготовленных и нерасторопных солдат. К концу XVIII в. они безнадежно устарели, и Наполеон окончательно похоронил их в 1806 г., когда вынудил прусскую армию воевать на пересеченной местности в Йене и Ауэрштедте. За шесть недель Пруссия и ее знаменитая армия были полностью разбиты. Но Павел не дожил до того времени и не увидел этого позора.

По восшествии на престол Павел немедленно приказал Ростопчину составить новый устав для русской армии, и Ростопчин выполнил это распоряжение так быстро, что устав был опубликован уже к концу ноября 1796 г. Основанный на переводе устава армии Фридриха Великого, он был принят в штыки русскими офицерами во главе с Суворовым, который отозвался о нем как о «слепом русском переводе изъеденного молью манускрипта, найденного двадцать лет назад на руинах старого замка». Кроме того, Павел придумал новую должность, называвшуюся «инспектор», и отправил этих инспекторов в полки, дабы быть уверенным, что устав должным образом внедряется. О том неприятии, которое вызвал этот устав, говорит тот факт, что в течение трех лет семь фельдмаршалов, более трехсот генералов и более двух тысяч прочих офицеров были уволены со службы, хотя многих из них впоследствии восстановили[27].

Кроме того, Павел подал пример внедрения устава, приказав Аракчееву устроить ежедневные занятия в Белом зале Зимнего дворца. Прусский полковник Каннабик, раньше командовавший конной артиллерией в Гатчине, на ломаном русском языке читал лекции по тактике штабным офицерам. Павел регулярно посещал занятия и любил, когда там присутствовали его генералы. Только Суворов демонстративно отсутствовал на лекциях. «Слепой, который учит хромого», – презрительно заметил он, и в самом деле Каннабик был такой комической фигурой, что на его занятия ходили не столько послушать его, сколько на него посмотреть. Аракчеев был в замешательстве и воспользовался первым же подходящим случаем, отъездом Павла для коронации в Москву, чтобы положить конец этим занятиям. Тем временем позиция Суворова по отношению к новому уставу становилась все более непримиримой. «Суворов-победитель попал в когти гатчинскому капралу, который взял на себя ответственность за лишение екатерининских генералов их самонадеянности», – заметил Ростопчин, узнав о его отставке, но старый генерал был твердо настроен уйти[28].

Когда через два года Павел позвал его обратно, чтобы тот провел свою блестящую кампанию против Наполеона в Италии, Суворов вернулся к собственной тактике[29].

Александр, который теперь был наследником трона и первым великим князем империи, был совершенно сбит с толку и ошарашен тем хаосом, который возник в стране во время царствования его отца, и он все более полагался на помощь Аракчеева. Как офицер, командующий Семеновским гвардейским полком, он должен был следить за тем, чтобы его люди усваивали нововведения, но Аракчеев вместо него осуществлял этот контроль и даже лично занимался подготовкой солдат и офицеров. Александр все еще являлся одним из двух военных комендантов Санкт-Петербурга и на этой должности отвечал за составление рапорта, который подавался два раза в день и в котором сообщалось о положении в гарнизоне и прибытии иностранцев или известных жителей России в город. И в этом ему тоже понадобилась помощь Аракчеева. Как комендант, он вполне подходил, чтобы подавать такие отчеты, но Павел должен был получить рапорт за прошедший день после своего пробуждения в пять часов утра, поэтому Аракчеев в это время входил в спальню великого князя и брал записи Александра, в то время как его супруга Елизавета Алексеевна пряталась под одеялом[30]. Несмотря на явный риск этой маленькой военной хитрости, Павел не раскрыл ее, а услуги такого рода только укрепляли растущую дружбу между Александром и Аракчеевым. Александр испытывал все большее уважение к авторитету и надежности молодого генерала. Кроме того, ему льстило обожание Аракчеева. В мире полном опасностей он казался незыблемой скалой, о которую можно опереться, и Александр делал вид, что не замечает жестокость, проявляемую Аракчеевым при выполнении императорской воли. Среди заботливо сохраненных писем и записок Александра, адресованных Аракчеееву, лишь одна содержит оттенок порицания: «Мне очень жаль, что мой майор и офицеры наказаны за такой незначительный проступок; надеюсь, в будущем они будут более усердны». Более типичным представляется письмо, в котором сказано: «Сделайте мне одолжение и будьте здесь, пока мои гвардейцы не научатся правильно садиться на лошадей»[31].

У приближенных императора не было выбора: им приходилось подчиняться его навязчивой идее во всех мелочах повседневной жизни. Для Аракчеева это не составляло труда: его страсть к мелочам, порядку и строгости были такими же, как и у Павла. Его камердинер вспоминал, как однажды ночью, когда в городе начался пожар, Павел послал за Аракчеевым. Аракчеев вскочил с кровати и быстро начал одеваться, но камердинер не уследил, и несколько капель воска упали с канделябра на его палевые штаны. Аракчеев тут же скинул штаны и послал за другими, которые находились в дальней комнате, и императору пришлось прождать на несколько минут дольше. «Граф так торопился, – рассказывал камердинер, – что ни одного треуха тогда мне не дал, зато после приказал больно высечь»[32].

Теперь Аракчеев мог требовать от других той же любви к порядку, что и у него. Как комендант, он начал следить за чистотой в городе, особенно вокруг казарм, где скопились такие груды мусора, что по улицам невозможно были пройти. Эффект был ощутим, хотя всего через несколько лет гость из Англии был весьма потрясен контрастом между пышностью дворцов и присутственных мест Санкт-Петербурга и убожеством дворов и переулков, «которые более грязны, чем может себе представить англичанин»[33]. Городскую охрану усилили, и она должна была быть готовой к неожиданным проверкам, которые проводились комендантом в любой момент; эти импровизированные проверки проводились так часто, что среди солдат ходили слухи, будто Аракчеев ночью не успевает даже раздеться.

Но в пылу своего рвения Аракчеев не всегда был безжалостен. Однажды утром из полка Аракчеева прибыл с рапортом молодой офицер, который был так пьян, что с трудом держался на ногах и едва мог вымолвить слово. Аракчеев немедленно приказал его арестовать, и офицера посадили в кутузку. Однако через несколько часов Аракчеев вызвал своего адъютанта князя Долгорукого и сказал: «У меня из головы не идет этот молодой человек; как он мог так напиться в такой ранний час, особенно если знал, что идет ко мне с рапортом? Что-то здесь не так. Иди выясни, что все это значит». В разговоре с Долгоруким офицер признался, что все в полку застращали его Аракчеевым, говоря, что малейшая ошибка будет означать конец его карьеры. «Я никогда не пил водку, но для храбрости проглотил единым духом несколько стаканов. Я слишком мало был на свежем воздухе и предстал перед ним в этом ужасном виде. Пожалуйста, спасите меня, если можете». Когда Аракчеев это услышал, он сразу же приказал освободить офицера и пригласил на обед. Вопреки своему обыкновению, он был очень любезен и в конце обеда сказал: «Возвращайтесь в полк и скажите своим товарищам, что Аракчеев не так ужасен, как они думают»[34].

В день коронации императора, 5 апреля 1797 г., Аракчееву был пожалован титул барона и крест на красной ленте – орден Святого Александра Невского. Когда на рассмотрение был представлен герб новоиспеченного барона, Павел самолично начертал под ним девиз, который вскоре приобрел сомнительную известность во всей России: «Без лести предан»[35]. Павел выбрал Аракчеева в качестве сопровождающего в первой поездке по российской провинции. «Это доставит мне большое утешение и хоть немного смягчит мою печаль от разлуки с женой, которую я вынужден буду с болью покинуть», – писал Александр, когда узнал, что им с Аракчеевым предстоит путешествовать вместе. Император должен был поехать из Москвы на запад, в Смоленск, а потом на север – в Ригу и Нарву. Павел был очень доволен, когда видел, как в каждом городе его встречают войска, обученные по новому прусскому образцу, пока не добрался до Ковно, где гренадеры, которыми командовал глуховатый и почти слепой генерал Якоби, казалось, совершенно не подозревали о существовании нового устава. Генерал Якоби был с позором уволен, а Аракчеев остался и в течение шести недель обучал полк. «Я был почти вне себя после вашего отъезда, – писал он Александру. – Полк ничего не знает, плохо марширует и управляется с оружием; в общем, все ужасно. Я занимаюсь с ними каждый день с утра до ночи и формирую батальон, беря шестьдесят человек из каждой роты. Теперь они стали хоть на что-то похожи»[36].

Вдали от столицы с ее нервозной атмосферой он позволил себе расслабиться, и офицеры полка видели его дружелюбным и даже открытым, когда по вечерам он приглашал их к себе на чай. Александр, внезапно лишившись своего друга и советчика, бомбардировал его письмами, в которых обращался за советами по множеству административных и военных вопросов. «Извините меня за беспокойство, друг мой, но я молод и очень нуждаюсь в вашем совете» – так заканчивалось одно из этих посланий. Аракчееву доставляли удовольствие эти свидетельства доверия Александра. «Ах, как было бы приятно получать такие письма почаще, – писал он в ответ. – Теперь мне нет нужды беспокоиться, я знаю, что бедный Алексей не забыт в Латвии». Адъютант, которому поручили делать копии этих писем для архива Аракчеева, был немало удивлен их странным для Аракчеева теплым тоном[37]. Одно из писем заканчивалось так: «Так как я не могу видеть ваше высочество лично каждый день, я хотел бы, по крайней мере, смотреть на портрет вашего высочества, который был бы для меня дороже всего на свете». Адъютант заметил, что генерал писал великому князю два раза в неделю.

«Пришло время вам вернуться к нам», – писал Павел в записке, в которой описывались неудовлетворительные результаты проверки в Павловске. Аракчеев вернулся и был назначен командиром Преображенского полка вместо князя Голицына, не сумевшего должным образом обучить своих людей. «Для полка это будет отлично, и я могу предвидеть, что они будут лучше всех других наших полков», – писал ему Александр. Но офицеры Преображенского полка с этим не согласились. Во всяком случае, Аракчеев не пользовался в полку популярностью, так как его считали виновным в увольнении Суворова, и после нескольких недель его командования до императора дошли жалобы. Однако Павел отнесся к ним без сочувствия. «Я слышу, что ваши офицеры везде говорят, что они никак не могут вам угодить, – писал он Аракчееву. – Они забыли, что, если бы они работали так, как офицеры в других полках, они тоже получили бы поощрение». Но на этом несчастья гвардейцев не закончились. Прусский посол граф Брюль писал, что не может найти слов, дабы описать всеобщее неудовольствие, царившее в армии. «Отсутствие уверенности в том, что завтра они останутся на своем месте, и непрерывные нововведения доводят их до отчаяния… Терпение младших офицеров уже на исходе. Непрерывные и непонятные для них учения перегружены мелочами, которые упразднены во всех других войсках. Бог знает, чем это может кончиться».

Павел продолжал гнуть свою линию. Той же осенью он устроил большие маневры в Гатчине. Люди двигались в боевом строю, как автоматы, а император лично руководил этим действом. Солдаты были достаточно хорошо выучены, чтобы разыграть превосходный спектакль, и Павел остался доволен. «Я понимаю, господа, новая подготовка войск нравится не всем, – объявил он собравшимся офицерам после учений. – Я ждал этой осени, чтобы вы сами увидели результаты. И теперь вы стали свидетелями первых плодов, которые принесла наша работа ради чести и славы русского оружия».

Многие видели лишь внешнюю сторону реформ, чего нельзя сказать об Александре. «Здесь происходят странные вещи, и одно происшествие следует за другим, – писал он Аракчееву из Павловска. – Вчерашний день имел печальные последствия: два Преображенских офицера были понижены в должности, но потом, слава Богу, прощены». Осенью 1797 г. Александр пережил один из своих регулярных периодов депрессии и разочарования. Он доверился Аракчееву и снова поведал о своем страстном желании отказаться от всех своих обязанностей и поселиться вместе с женой в уединенном месте. После одной из ссор с Павлом он сказал Аракчееву, что император прислал ему «через супругу любезное письмо, говоря, в частности, что я не должен на него сердиться и проч. Но это не меняет моего желания уйти в отставку, хотя я боюсь, что это желание слишком невероятно, чтобы оно могло осуществиться».

Александр часто тешил себя этой мечтой, хотя создается впечатление, что он относился к ней не слишком серьезно. Всего лишь через месяц в замечательном письме Лагарпу он пришел к совсем другому выводу. Разочарование и ощущение полного беспорядка, описанные им, тяготили в то время многих молодых офицеров. «Армия тратит почти все время на плацу. Не разработано никакого плана для чего-либо еще… Дело делается без какой-либо мысли о благосостоянии государства. Власть ничем не ограничена и используется неправильно. Прибавьте к этому жестокость, лишенную всякой законности, огромную долю предубежденности и полную беспомощность в государственных делах. Приближенных выбирают исходя из личных пристрастий, и истинная ценность здесь не важна. Иначе говоря, моя несчастная страна в таком положении, которое не поддается описанию. Сельское хозяйство в запустении, торговля затруднена, свобода и личное благополучие разрушены. Вот картина современной России, и вы можете судить, как я несчастен. Будучи привязанным к повинностям военной службы, я чувствую себя унтер-офицером, и у меня нет времени для научных занятий, которые я очень люблю. Мне кажется, что, если когда-нибудь придет моя очередь взойти на престол, будет несравнимо лучше, если я посвящу себя тому, чтобы дать свободу моей стране и таким образом избавить ее от того, чтобы она стала игрушкой в руках какого-нибудь грядущего безумца»[38].

Власть Аракчеева усилилась еще больше в апреле 1797 г. после его назначения генерал-квартирмейстером всей армии. Существовали лишь несколько человек, которые могли бы одновременно энергично бороться с беспорядком, царившим в тех подразделениях армии, которые ведали снабжением, и не поддаться искушениям казнокрадства, пронизывавшего эти структуры сверху донизу. Теперь Аракчеев мог наслаждаться положением человека, расположения которого искали; к нему обращались с прошениями те, от кого он сам когда-то зависел. «Ваша слава льстит моему самолюбию, – писал Мелиссино молодому генералу в июне 1797 г. – Еще давным-давно по вашим талантам я мог судить, кем вы станете. Думаю, вы все еще помните, что я сказал вам после того экзамена, на котором ваши знания поразили господина Эпинаса, как и то, что я надеялся и предсказывал, что я подготовил вас для службы императору». Позднее в том же году Мелиссино писал своему бывшему ученику и просил его помощи в создании лаборатории для изучения артиллерии[39].

Однако за то короткое время, пока Аракчеев занимал этот пост, ему не удалось решить основных организационных проблем. Возможно, потому, что слишком много времени у него отнимали другие обязанности. Может быть, тогда еще недостаточно развились его способности управленца, которые впоследствии составили основу его власти; и для решения запутанных вопросов снабжения требовались качества иные, нежели та «сильная рука», которой обладал он. «Ты ушел, чтобы спать и бездельничать; это недостойно, и я бываю иногда неосмотрителен, когда бужу людей», – писал он одному неудачливому майору департамента. Именно в Департаменте продовольствия в начале следующего года одно драматическое событие впервые воспрепятствовало быстрому продвижению Аракчеева наверх.

Центральная контора департамента располагалась в Белом зале Зимнего дворца непосредственно под его апартаментами, и Аракчеев обычно делал внезапные «набеги» на работавших там чиновников. Он влетал в контору и ругал их за малейшие ошибки так, словно был в солдатских казармах. Однажды в конце января он обрушил поток оскорблений на иностранца, работавшего в департаменте, полковника Лена, который служил в русской армии с отличием и был награжден орденом Святого Георгия. Лена глубоко уязвило это публичное унижение. Он сходил домой, взял пару заряженных пистолетов, затем вернулся во дворец и потребовал Аракчеева. Офицер дворцовой охраны не впустил его, и Лен снова вернулся домой, написал письма императору, Александру и Аракчееву, после чего застрелился. Когда весть об этом скандале дошла до Павла, он приказал Аракчееву временно покинуть должность до расследования дела, и 1 февраля Аракчеева отправили в отпуск «по причине здоровья». Шесть недель спустя его официально уволили из армии в чине генерал-лейтенанта.

«В этих тягостных обстоятельствах мое единственное утешение в том, что я еще могу вернуться к вашему императорскому высочеству», – писал он Александру из Грузина, но великий князь ответил лишь через шесть недель. Однако, когда ответ пришел, Аракчеев понял, что не слишком долго пробудет в немилости. «Когда я приехал в Вышний Волочок, то очень хотел увидеть вас и сказать, что я, как и прежде, ваш верный друг. Признаю, я виноват в том, что не писал так долго, но лишь потому, что не имел ни минуты свободной, и, я надеюсь, вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы не сомневаться во мне. Если вы усомнитесь в этом, то погрешите против моей чести, и я буду на вас обижен, но я надеюсь, что вы все же не сомневаетесь. Прощайте, друг мой. Не забывайте меня и пришлите письмо, которое вы должны мне прислать». Менее чем через три месяца Александр написал Аракчееву снова и сообщил хорошие новости: «Император попросил меня написать вам и сказать, что вы нужны ему и что вам следует к нему приехать. Я рад этой возможности снова вас увидеть, потому что долго этого желал».

По прибытии в Санкт-Петербург Аракчеев был восстановлен в своем прежнем положении в армии и принят в свиту императора. Таким образом, пробыв в отсутствии всего лишь шесть месяцев, он оказался еще ближе к Павлу, чем прежде. Императору не хватало ревностно относившегося к службе и квалифицированного офицера, который никогда не обсуждал приказы сверху. Кроме того, он не понимал великого князя, не доверял ему и надеялся извлечь выгоду из его дружбы с Аракчеевым. Вскоре после восстановления Аракчеева Павел частным образом спросил его, не может ли он выполнить его задание и присмотреть за Александром «как за любимым первенцем», сообщая императору обо всем, что, по мнению Аракчеева, тот должен знать. Аракчеев, предвидя собственное двусмысленное положение и будущую опасность для своего положения, отказался. Он попросил Павла поискать кого-нибудь еще. «Я ответил, что не могу служить оружием для борьбы между отцом и сыном, и Павел больше не возвращался к этому разговору, хотя не рассердился», – вспоминал Аракчеев через много лет[40].

С каждым месяцем положение Аракчеева ощутимо укреплялось. В конце 1798 г. он был восстановлен в должности генерал-квартирмейстера, а в январе следующего года стал инспектором всей артиллерии. В мае он получил следующий знак отличия: Павел пожаловал ему титул графа. Аракчеев стал подумывать о женитьбе. Ему очень нравилась Авдотья Савельевна Ваксель, молоденькая дочка бывшего чиновника Адмиралтейства. К сожалению, девушка уже была обручена с генералом Котлубицким, который был адъютантом Аракчеева в Гатчине, а теперь стал адъютантом императора. Мать Авдотьи считала Аракчеева человеком с блестящим будущим и пыталась уговорить дочь на этот брак, но у Аракчеева не было шансов. «Я была у дядюшки Алексея Ивановича и наконец-то увидела этого графа, – писала Авдотья Котлубицкому в июле. – За обедом он делал мне весьма экстравагантные комплименты и заявил, что, так как вы с ним всегда были друзьями, он надеется, что я буду с ним поласковее. Какой он отвратительный и злобный! Какое у него гадкое и подлое лицо! Я нахожу его очень неприятным». И снова: «Если бы ты знал, что маменька делает с твоей ягодкой! Она каждый раз посылает ее через дядюшку к графу, этому ужасному Аракчееву!»[41] В августе Котлубицкий женился на Авдотье, но двое мужчин остались друзьями. Котлу бицкий, который всегда с нежностью относился в Аракчееву (и, подтрунивая над ним, говорил, что «ему следует хотя бы иногда кого-то хвалить, пусть даже по ошибке»), в дальнейшем делал все возможное, чтобы помочь своему бывшему начальнику.

Сохранилось немного свидетельств о деятельности Аракчеева в этот период, и среди них ни одного о его работе в должности инспектора артиллерии, предвосхитившей те реформы, которые он должен был претворять в жизнь во время царствования Александра. Систематическое управление было ни в коей мере невозможно во время царствования Павла, отказывавшегося назначать главу Военной коллегии, которая управляла армией, предпочитая сам занимать этот пост. Руководя артиллерией, Аракчеев проявил несколько актов милосердия, считающихся примерами чувства справедливости, которое скрывалось за его грубой внешностью; но для историка более позднего времени эти случаи характеризуют скорее случайную и дикую природу этой сиюминутной справедливости, чем доброту Аракчеева[42]. Так, некоего штабс-капитана Лопатина приговорили к временному понижению в должности «за разнообразные запрещенные действия»; «ввиду того факта, что он уже провел десять лет под арестом в кандалах», Аракчеев порекомендовал отменить последующее наказание.

К концу 1799 г. немногим из тех, кто получил высокие должности от Павла сразу после его вступления на престол, удалось сохранить свое положение. Шведский посол писал домой: «Я могу бесконечно перечислять людей, которых видел обласканными при дворе и которые потом куда-то исчезли. Министры, генералы и фавориты менялись постоянно, почти ежедневно». Непрерывная череда повышений и понижений в должности повергла государственный аппарат в хаос и оттолкнула от императора его самых преданных слуг, включая старых друзей, таких, как Плещеев и Алексей Куракин. Лишь камердинер и наперсник императора Кутайсов, всеми ненавидимый глава тайной полиции Обольянинов, Ростопчин да Аракчеев были неуязвимы. Наконец на Аракчеева обрушился новый удар, на этот раз полностью спровоцированный им же.

Успехи Аракчеева способствовали карьере двух его братьев, которые после восшествия Павла на престол стали офицерами гвардии. В 1799 г. его младший брат Андрей был произведен в генерал-майоры и принял командование батальоном полевой артиллерии. В сентябре его батальон охранял оружейный склад, в котором находилась старая орудийная колесница. Однажды ночью воры проскользнули мимо караульного и сумели украсть расшитые золотом знамена, золотые галуны и кисти, которыми была украшена колесница. Естественно, о краже следовало доложить императору; но Аракчееву очень хотелось спасти брата от беды. В рапорте Павлу он сообщил, что офицер, проводивший расследование, выяснил, что «окна склада, через которые офицеры, отвечавшие за охрану склада, обнаружили, что произошла кража, были разбиты ранее. Таким образом, у людей была причина подумать, что кража имела место не этой ночью, а ранее». Неизвестно, подсказал ли ему это Аракчеев, но император, всегда поспешный в своих решениях, немедленно отстранил от службы полковника Вильде – офицера, дежурившего предыдущей ночью. Но воров, трех артиллеристов, быстро поймали, и они признались, что совершили кражу в ту ночь, когда дежурил Андрей. Вильде добился восстановления через Кутайсова, заступившегося за него перед императором. Павел изменил свое решение так же быстро, как и принял, но разгневался на Аракчеева, которого счел ответственным за то, что его ввели в заблуждение. Вечером того дня, когда произошел разговор Кутайсова с Павлом, Аракчеев прибыл в Гатчину, где император давал бал. Увидев его, Павел послал к нему Котлубицкого с запиской, в которой приказывал Аракчееву уйти.

На следующий день, 1 октября, Аракчеева уволили во второй раз на протяжении его карьеры. В приказе указывалось, что он подал ложное донесение о ночи, когда произошла кража, и назвал дежурным не того офицера, который в действительности стоял в карауле. Генерал-майор Тучков описал странную реакцию Александра на эти новости. Когда Тучков сказал ему, что преемник Аракчеева плохо знал строевую подготовку, но был «хорошим честным человеком», Александр воскликнул: «И слава Богу. Эти назначения – сущая лотерея, и они могли найти другого подлеца, как Аракчеев»[43]. И современники, и те, кто жил позднее, были склонны толковать это замечание как спонтанное выражение истинных чувств великого князя по отношению к человеку, которого он недолюбливал, но в котором нуждался. Однако более вероятно, что эти слова были единственными, которые Александр, будучи, без сомнения, дипломатичным, мог сказать, связывая непопулярность Аракчеева с его братом-офицером и учитывая тот факт, что его близкие отношения с Аракчеевым были всем известны, ибо, публично очернив Аракчеева, он не попытался порвать отношений с ним.

Через две недели великий князь писал Аракчееву из Гатчины: «Я надеюсь, друг мой, что в этих несчастных обстоятельствах мне не нужно посылать вам новые заверения в моей неизменной дружбе. Вы хорошо о ней знаете, и, я уверен, вы в ней не сомневаетесь. Верьте мне, она никогда не изменится. Я везде расспрашивал о неверном рапорте, который вы якобы подали, но никто ничего об этом не знает, и никто не посылал донесений с описанием этого случая в канцелярию императора. Если что-то и было написано, то это было сделано за кулисами. Император вызвал Ливена и потребовал показать ему слова, которые стояли в приказе. По всему этому делу я могу судить, что император думал, что кража была совершена при подстрекательстве иностранцев. Похитители уже пойманы, как вы, я думаю, знаете, и он был очень удивлен, что ошибся в своих заключениях. Он тут же послал за мной и заставил рассказать, как произошла кража; после этого сказал мне: «Я был уверен, что это дело рук иностранцев». Я не сказал, что иностранцам не нужны пять старых знамен. Так закончилось это дело. Он не сказал мне ни слова о вас, но ясно, что вас оклеветали»[44].

Аракчеев не стал оправдываться. Вместо этого он попросил за своего брата, который был уволен со службы одновременно с ним. «Теперь его считают виновным из-за меня, и, как молодой человек, он оказался праздным и отстраненным от службы. Так как караульный и офицер караула оправданы военным судом, я слезно прошу ваше императорское высочество ходатайствовать перед императором о прощении и о возвращении моего брата на службу, ибо он молод и мог бы работать и пожертвовать жизнью за то, чтобы вернуть все милости, оказанные нашей семье»[45].

Аракчеев не сразу покинул Санкт-Петербург. Как только он утратил свое влияние, многие попытались свести с ним старые счеты и вспоминали нанесенные обиды; это касалось даже тех, кто почти не имел к нему отношения. Одно из таких обвинений было предъявлено Ревизионным департаментом. Аракчеева обвиняли в халатности, проявленной при покупке негодных лошадей для гвардейского батальона и при ремонте казарм того же батальона. Аракчееву было приказано защищаться, но доказательства, приведенные обвинением, оказались такими неубедительными, что в конце концов обвинение сняли.

Однако старые враги не унимались. Они неотступно преследовали его, возможно опасаясь, что он снова может вернуться к власти. В следующем году он едва не был повержен Кутайсовым, одним из его непримиримейших врагов из самого близкого окружения Павла, и ему удалось избежать серьезных неприятностей лишь благодаря своему старому другу Котлубицкому. По своему происхождению Кутайсов был турком. Еще мальчиком его взяли в плен во время войн 1770-х гг. Екатерина подарила его Павлу, чтобы он выполнял роль лакея. Павел послал Кутайсова ко двору Людовика XVI для изучения медицины и парикмахерского искусства, но его влияние на императора не ограничивалось этими сферами. Со времен Гатчины он и Аракчеев постоянно соперничали и никогда не упускали возможности опорочить друг друга в глазах Павла. На этот раз Кутайсов случайно узнал, что Аракчеев воспользовался своим служебным положением, чтобы привлечь солдат артиллерии к строительству своего дома в Грузине. Он донес об этом Павлу, и тот тут же отправил к Аракчееву адъютанта, который должен был во всем разобраться. Котлубицкий узнал об этом и указал адъютанту окольный путь в Грузино, а тем временем отправил по прямому пути своего кучера с письмом, в котором предостерегал друга и просил по прочтении сжечь. «Скажи ему, что я не сжег письмо, а съел его в твоем присутствии», – воскликнул Аракчеев со слезами благодарности. После этого он действительно проглотил бумагу на глазах у испуганного посыльного[46].

Казалось, что карьера Аракчеева гибнет так же стремительно, как когда-то начиналась. Он уехал в свое только что приобретенное имение Грузино, и его контакты со столицей почти полностью прекратились. Правда, общение с Александром прекратилось не сразу; великий князь написал ему в конце года, предлагая приехать в Санкт-Петербург для разговора «о некоторых важных вещах, которые касаются вас». Он добавил: «Ваша дружба всегда будет мне приятна, и вы можете быть уверены, что и моя никогда не прекратится». Но в последующие месяцы переписка между ними не возобновилась, и, зная о привычке Аракчеева бережно хранить даже самую коротенькую записку, полученную им от любого из членов императорской семьи, можно предположить, что Александр, оказавшийся в круговороте событий последнего тревожного года царствования его отца, действительно не уделял внимания своему другу.

В течение 1800 г. характер Павла изменился не в лучшую сторону. Возросло недоверие, которое он испытывал к своему окружению и особенно к семье. Были изданы новые абсурдные и репрессивные указы, которые еще больше оттолкнули от императора дворянство и армию. Был полностью запрещен ввоз иностранных книг. Не разрешались путешествия за границу. В провинции не разрешалось проводить дворянские собрания. И армия, и гражданское общество были потрясены историей некоего штабс-капитана, которого приговорили к тысяче ударов розгами и лишили звания и привилегий дворянина. Одного священника высекли кнутом за хранение запрещенных книг, а лейтенанту отрезали язык и сослали в Сибирь за то, что он написал эпиграмму о строительстве Исаакиевского собора. Немецкий драматург Коцебу, который в то время был директором театра в Санкт-Петербурге, впоследствии описал этот ужасный для столицы год. Он вспоминал, что каждый раз, когда его жена и дети поздно возвращались домой, он боялся, что их арестовали по пути за то, что они не поприветствовали члена императорской семьи; а в холодное время года он обнаружил, что ему приходится быстро пробегать мимо длинных стен Зимнего дворца, потому что ему приходилось идти с непокрытой головой, пока из дворца его могли видеть. После девяти часов вечера городские заставы закрывались, и проезжать по улицам позволялось лишь докторам и акушеркам. Кочубей писал другу: «Страх, в котором мы все живем, неописуем. Люди боятся собственной тени. Боится каждый. Доносы стали обычным делом; правдивы они или лживы, им всегда верят. Крепости переполнены арестованными. Все охвачены глубокой печалью, люди больше не знают, что значит быть счастливыми».

Не менее серьезным было то, что Павел полностью поменял курс внешней политики. Вместо того чтобы продолжать участвовать в антифранцузской коалиции, он предоставил ссуды Наполеону и ввел эмбарго на британское мореплавание, одновременно арестовав более тысячи британских моряков. Это был самый опасный шаг, так как, в сущности, вся российская внешняя торговля была в руках сообщества более чем четырех тысяч британских торговцев, постоянно проживавших в Санкт-Петербурге.

Именно эта непоследовательная внешняя политика, по всей видимости, убедила Панина, бывшего дипломата, который в 1800 г. занимал должность вице-канцлера иностранных дел, в том, что Павел должен отказаться от престола в пользу своего сына. Возможно, он имел в виду прецедент с королем Британии Георгом III. В нездоровой атмосфере Санкт-Петербурга, кишащего полицейскими осведомителями, он поделился своими мыслями с графом фон Паленом – человеком, союз с которым был бы весьма ценным, если бы у плана оказались шансы на успех. Пален был вместе с Александром военным комендантом столицы, и оба согласились, что с великим князем необходимо поговорить, прежде чем будут предприняты какие-либо шаги; они решили, что разговаривать с Александром будет Панин.

Александр пришел в ужас от мысли, что может быть втянут в тайный заговор, целью которого являлось бы свержение его императора и отца, и в течение шести месяцев после разговора с Паниным отказывался в нем участвовать. Но события неумолимо побуждали его принять решение. В ноябре 1800 г., когда Павел вдруг обнаружил, насколько неодобрительно его вице-канцлер относится к проводимой им антибританской внешней политике, Панина немедленно сослали в его имение. Отношение Павла к самому близкому окружению, включая императрицу и великих князей, становилось все более враждебным; в начале 1801 г. положение членов царской семьи стало, в сущности, невыносимым. Они часто находились под домашним арестом, император публично оскорблял их, и зашел разговор даже о лишении Александра наследства и заточении его в Шлиссельбургскую крепость.

В таких обстоятельствах Александр наконец согласился с идеей установления регентства, хотя стал с жаром убеждать Палена, что его отцу не должен быть причинен вред. Он даже полагал, что после отречения от престола Павел мог бы по-прежнему жить в Зимнем дворце и пользоваться императорскими резиденциями за пределами Санкт-Петербурга. Пален не питал подобных иллюзий. С самого начала он считал, что Павел ни при каких обстоятельствах не согласится отречься от престола, но участие в заговоре Александра было необходимо, поэтому он пообещал великому князю выполнить его условия.

Так как действия Павла с каждым днем становились все более опасными и непредсказуемыми, Пален сразу же начал плести нити своего заговора. Ему это удалось, так как он пользовался полным доверием императора в основном благодаря дружбе с Кутайсовым и эффективному управлению столицей. Он наполнил Санкт-Петербург офицерами, на поддержку которых мог рассчитывать в случае сопротивления сторонников Павла, и воспользовался своим положением, чтобы добиться прощения для последнего фаворита Екатерины Платона Зубова и его брата Николая, которых император отправил в ссылку.

В феврале 1801 г. Павел, все меньше чувствуя себя в безопасности в Зимнем дворце, переехал вместе с семьей в Михайловский замок – мрачную крепость с множеством оборонительных сооружений и приспособлений, который он построил для собственной защиты. По мере формирования заговора подозрения Павла возрастали. Однажды в начале марта Павел внезапно с подозрением посмотрел на Палена во время одного их разговора и спросил, помнит ли тот события 1762 г., когда был убит Петр III, и не считает ли он, что вскоре они могут повториться. Пален не смутился и холодно ответил, что заговор против императора, несомненно, существует и что он лично его возглавил, чтобы знать все о действиях заговорщиков.

Павел был напуган окончательно. Он вдруг почувствовал, что в столице нет никого, кому он мог бы доверять, и попытался вернуть единственного человека, в безоговорочной преданности которого не сомневался. 9 марта, ничего не сообщив Палену, он послал Аракчееву в Грузино записку, прося срочно приехать в Санкт-Петербург. Но к этому времени Пален уже получал информацию о каждом его шаге; и комендант был достаточно самоуверен, чтобы перехватить записку, показать ее Павлу и предположить, что если император не сообщил ему о своих намерениях, то записка, должно быть, фальшивая. Император настоял, чтобы записку отправили, и наспех написал еще одну записку, но уже Ростопчину, который жил в своем подмосковном поместье: «Вы мне нужны. Немедленно приезжайте».

Пален был обеспокоен попытками императора собрать своих старых сторонников и понял, что должен успеть нанести удар до их прибытия. Он решил действовать 11 марта, когда гвардейцы Семеновского полка, находившегося в распоряжении Александра, должны были нести караул в Михайловском замке. В течение всего этого дня в замке, казалось, наэлектризовалась атмосфера. Павел словно чувствовал измену: он запер дверь, ведущую из его спальни в спальню императрицы, Александра и Константина заставили дать клятву верности императору и затем поместили под домашний арест. Что касается Палена, то он убедил Павла, что полк кавалергардов, охраняющий апартаменты императора под командованием преданного генерала Саблукова, ненадежен, так как кишит якобинцами. Этот маневр оказался успешным; к вечеру Павел отослал стражу, и его единственной охраной были два камердинера, одетые в гусарскую форму, но не вооруженные, стоявшие у дверей его спальни, пока новый полк не успел прибыть.

Для участия в деле Пален выбрал около шестидесяти молодых офицеров, многие из которых потерпели от Павла унизительные наказания. Тем же вечером он собрал их и, изрядно накачав вином, объяснил, что для спасения России император должен немедленно отречься от престола в пользу Александра. Один из офицеров спросил, что делать, если император попытается сопротивляться. «Господа, нельзя приготовить яичницу, не разбив яиц», – сухо ответил Пален.

Ночь была холодной и дождливой. Заговорщики тихо пробрались по темным пустым улицам в замок и заняли выходы под руководством офицера Преображенского полка, который уже их ждал. В замке руководители заговора разделились на две группы: Пален пошел в апартаменты Александра, а генерал Беннигсен и Платон Зубов повели 18 офицеров в спальню Павла. После короткой схватки с двумя камердинерами, ранив одного из них, они ворвались в комнату с обнаженными шпагами. Комнату освещала лишь одна свеча, и сначала они в ужасе решили, что комната пуста. Кто-то воскликнул: «Птица улетела!» Но генерал Беннигсен вскоре заметил напуганного Павла, который услышал за дверью лязг оружия и босой в ночной рубашке стоял за ширмой. «Месье, ваше правление закончено! – крикнул Беннигсен по-французски. – Теперь император Александр. Мы арестуем вас по его приказу. Вы должны отречься от трона!» Так как Павел явно онемел от страха, Платон Зубов повторил эти слова по-русски. «Арестован? Что значит – арестован? – наконец воскликнул император. – Что я вам сделал?»

Павел все еще не понимал, что происходит, но офицеры, обезумевшие от вина и волнения, были не в настроении объясняться с ним. В последовавшей сумятице кто-то уронил свечу, и, когда император начал звать на помощь, огромный Николай Зубов, человек, который четыре года назад принес Павлу в Гатчину весть о его восшествии на престол, схватил тяжелую золотую табакерку и нанес ему сильный удар в левый висок. Кто-то нашел шарф, висевший на кровати, и через несколько минут император был задушен.

Александр испытал приступ горя и отчаяния, когда к нему вошел пьяный Николай Зубов, сообщивший, что его отец «умер от апоплексического удара». Однако необходимость смерти императора была очевидна лишь главным заговорщикам; Александр отказывался реально видеть ситуацию и все еще верил, что его отца можно было убедить отречься от престола. И тогда снова за дело взялся Пален. Грубо встряхнув обессиленного Александра, он резко сказал: «Прекратите вести себя как ребенок. Сейчас покой миллионов людей зависит от вас. Выйдите к солдатам!» Александр повиновался. Задыхаясь от горя, он объявил своему полку со ступеней дворца: «Мой отец умер от припадка апоплексии. Все во время моего правления будет в соответствии с духом и принципами моей возлюбленной бабушки, императрицы Екатерины»[47].

В тот вечер, когда погиб Павел, Аракчеев подъехал к воротам Санкт-Петербурга, но его не впустили. Пален отдал приказ не впускать его без специального распоряжения императора. Таким образом, Аракчеев был избавлен от необычайно трудного выбора, перед которым мог оказаться, будучи слепо преданным обоим хозяевам, так как Пален добился участия в заговоре Александра. Аракчеев спокойно вернулся в Грузино и установил бюст Павла в церкви, которую он построил перед своим домом. Бюст был высечен из мрамора скульптором Мартосом; над ним золотыми буквами сделана надпись: «Мое сердце чисто, и мой дух верен тебе».

Александр так никогда и не освободился от страшной вины, которую он чувствовал за смерть отца. «Печаль и раскаяние, которые постоянно оживали в его сердце, были невыразимо глубоки и терзали его; его нравственная пытка никогда не прекращалась», – писал его друг и министр Адам Чарторыйский. Именно поэтому Аракчеев, как человек, который ни разу не предавал своего императора, стал для Александра настоящим символом преданности и верности. Было бы неверно считать, что Аракчеев играл на чувстве вины Александра, как ему это часто приписывают[48]. Он всегда был предан своему господину. Но он хорошо видел те угрызения совести, которые часто посещали Александра, и был счастлив, что его прежняя преданность Павлу укрепила связь между ним и новым императором.

Глава 3

ХОЗЯИН ГРУЗИНА

Мы должны созидать и созидать, ибо создания наши становятся памятниками нам после нашей смерти. Без них само наше имя исчезает, когда мы умираем.

Аракчеев

После вынужденной отставки Аракчеева его власть ограничилась маленькой вотчиной, состоящей из двух тысяч душ крестьян. Но это была его собственность, его власть здесь была полнейшей, и он знал, чего хочет и что должен делать[49]. Чтобы описать деятельность Аракчеева в Грузине и понять, как ему удалось превратить его в самое известное поместье в России и впечатлить императора своими достижениями, необходимо иметь представление об институте крепостного права, на котором в то время основывалось все экономическое и социальное устройство России.

Крепостные были частной собственностью помещиков, подобно рабам, которые принадлежали плантаторам на островах Вест-Индии. Фактически они были чем-то вроде скота. В XVI–XVII вв. власть помещиков над крестьянами, работавшими на их земле, постепенно увеличивалась; если первоначально крестьяне были прикреплены к земле, то затем к ним стали относиться как к полной собственности помещиков. Хотя правовая база крепостного права не была четко сформулирована, права помещиков-землевладельцев постепенно расширялись, и все больше землевладельцев имели крепостных. Для Петра Великого крепостное право было лишь одним из элементов государственной системы, где все слои общества, включая дворянство, обязаны служить в той или иной форме. Но с освобождением дворянства во время правления Екатерины это, так сказать, моральное обоснование существования крепостного права окончательно исчезло, и пропасть, разделявшая помещика и крепостного, стала очень широкой. Согласно результатам переписи населения, проведенной в конце царствования Екатерины, половина из 10 миллионов крестьян мужского пола в России были крепостными, принадлежавшими вместе с семьями частным землевладельцам, в то время как другая половина состояла из государственных крестьян, прикрепленных к земле, но не владевших ею и плативших пошлину казне.

Крестьянство не мирилось с таким положением дел. Количество крестьянских бунтов и побегов было бесчисленным; их кульминацией стало восстание 1774 г., когда поднялись все крепостные России. Под предводительством казака Пугачева объединенная армия, состоящая почти из 30 тысяч человек, двинулась на Москву. Повстанцы убивали помещиков и разоряли имения на своем пути, пока их не остановили правительственные войска. Правительство и аристократия были потрясены, но пугачевский бунт не стал толчком к отмене крепостного права. Напротив, часть дворянства он побудил к еще большему давлению на крепостных: они не могли забыть, как крестьяне из их поместий убивали своих хозяев в их собственных постелях.

Таким образом, весь институт крепостного права стал основываться на системе жесточайших телесных наказаний. Розги, палки и кнут, кандалы, рогатки и колодки были почти в каждом поместье и использовались без ограничений. «Почти вся Россия стонет под ударами, – писал полковник Гриббе, служивший под началом Аракчеева в конце царствования Александра. – Людей секут в армии, в школах, в городах и деревнях, на рынке, в конюшнях и в их домах»[50]. В просвещенный век Екатерины помещик не задумываясь откладывал том Вольтера, который читал, чтобы сходить на конюшню и понаблюдать, как до полусмерти избивают одного из его слуг. Неограниченная власть крепостников над крестьянами влекла за собой самые серьезные злоупотребления. Не все помещики были садистами, но общий уровень жестокости был высоким. Известны ужасающие примеры того, как детей и беременных женщин забивали до смерти и раздетых крепостных затравливали собаками. Княгиня Козловская, настоящая русская Мессалина, хлестала женщин по груди и детородным органам; графиня Салтыкова, жена бывшего покровителя Аракчеева, три года держала своего парикмахера в клетке, чтобы он никому не мог рассказать, что она носит парик. Закон запрещал крепостным жаловаться на своего хозяина, и за все время царствования Екатерины лишь двадцать помещиков были наказаны за жестокое обращение с крестьянами, включая убийства, тогда как однажды двенадцать крестьян запороли до смерти за то, что они пожаловались на жестокое обращение[51]. Эта ситуация, несомненно, улучшилась во время правления Александра I, и Комитет министров часто приказывал проверить донесения о жестокости помещиков, но количество этих донесений уже само по себе является красноречивым свидетельством отношения многих дворян к своим крепостным[52].

Богатые дворянские семьи владели тысячами крепостных, что давало им возможность жить в большей роскоши, чем аристократы Западной Европы, и воплощать свои самые причудливые фантазии. Многие из них имели по триста – четыреста лакеев, а также собственных крепостных живописцев, актеров, музыкантов и архитекторов. Граф Сакровский, будучи меломаном, заставлял всех своих слуг обращаться к нему речитативом. Князь Нарышкин, обожая маскарады, устроил в своем поместье пышное зрелище конца одной из турецких войн; ход сражения был восстановлен на фоне декораций, созданных специально по этому случаю. Крепостных проигрывали в карты, покупали и продавали, помещая объявления в газетах. Согласно одному из таких объявлений, за здорового сильного мужчину можно было получить 500 рублей; ребенок мог быть продан за 10 копеек. В том же объявлении сообщалось о продаже борзого щенка за 3 тысячи рублей.

Конечно, некоторые русские люди были обеспокоены упадком и явной экономической отсталостью России, причиной которой было крепостное право. В «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищев откровенно описал нищету и убожество крестьянства. Пропущенная цензурой по ошибке и опубликованная в 1790 г., эта повесть вызвала гневный отзыв Екатерины. Радищев был сослан в Сибирь и вернулся лишь после смерти Екатерины. Но были и другие люди, считавшие, что такое положение дел недопустимо, и среди них был Александр. «Я хочу избавить людей от варварства, в котором они живут, пока существует торговля людьми», – сказал он генералу Савари в начале своего правления. Он быстро осознал те невероятные трудности на пути реформ, ибо не только российская экономика в целом держалась на институте крепостного права – оно обеспечивало также богатство и процветание дворянства, от поддержки которого в итоге зависела судьба императорской власти в целом.

Аракчеев не разделял мнения сторонников отмены крепостного права. Однако он очень хорошо сознавал, насколько расточительно и примитивно многие русские помещики управляли своими имениями, и представлял себе тот путь, следуя которому он мог превратить Грузино в нечто совершенно иное. Возможно, он вспомнил маленькое государство, построенное Павлом в Гатчине, со школами, больницами, заводами и церквями. Но каков бы ни был источник его вдохновения, он взялся за дело со своей обычной энергией.

Ему досталось полуразрушенное поместье, которым в течение многих лет вполсилы управлял находившийся по соседству Воскресенский монастырь; Аракчеев полностью его реконструировал. Его владения общей площадью примерно 35 квадратных километров состояли из деревень, перемежающихся лесами и полями, и были ограничены с одной стороны рекой Волховом, а с другой – дорогой из Новгорода в Тихвин. Одна за другой деревушки с покосившимися крестьянскими избушками были снесены, и на их месте появились новые деревни, все дома в них были построены из кирпича или камня. Жилища в каждой деревне имели некоторые особенности. Само Грузино превратилось в ряд розовых каменных домов, одинаковых и похожих на казармы. Каждый дом внизу был поделен на две части проходом, в каждой половине дома размещалась одна семья. Крестьяне считали такую планировку неудобной: им необходимы были сараи для инвентаря и скота, но отступать от образца не полагалось. Вскоре были вымощены дороги, ведущие из одной деревни в другую. Леса, особенно на берегах реки, вырубили, и на их месте появились новые поля. Все поместье превратилось в неугомонный муравейник. Из-за своей страсти к опрятности Аракчеев даже запретил крестьянам некоторых деревень разводить свиней, чтобы они не испортили поля; это относилось в основном к Грузину и деревням около дороги; они должны были стать образцово-показательными.

Реакция крестьян на эти нововведения была враждебной. Они не отличались от своих собратьев, которые под разлагающим влиянием крепостного права стали ленивыми, бездумными и грязными, привыкнув работать по минимуму, чтобы заплатить оброк и не умереть от голода вместе со своими семьями, и их единственным развлечением были продолжавшиеся по нескольку дней запои.

Они еще надеялись, что сохранят свое право жить без чрезмерного вмешательства сверху. Но теперь эти времена в Грузине окончились. Когда они переселились в свои новые дома, сверху на них обрушился поток письменных распоряжений. Это были педантично составленные инструкции, касающиеся содержания домов, сопровождаемые приказами старостам каждой деревни проводить регулярные проверки и налагать штрафы или облагать трудовой повинностью по кладке кирпичей за любое нарушение правил.

Жизнь для старосты, выбранного односельчанами, стала невыносимой. Он отвечал за хорошее состояние деревни, и ему могли приказать изготовить пять тысяч кирпичей за то, что он не доложил о павшей корове. Эти порядки было трудно насаждать и еще труднее поддерживать, но Аракчеев был неумолим. «Я заметил, что в только что построенных деревнях много разбитых окон, и это выглядит уродливо, – говорилось в приказе 106 за 1808 г., датированном серединой марта. – Чтобы положить этому конец, прошу вас обязать всех старост этих деревень настоять, чтобы владельцы домов с разбитыми окнами восстановили их к 1 мая. Также вы должны поставить их в известность, что, если вы найдете разбитые окна после этого дня, они будут восстановлены за счет старост, а не за счет владельцев; и я приказываю вам проследить, чтобы это выполнялось неукоснительно. Если же по моем возвращении в Грузино я увижу разбитые окна (под которыми я подразумеваю окна, где есть лишь куски стекла или стекло выпало из рамы, – стекла с трещинами могут быть оставлены), то новые стекла будут вставлены за ваш счет». И далее: «Вы не должны думать, что, когда я требую от вас и старост, я выражаю свое личное желание. Поэтому я посылаю вам указ императора, из которого вы можете узнать, что он сам настаивает на чистоте улиц. Когда вы поставите в известность старост, как можно тщательнее осмотрите деревни, так как я буду впредь более строго требовать чистоты с вас и старост».

Со временем Аракчеев все глубже вторгался в жизнь своих подчиненных. Озабоченный проблемой младенческой смертности, он составил и напечатал «Краткие правила для крестьянских матерей Грузино и его окрестностей» – забавное сочетание общеизвестных истин об уходе за детьми и предрассудков. «Каждая мать должна кормить своего младенца, по крайней мере, три раза в день, ибо, если кормления редки, материнское молоко становится хуже и вредит ребенку», – гласит одно из его предписаний. Но детям делали прививки от оспы, и он нанял доктора, который жил в поместье и приходил в деревни. Кроме того, доктор представлял ему регулярные отчеты о здоровье населения, их Аракчеев обычно сопровождал собственными комментариями, такими, как: «Много смертей, что заставляет усомниться в докторе».

Он неодобрительно относился к старым девам и вдовам. Каждый год составлялся их список, и Аракчеев указывал, какие из них должны выйти замуж. Все браки необходимо было согласовать с барином, и некоторые его комментарии напротив имен крестьян были весьма оригинальные: «Я не разрешаю этого брака по причине грубого поведения ее брата» или «Я согласен, но, если она не будет знать молитв к Великому посту, я ее сильно высеку». Все знали, что он предпочитал, чтобы рождались мальчики. Среди его бумаг в Грузине сохранилась трогательная записка от дворецкого: «У нас родилась дочь, и я боялся вам об этом сообщить. Я не хотел, чтобы у нас родилась дочь, а не сын, по этой причине я не смею просить вас, барин, оказать нам любезность стать ее крестным отцом. Я льщу себя надеждой, что если бы у нас был сын, то вы бы согласились».

Кроме того, он энергично взялся за «больную» проблему пьянства. Для начала Аракчеев закрыл все питейные заведения в поместье, приказав покупать спиртное только у него по особым случаям, таким, как свадьбы или праздники. Но, несмотря на самые суровые наказания, крестьяне продолжали тайно ввозить в поместье спиртное, и ему не удалось лишить русского крестьянина единственного утешения. Даже его смотритель Шишкин, по слухам, увлекался водкой. Однажды Аракчеев узнал, что Шишкин был так пьян, что не мог стоять на ногах. Аракчеев, рассчитывая наконец уличить Шишкина, тут же послал за ним. Но Шишкин окунул голову в бадью с водой, и Аракчеев был удивлен, когда увидел его твердо стоящим на ногах и как будто трезвым. Только лицо у него горело.

– Ты снова пьян, – строго сказал Аракчеев.

– Вовсе нет, барин; нет за мной такого греха.

– Почему же ты такой красный?

– Должно быть, от чая. Только что чай пил.

Аракчеев подошел поближе и почувствовал сильный запах спиртного.

– Если ты пьянеешь от чая, впредь я запрещаю тебе пить чай. Помни об этом.

Аракчеев, конечно, не полагался только на свои приказы, штрафы и оперативность деревенских старост. Он использовал телесные наказания не меньше, чем остальные тогдашние помещики, но усовершенствовал и систематизировал эту процедуру в своем бюрократическом духе. Каждый крестьянин и все слуги должны были иметь при себе книгу наказаний, куда заносились все их проступки. Наказания были разделены по рангам: за первый проступок пороли на конюшне, за второй пороли солдаты Преображенского полка, использовавшие специальные толстые палки, известные как «аракчеевские прутья». У Аракчеева была привычка осматривать спины наказанных после порки, и крестьяне проявляли находчивость: они убивали цыпленка и пачкались его кровью, чтобы хозяин остался доволен. Существовала также домашняя тюрьма, известная как «Эдикюль» (правда, никто не мог вспомнить, почему ее так назвали). Наказанным полагалось прислать Аракчееву записку, сообщающую об их раскаянии; в его церкви часто можно было увидеть нескольких женщин в рубище и иногда в железных ошейниках, стоявших на коленях впереди остальных молящихся и просящих об отпущении грехов.

Когда Аракчеев приехал в Грузино, он нашел там одного очень старого крестьянина, помнившего князя Меншикова. Сначала Аракчеев хотел восстановить дом и поместье в таком виде, в каком они были во время опалы князя, но, поскольку никаких свидетельств, как все выглядело в те времена, не осталось, ему пришлось построить все по-новому. Он нанял на постоянную службу Минута – архитектора, прожившего в Грузине двадцать лет и прославившегося своей жестокостью (крестьяне говорили о нем, что он «просто ел людей»). Через некоторое время въезд в Грузино со стороны станции Чудово, находившейся в 12 километрах, производил на путников неизгладимое впечатление. Издалека башни, бельведеры и белые каменные здания на горизонте создавали впечатление маленького городка. Путешественник переправлялся на лодке и оказывался на другом берегу, между двумя огромными белыми башнями, на каждой развевался графский флаг. Пройдя через великолепные сады, он оказывался у большого, но простого двухэтажного дома, стены которого образовывали три стороны двора. С четвертой стороны стояла большая церковь. До последних дней своей жизни Аракчееву доставляло огромное удовольствие показывать гостям свой дом и поместье. Гости всегда бывали поражены, хотя из-за страсти Аракчеева к разнообразным памятникам временами они чувствовали себя так, будто находились на кладбище. Капитан Языков, посетивший Грузино в 1826 г., насчитал около дома 12 памятников, из них три – Александру, один – Павлу, железная ваза в память визита матери Аракчеева, одна колонна в память о его отце и еще одна – с вырезанными на ней именами двух его любимых собак[53]. За домом был вырыт пруд с островом, где он построил, возможно имея в виду склонности своего друга, храм любви, посвященный Мелиссино; внутри храма были зеркала, которые при нажатии искусно спрятанного выключателя поворачивались, открывая картины с любовными сценами.

Елизавета Андреевна, которая после смерти Андрея перебралась из Гарусова в имение, находившееся неподалеку от Бежецка, – в Курганы, где был похоронен ее муж, была потрясена богатством сына, но ее беспокоило, что он до сих пор не женат. Хотя Аракчееву было уже за тридцать, он, казалось, и не думал о женитьбе. Догадывалась она об этом или нет, но причина была не в том, что ее сын предпочитал холостяцкий образ жизни, а в том, что он все больше увлекался женщиной, которую привез с собой, когда столь поспешно уехал из Санкт-Петербурга.

Настасья Федоровна Минкина был личностью замечательной. Она обладала очень эффектной внешностью – блестящие черные волосы, горящие черные глаза, смуглое лицо и «фигура гренадера». Никто в поместье не понимал, что нашел в ней Аракчеев. «Бог знает, откуда она взялась, – рассказывал один старик, помнивший Минкину. – Она была не из наших мест, а откуда-то издалека, вроде бы из Москвы». На самом деле Аракчеев нашел ее по объявлению в санкт-петербургской газете; когда он стал ухаживать за ней, то дал ей свободу и подарил несколько тысяч рублей[54]. Никто не знал, почему она имела такое влияние на Аракчеева; крестьяне в Грузине были уверены, что она цыганка и приворожила его. Но ее главным качеством было умение приспособиться к Аракчееву и в конце концов стать ему необходимой. Он держал ее в Грузине в качестве экономки, и она вскоре научилась управлять имением, как часовым механизмом. Когда его снова призвали на службу, он оставил начатую им работу в руках Настасьи, полностью ей доверяя.

Весной 1803 г., более чем через три года после отставки Аракчеева и через два года после восшествия Александра на престол, ему пришел долгожданный вызов. Из Санкт-Петербурга не было ни слова с августа 1801 г., когда Аракчееву сообщили, что ему снова позволено носить форму гвардейского артиллерийского батальона. Сейчас, 27 апреля, он получил записку от Александра: «Алексей Андреевич, мне нужно вас видеть, и я прошу вас прибыть в Санкт-Петербург». Затем, вскоре после прибытия в Петербург, он получил записку от Настасьи, в которой она сообщала, что ждет ребенка.

В Грузине считали (и эту историю впоследствии с полным доверием пересказывали в различных авторитетных журналах и научных монографиях), что Настасья, испугавшись, что Аракчеев в Санкт-Петербурге найдет новую хозяйку, которая займет ее место в его сердце и в его доме, решила, что единственный путь привязать к себе барина – это родить ему ребенка. Тем временем в одной из далеких деревень внезапно умер очень бедный крестьянин по фамилии Лукьянов; у него осталась беременная жена. С помощью угроз и уговоров Настасья, которая сама не смогла забеременеть, вынудила Лукьянову согласиться отдать ей ребенка, когда тот родится, и взяла с нее клятву, что та будет хранить тайну. Рассказывали, что, предусмотрительно воспользовавшись подушками, Настасья вернулась домой, и, когда ребенок родился, Лукьянова тайно принесла его в дом и осталась там в качестве кормилицы младенца. Аракчеев получил весть о рождении ребенка, будучи в Санкт-Петербурге.

У этого предприятия было, как представляется, немного шансов на успех. И не только потому, что в эту тайну были посвящены сразу несколько человек и существовал риск, что правда рано или поздно дойдет до Аракчеева, но и потому, что он мог появиться в Грузине в любой момент и раскрыть обман. Однако, приступив к исполнению новых обязанностей, Аракчеев почти непрерывно разъезжал по России, поэтому обман мог и удаться. Ребенок с ярко-рыжими волосами и голубыми глазами не был похож ни на Аракчеева, ни на Настасью. Но Аракчеев относился к мальчику как к своему сыну; и, учитывая недостаточность и сомнительность доказательств противоположного, это, по всей вероятности, и был его сын. Если в этом и есть какие-либо сомнения, то причина тому – наши представления о Настасье, терзаемой ревностью и ни за что не желающей вернуться в тот мрачный мир, из которого она была так неожиданно вызволена[55].

Санкт-Петербург, куда Аракчеев вернулся худощавым, немодно одетым человеком с завязанными в узел на шее волосами, как носили во времена Павла, очень сильно отличался от того города, который он покинул более трех лет назад. У власти были новые люди, умами владели новые идеи. Первые годы царствования Александра были богаты событиями, хотя немногое из того, что сделали император и его молодые советники в первом порыве энтузиазма, впоследствии принесло плоды. Новые первопроходцы (как бы их, вероятно, назвали сегодня) провели нечто вроде «ста дней», во время которых наиболее абсурдные указы Павла были в срочном порядке отменены, тайная полиция распущена, а пытки заключенных запрещены. Объявления о продаже крепостных тоже запретили: отныне разрешалось приобретать землю, но не крестьян. Однако впоследствии стало ясно, что «негласному комитету» (Александр и его друзья называли его «комитетом общественного спасения») удалось изменить лишь внешнюю сторону самодержавия. Члены комитета – Новосильцев, Кочубей, Строганов и близкий друг Александра польский князь Адам Чарторыйский – были либерально настроенные люди, уверенные в необходимости подчинить императорскую власть контролю и закону и стремящиеся убедить императора в пагубности крепостного права. Но, несмотря на бесконечные собрания, на которых почти всегда председательствовал сам император, они не смогли добиться больших изменений. Пожалуй, больше всех был разочарован Адам Чарторыйский. Когда-то на него произвели большое впечатление планы Александра по поводу Российской империи, великий князь откровенничал с ним в личных беседах еще во времена правления Павла. Его, страстного польского патриота, вдохновило мнимое намерение Александра заняться восстановлением Польского государства. Но в 1806 г., пробыв несколько лет на посту заместителя министра иностранных дел, он понял, что его надежды вряд ли осуществятся, и, разочарованный, вернулся в Польшу.

Чарторыйский хорошо изучил характер Александра и в своих мемуарах возлагает вину за эфемерность результатов работы реформаторов на императора. И в какой-то мере он прав, ибо, хотя в Санкт-Петербурге была сильная оппозиция, Александр, твердо следуя своему курсу, мог бы со свойственным ему искусством разъединить представителей оппозиции и совершить многое. Но, как становилось все более очевидно, этот неудачливый и сложный человек был явно лишен такого качества, как постоянство.

Всю жизнь у Александра была репутация «сфинкса», «загадочного царя» и очень лицемерного человека. Со временем эта точка зрения не изменилась. Александр мог с одинаковой убежденностью поддерживать противоположные точки зрения, говорить одно, а делать совершенно противоположное, и поэтому его очень трудно было понять. Как очень верно заметил Гарольд Николсон, у него не было жизненно необходимого чувства координации[56].

Каждый разумный человек, имевший дело с Александром, замечал, что здесь что-то не так, но никто точно не мог сказать, что именно. Даже Наполеон признался Меттерниху: «…в его характере чего-то не хватает. Но я не могу понять, чего именно». Александр походил на актера, пытавшегося играть несколько ролей одновременно, произнося реплики то за одного персонажа, то за другого; лишь в последние годы жизни он наконец осознал это противоречие между своими словами и делами и попытался найти выход в тумане мистицизма. Но он осознавал масштабы своих неудач. «Россия имеет достаточно славы за границей, но, когда я думаю, как мало сделано внутри нашей страны, у меня становится тяжело на душе», – с горечью признался он Лобьяновскому, губернатору Пензы, за год до своей смерти[57]. Лагарп признавал живой ум своего воспитанника, но он был первым, кто встревожился из-за его душевной летаргии. Чарторыйский тоже заметил, что Александр «ни одну серьезную книгу не прочитал до конца»[58]. Хотя в одном из писем Александр писал Лагарпу, что «академическая работа стала его любимым занятием», оказалось, что в Гатчине он приобрел лишь вкус к парадам, порядку и дисциплине, которые ассоциировались с военной жизнью. В быту его страсть к опрятности доходила почти до маниакальности.

Когда Сперанский по просьбе императора составил свой тщательно продуманный проект конституционной реформы в России, стала очевидной еще одна черта характера Александра – повышенная чувствительность, когда речь шла о его позиции. «А как же я? Я теперь ничто?» – оскорбленно вопрошал он. Один русский историк сравнил вкус Александра к конституционному правлению со «вкусом дилетанта, который впал в экстаз перед прекрасной картиной»[59], а другой историк заметил, что он восхищался эстетической стороной либерализма совершенно отстраненно, как путешественник восхищается красотой пейзажа в окне поезда – восхищается и мчится дальше[60]. В 1819 г., когда крепостное право отменили в балтийском государстве Ливония, Александр сказал ливонским дворянам, что их пример достоин подражания. «Вы поступили в духе времени и поняли, что лишь либеральные начала могут послужить основой для человеческого счастья». Однако, когда через год группа богатых русских помещиков пришла к нему с проектом освобождения своих крепостных, он внезапно спросил, кто дал им право. Когда они в некотором замешательстве ответили, что конечно же сам император, он сказал: «Тогда будьте любезны, оставьте мне право издавать законы, которые я нахожу более полезными для моих подданных». Это очень напомнило то, как Павел бил себя в грудь, крича: «Здесь мой закон!»

В 1803 г. ухудшающееся международное положение заставило Александра (хотя, возможно, ему было это на руку) отвлечься от преимуществ конституционной реформы ради разработки плана борьбы с Наполеоном, чьи явно агрессивные намерения волновали все европейские государства. Александр искренне надеялся, что его правление начнется с долгого периода мирной жизни. Лишь через два года ему стало ясно, что мир невозможен. «Как и вы, я полностью изменил свое мнение о Наполеоне, – писал он Лагарпу. – Когда он стал консулом пожизненно, пелена упала, и он стал из плохого еще худшим». Возможно, осознав, что ему немедленно нужна мобильная и боеспособная армия, он обратился к Аракчееву.

Люди типа Аракчеева, во время правления Павла пользовавшиеся значительным влиянием, в царствование Александра оказались не у дел; многие офицеры полагали – и некоторые с надеждой, – что ссылка Аракчеева будет последней. Известие о его предстоящем возвращении всех взбудоражило, даже в артиллерии, где были предприняты тщетные попытки предотвратить его назначение на должность[61]. 14 мая он стал инспектором всей артиллерии и командующим лейб-гвардии артиллерийским батальоном.

Император предоставил Аракчееву все права, чтобы он реорганизовал и укрепил артиллерию. Это была прекрасная возможность показать, на что он способен, ведь именно с этой проблемой Аракчеев был хорошо знаком. После нескольких месяцев, во время которых он почти непрерывно разъезжал по России, Аракчеев пришел к заключению, что артиллерию необходимо отделить от пехоты, дать ей собственное командование и отдельное снабжение, чтобы она не чувствовала себя служанкой пехоты. С этой целью он основал артиллерийские школы для солдат и офицеров и начал издавать «Артиллерийский журнал». Аракчеев был особенно озабочен воспитанием нового поколения хорошо обученных артиллерийских офицеров и уделял большое внимание своим новым школам. «С хорошим каменным фундаментом старое деревянное здание может простоять столько же лет, сколько новое каменное», – писал он другу, генералу Верещагину, прося у него совета по поводу преподавания математики.

Аракчеевский план разделения пехоты и артиллерии не понравился офицерам пехоты. В конце концов ему удалось отстоять свою точку зрения, но прошло время, прежде чем смысл ее был полностью понят. Между тем артиллеристы были восхищены тем, что делал для них Аракчеев. Ворчание, которым встретили его назначение на должность, уступило место преклонению перед его энергией и эффективностью его работы. Впервые за все время интересы артиллеристов защищал человек, который понимал их и к которому прислушивался император. Энтузиазм Аракчеева был заразителен, и возникало ощущение, что он даже научился контролировать свои жестокие наклонности.

Лейтенант Жиркевич, назначенный адъютантом Аракчеева в гвардейском артиллерийском батальоне, так описывал его в своих мемуарах: «Я слышал о нем много нелестного и очень мало хорошего. Но я три года служил под его началом и могу говорить о нем беспристрастно. Искреннее и страстное обожание императора и двора, естественный проницательный ум, который был, однако, совершенно необразован, честность и непреклонность были главными чертами его характера. Но из-за своей непомерной гордыни, самоуверенности и самомнения он часто становился злобным и мстительным. Однако в отношениях с теми, кто снискал его доверие, он был всегда добр, заботлив и даже сострадателен… Я мог бы добавить, что на протяжении семи или восьми лет, во время которых он инспектировал артиллерию, лишь один офицер был понижен в звании за то, что написал фальшивый денежный счет, – преступление, за которое обычно ссылали в Сибирь. Солдат сажали на гауптвахту каждый день, и многие уходили оттуда в таком состоянии, что не были годны к работе. Но в первый год назначения его предшественника, добрейшего генерала Меллера, этих несчастных солдат было в десять раз больше, чем за все время пребывания в должности Аракчеева. Я не говорю об усовершенствовании артиллерии; вся Россия знает, что это заслуга Аракчеева, и если сейчас она сильна, то именно он заложил прочный фундамент в ее основание»[62].

Уже через два года после вступления Аракчеева в должность появилась возможность оценить результаты его работы. В 1804 г. Наполеон временно отказался от плана нападения на Англию и снова обратил свой взор на юг и восток. Его решение превратить Итальянскую республику в наследственную монархию и коронация в качестве «короля всей Италии» в Милане в мае 1805 г. наконец побудили Австрию объединить усилия с Англией и Россией, которые уже подписали конвенцию в Санкт-Петербурге. Союзники предполагали, что Италия может стать театром военных действий, но Наполеон в спешном порядке выступил в поход в Южную Германию и в Ульме заставил австрийского генерала Маска сдаться в плен вместе с 50-тысячным войском. Кутузов, к тому времени уже знаменитый русской генерал, назначенный командующим одновременно русской и остатками австрийской армии, предпочел свою излюбленную стратегию отказа от сражения с противником. Но Александр, видевший себя в роли царя-воина, которому судьбой предназначено победить Наполеона, жаждал решающего сражения и не позволил Кутузову осуществить его план. Поэтому в декабре 1805 г. вопреки желанию русского главнокомандующего произошло Аустерлицкое сражение. В результате армия союзников была расколота на две части и разгромлена французами. Наполеон одержал решающую победу.

Александр горько оплакивал свое поражение. Конечно, ходили всевозможные слухи. Досталось и Аракчееву. Говорили, будто Александр предложил ему командовать войском, а Аракчеев отказался, сославшись на нездоровье, и, хотя был прикреплен к свите императора, поспешно покинул поле боя, едва начались боевые действия. Ни одна из этих историй не подтверждается, но всеобщее мнение, что Аракчеев якобы трус, неотступно преследовало его. Тем же, кому кажется удивительным, что офицер ранга Аракчеева не участвовал в таком важном сражении, не следует забывать, что он ни разу не участвовал в боевых действиях и по своему складу был скорее администратором, нежели военным.

Однако были и более серьезные вещи, в которых следовало упрекнуть Аракчеева. Обнаружилось, что организация русской артиллерии далека от совершенства. 133 орудия – более половины всех имевшихся – были потеряны. Противники аракчеевских реформ заявляли, что новые облегченные орудия, которые он впервые принял на вооружение, взрывались под скорострельным огнем и их повозки разваливались. Аракчеев создал комиссию, которая доказала, что новые орудия вовсе не взрывались, напротив, оказались очень боеспособными. Затем он провел тщательное расследование насчет того, как артиллерия действовала в сражении. Он побеседовал с каждым офицером и в ходе опроса давал карандаш и лист бумаги, прося изобразить движение орудия под его командой и по возможности оценить, как действовали другие орудия его роты. В результате выяснилось, что пехота и артиллерия еще не научились координировать свои действия, так как у них было разное командование. Ни пехота, ни кавалерия не думали о поддержке артиллерии, часто полки двигались вперед, когда артиллерия собиралась открыть огонь, и таким образом блокировали орудия. Несмотря на горячие возражения Аракчеева, решили оставить тяжелые орудия под отдельным командованием, а легкие снова присоединить к полкам и отдать под командование пехотных офицеров[63]. О личной преданности Аракчеева артиллерии говорит факт его заступничества за лейтенанта Демидова, единственного офицера гвардейского артиллерийского батальона, которого взяли в плен вместе с орудием. Демидов был спасен от перевода в пехоту лишь благодаря разговору Аракчеева с императором[64].

Александр проиграл сражение, но не желал признавать, что он проиграл и всю войну. Он приказал как можно скорее набрать новых рекрутов для подготовки к новой кампании. Причиной этой спешки было то, что Пруссия, сохранявшая нейтралитет, в то время как Австрия и Россия сражались с Наполеоном, теперь решила вмешаться в конфликт, и Фридрих-Вильгельм обратился к Александру за помощью. И снова Аракчеев проявил большую энергию и за короткое время полностью перевооружил артиллерию, изготовив более тысячи новых орудий.

Между тем мать Аракчеева, воодушевленная его успешным возвращением на службу, продолжала уговаривать сына жениться. Аракчеев с нетерпением отверг ее совет. «Я сочувствую вашей болезни, – писал он ей, – но она происходит от вашего беспокойства за нас, и я умоляю вас, дорогая матушка, не беспокоиться. Вы лишь должны понять, что все мы трое, слава Богу, уже взрослые и любой из нас может жениться. Каждый может сам позаботиться о себе и устроить свою жизнь». Внезапно переменив тему, он самодовольно продолжает: «Мои товарищи, которые получили от императора больше, чем я, сейчас все в долгах, но я, слава Богу, нет, за что они смеются надо мной и называют меня скрягой. Даже мой брат Петр Андреевич вторит им, но я смогу это пережить»[65]. Вскоре совершенно неожиданно он встретил привлекательную девушку и наконец решил жениться.

Анастасия Васильевна Хомутова была дочерью помещика из Тихвина (его имение находилось неподалеку от Грузина). Ее родители имели дом в Санкт-Петербурге, и она недавно начала выезжать в свет. Трудно было представить себе более несовместимую пару. Анастасия застенчивая и милая, а петербургское общество приводило ее в восторг; Алексей суров, нелюдим и холоден. Однако они все же сочетались браком под высочайшим покровительством; сам император присутствовал при венчании в Сергиевском артиллерийском кафедральном соборе 4 февраля 1806 г., и в тот же день Анастасию назначили статс-дамой императрицы. Правда, у Аракчеева оставалась проблема с Настасьей Минкиной и ее младенцем, но в таком большом поместье, как Грузино, легко можно было найти супруга ей и отца ребенку. Аракчеев, по-видимому, не собирался прогонять ее; однако весть о женитьбе, должно быть, стала для Настасьи тяжелым ударом.

Аракчеев и Анастасия поселились в недавно купленном доме на Литейной. «Дружба и любовь Анастасии составляют все мое счастье, – писал Аракчеев в Бежецк другу. – Я каждый день благодарю за это Всемогущего, и без этого моя чувствительная натура вряд ли была бы благополучна и счастлива». Однако вскоре разница в их вкусах начала сказываться. Молодая жена Аракчеева тосковала по балам и вечеринкам, которых не переносил ее супруг, но стоило ей выехать без него, как он начинал ревновать.

Гостей супруги принимали редко; к ним заезжали лишь несколько друзей: бывший сослуживец Аракчеева Апрелев, который был тогда генерал-майором, и Петр Иванович Римский-Корсаков, бежецкий сосед Аракчеева. Дежурный адъютант – обычно это был преданный Жиркевич – присутствовал в доме постоянно и порой становился свидетелем супружеских перебранок.

– Тебе всегда хочется погулять, – сказал Аракчеев жене за обедом. – Может быть, возьмешь в сопровождающие Жиркевича?

– Я уверена, господин Жиркевич не откажет мне, если я его попрошу, – ответила она.

– Ты попросишь его, как он не может попросить сам себя; он еще ребенок, – с сарказмом проговорил Аракчеев. – Но ему палец в рот не клади – откусит[66].

Отношения их не улучшались. Супруги постоянно ездили из Санкт-Петербурга в Грузино, и, хотя о том, встречались ли две Анастасии, ничего не известно, в первый год после женитьбы Аракчеев установил в своем саду чугунную вазу, посвященную Настасье Минкиной, «за ее верную службу»[67]. Последняя ссора супругов произошла в начале второго года их совместной жизни. Однажды, когда Аракчеев был в отъезде, Анастасия приказала запрячь лошадей и велела кучеру отвезти ее к друзьям. К ее изумлению, тот ответил, что граф запретил ему туда ездить и дал список домов, которые она не должна посещать. Анастасия приказала немедленно отвезти ее к матери и оттуда прислала за своими вещами. Вернувшись, Аракчеев очень расстроился, увидев опустевший дом. Две недели он по два раза в день посылал за своей супругой, но без результата. Это был конец. Анастасия уехала в деревню, и больше они не виделись[68].

1807 г. оказался для русских войск тяжелым. Казалось, после победы при Аустерлице Наполеона невозможно остановить. Он разбил прусские войска в Иене и Ауэрштедте и после этого обратил свое внимание на русские войска, которые находились на немецкой территории под командованием генерала Беннигсена.

В сражении при Эйлау силы противников оказались равными, и с каждой стороны было около 20 тысяч убитых и раненых, но во Фридланде Наполеон получил преимущество перед Беннигсеном. Он оттеснил русских к реке Алле и перебил их. Победа была полной.

В Эйлау Наполеон удивился новой оснащенности русской артиллерии и заметил, что прошло время, когда он мог победить во всех своих сражениях, имея 40 орудий.

27 июня, лишь через две недели после поражения при Фридланде, Александр послал Аракчееву письмо: «Высокий уровень артиллерии и ее успешные действия побудили меня вознаградить вас за службу. По моему вчерашнему приказу вам пожаловано звание генерала артиллерии. Пожалуйста, примите его как знак моей благодарности и особого расположения». В декабре Александр пожаловал Аракчеева небывалой привилегией: он издал указ, согласно которому приказы Аракчеева должны были исполняться так же, как если бы они исходили от самого императора.

Но Аракчеева это не порадовало. Он знал, что его недолюбливают приближенные царя, а его забота об артиллерии вызывает обиду и зависть у всей остальной армии. Казалось, не существовало способа перехитрить врагов и восстановить былые близкие отношения с Александром. У царя тоже было множество неприятностей. После поражения при Фридланде ему пришлось заключить союз с Наполеоном в Тильзите.

Этот союз с человеком, к которому все относились как к узурпатору французского трона и неизменному врагу России, был весьма непопулярным при русском дворе, и император принял на себя всю вину за него. Поговаривали даже, что его могла постичь судьба Павла.

Пытаясь примирить подданных с Тильзитским договором, император постоянно выезжал в свет. Тем самым он пытался демонстрировать, что не поддался унынию из-за поражения. Элегантные дворцы и дома Петербурга никогда не видели стольких великолепных балов и приемов, как зимой 1807 г., и император посещал их все. Недавно прибывшего в Россию французского посла генерала Савари приняли при дворе как полагалось, но он был весьма встревожен, что его не принимали во многих домах Санкт-Петербурга, несмотря на искреннее желание Александра, чтобы с ним обходились с подобающей любезностью. Кроме того, неудовлетворенность новым союзом ощущалась и при дворе, и в свете. Эмбарго на торговлю с Англией в результате Тильзитского соглашения вызвало падение курса рубля на 50 процентов, а также массовое сокращение внешней торговли вообще.

Отчаявшийся и одинокий, отдаленный от своего императора, Аракчеев всерьез думает об отставке. Его тянет в Грузино, там столько дел. Анастасия уехала, и больше ничто не привязывало его к Санкт-Петербургу. Впервые столица стала ему ненавистна. Перед самым Рождеством полковник гвардейского артиллерийского батальона Эйлер проходил по Литейной, когда Аракчеев остановил свой экипаж и предложил подвезти его. Он был в подавленном настроении и жаловался на неблагосклонное отношение двора. «Наконец я решил уйти, – сказал он и добавил: – Я знаю, многие будут этому рады»[69]. Он дал прощальный обед Гвардейскому артиллерийскому батальону и подал императору прошение об отставке. «Управление департамента, вверенного мне на протяжении тех лет, когда наша страна испытывала трудности, не ухудшилось, – писал он Александру. – Напротив, многое существенно улучшилось, например орудия, снаряды и порох. В результате неутомимой и очень успешной работы государственные оружейные заводы не только удивляют скоростью, с которой они работают, но и заслуживают похвалы иностранных держав и даже превосходят их по чистоте и надежности пороха. Таким образом, я совершил свою работу, хотя она сказалась на моем здоровье. Ваше императорское величество может разувериться в нелестных рассказах, которые доходят до вас и которые побуждают вас беспокоиться на мой счет. Могу ли я теперь надеяться, что ввиду моего нездоровья, которое сделало меня почти непригодным к службе вашему величеству, вы даруете мне отставку как награду, если я таковую заслужил… Мое слабое здоровье вызывает тяжелую меланхолию, и мое желание удалиться в свое сельское убежище так велико, что ничто не может его изменить»[70].

Но не успел Аракчеев собрать чемоданы, как ему объявили, что он назначен военным министром.

Глава 4

ВОЕННЫЙ МИНИСТР

Это по-прежнему предмет вашей гордости и ваше правило, что подчиненные должны любить своих начальников. Но по моим правилам подчиненные должны исполнять свое дело и бояться начальства, ибо невозможно иметь толпу возлюбленных. Довольно трудно наказывать одного, не причиняя беспокойства массе остальных.

Аракчеев – генералу Маевскому

Александр получил передышку – более четырех лет нелегкого Тильзитского мира. Однако следовало как можно скорее реорганизовать и укрепить русскую армию, так как неизвестно, когда произойдет следующая схватка с французами. В результате неудачной европейской кампании войска пребывали в плачевном состоянии, а в Министерстве снабжения обнаруживались почти постоянные недостачи и злоупотребления. Некоторых старших офицеров уволили из-за недовольства императора их работой, всем чиновникам, служившим в Министерстве снабжения, запретили носить форму. Даже старый генерал Вязмитинов, предыдущий военный министр, лишился права носить форму и был отправлен в отставку в результате скандала со снабжением; и именно Аракчеев вскоре после принятия должности вступился перед императором за честь генерала.

Враги Аракчеева при дворе встретили его назначение на должность с удивлением и недовольством. Они с удовольствием высмеивали его, когда занимаемый им пост не представлял такой политической значимости. Теперь впервые у них появились основания для беспокойства по поводу влияния, которое теперь имел недавний изгой на императора. Жозеф де Местр, посланник сардинского короля в Санкт-Петербурге, был близким другом многих аристократов из окружения Александра; в своих письмах он добросовестно повторяет их мнения и предубеждения. Таким образом, его реакция на назначение Аракчеева отражает всеобщее мнение на этот счет. «Из олигархии военных фаворитов, – писал де Местр, – генерал Аракчеев был вознесен внезапно, без каких-либо предупредительных знаков. Он жесток, суров и непоколебим. Люди говорят, что его нельзя назвать плохим человеком, но я полагаю, что он очень плох. Это, однако, не означает, что я возражаю против его назначения, потому что сейчас только человек такого типа может восстановить порядок. Но остается необъяснимым, почему его императорское величество предпочел этого визиря, ведь никто более не противоречит его характеру и его образу правления. Ведь его основной принцип – предоставлять некоторую долю своего доверия каждому из помощников. Я полагаю, он хочет иметь более грозного правителя в его лице по причине внутренних волнений, которые здесь происходят. Против Аракчеева императрица, граф Левен, генерал Уваров, Толстые – словом, все, имеющие вес. Но он побеждает всех; более влиятельные исчезают перед ним, как дым»[71].

Но Аракчееву приходилось не только терпеть ядовитые насмешки таких людей, как де Местр и его окружение; его враждебно воспринимало высшее командование армии. Он получил добро на перестройку всей армии в том же духе, в каком он – и с блестящим успехом – реформировал артиллерию. К его должности военного министра добавилась должность инспектора всей пехоты и артиллерии, и он очень скоро понял, что должен иметь больше власти, чем его предшественник. До тех пор военный министр не мог напрямую контролировать Генеральный штаб, который подчинялся лишь императору. С согласия Александра теперь штаб должен был получать указания от военного министра. Это, конечно, вызвало недовольство, и несколько офицеров высокого ранга ушли в отставку. Аракчеев поддержал свой престиж, назначив себе адъютантов из каждого полка, – привилегия, которой пользовался лишь император; его экипаж повсюду сопровождал военный эскорт, у дома постоянно стоял часовой. Однажды, когда Аракчеев заболел и соблюдал постельный режим, Александр продемонстрировал ему свою поддержку тем, что ежедневно устраивал консультации у изголовья его кровати.

Не удовлетворенный своей атакой на Генеральный штаб, Аракчеев продолжал насаждать в армии то, что было особенно дорого его сердцу, – дисциплину. 9 июня 1808 г., он издал указ, отнюдь не прибавивший ему популярности, правда, его никогда это не заботило. «С того момента, как я стал военным министром, – гласил указ, – я заметил, что к дисциплине относятся не так строго, как следовало бы. Ввиду того что дисциплина, как известно, должна быть главным принципом, на котором основывается вся служба, я вынужден заявить следующее. Младшие офицеры часто не испытывают должного уважения и даже не соблюдают приличий по отношению к своим начальникам… По моему мнению, повинны в этом не столько младшие офицеры, сколько те из старших офицеров, которые не выполняют свой долг и не препятствуют этому и таким образом способствуют открытому пренебрежению установленными правилами военной службы. Это я хочу особенно подчеркнуть, так как никогда не допускаю нарушения субординации по отношению к себе. Впредь должно быть твердо установлено, что, если генерал не преследует своих младших офицеров за пренебрежение своими обязанностями, это должно рассматриваться как непонимание им того, как добиться должного уважения к себе».

Нетрудно представить, какой эффект производили приказы, подобные этому, на боевых офицеров. Иногда Аракчеев проявлял свое врожденное чувство справедливости. Однажды майор, который отсутствовал без разрешения, оправдывался перед Аракчеевым на глазах у группы офицеров. У него скоропостижно скончались жена и старший сын, и ему приходилось в одиночку заботиться о дочери и двух младших сыновьях. Аракчеев молча выслушал его и приказал явиться на следующий день, сказав лишь, что уход из армии непростителен. В указанное время офицер появился в кабинете Аракчеева. «Вчера, – сказал ему Аракчеев, – вы видели во мне старшего по званию офицера, который не мог простить вас в присутствии стольких молодых недисциплинированных офицеров; но сейчас вы видите человека. Я уже говорил о вас с императором. Его величество договорился, чтобы ваших сыновей приняли в кадетский корпус, а дочь – в пансион. Вашей дочери дадут приданое в пять тысяч рублей, а вам император жалует тысячу рублей золотом. Пожалуйста, возвращайтесь в свой полк. Вот письмо от меня вашему полковнику. Вас примут хорошо»[72].

В течение всего года Аракчеев напряженно работал в министерстве и полностью реорганизовал его. Хотя время от времени у него происходили конфликты – и не только со штабом императора, – поддержка Александра оставалась неизменной. Однажды брат императора, великий князь Константин, с которым Аракчеев никогда не был в хороших отношениях, убедил Александра ассигновать сто тысяч рублей на лошадей и экипировку для одного из любимых полков великого князя, а именно уланского. Аракчеев тут же оспорил это решение, сказав, что денег мало, к тому же, дав денег одному полку, можно вызвать неудовольствие других. Александр согласился с ним и не дал денег. Константин в гневе ворвался в дом Аракчеева, но Аракчеев увидел его из окна, вышел через черный ход и отправился во дворец. В конце концов Константин встретил Аракчеева и стал бранить его. Аракчеев обратился к императору, в слезах стал просить об отставке, но Александр заступился за своего министра и вскоре продемонстрировал свое расположение к нему, переименовав Ростовский мушкетерский полк в «полк графа Аракчеева»[73].

Несмотря на свои многочисленные обязанности, Аракчеев продолжал по-отечески заботиться об артиллерии, правда, порой не с самыми лучшими результатами. Когда в декабре 1808 г. в Санкт-Петербург приехал прусский император Фридрих-Вильгельм, Аракчеев сопровождал его на смотр новых орудий под командованием полковника Эйлера. От сильных морозов колесо одной из колесниц треснуло. Аракчеев пришел в ярость и приказал на шесть часов посадить полковника на гауптвахту. На следующий день, когда такие же учения в присутствии Александра и Фридриха благополучно завершились и Аракчеев лично подал им обед в специально раскинутом по этому случаю шатре, прусский король спросил, нельзя ли выпить за его здоровье. Вместо ответа, Аракчеев упал на колени и с жаром поцеловал руки обоих монархов[74]. Он всегда был очень эмоционален.

Однако для него существовали и более важные вещи. С тех пор как Аракчеев вступил в должность, снабжение и подготовка армии к новой кампании стали первостепенной задачей. Александр, чтобы восстановить утраченную популярность у себя на родине, намеревался использовать свой союз с Наполеоном и осуществить давние амбиции России – получить Финляндию, которая в то время была частью Шведского королевства.

С тех пор как Санкт-Петербург стал столицей России, предшествующие императоры мечтали завладеть всем восточным побережьем Балтийского моря, дабы обезопасить Россию от нападения Финляндии. Действительно, граница находилась в опасной близости. Нападение шведов в 1788 г., когда руки России были связаны войной с Турцией, еще не забыли, и теперь Наполеон активно поддержал Александра в походе на Швецию, так как она была союзницей Англии. Александра не пришлось упрашивать; хотя армия была в плачевном состоянии, русские войска под командованием генерала Буксгевдена в начале февраля 1808 г. пересекли границу и начали оккупацию Швеции. Некоторые подразделения были так скверно экипированы, что могли проходить по Санкт-Петербургу лишь ночью. Армию пополнили за счет рекрутов из числа крестьян и организовали программу их быстрого обучения. Александр лично посетил учения и остался недоволен: выправка далеко не военная; один солдат в разгар учений на несколько шагов отошел от своего орудия, взял кусок хлеба и начал жевать его перед носом у императора[75].

Однако с самого начала кампании проблема снабжения стояла более остро, чем все остальные. И снова энергия и жесткие методы Аракчеева оказались эффективными. Чиновник, который впоследствии возглавил отдел снабжения, описал, как убедил Аракчеева, что единственный путь добиться крайне необходимой отправки хлеба – попросить согласия императора на то, чтобы все войска Санкт-Петербурга пожертвовали месячным рационом муки и испекли хлеб в своих печах. Аракчеев так и поступил. «Тогда я понял, какой силой обладал этот министр, – пишет чиновник. – Не сказав мне ни слова, он послал за своим адъютантом и приказал ему разослать по всем гарнизонам и полкам Санкт-Петербурга распоряжение, чтобы по моим указаниям они испекли хлеб из месячного рациона муки, насушили из него сухарей и сами отправили его в то место, которое я укажу»[76].

Несмотря на трудности, препятствовавшие продвижению русских войск, шведы сопротивлялись вяло, и в марте было провозглашено присоединение Финляндии к России. Однако эта декларация оказалась слишком оптимистичной. Финны продолжали вести партизанскую войну с русскими, а шведы отказывались подписать мирный договор. К концу года Александр решил, что для успешного завершения войны ее надо вести на территории Швеции.

С марта Александр обдумывал дерзкий план, согласно которому русские войска должны были перейти из Финляндии в Швецию пешком по замерзшему Ботническому заливу и вынудить шведов капитулировать до того, как лед растает и в войну смогут вступить шведский и английский флот. Буксгевдена, предлагавшего удовлетвориться полученным и заключить со шведами перемирие, заменили генералом Кноррингом и приказали подготовиться к военным действиям. Но Кнорринг и подчиненные ему генералы Шувалов, Барклай-де-Толли и Багратион были против этого плана. Они очень хорошо осознавали все связанные с ним трудности: во-первых, сам переход – даже если он удастся, люди будут слишком уставшими, чтобы перейти к боевым действиям; во-вторых, припасы на исходе; в-третьих, несмотря на зиму, лед может треснуть от взрывов и армия или ее часть утонет.

Кнорринг не вернулся в Санкт-Петербург, чтобы представить свои доводы, и неблагоразумно предпочел уклончиво сообщить о них в письме. Он заявил, что у него большие трудности со снабжением армии, состоящей из 35 тысяч человек, и фактически продолжал бездействовать, а Александр в Санкт-Петербурге все больше раздражался, ведь шли недели, и столько времени было потеряно. В феврале 1809 г. Александр писал Кноррингу: «Я с удивлением узнал, что вы лишь сейчас собираете войска, чтобы приготовить их к наступлению… Я привык к тому, чтобы мои распоряжения точно выполнялись, и не люблю их повторять. Надеюсь, что это последний раз, когда вы вынуждаете меня это сделать»[77]. В своем ответе Кнорринг, наконец, набрался решимости и поставил под вопрос саму операцию; шведы изолируют русскую армию, как только она окажется на шведском берегу, – таков был его главный аргумент. Получив этот ответ, Александр тут же отправил депешу Аракчееву, приказывая выступать.

Аракчеев не удивился атмосфере отчаяния, царившей в штабе Кнорринга в Або, и начал действовать. Было решено, что армия двинется через залив тремя частями: под командованием Багратиона – с юга, со стороны Аландских островов; под командованием Барклая – в центре, через Кваркен на Умео; а Шувалов – на севере, – и таким образом заставит шведов расколоть свои войска.

Никто все еще не верил в успех этой стратегии. Кнорринг предложил от нее отказаться. Барклай написал в штаб, что ему нужны более ясные указания: «Я не смогу установить связи с генералом Шуваловым в действии. У нас нет реальных сведений о враге, но мы знаем, что его силы сосредоточены в Умео, поэтому я не могу пойти туда лишь с пятью тысячами человек». Аракчеев в ответ приказал строптивому генералу: «Я прошу вас выполнить приказ императора и жду от вас донесения, в котором вы сообщите мне, что вы это сделали, потому что его величество требует неукоснительно это выполнить. Что касается того, что вы получили мало указаний от высшего командования, то генерал вашего уровня в них не нуждается. Я скажу лишь, что, так как император прибывает в Борго 16 марта, я уверен, вам лучше всего добыть для него шведские трофеи к этой дате. На этот раз я бы более охотно оказался на вашем месте, чем на месте министра, потому что министров много, но лишь одному Барклаю-де-Толли Провидение предоставляет возможность пересечь Кваркен»[78]. Шувалов тоже пессимистически написал, что ему сказали, что в том месте, в котором он должен переходить залив, непрочный лед; Аракчеев сухо ответил, что Шувалов должен не беспокоиться о трудностях наступления, а отрапортовать о них, когда войска действительно с ними столкнутся.

Три армии начали переход в конце февраля. 26 февраля Багратион выступил в поход к Аландским островам, которые должен был использовать как базу для наступления на Швецию. Через два дня за ним последовали Аракчеев, Кнорринг и Алеопус, бывший русский посол в Швеции, с заданием руководить переговорами, когда они приблизятся к шведам. Конечно, переход был опасным. Молодой офицер из подразделения Барклая описывал его так: «Лишь ступив на лед, мы столкнулись с трудностями, которые представились бы непреодолимыми всякому, кроме русского солдата. Из-за свирепого ветра, который дул всю зиму, толстый лед Кваркена был неровным и громоздился огромными грудами, похожими на огромные скалы. Они стояли повсюду, то и дело возникая на нашем пути. Издалека у этих гор был очень необычный вид. Казалось, это были морские волны, внезапно скованные льдом. С каждым шагом идти было все труднее. Иногда нам приходилось карабкаться на ледяные глыбы, иногда отодвигать их или выбираться из глубокого снега. С солдат ручьями лился пот, в то время как от пронизывающего до костей резкого ветра перехватывало дух. Вдобавок мы боялись, что, если ветер превратится в ураган, он будет разбивать лед. Все вокруг представляло ужасное зрелище разрушения»[79].

Багратион достиг Аландских островов 4 марта и удивился, встретив шведскую делегацию, просившую о перемирии. Шведский генерал Дебелн накануне узнал, что в Стокгольме произошел государственный переворот, и король Густав IV отрекся от престола. Он решил любой ценой задержать русских и выиграть время до получения новых указаний. Багратиона уговорили согласиться на договор, согласно которому русским остались бы Аландские острова, но нужна была еще подпись Аракчеева. Однако прибывший Аракчеев отказался заключать перемирие. «Я сказал шведскому генералу, что послан императором заключить не перемирие, но мир, – писал он Александру. – Я не мог согласиться ни на какое перемирие и сказал, что, если он так хочет, то вместе со своим отрядом может остаться и сдаться в плен. Швед был очень смущен, потому что не ожидал этого… После долгого спора, во время которого шведы говорили о мире, я спросил их, известны ли в Стокгольме условия, на которых может быть заключен мир с Россией, потому что Россия не сможет подписать договор, если эти условия не будут приняты. В соответствии с этими условиями Финляндия и Аландские острова навсегда переходили к России; договор о союзничестве Швеции с Англией аннулировался; Россия предоставляла Швеции войска в том случае, если Швеция была бы недостаточно сильна, чтобы противостоять высадке английской армии. Шведы попросили записать эти три условия. Я согласился и передал их, чтобы их отправили в Стокгольм, откуда в течение четырех дней должен прийти ответ».

Тем временем Александр писал ему из Санкт-Петербурга: «Я не могу должным образом отблагодарить вас за упорную работу и преданность; моя преданность вам так же искрения, и с каждым днем я ценю вас все больше. Поведение Кнорринга бесстыдно, и лишь ваше пожелание, чтобы я не сердился, удерживает меня от того, чтобы намылить ему шею, как он того заслуживает. Перемены в Швеции для нас очень важны, и я не знаю, не военная ли это хитрость, чтобы задержать наши действия. Вам на месте лучше это знать – я не понимаю, как Кнорринг, который вел с ними переговоры, не расспросил их о подробностях событий в Стокгольме. Почему он не отправил мне подробный отчет о них, потому что, если это правда, нам важно знать, с каким шведским правительством мы ведем переговоры: принято ли оно всеми, либо это инициатива частных партий и оно снова может смениться… Между тем я думаю, что необходимо не заключать перемирие, а продолжить наши действия». Получив письмо Аракчеева, Александр снова писал: «Если наши условия не будут приняты, мне, находясь здесь, трудно решить, идти ли вам к берегам Швеции, но вот что я считаю нужным вам сказать. Попытайтесь как можно осторожнее разузнать, сколько войск шведы смогут собрать на этом берегу против нас, прибавив те, у которых будет время уйти с Аландских островов. Во-вторых, выясните, как долго может держаться лед. В свете этих двух обстоятельств вы рассудите, достаточно ли у нас сил, чтобы продолжать переход, и в случае неудачи будет ли у нас время вернуться назад по льду»[80]. К этому письму император приложил указ, дающий Аракчееву полную власть над всей Финляндией.

К тому времени, как был получен ответ Александра, отряд русской кавалерии под командованием полковника Кульнева уже был послан вперед, чтобы взять городок Гриссельгам на шведском побережье. Заподозрив, что русские решили возобновить свое продвижение, Дебелн 7 марта в отчаянии отправил послание, в котором говорил, что эмиссар, уполномоченный вести переговоры об условиях мира, прибудет из Стокгольма на следующий день, но он будет говорить только в том случае, если ни одного русского солдата не будет на шведской земле. Кнорринг почувствовал, что попал в западню, и, как главнокомандующий, настоял, чтобы Кульнева отозвали. В то же время он приказал Барклаю, который был очень удивлен, возвращаться от берега Швеции обратно в Финляндию. «Генерал потерял голову», – прокомментировал это Барклай, полагая, что плоды этого великого перехода оказались ненужными. Действительно, на следующий день выяснилось, что шведский эмиссар оказался простым курьером, который привез письмо для Александра.

Теперь Аракчеев колебался. Он считал, что трудно оценить те два обстоятельства, о которых говорил Александр, а они действительно были жизненно важными для успеха любой операции. Поэтому он не использовал своих полномочий и не сопротивлялся Кноррингу в его попытке вовлечь шведов в настоящие переговоры о мире. Вскоре стало ясно, что стремления Кнорринга не увенчаются успехом, но генерал продолжал доказывать, что цель экспедиции в любом случае достигнута, так как сопротивление шведов сломлено и не стоит рисковать и продолжать поход, который будет, в сущности, бесцельным. Сначала Аракчеев держался, говоря: «Мы прекратим войну, только если возьмем Стокгольм». Но наконец аргументы военных победили, и он согласился, что русские должны уйти в Финляндию. На Аландских островах был оставлен гарнизон, и со шведами заключили соглашение, что они не будут приближаться к островам и Финляндии. Возвращение завершилось как раз вовремя, потому что во время перехода ветер усилился и во льду начали появляться огромные трещины.

Между тем Александр выехал из Санкт-Петербурга и после заседаний финского парламента в Борго 19 марта прибыл в Або. Несмотря на решение уходить, Аракчеев не сомневался, что император будет доволен результатами похода; он поощрил Багратиона и Барклая, отправив свои поздравления Барклаю заранее перед прибытием Александра[81]. Действительно, император был очень доволен достигнутым и порицал лишь бедного Кнорринга за его руководство кампанией. За два дня, проведенные в Або, Александр ни разу не принял Кнорринга и не сказал ему ни слова; и через некоторое время генерал передал командование Барклаю.

Но Кнорринг был прав, говоря, что шведы надолго потеряют охоту к войнам. Вторжение русских и переворот в Швеции сделали свое дело. Единичные стычки произошли весной, но в сентябре был заключен мирный договор, по которому шведы согласились отдать Финляндию и Аландские острова окончательно.

На Пасху Аракчеев с триумфом вернулся в Санкт-Петербург с императором. Успех перехода залива был справедливо приписан ему одному: как боевой подвиг его сравнивали с блестящим переходом Суворова через Альпы во время итальянской кампании 1799 г. По столице поползли слухи, что он должен стать «князем Финским». 6 сентября, когда мирный договор был заключен, Александр писал Аракчееву: «Хвала Всемогущему, я заключил мир на основе наших предложений. Чтобы выиграть время, я отошел от традиции и приказал адъютанту поехать в крепость с указанием дать салют из 101 орудия. Я прилагаю к этому письму то, что вы честно заслужили; и, чтобы показать вам еще более явно, как я доволен вашей работой, и так как вам будет более приятно надеть это, посылаю вам мой орден, который носил до этого момента».

К письму прилагался орден Святого Андрея Первозванного – высшая награда, которой мог быть награжден человек, не принадлежавший к императорской фамилии. В тот же день Аракчеев вернул награду императору. На протяжении карьеры ему пришлось несколько раз повторить этот жест отказа от почестей, и его враги, не колеблясь, интерпретировали это как маневр с целью добиться еще большего расположения императора, пытаясь показать, что его почитание не зависело от жалования ему наград. С тех пор он принимал лишь те награды, которые были предназначены лично ему. Если это и был маневр, он все же успешно подействовал на Александра. В данном случае ответом императора стал необычный приказ: «В знак признания преданной и ревностной службы военного министра графа Аракчеева войска должны оказывать ему подобающие почести в местах, где также присутствует его императорское величество».

Однако успех Аракчеева в шведской кампании не примирил с ним высшее командование армии. Военный министр и его генералы вели непрекращающуюся тайную вражду. Аракчеев писал генералу Буксгевдену, который был в отставке с тех пор, как передал командование русской армией в Финляндии Кноррингу, и жаловался, что проверка обнаружила недостачу пороха на складах, за которые отвечал Буксгевден. В то же время он поместил в санкт-петербургских газетах объявление, что он не может оплатить долги армии, пока не будет получен запоздавший отчет Буксгевдена.

Буксгевден ответил язвительным письмом, в котором красноречиво выражал еле сдерживаемый гнев всего военного штаба по поводу позиции Аракчеева. «В различных случаях вы показали мне знаки вашего недовольства, – писал генерал, – а сейчас решили повторить их публично через газеты, не думая, что оскорбляете должность, которую я занимаю и которую вынужден защищать от вашей любви к власти. Знаете ли вы, милостивый государь, что значит быть главнокомандующим? Главнокомандующий – это солдат, проверенный в своей любви к Отечеству, испытанный на поле боя и своей службой доказавший преданность государю. Император вверяет ему безопасность, покой и славу государства. Он вверяет его командованию тысячи солдат, чье благополучие и сама жизнь зависят от мановения его руки, от его бдительности и многочисленных мер, которые он принимает им во благо. Когда он принимает свой жезл, то обязуется перед императором и перед своей страной посвятить все помыслы и сердце делу, которое ему доверили; и своими действиями приумножить военные доблести солдат, находящихся под его командованием, которыми обладают только истинные солдаты, – доблести, которые дают возможность поселянину возделывать свои поля в разгар битвы, несмотря на бушующую вокруг грозу. Сейчас по вашей вине русский солдат больше не может отчитываться за свои труды перед самим императором! Скажите мне, где вы овладели такой пагубной методой? Какой будет реакция наших солдат, характер и служба которых достойны, чтобы они занимали более высокое положение, чем то, на которое вы их ставите? И с какой целью? Вы думаете, что снискаете уважение тем, что вы делаете? Нет, милостивый государь, вы ошибаетесь. Человек, который не бывал ни в битвах, ни на борту корабля, ни на императорских советах, ни лицом к лицу с врагом, никогда не добьется уважения своих сограждан, какие бы жесткие меры он ни принимал. Ясно, что милосердный император, который бдит за благополучием государства, не знает, с каким человеком он столкнулся в вашем лице»[82].

Содержание этой тирады вскоре просочилось за пределы канцелярии Аракчеева. В Санкт-Петербурге вовсю обсуждали письмо Буксгевдена. Лишь Аракчеев не понял, что оно стало всеобщим достоянием, и, к великому смущению своих гостей, продолжал распространяться на обеде о качествах, необходимых командиру, в тех самых словах, которые использовал Буксгевден[83]. Но когда он обсуждал свой подвиг в Финляндии, то высказывал пренебрежение к генералам, работу которых он все-таки сделал лучше. «Так что есть еще люди, которые мне доверяют, спасибо вам, друг мой, – говорил он молодому офицеру, поздравившему его. – Я не армейский командир и не собирался руководить переходом войск, но Бог дал мне достаточно чувства, чтобы отличить правильное от ложного. Бог знает, чем бы все кончилось, если бы мы отложили изгнание шведов из Финляндии до будущего года. Буксгевден считает меня своим врагом, но он очень не прав. Зачем мне с ним бороться? Мои враги – те, кто не выполняет своей работы как должно. Я боролся с прекращением военных действий, которое он предлагал, используя свои собственные аргументы. Если бы я прислушался к ним, вместо того чтобы послать Барклая по льду к шведам, мы бы еще два года воевали в Финляндии»[84].

Хотя подвиги русской армии привлекли большое внимание, завоевание Финляндии оказалось не таким популярным, как рассчитывал Александр. Многие смотрели на эту войну как на хитрый план Наполеона, направленный на ослабление России, в то время как тот продолжал укреплять свою европейскую империю. Оценка стратегической важности этого завоевания была невысока, и тревоги Александра по поводу общественного мнения, а также продолжающаяся непопулярность его политики побудили его основать первую в России правительственную газету «Северный вестник».

Поручая Аракчееву исследовать, как Военное министерство может более эффективно содействовать газете, Александр писал: цель в том, чтобы сообщить публике новости о «достойных событиях» и держать общественное мнение в курсе «благотворной политики правительства». Но создания газеты оказалось недостаточно, чтобы положить конец весьма преувеличенным слухам, которые при почти полном отсутствии источников информации или более или менее эффективных средств коммуникации продолжали распространяться в России и за ее пределами. Зимой 1809 г. даже Австрии достиг слух о том, что Александр отрекся от престола и передал регентство империи Сенату.

Несмотря на свою новую привилегию, Аракчеев никогда не использовал свое положение, чтобы обогатиться или добиться высоких должностей для членов своей семьи и тем более для своих друзей. Он ненавидел, когда люди пытались использовать его как ступеньку в карьере, и не скрывал своего недовольства по этому поводу даже от близких друзей. «Мне не нравится, что вы беспокоите мою мать своими бессмысленными требованиями, – писал он Авдотье Римской-Корсаковой, супруге своего бежецкого соседа. – Вы могли бы написать мне, и я бы ответил вам. Я принял вашего младшего сына в артиллерию; но вашего старшего сына невозможно произвести в офицеры, так как он чрезвычайно ленив и преднамеренно записался в больные. Он, должно быть, очень хорош, но явно метит в деревенские пастухи, а для этого ему не нужен офицерский чин. Пожалуйста, не беспокойте больше меня и мою мать и не просите за него». Его молодой кузен Николай Васильевич Аракчеев, который вел бурную жизнь в столице, получил более жесткую отповедь: «Я не хочу, чтобы в Санкт-Петербурге был пьяница и шут из моей семьи. Советую тебе служить в армии…»[85]

Тем временем разрыв отношений Аракчеева с женой радикально изменил судьбу Настасьи, которая теперь была полностью восстановлена в своих правах в Грузине. После отъезда жены Аракчеев отказался от надежды на законного наследника и решил сделать все, что мог, для своего внебрачного сына. При рождении мальчик был записан как купеческий сын и окрещен как Михаил Иванович Лукин. Однако для успешной карьеры ему необходим был титул дворянина, и Аракчеев прибег к известной уловке, чтобы добыть для него фальшивое дворянство. В Латвии можно было приобрести фальшивые документы, но друг Аракчеева генерал Букмейер, к которому он обратился за помощью, случайно узнал о бедном витебском дворянине Шумском, старший сын которого умер. Были добыты подлинные документы[86], и в шестилетнем возрасте мальчика привезли в Санкт-Петербург под именем Михаила Шумского и отдали в частную школу, которой руководил Николай Греч. Михаил обнаруживал значительные способности, но также несерьезное отношение к учебе и склонность валять дурака. Греч часто писал Аракчееву записки о поведении Михаила. «Я не уверен, отпустить ли Мишеньку сегодня домой, – говорилось в одной из них, – потому что на этой неделе он плохо себя вел, лгал, плохо писал и озорничал в классе, за что был наказан»[87]. Аракчеев внимательно следил за образованием своего сына и особенно был обеспокоен тем, что его недостаточно учили математике. У мальчика обнаружились способности к языкам, и по окончании школы Греча его послали в академию, которой руководил пастор Коллинз, для изучения иностранных языков.

Внешняя политика, все больше поглощавшая Александра, не заставила его забыть о конституционной реформе. Этот вопрос был тесно связан с проблемой приведения в порядок государственных финансов, которые к 1808 г. оказались в критическом положении. «Негласный комитет» к тому времени прекратил свое существование; Чарторыйский, Новосильцев и Строганов уехали за границу, так и не дождавшись каких-либо реальных изменений. Только Кочубей остался в Министерстве внутренних дел. Его влияние на императора уменьшилось; однако Александр внезапно выбрал себе в помощники в новом витке реформ его молодого протеже, работавшего с ним в министерстве, – Михаила Сперанского.

Сперанский, сын сельского священника, в молодости занимал самую нижнюю ступень социальной лестницы. Но благодаря незаурядному уму он очень быстро проложил себе путь к правящей верхушке. Он был блестящим управленцем, буквально фонтанирующим идеями и обладающим чиновничьим даром выразить их на бумаге одновременно ясно и таким образом, что они становились привлекательными для начальства. Он был широко начитан в области политической философии XVIII в. и использовал свои знания для развития собственных политических теорий, но, в отличие от многих других русских, попавших под влияние идей Просвещения, включая Екатерину и Александра, обладал даром применять свои теории на практике в соответствии с потребностями и условиями своей страны.

Карьера Сперанского складывалась успешно, и было невозможно представить, чтобы он не поднялся к вершине и не получил, по крайней мере, чина государственного секретаря, руководя одним из самых больших учреждений в государстве. В действительности он достиг гораздо большего. В 1808 г., когда Кочубей заболел, Сперанский, заменяя его, составил недельный рапорт министерства императору. Александр был поражен его способностями и вскоре доверил Сперанскому два важных задания. Его попросили обдумать государственный бюджет и воспрепятствовать быстрому обесцениванию бумажных денег по отношению к серебряному рублю, а также составить план, как реорганизовать систему управления Россией.

До сих пор система управления Российским государством была устаревшей и неэффективной. Единственным источником власти и законности был сам император, и в начале своего правления Александр имел только несколько комитетов, которые консультировали его по разнообразным государственным делам, таким, как оборона или внешняя политика, и исполняли императорские указы. Одним из основательных достижений его молодых советников была замена этих комитетов министерствами, но это не решило проблему ограничения произвольной и часто саморазрушающей природы императорского права, и слабый и реакционный Сенат оказался не способен этому помочь. По мнению Сперанского, следовало в большой мере систематизировать и узаконивать императорскую власть, чем отрицать ее основу. Однако он не смягчил слов, описывая ошибки существующей системы и пороки российского социального строя. «Чего стоят гражданские права, когда они могут каждый день разбиться о столп самодержавия? – писал он. – Я не буду говорить о более важном предмете – отношении крестьян к своим владельцам, об отношении миллионов людей, составляющих большую часть населения, к горстке паразитов, которые присвоили бог знает как и почему все права и привилегии»[88].

Чувства, подобные этим, не способствовали тому, чтобы Сперанский снискал любовь дворянства, и действительно, с того момента, как Александр приблизил его к себе, дворяне все больше его ненавидели. Но знаком особого расположения императора стало то, что он сопровождал Александра на вторую встречу с Наполеоном, состоявшуюся в Эрфурте осенью 1808 г., когда Наполеон безуспешно попытался убедить Александра участвовать вместе с ним в завоевании Австрии. В течение этого года оппозиция французскому альянсу в России скорее росла, чем уменьшалась, но в этом вопросе Александр был непоколебим. Присутствие Сперанского в Эрфурте не пошло на пользу его репутации в Санкт-Петербурге. Ходили слухи, что он попал под влияние Наполеона и пытался навязать императору отвратительные республиканские законы. Сперанский не собирался защищаться. Как и Аракчеев, он был безразличен к общественному мнению, пока его поддерживал император.

И Сперанский, и Александр не понимали, что, прежде чем проводить реформу, надо создать для нее благоприятные условия. Как бы то ни было, Александр держал в строгой тайне все, что касалось Сперанского, и впоследствии по столице поползли еще худшие слухи. Сперанский писал, что «законы не имеют никакого значения, когда они составляются на основе личного доверия, обсуждаются тайно и издаются без оглядки на общество». Как раз эта ошибка и была совершена.

Сегодня план Сперанского выглядит как оригинальная схема согласования власти трона с существующими социальными и административными элементами, которые могут быть использованы для работы с монархом и влияния на него. Он обеспечивал четкое разделение власти в ее основе с тремя ветвями управления: судебной, возглавляемой Сенатом; исполнительной, включающей в себя министерства и губернаторов; и законодательной, в которой должны быть народные собрания различных уровней. Эти три ветви объединялись в Государственном совете, возглавляемом императором, который по-прежнему обладал высшей властью. Несомненно, Сперанский надеялся, что император будет все больше и больше руководствоваться предложениями совета; тот будет представлять законы, предлагаемые законодательными органами, и одновременно контролировать их исполнение министерствами. Наконец, в совете должны были быть созданы четыре департамента, включавшие в себя различные министерства.

Когда Александр увидел план Сперанского в целом, то проявил свойственную ему нерешительность. Становившийся болезненно чувствительным при малейшем покушении на его власть, он боялся лишиться даже части своей свободы действий. Ему не приходило в голову, что предлагаемая система, вовлекая в управление страной наиболее влиятельных людей, могла при умелом с ней обращении скорее увеличить, чем уменьшить власть императора и открыть ему путь для осуществления фундаментальных социальных реформ. Хотя Сперанский ясно сказал ему, что план имеет смысл, только если осуществить его полностью, Александр предпочел действовать постепенно и принимать половинчатые меры. Он решил на время проигнорировать судебный и законодательный органы и первым делом создать Государственный совет, департаменты которого ратифицировали бы мероприятия, представленные министерствами, и контролировали бы их исполнение.

Лишь четыре человека – Кочубей, Салтыков, Лопухин и Румянцев – в полной мере знали о масштабе этих планов. О реформе собирались объявить в начале 1810 г., И В последние недели 1809 г. Сперанский и Александр работали вместе. Из всех людей, приближенных к императору, которые не были посвящены в план, Аракчеев, пожалуй, обиделся больше всех. Он всегда высоко ценил свою особую дружбу с Александром и после шведской кампании полагал, что ему удалось полностью восстановить доверие императора. Строго говоря, его полномочия не выходили за рамки военного дела, но он полагал, что его хотя бы проинформируют, если не обратятся к нему за консультацией по такому важному вопросу. Он не только боялся растущего влияния Сперанского, но чувствовал, что его престиж оказался под угрозой. Поэтому Аракчеев с нарастающим раздражением прислушивался к слухам и наблюдал за приготовлениями к переходу на новую систему.

В конце ноября Александр приехал в Москву, и там к нему присоединились несколько министров и чиновников, включая Аракчеева. Сперанский в Санкт-Петербурге поддерживал ежедневный контакт с императором с помощью оригинального метода передачи конвертов без адреса со специальной печатью на них Мельникову, одному из камердинеров Александра, который затем посылал их в Москву. Чиновники в Москве были заинтригованы прибытием этих писем от камердинера и слышали, как Аракчеев с усмешкой заметил: «Мельников – важный человек»[89].

Когда император со свитой вернулся в Санкт-Петербург, Аракчеев собрался ехать в Грузино. Он решил покинуть столицу, когда объявят о начале реформ, в подготовке которых он не участвовал. Однако Александр догадывался о раздражении Аракчеева и попросил его остаться, пообещав, что он вместе с ним ознакомится с реформой до того, как она будет опубликована в Новый год. 27 декабря Аракчеев наконец получил письмо, в котором сообщалось, что император встретится с ним вечером этого же дня. Проходили часы, но его не вызывали. Поздно вечером раздался звон колокольчика, и в дом вошел Сперанский. Александр прислал с ним лишь главы из проекта указа и распорядился, чтобы он устно объяснил все военному министру.

Минут через десять Сперанский поспешно ушел, а Аракчеев вызвал своего секретаря Марченко. «Я никогда не видел его в такой ярости, – писал Марченко. – Он даже не взглянул на бумаги, которые у меня были для него, но приказал мне прислать их в Грузино, куда, как он сказал, немедленно собирается уехать»[90]. Аракчеев действительно был разгневан. Он убедился, что Александр продемонстрировал ему свое пренебрежительное отношение и этим жестом хотел подчеркнуть, что положение Сперанского выше, чем его. По прибытии в Грузино он написал императору письмо: «Государь, я пользовался вашим расположением пятнадцать лет, и бумаги, которые я получил сегодня, – еще один знак того, что я продолжаю им пользоваться. Таким образом, я не могу ждать, чтобы изучить эти важные государственные документы. Перед отъездом, государь, я все прочитал, но я не осмелюсь высказывать свое суждение, пока не изучу их еще раз в меру своих знаний и способностей.

Государь, вы знаете, какое образование я получил в юности. К моему сожалению, возможности мои были крайне ограниченны, поэтому я чувствую, что в моем нынешнем возрасте я всего лишь знающий офицер, способный только на управление нашими военными делами. Именно поэтому я по вашему приказанию получил ту должность, которую в данное время занимаю. Но чтобы осуществить ваши мудрые проекты, вы сейчас нуждаетесь в министре, который получил обширное и основательное образование. Я этого сделать не в состоянии, государь, и не могу претендовать на такой пост, дабы не дискредитировать его. Мое сегодняшнее поведение и это письмо тому подтверждение».

Александр довольно холодно отреагировал на эту вспышку раздражения Аракчеева, в которой проявилась не только ревность из-за того, что его не допустили к работе Сперанского, но и чувство ущербности из-за недостатка образования. Аракчеев то презирал тех, кто получил образование лучшее, чем он, то завидовал этим людям. Как государственный деятель, он понимал, в каком невыгодном положении оказался из-за своего незнания истории и права, и офицер, работавший у него, заметил, что «он был хорошим объектом насмешек для тех людей, которые обсуждали эти вещи в заученных, но несвязных фразах»[91]. В своем ответе Александр проигнорировал эти соображения и предпочел объяснить Аракчееву причину, задев самое больное его место: «Алексей Андреевич, не могу скрыть от вас огромного удивления, которое вызвало у меня ваше письмо. Я не могу согласиться с вашими доводами. Если вы до сих были весьма деятельны на своем посту, почему же вам не поучаствовать в создании Государственного совета? Каждый, кто читал новую Конституцию, понимает, что Государственный совет создается только на благо империи… Будьте честны с самим собой и спросите себя, какова же реальная причина вашего отъезда, и вы не обнаружите ее…

…Если вопреки моим надеждам мое письмо не убедит вас, я имею, по крайней мере, право призвать вас продолжить вашу работу, как подобает долг человеку чести. И при нашей встрече вы мне скажете, действительно ли вы все тот же граф Аракчеев, на лояльность которого я могу всецело положиться, или мне придется назначить нового Военного министра»[92].

Получив это письмо, Аракчеев вернулся в Санкт-Петербург, но смягчить его было не так-то легко, и он снова пишет Александру и просит его найти ему преемника. Возможно, он знал, что император не позволит ему уйти. Кроме того, в результате предыдущего прошения об отставке он был повышен рангом до министра. В этом случае, поостыв, он решил найти хоть какое-то утешение в том, что Александр его вернул. И он снова оказался в выигрыше. После долгой беседы с императором наедине Аракчеева спросили, останется ли он на своем нынешнем посту или примет назначение на должность главы нового Военного департамента Государственного совета. Выбор был за ним, и Аракчеев решил принять назначение в совет, заявив, что «лучше быть начальником, чем иметь начальника над собой». Примирение произошло, и монарх с министром снова были верными друзьями. В подарок на Новый год Александр прислал Аракчееву сани и пару лошадей. Аракчеев был доволен, а Марченко писал, что «это был знак необычайного расположения».

Глава 5

ДРУГ ИМПЕРАТОРА

В России никто не свободен, кроме нищего и философа.

Сперанский

Новым военным министром стал Барклай-де-Толли, и в начале 1810 г. он вернулся в Санкт-Петербург со своей должности генерал-губернатора Финляндии. Барклай происходил из шотландского рода, который обосновался в Эстонии в XVII в. после английской революции. Он был честным и популярным военным, но, хотя армейское командование радовалось его назначению, он оказался не слишком хорошим министром. «Он был честным человеком, но больше походил на вдову министра, чем на министра», – писал чиновник, который прежде служил при Аракчееве, а солдаты быстро переделали фамилию нового министра в «Болтай-да-и-только».

Сам же Аракчеев быстро понял, что ошибся, решив, что, занимая пост главы Военного департамента Государственного совета, сможет контролировать Военное министерство. Вскоре стало ясно, что совет, на деле лишенный своей законодательной функции, не смог оправдать надежд, на него возлагавшихся. Прежний Комитет министров, который Александр по привычке созывал, когда хотел что-то сделать быстро, начал собираться, как и прежде, хотя Сперанский изо всех сил сопротивлялся этой практике. В первый год своего существования совет был довольно деятельным, но, когда угроза войны увеличилась, император стал им пренебрегать, и его активность пошла на спад. Предсказание Сперанского, что реформа окажется невозможной, если его план не будет реализован полностью, оказалось верным.

Сначала Аракчеев попытался крепко взять в руки военные дела. Он справедливо указал Барклаю на важность вопроса снабжения. «Когда я принял военное министерство, – напоминал он Барклаю, – я не нашел во всем Департаменте снабжения ни одной исправной винтовки, ни одной запасной ружейной амуниции». Будучи отделенным от административной машины, Аракчеев постепенно обнаружил, что власть ускользает из его рук. Генеральный штаб вновь заявил о своих правах. Реформа 1810 г. «смыла его, как наводнение – большой дуб», – писал полковник Тишин, офицер Военного министерства. Аракчееву пришлось доверить Барклаю основную задачу скорейшего увеличения армии, и теперь он проводил большую часть своего времени в Грузине.

Он продолжал встречаться со своим братом Петром, который весь год работал вместе с ним в министерстве. Петр был совсем не похож на Аракчеева – беспечный, легкомысленный, вечно в долгах. Но он достаточно успешно дослужился до должности военного коменданта Киева. И он, и его жена искренне обрадовались Аракчееву, когда тот вернулся. «Дорогой брат и друг, – писал ему Аракчеев в начале 1810 г., – ты оказал мне огромную помощь в то нелегкое для меня время, когда я руководил военным министерством. Всем известно, что ты взялся за этот нелегкий труд только из чувства долга перед нашей семьей, и, сделав это, стал моим великим помощником в выполнении воли нашего императора… Пожалуйста, прости меня за то, что я посылаю тебе три тысячи рублей для уплаты долга, о котором я слышал. Пожалуйста, прими эти деньги, ибо, если ты это сделаешь, я буду знать, что все, что ты делаешь, основывается на наших семейных связях и братских чувствах». Петра всегда связывали с Аракчеевым финансовые обязательства; позднее, в том же году, мать попросила его купить в Санкт-Петербурге маленький дом для Петра и его жены; и, когда мать умерла, брат просил передать свою долю поместья Елизаветы Андреевны.

В первые месяцы 1810 г. Аракчеев снова почувствовал, что топчется на месте. Несмотря на множество трудных моментов и неудач, он знал, что семь лет, в течение которых он руководил военными делами, вернувшись в Санкт-Петербург в 1803 г., были довольно успешными. Он укрепил важную часть армии, руководил важной кампанией и утвердил себя как деятельный министр. За это время он сохранил расположение императора, но, как показало дело Сперанского, Александр пока еще не проявил намерения ввести его в число своих ближайших советников или расширить поле его деятельности за пределы военной сферы. Кроме того, из-за своей непопулярности среди многих влиятельных людей из окружения императора Аракчеев немногого бы добился, если бы не поддержка императора.

Человек редко может предвидеть, какие моменты жизни станут для него поворотными и от каких людей будет зависеть направление его движения, которое приведет его к успеху или ошибке. Лишь в конце жизненного пути можно оглянуться назад и иногда определить тот шанс или возможность, когда-то казавшиеся не важными, но которые на самом деле вывели человека на более широкую дорогу, возможно определив всю его жизнь. В тот момент, когда Аракчеев думал, что вся его жизнь прошла впустую, он получил от Александра распоряжение, в котором тот просил его определить, сколько нужно земли, чтобы армейский батальон мог прокормить себя сам. Так император изменил все его будущее.

Распоряжение Александра дало начало военным поселениям – военным колониям, идея их создания постепенно завладела Александром во время тех коротких наездов, когда он бывал в России в заключительный период своего царствования. Эти поселения окончательно определили непопулярность Аракчеева в истории, снискав ему репутацию безжалостного тирана. Историки уже давно пытаются объяснить, где Александр нашел идею военных поселений и почему в итоге решил воплотить ее в жизнь. Эта проблема, как часто бывает, трудноразрешима из-за недостатка документов, но основной ход событий и роль в этом деле Аракчеева достаточно ясны.

Основной принцип организации военных поселений состоял в сочетании военной и сельскохозяйственной деятельности, так что армия становилась самоокупаемой, число солдат увеличивалось, и они вели оседлую жизнь вместе со своими семьями на земле. Сама идея была не новой. Еще Петр I использовал ее, создавая приграничные общины на южных и восточных границах России, потом поселенцы привыкли к тому, что обязаны проходить военную подготовку и иметь экипировку, чтобы защитить себя. В начале XIX в. принцип оседлой армии был введен в ограниченном масштабе в Пруссии и Австрии, и, когда русские вторглись в Финляндию в 1808 г., они обнаружили процветающие и хорошо организованные поселения солдат-фермеров, созданные шведами.

Только через год Аракчеев решил, что военные поселения могут решить его основные внутренние проблемы. К 1810 г. стало ясно, что Россия еще много лет будет нуждаться в очень большой постоянной армии; Барклай получил приказ увеличить ее более чем вдвое, и к началу 1812 г. в империи оказалось под ружьем около миллиона человек. Расходы государства были непомерны. Неуклонное увеличение выпуска бумажных денег могло служить лишь временной мерой, и в любом случае Сперанский исключал такое решение проблемы, когда его финансовые планы по сокращению потока бумажных рублей были частично приняты и оказались эффективными в 1811 г. Вопрос финансирования армии представлялся императору очень серьезным, но, несомненно, еще большее значение он придавал социальной проблеме[93].

Александр так и не оставил своих амбиций насчет долгосрочных реформ. Он искренне полагал, что крепостное право – это зло, но к концу первого десятилетия его царствования стало ясно, что он не в состоянии решить эту проблему коренным образом. Хотя время от времени он создавал проекты освобождения крепостных, не было надежды, что они воплотятся в жизнь. Несправедливый призыв в армию стал порождением крепостного права. Когда издавались императорские указы о наборе рекрутов, помещики и общины государственных крестьян должны были отдать в армию определенное число человек, и период службы составлял не менее двадцати пяти лет – практически всю жизнь. Поэтому рекрутчина была трагедией для призываемых людей; разлученные часто навсегда со своими семьями, они были подчинены жесточайшей системе военной дисциплины, неотъемлемой частью ее становились изнуряющие учения и неизменные телесные наказания. После двадцати пяти лет такого существования человек превращался в калеку, преждевременно состарившегося, одинокого, способного только скитаться по стране в поисках пищи и крова до самой смерти. Когда его армия увеличилась, Александра стали все больше беспокоить страдания людей из-за рекрутчины. Он полагал, что военные поселения помогут решить эту проблему.

Когда стал очевиден внушительный масштаб предполагаемых военных поселений и ясна их суть, план восприняли в штыки социальные группы, для которых он предназначался, – армия и крестьянство. Аракчеев сразу же ощутил это враждебное отношение и умышленно скрывал свое мнение от современников, позволяя тем, кто служил вместе с ним, верить, что он был с самого начала против этого проекта, но у него не было выбора, кроме как подчиниться настойчивости императора. Чиновник Министерства юстиции записал объяснение, данное ему Аракчеевым. «Аракчеев сказал мне, что идея военных поселений принадлежала императору. Он описал их как любимое детище императора, с которым тот просто не мог расстаться»[94]. О подобных замечаниях Аракчеева вспоминают и многие другие. Даже если его и пугала та враждебность, которую вызвали поселения, и возросшая его непопулярность в связи с этим, нет оснований полагать, что данный план не вдохновил его вовсе. В самом деле, как считал сам Аракчеев, он давал ряд преимуществ. С одной стороны, благодаря военным поселениям он мог вновь привлечь к себе внимание Александра, а с другой – получал право создать военную организацию, независимую от Генерального штаба, который его так ненавидел. Аракчеев с самого начала настоял, чтобы штаб поселений был отделен от командования регулярной армии, и после некоторых колебаний Александр согласился, испугавшись (как впоследствии и оказалось), что его главные офицеры будут против этого проекта.

Как только Александр посвятил его в свои планы, Аракчеев представил себе облик этих поселений, напоминавших ему собственное поселение в Грузине, и там, где это было возможно, он использовал свой опыт, предложив эскизы зданий и набросок устава. Император изумился четкости и основательности работы Аракчеева, и ему захотелось съездить в Грузино и увидеть все своими глазами. В июне 1810 г. Александр, возвращаясь от своей сестры Екатерины, жившей в Твери, остановился в Грузине и провел ночь в доме Аракчеева. На следующий день император осмотрел все поместье и был удивлен и восхищен увиденным.

«Это действительно очаровательное место, – писал он Екатерине, – но самое уникальное – это порядок, который господствует здесь. Прежде всего мой восторг вызвало устройство деревень. Я уверен, что ничего подобного нет во всей Европе. Поэтому я пишу Джорджу[95] то же самое, что и вам, покажите ему это письмо. Я настоятельно прошу его, когда он будет проезжать здесь, вместе с генералом Аракчеевым посетить все деревни, которые он показывал мне, и обратить внимание на порядок, который царит везде, на чистоту, на устройство дорог и полей, на симметрию и элегантность, которая видится везде. На улицах в деревнях здесь именно та чистота, которой я с трудом пытаюсь добиться в городах. Лучшее доказательство того, что требования мои выполнимы, – то, что все это существует в здешних деревнях. Как бы мне хотелось, чтобы улицы в Новгороде, Валдае, Вышнем Волочке, Торжке и Крестцах содержались бы так же! Какое различие! Я повторяю, здешние деревни – доказательство того, что это возможно!»

Визит Александра в Грузино явно обнаружил ту страсть к порядку и аккуратности, которая была частью того, что Ростопчин назвал «парадоманией» императора. Если он не мог освободить русских, то, по крайней мере, должен был сделать их чистыми и аккуратными, и эти его амбиции совпадали с амбициями Аракчеева. Поездка в Грузино во многом укрепила связь между ними. По возвращении в Санкт-Петербург Александр написал записку своему гостеприимному хозяину, не менее восторженную, чем письмо сестре. «Спешу выразить вам мою искреннюю признательность за то удовольствие, которое вы доставили мне, показав тот порядок, который вы установили в ваших деревнях»[96].

Энтузиазм, который вызвала у Александра поездка в Грузино, оказался на удивление заразительным. После его письма последовало послание от князя Багратиона, к нему прилагался маленький подарок, явно предназначенный для Настасьи Минкиной. «Ваше превосходительство, это модная азиатская вещица. Женщины носят его на шее, и у него прекрасный аромат. Я уверен, ваше превосходительство не лишен расположения молодой подруги и передаст ей этот подарок. Я надеюсь, что он ей понравится»[97]. Через несколько дней великая княгиня Екатерина приехала из Твери и провела день в Грузине.

Между тем Александр с нетерпением ждал начала работы. «Я вернулся из Царского Села, но не застал вас в городе, – писал он Аракчееву. – Я ждал вашего приезда, но из-за моей сестры вы, должно быть, до сих пор в Грузине. Я не хочу терять времени и приказал Лаврову поехать к вам в Грузино, чтобы поговорить с вами лично. Я подробно рассказал ему об этом плане. Военный министр знает, что я поручил это дело вам. Теперь остается лишь начать. Я очень доволен вашим планом, и мне кажется, что теперь мы должны хорошенько изучить его вместе. Познакомьте его с вашей системой земледелия и, как только освободитесь, приезжайте в Санкт-Петербург повидаться со мной». Аракчеев не оставил у императора сомнений в собственном энтузиазме. «У меня нет ни мыслей, ни слов, чтобы выразить свою признательность вашему величеству, – отвечал он, – но Бог знает, как я вас обожаю и как преклоняюсь перед вами, и лишь одно это меня извиняет. Дайте мне возможность это доказать, и ваша привязанность ко мне возрастет»[98].

С помощью генерал-майора Лаврова Аракчеев начал разрабатывать экспериментальное поселение для одного из армейских батальонов. Выбрали место в Могилевском уезде, между Минском и Смоленском, где остался один кусок земли, который не был в частных руках. Местные крестьяне объединились и просили, чтобы государство сдало им землю на три года за 11 тысяч рублей. Обращение, с которым они столкнулись, продемонстрировало тотальную бесцеремонность, с какой самодержавное императорское правительство распоряжалось теми немногими гражданскими правами, теоретически имевшимися у крестьянских общин. По своей привычке император приказал Аракчееву и Лаврову хранить все в секрете. Крестьяне до последнего момента не знали, что их ожидало. «Крестьяне по-прежнему строят новые дома и готовятся к зиме», – писал Лавров Аракчееву в октябре. 9 ноября резервный батальон Елецкого мушкетерского полка получил задание двигаться в этот район. Тем же указом было аннулировано соглашение между государством и крестьянами, и последним приказали немедленно ехать на юг, в Новороссийскую губернию. Одним росчерком императорского пера процветающая крестьянская община была разрушена. Лишь немногие жертвы добрались до места назначения. Многие погибли по пути от голода, пьянства, лишений и тоски по родине[99].

Колонисты начали медленно обживаться, но в течение следующего года они столкнулись с множеством трудностей. В частности, солдаты были совершенно незнакомы с земледелием. Хотя они в большинстве своем были крестьянскими сыновьями, годы жизни в казармах и маршировки на плацу сделали их почти непригодными к обработке земли или выполнению обширных программ по строительству, которые являлись их главным делом. Необычайная засуха, обрушившаяся на Россию в 1811 г., еще более затруднила их жизнь; несмотря на большие субсидии, батальон с большим трудом справлялся со своими обязанностями. Но к концу года растущая угроза войны отвлекла всеобщее внимание от проблемы военных поселений. В начале 1812 г. батальону внезапно приказали покинуть свои новые квартиры и вернуться в полк, так как Россия готовилась к самому крупному состязанию в силе с Западом из всех, в которых она участвовала до сих пор.

В 1810-м и 1811 гг. усилилось напряжение в отношениях России и Франции. «Дух Тильзита» ослабевал из-за явного недовольства русской аристократии альянсом Александра с Наполеоном. Александра все больше раздражал отказ французского императора позволить ему расширить свое влияние на юге так, как это было сделано на севере: он хотел одновременно со своими завоеваниями в Финляндии покорить Константинополь. В то же время он был серьезно встревожен тем, что Франция намеревалась восстановить расширенную и независимую Польшу на русской границе. Когда Наполеон снова одержал победу над Австрией в 1809 г., он отделил от нее несколько провинций и присоединил их к Варшавскому княжеству; его важнейшей целью стало подорвать боеспособность Австрии, но, делая это, он коснулся наиболее чувствительного нерва России. Первой жертвой растущей франкофобии стал несчастный Сперанский. После учреждения Государственного совета Сперанский продолжал совершенствовать находящуюся в хаотическом состоянии финансовую систему и способы управления ею, но некоторые его предложения вызвали резкое недовольство части аристократии. Он остался в одиночестве, символом того, что ощущалось как фатальное западное влияние, парализующее желание России сопротивляться Наполеону; кое-кто из окружения императора начал активно добиваться его отставки. Оппозиция состояла из двух группировок: с одной стороны, иностранцы при дворе, симпатизировавшие французским роялистам, и среди них Жозеф де Местр и Балашов, русский министр внутренних дел; с другой – шовинистическое крыло аристократии, возглавляемое матерью императора Марией Федоровной и Ростопчиным.

Обе группы пользовались всеми доступными им способами, чтобы настроить Александра против Сперанского. Иностранцы, например, пытались доказать, что он состоял в предательской переписке с французским правительством. Даже об остротах, которые Сперанский был склонен позволять себе в адрес императора, таких, как едкое, но проницательное замечание, что Александр был «слишком сильным, чтобы им управляли, но слишком слабым, чтобы управлять самому», услужливо сообщали Александру. Сперанский, казалось, не обращал внимания на эти происки, и действительно улики против него были очень ненадежны, но с начала 1812 г. Александр понял, что позиция Сперанского может породить в обществе опасные разногласия. Единство нации было жизненно важно для России в предстоящем противостоянии с Францией, и Сперанский невольно становился представителем наиболее непопулярного аспекта политики Александра.

Император решил, что Сперанский должен уйти. В один прекрасный день в марте 1812 г. Сперанского вызвали к Александру, и тот сказал ему, что он и его помощник Магницкий должны покинуть столицу в течение двенадцати часов. Сперанский был изумлен. Подробности этой беседы остались неизвестными, но, вернувшись домой, Сперанский обнаружил там ждущего его Балашова. В ту же ночь он уехал в Нижний Новгород. По своему обыкновению, Александр разным людям по-разному объяснял причины отставки Сперанского. Своему другу князю Голицыну, который на следующий день заметил, что он был очень расстроен, Александр сказал: «Ты бы, несомненно, закричал от боли, если бы кто-то оторвал тебе руку; прошлой ночью Сперанский был отнят у меня, а он был моей правой рукой». Другим он заявлял, что определенные улики указали на измену Сперанского, но что накануне большой войны у него не было времени расследовать это дело. Однако не вызывает сомнения, что консервативно настроенная аристократия с удовольствием встретила отставку Сперанского. «О пария, чудовище, неблагодарное и низкое создание! Ты недостоин звания русского дворянина!» – писал Булгаков в своем дневнике. Для некоторых это было все равно что поражение Наполеона одним мастерским ударом.

Аракчеев не испытывал большой симпатии к Сперанскому, но его отставка не подняла ему настроения. Это был триумф двора и аристократии, а они испытывали к нему ту же враждебность, как и к этому умному, но зарвавшемуся советнику императора. Аракчеев знал, что армия и двор объединились в своем желании избавиться от него, и чувствовал, что следующим может стать он. «Теперь позволь мне рассказать то, о чем ты, наверное, уже знаешь, – о высылке из Санкт-Петербурга Сперанского и Магницкого, – писал он Петру в апреле. – Их обвиняют во многих дурных делах, и если это справедливо, то они заслужили своей настоящей участи. Но их место заняли именитые дворяне Салтыковы, Гурьевы, Толстые и Голицыны, которые стали очень сильны. Так как я не был солидарен со Сперанским, меня пощадили, но, так как эти новые патриоты меня не любят, мне по-прежнему не будут доверять и будут пренебрегать мной. Хотя ни то ни другое меня не волнует, так как все, чего я хочу, – уединение и покой, и я с радостью оставлю их, чтобы они делали все, что им заблагорассудится и что они считают нужным. Но что действительно беспокоит меня, так это то, что меня собираются отправить в армию, где мне совершенно нечего делать и где я могу служить только в роли пугала»[100].

К началу 1812 г. всей Европе стало ясно, что Наполеон собирается воевать с Россией. Упорное нарушение Россией блокады Англии медленно, но верно подтачивало франко-русские отношения, и в марте 1812 г. Наполеон объявил в заявлении своему Государственному совету, что «всякий, кто протянет руку Англии… объявит себя врагом императора». В то же время он начал собирать воедино самую большую армию, которую когда-либо видела Европа, – более полумиллиона человек. «Все в таком напряжении, что военные действия могут начаться в любой момент, – писал Александр сестре. – Никогда прежде не приходилось мне вести такую собачью жизнь. Я встаю с постели, чтобы сесть за письменный стол, и покидаю стол только для того, чтобы схватить какой-нибудь кусок и поесть».

Александр делал все возможное, чтобы отговорить Наполеона от его планов, давая ясно понять посланникам французского императора, что никогда не подпишет мирного договора в случае французского вторжения. Коленкур, французский посол, сообщал, что Александр говорил ему, что скорее отступит к восточным границам своей империи, нежели уступит какую-либо из губерний или подпишет мирный договор, который всегда будет считаться лишь перемирием. Это замечание показывало, какую стратегию предпочли русские. Они решили в полной мере использовать пространство своей страны, надеясь изолировать армию Наполеона от снабжения, пока французы не ослабнут настолько, что можно будет взять в плен. Эта стратегия была отчасти продиктована численным меньшинством; несмотря на множество людей, годных к военной службе и рассеянных по империи, Россия могла выставить против Наполеона лишь 160 тысяч человек. Но это была еще и инстинктивная реакция; так, Ростопчин писал Александру своим обычным витиеватым стилем: «Император российский всегда будет грозен в Москве, ужасен в Казани и непобедим в Тобольске».

Войско разделили на две главные армии, возглавляемые генералом Барклаем-де-Толли и князем Багратионом. Александр устроил свой штаб в Вильне, столице Ливонии, и генералы поняли, что, несмотря на свой предыдущий неудачный опыт, император решил принять верховное командование на себя и встретиться лицом к лицу с Наполеоном. После поражения при Аустерлице Чарторыйский написал ему резкое письмо, в котором говорил, что его присутствие при битве оказалось более чем бесполезным, потому что мешало действиям русских генералов. Это мудрое замечание теперь было забыто. 25 июня Наполеон начал кампанию, перейдя реку Неман со своей многочисленной армией, в которой менее половины пехоты и треть кавалерии состояли из французов. Александр в этот день руководил жарким спором между своими генералами о целесообразности плана, защищаемого прусским генералом Пфулем, который предлагал отступить к укрепленному лагерю в Дриссе между Ригой и Смоленском и остановиться там.

Когда армии Барклая и Багратиона отступили перед Наполеоном, Александр поехал в Дриссу, и это выглядело так, словно он принял план Пфуля. Но русский генеральный штаб, в частности Барклая, который был главнокомандующим, привело в замешательство присутствие императора. Барклай счел необходимым обсуждать свои решения с Александром, и все боялись неожиданного удара Наполеона, ведь императора могли взять в плен, и армия капитулирует. В таких обстоятельствах высшему командованию пришлось преодолеть свою враждебность и обратиться к единственному человеку, которого император мог послушаться, – Аракчееву.

Страх Аракчеева за свое положение после отставки Сперанского оказался беспочвенным. Его включили в свиту императора, когда Александр поехал в Вильно, и с тех пор Александр все больше полагался на него, чтобы понять желания воюющих генералов и донести до них собственные указания. Впоследствии Аракчеев хвастливо заявлял, что с июня, когда его официально назначили главой личной канцелярии императора и он получил титул председателя Департамента военных дел Государственного совета: «Вся Франция прошла через мои руки, все секретные донесения императора и его собственноручно написанные указания»[101]. Тем не менее Аракчеев согласился уговорить императора уехать из центра военных событий. Ему случайно помогло в этом письмо Екатерины, которая довольно бесцеремонно писала брату: «Бога ради, не пытайся командовать сам. Нам нужен вождь, в которого войска немедленно поверят, а ты вовсе не вдохновляешь!»

Когда Александр издал приказ, адресованный войскам, в котором была фраза: «Я никогда вас не покину», адмирал Шишков, сменивший Сперанского на должности государственного секретаря, и генерал Балашов, министр внутренних дел, обратились к Аракчееву с предложением втроем подписать прошение к императору, чтобы тот вернулся в Санкт-Петербург. Балашов утверждает, что вначале Аракчеев, когда ему сказали, что это единственный способ спасти страну, воскликнул: «Что мне до вашей страны! Будет ли император в опасности, если он останется с войсками?» Но затем согласился подписать прошение и оставить документ с бумагами, которые вечером подавали императору. На следующий день Александр сообщил Аракчееву: «Я прочитал вашу бумагу» – и поехал разговаривать с Барклаем. После разговора было объявлено, что император выезжает в Москву, и Александр больше никогда не упоминал об этом обращении.

Тем временем Наполеон наступал, понимая, что успех кампании прежде всего зависит от того, сможет ли он уничтожить основную часть русской армии. Две русские армии соединились в Смоленске, где разгорелся жаркий спор между Барклаем, предлагавшим отступать, и Багратионом, который был за то, чтобы остановиться. В гневе Багратион писал Аракчееву: «Ваш министр, может быть, хорош как министр, но как генерал он не просто плох, он совершенно непригоден. А мы вручили ему судьбу своей страны!» Армия и вся страна поддерживали Багратиона: все считали отступление унизительным. Авторитет Барклая падал; люди указывали на его иностранное имя и сильный немецкий акцент и заподозрили измену.

Когда Александр покинул армию, ему посоветовали поехать в Москву, и он направился туда вместе с Балашовым и Аракчеевым. Жители встретили его радушно. Ростопчин, московский губернатор, пробудил в людях патриотизм. Александру никогда не нравился Ростопчин, но великая княгиня Екатерина обожала его и настояла назначить его губернатором. Теперь, когда страна была в состоянии войны, император сам смог убедиться, что самоуверенность и показуха, присущие Ростопчину, пришлись по нраву москвичам. На улицах Александра обступали толпы людей, заявлявших о своей поддержке, а собрания купцов и дворян добровольно предлагали ему крупные вклады в оборону страны.

Александр удивился и обрадовался такой реакции населения. Прощаясь с Ростопчиным в Кремле, он в присутствии Аракчеева и Балашова поцеловал губернатора в обе щеки. Ростопчин писал об этом случае, что, когда он и Аракчеев уходили от императора, Аракчеев поздравил его, сказав: «Я служил императору все время его царствования, но ни разу не получил такого знака расположения». Балашов отозвал Ростопчина в сторону и саркастически заметил, что Аракчеев никогда не забудет и не простит ему этого поцелуя. «Тогда я рассмеялся, – писал Ростопчин, – но дальнейшие события убедили меня, что министр был прав и знал графа Аракчеева лучше, чем я». Однако в этом суждении он оказался несправедлив к Аракчееву; император воспользовался первой же возможностью, чтобы уволить Ростопчина после войны, но Аракчеев был к этому непричастен.

Свита императора отправилась в Петербург, где обнаружились совсем другие настроения: столица пребывала в тревоге. Многие считали, что Барклая надо сменить на посту главнокомандующего Кутузовым, который в то время командовал лишь санкт-петербургским народным ополчением. Все вспоминали мастерство Кутузова, проявленное им в аустерлицкой кампании 1805 г., и, что не менее важно, Кутузов был русским по происхождению. Александр же мог вспомнить лишь собственное унижение перед Кутузовым под Аустерлицем, когда позволил уничтожить русскую армию, хорошо зная, что его главнокомандующий выступал против этого сражения.

Сначала Александр сопротивлялся рекомендациям ближайших советников и даже собственной семьи. Он спорил, говоря, что Кутузов стар и дряхл. Действительно, генерал большую часть дня спал и был таким тучным, что не мог долго ехать верхом. Но он был единственным человеком, который еще мог завоевать расположение боевых русских генералов, и снова именно Аракчеев и Балашов повлияли на императора. Когда весть о потере Смоленска достигла Санкт-Петербурга, одновременно с настоятельной просьбой князя Шувалова о новом главнокомандующем, Александр неохотно созвал комиссию, чтобы обсудить этот вопрос. Комиссия единогласно предложила Кутузова, и Аракчеев с Балашовым убедили императора согласиться. Хотя они недолюбливали друг друга, но сейчас были готовы забыть свои разногласия.

Кутузов избрал такую же тактику, как Барклай, и продолжал отступать к Москве. Наполеону, который пытался втянуть русскую армию в сражение, пришлось преследовать ее, хотя французская армия быстро слабела от голода и болезней, а тылы остались где-то позади. Наконец русские остановились и дали французам бой под деревней Бородино, в нескольких километрах от въезда в Москву. Это была жестокая битва, с каждой стороны погибли по 50 тысяч человек; впоследствии Наполеон сказал, что Бородинское сражение оказалось самым ужасным из всех его сражений. Но даже здесь он не смог воспользоваться победой, которой, по его мнению, он добился, и в этом большую роль сыграли орудия Аракчеева.

Наполеон уже убедился в действенности русской артиллерии в Эйлау, но еще более неприятный сюрприз ждал его в Бородине. Впервые орудия доминировали в сражении в этот день, и французам был дан достойный отпор. В течение всей войны 1812 г. и продолжившейся кампании в Европе русская артиллерия с блеском продолжала реформироваться, и Аракчеев не скрывал своего удовлетворения.

Незадолго до наполеоновского вторжения Александр получил от прусского генерала Гнейсенау рапорт о состоянии артиллерии с множеством критических замечаний, в том числе – что орудийные повозки слишком хрупки (о чем говорилось давно), а подготовка людей и состояние лошадей оставляли желать лучшего. Аракчеев не забыл об этом рапорте и в конце войны написал генералу: «Я уверен, что поход от Вильна до Тарутина и оттуда до Парижа убедит вас в силе нашей артиллерии. Мы можем гордиться тем, что никто из наших союзников не видел на дорогах сломанных повозок; и я могу к этому добавить, что, как русский артиллерист, был удивлен ненужной тяжестью иностранных повозок и передков орудий, которые служат лишь для того, чтобы обременять людей и лошадей». Генерал Гнейсенау написал в ответ: «Вы заложили основы для развития русских вооруженных сил; кроме того, именно вы создали эту великолепную русскую артиллерию. Освобожденная Европа будет неизменно благодарна вам».

Однако дни самоупоения прошли. Действительно, вести из Бородина поначалу были ободряющими. Несмотря на большие потери русских, гибель князя Багратиона, Кутузов возвестил о победе, и в присутствии Александра в Казанском соборе в Санкт-Петербурге был проведен торжественный молебен. Затем последовал кутузовский «стратегический маневр» – сдача французам Москвы, когда огонь почти полностью уничтожил город. Хотя священный город России сожгли по инициативе Ростопчина, в то время никто об этом не знал, и это несчастье приписали вандализму французов. Санкт-Петербург пребывал в трауре, и когда император второй раз отправился в Казанский собор, чтобы отметить годовщину своего восшествия на престол, то ехал в закрытом экипаже, провожаемый взглядами враждебной и безмолвной толпы. «Поднимаясь по ступеням собора, мы слышали собственные шаги», – писал один из придворных.

Александр уехал из Зимнего дворца за город, на уединенную виллу на Каменном острове. Его положение было незавидным. С тех пор как Кутузов стал главнокомандующим, император не мог контролировать ход событий, и ему оставалось только ждать информацию.

Он не принимал никого, кроме Аракчеева. Курьерам из Москвы было дано распоряжение ехать сразу в дом Аракчеева на Литейной, где телеграммы и депеши сортировали. Им запрещали покидать дом и через два дня посылали обратно в армию. Эта ситуация вызывала негодование в столице. Например, мать одного из гвардейских офицеров узнала, что ее сын должен приехать из Москвы в качестве курьера, и перехватила его на перегонном посту. Он согласился встретиться с ней в Санкт-Петербурге и добавил, что везет письмо и посылку от Кутузова его жене. Когда офицер не смог приехать домой, его мать стала наводить справки о нем в доме Аракчеева, но не смогла получить никаких вестей о сыне. Узнав впоследствии, что его держали взаперти и он уже находится на пути обратно в Москву, она в ярости поехала к жене Кутузова, которая тут же написала письмо императору, жалуясь, что Аракчеев подвергает цензуре ее переписку с мужем. Порядок не изменился, но с тех пор письма, адресованные жене Кутузова, доставлялись ей очень быстро.

На самого Аракчеева был большой спрос как на одного из приближенных к императору чиновников, знавшего о действительном положении дел. Вдовствующая императрица Мария Федоровна часто приглашала его обедать и устраивала ему пристрастный допрос о настроениях императора и его намерениях. Аракчеев начинал лгать или молча пожимал плечами: он не умел соблюдать приличия, маскируя свое замешательство и не имея права рассказать то, что знал[102].

В столице и близлежащих губерниях предполагали, что в случае победы Наполеона над Москвой он пойдет на Санкт-Петербург. Из-за отсутствия подтвержденной информации по окрестностям ползли всевозможные слухи. Друг матери Аракчеева писал: «Елизавета Андреевна была очень встревожена приготовлениями твоей тетушки Настасьи Никитичны к отъезду, так как ходят слухи, что враг приближается к Твери. Я встречался с Настасьей три дня назад. Ее можно извинить, она не первая; больше половины дворян губернии, особенно женщин, уехали в более спокойные места, а другие собираются ехать. Это движение идет из Твери, где многие, включая самых влиятельных купцов, уже выехали; даже губернатор перевез все свое имущество к Бежецку и приказал приготовить для него дом в городе. Что же делать в таких обстоятельствах простым горожанам? Бежецк переполнен приезжими из Смоленска, Вязьмы и Твери. Через город невозможно проехать, и все готовы бежать при первой опасности»[103].

В Санкт-Петербурге появились первые признаки паники. Все иностранные посольства покинули Россию, за исключением британского посла. Коллекции Эрмитажа и главных библиотек отправили дальше на север, и планировалось даже переправить Медного всадника в Казань, где также намеревалась найти убежище семья императора. «Аракчеев оставил в своем доме лишь три ложки», – писал Марченко. У всех были лошади и лодки, готовые к немедленному бегству. Банки закрылись. В то же время принимались все возможные меры, чтобы противостоять захватчикам: все мужчины присоединялись к отрядам ополчения, и в ответ на призыв сдавать серебро Монетный двор получил столько столовых приборов от частных дарителей, что не успевал пускать деньги в обращение.

Аракчеев был самым занятым человеком в Санкт-Петербурге: он организовывал защиту города и решал многочисленные проблемы со снабжением войск на фронте. Но, выполняя эти нелегкие обязанности, он нашел время на ведение собственного сражения с Сумароковым, губернатором Новгородской губернии, где располагалось Грузино. С момента своего назначения Сумароков явно намеревался показать, что ему не внушает благоговейный страх присутствие в его губернии одного из наиболее могущественных государственных деятелей из окружения императора. Когда появился указ, определяющий, сколько людей, скота и ткани должен выделить каждый помещик для нужд обороны губернии, Аракчеев оспорил сделанные губернатором расчеты касательно Грузина и написал ему: «Я полагаю, неприятности по поводу моего имения вызваны тем обстоятельством, что наши отношения осуществляются через посредников. Чтобы этого избежать, могу ли я просить ваше превосходительство иметь дело напрямую со мной по всему, что касается моей деревни Грузино, и я приму соответствующие меры». Ответ Сумарокова был смелым: «В моей губернии пятьсот помещиков, и, если бы я уступил желанию вашего превосходительства и вел с вами особую переписку по вопросам, касающимся вашего поместья, у меня не было бы права отказать в том же самом остальным помещикам и не осталось бы времени управлять губернией. Поэтому я прошу ваше превосходительство изменить установленный вами порядок и приказать вашему управляющему в точности выполнять все распоряжения местных властей, ибо, если он этого не сделает, мне придется послать за ним и публично высечь его».

Сумароков неосторожно похвастался, что поставил на место «гатчинского капрала». Предводитель дворянства губернии граф Свечин донес о его высказываниях Аракчееву, который вернул письмо Сумарокова с замечанием: «В вашем письме вы не использовали того выражения, которое позволили себе в дворянском собрании, а именно: «если я буду переписываться с графом, то мне придется переписываться с каждым капралом». Я обращаю на это ваше внимание и прошу вас исправить вашу ошибку»[104]. В то же время он писал Свечину: «Я не могу понять, почему наш губернатор меня ненавидит, поносит меня перед всеми, так сказать, бьет и казнит меня. Я понял бы, если бы он ограничил свой гнев только мной одним; но так как все губернаторы обычно вымещают свое недовольство помещиками на их несчастных крестьянах, я очень встревожен. Пожалуйста, подружитесь с ним и выясните, почему ему так не нравится моя персона. Должно быть, потому, что я получил имение в этой губернии не фаворитством, взятками и интригами, а тяжелым трудом…»[105]

Сумароков был вынужден сказать последнее слово. «Это бесчестно повторять слухи, которые ходят из дома в дом, – отвечал он Аракчееву, – и еще более бесчестно добавлять к ним. Я не отказываюсь от своих слов, кроме слова «капрал», вместо которого я сказал «с каждым помещиком». Таким образом, я возвращаю вам свое письмо неизменным. Я уверен, что после этого объяснения наживу в вашем лице злейшего врага. Ваше могущественное сиятельство, обладая влиянием при дворе, может причинить мне вред, и, зная ваш характер, я уверен, что вы не упустите первой же возможности это сделать. Но знайте, что я ценю свою честь выше, чем свое положение, и верю в русскую поговорку: «Гол, но прав!»[106]Лишь отъезд Аракчеева с Александром из Санкт-Петербурга положил конец этому язвительному диалогу.

В течение последних недель сентября Наполеон продолжал держаться за уже сожженный к тому времени остов Москвы, дожидаясь, когда Александр предложит ему начать переговоры. Он так и не понял, что, когда Ростопчин поджег город и спалил дотла свое подмосковное поместье, его поступок означал, что большинство русских собиралось сопротивляться до конца, и подтверждал решение Александра отказаться от переговоров. «Наполеон или я; он или я; больше мы не можем царствовать одновременно», – сказал Александр одному из посыльных Кутузова, узнав, что Москва разрушена. Впоследствии он сказал мадам де Круденер: «Пожар Москвы осветил мою душу».

Ходили слухи, что императора одолевают сомнения. Говорили, что однажды на Каменном острове он повернулся к Аракчееву и объявил, что его пугает мысль о стране, опустошенной от Немана до Москвы, и он решил наконец заключить мир. «Что однажды разрушено, того не восстановить». В большой тревоге Аракчеев обратился к Марии Федоровне, которая была одним из лютейших врагов Наполеона, и та убедила императора продержаться хотя бы до зимы[107].

Александру не прибавляли уверенности в себе потоки истерических писем от сестры Екатерины, которая прежде побуждала его покинуть армию, а теперь явно была уверена, что, сделав это, он поступил бесчестно. «Недовольство растет, и тебя не пожалеют, – писала ему Екатерина в начале сентября. – Если это дошло до меня, можешь себе представить, что говорят на самом деле. Тебя открыто обвиняют в несчастьях твоей империи, разорении государства и людей, в бесчестии страны и твоем собственном… Я не могу советовать тебе, что ты должен делать, но знай, твоя честь под угрозой. Твое присутствие могло бы помочь тебе вернуть поддержку». Александра глубоко уязвили эти обвинения, и в своем ответе он напомнил, как неохотно покинул армию: «После того как я пожертвовал своей гордостью во имя общего блага, покинув армию из-за того, что заявили, что я приношу вред, что я лишаю генералов их обязанностей, что я не внушаю доверия войску и что неудачи, которые могут быть приписаны мне, хуже тех, в которых можно обвинить моих генералов, вы можете сами судить, мой дорогой друг, как больно мне слышать, что моя честь под угрозой. Покинув армию, я лишь сделал то, чего все хотели; моим единственным желанием было остаться там».

Отказавшись покинуть Москву, не получив ни слова от Александра, Наполеон обрек на гибель остатки своей армии. Его ввела в заблуждение необычайно теплая осень, и он не обращал внимания на Коленкура, умолявшего уйти из Москвы до наступления зимы. «Коленкур всегда мерзнет», – язвительно заметил он, когда они наслаждались осенним солнцем. Тем временем ситуация со снабжением ухудшилась, и он понял, что его армия сможет продержаться здесь лишь несколько недель, и наконец решил уходить в Смоленск, где он оставил большие запасы пищи и амуниции. Весть, что французы покидают Москву, восприняли в Санкт-Петербурге с недоверием; все инстинктивно чувствовали, что настал переломный момент. «Кажется, всемогущий обрушил на голову этого чудовища все несчастья, которые он готовил для нас», – писал Александр Аракчееву.

Обратный путь стал для армии Наполеона настоящим кошмаром. Когда Наполеон прибыл в Смоленск, то обнаружил, что большая часть припасов, на которые он рассчитывал, израсходована его же резервными войсками.

Атакуемые русскими партизанскими отрядами и шедшей по пятам армией Кутузова, войска Наполеона перешли Березину и устремились в Вильно, где их настиг лютый холод. От голода и холода солдаты умирали тысячами. Когда наконец маршал Ней перегруппировал уцелевшие войска за Неманом в середине декабря после стремительного отъезда Наполеона в Париж, выяснилось, что от Великой армии, в которой лишь шесть месяцев назад было 500 тысяч человек, осталось всего 40 тысяч.

6 декабря Александр, сопровождаемый Аракчеевым, выехал из Петербурга, чтобы присоединиться к Кутузову в Вильне. Марченко пишет, что в первую ночь, проведенную в Вильне, он не мог спать из-за монотонных ударов, похожих на удары тяжелых мешков, которые бросали из окон здания через равные интервалы. На следующий день он взобрался на второй этаж и, к своему ужасу, обнаружил комнаты, полные лежащих ничком французских солдат, умирающих на обглоданных телах своих мертвых соседей. Когда раненые выползали в коридоры, русские караульные поднимали их и выбрасывали из окон. Весь город был похож на гигантский морг. Каждое утро с лестничной площадки Марченко приходилось убирать тела солдат, которые забивались в тихий угол, чтобы умереть.

Александр встретил Кутузова внешне тепло, но с прежним внутренним недоверием. Он не мог заставить себя почувствовать симпатию к самому успешному из своих генералов и продолжал упрекать старика, что тот упустил шанс окружить и уничтожить французов у Березины. Также он обнаружил, что Кутузов решительно против дальнейшего наступления. Когда Наполеона изгнали из России, Кутузов решил, что армия сделала свое дело и что государство должно сосредоточиться на восстановлении разрушенного войной. Его поддержали советники императора, включая Аракчеева, Румянцева и Ростопчина, но Александр решил добить Наполеона; британский, прусский и австрийский представители сочли необходимым его поддержать. Кутузова сменил на посту главнокомандующего Барклай, и через несколько месяцев Михаил Илларионович умер, не оплаканный императором.

Для Александра кампания последующих восемнадцати месяцев стала освободительной войной. Он считал себя спасителем Европы, которому предназначено судьбой установить на руинах бывшей империи Наполеона новый порядок. Александр вышел из ужасных дней изоляции в Санкт-Петербурге другим человеком. Большую часть времени в уединении он посвящал молитвам и чтению Библии, и теперь он начал воспринимать свою политику в идеологических понятиях, воспринимая себя как архангела, чей сияющий меч должен покарать французского Антихриста. Первой поддержала его Пруссия, которая годами терпела унижения от Наполеона. Договор, по которому Россия, Пруссия, Англия и Австрия обязались не заключать сепаратный мир с Наполеоном, был подписан в марте 1814 г. – более чем через год после того, как русская армия переправилась через Неман. Александр был безусловным лидером этой коалиции, и именно он вошел в Париж во главе армии союзников уже через несколько недель после подписания договора. Участие в европейской кампании Аракчеева было незначительным. Он сохранил свое положение наперсника императора, информировал его о событиях в России и успешно руководил императорской канцелярией. Он был постоянно на стороне Александра, поддерживал связь между императором и его генералами, и за время долгой кампании они сблизились еще больше. «Весь город говорит, что император привык работать с тобой и что ты проявляешь такую преданность ему, что он ничего не может решить без тебя», – писал ему друг из Санкт-Петербурга в октябре 1813 г. Это, конечно, преувеличение, но европейская кампания явно усилила убежденность Александра в том, что Аракчеев – именно тот человек, на преданность которого он может полностью рассчитывать.

Единственный случай разлуки Аракчеева с императором произошел в 1813 г., когда в мае – июле он присоединился к генералу Беннигсену в Польше, чтобы помочь ему организовать новую армию. Никто не мог сравниться с Аракчеевым в обучении солдат; Беннигсен написал Александру и высоко оценил услуги Аракчеева.

Два года путешествий сказались на самочувствии Аракчеева, который и в лучшие времена не блистал здоровьем. Более ранние письма к нему Александра, датированные днями пребывания в Гатчине, полны заботливых вопросов о легких, которые всегда его беспокоили. Теперь в письмах к своему другу Пукалову, секретарю Синода в Санкт-Петербурге, Аракчеев постоянно жалуется на тяготы кампании. «Что за губительное место Франция! – писал он в начале 1814 г. из Барсюр-Сен. – Дым почти полностью разъедает наши глаза. Прошлой зимой в Польше у нас были скверные квартиры, но здесь они во сто раз хуже. Представь холодную комнату без стекол в окнах, везде двери и один большой очаг, который нещадно дымит. У огня жарко, но в остальной части комнаты температура лишь восемь градусов. Здесь пронизывающий ветер во все стороны и жуткая грязь. Несколько дней я мучаюсь от флюса, зубной боли, боли в ушах, и все от этих чертовых каминов». Были и другие неприятности. Его брат Андрей лежал больной в Бремене, где в конце концов умер в августе, а Петр, который тоже был болен, вызывал у Аракчеева беспокойство иного рода. «Тысячи офицеров поощрили, – писал он Пукалову, – но о нем ни слова. Если нет возможности поощрить его, то разве я этого не заслужил? Я горжусь впервые в жизни. В любой другой стране я заслужил бы его продвижения, но в России, видимо, честь ничего не значит…»

Эти горькие замечания, несвойственные его обычному насмешливому отношению к семейственности, показали, что к нему вернулось былое ощущение собственной незначительности. 31 марта, в день взятия Парижа, Александр предложил Аракчееву жезл фельдмаршала, но тот не принял его. Аракчеев оказался не у дел, когда Александр вел переговоры с Талейраном, в результате которых Наполеона сослали на остров Эльба и на французский трон возвращались Бурбоны. Кроме того, он чувствует себя неприкаянно в высшем свете и снова серьезно думает о том, чтобы покинуть Александра. Он хотел подлечиться и вернуться в Грузино. «Я нахожусь здесь, только чтобы пройти курс водолечения и поправить здоровье, – писал он Пукалову. – Мои нервы стали так слабы, что все меня раздражает. Я могу вполне определенно сказать, что собираюсь просить императора освободить меня от моей работы, потому что не справляюсь с ней. Она плохо отражается на моем здоровье и моем характере. Ты не прав, друг мой, говоря, что мое положение при дворе укрепилось, и меня извиняет то, что и умные люди время от времени совершают ошибки. Я никогда не любил двор; он всегда был для меня тяжелым бременем. Я должен признать, что совершил ошибку, решив, что честный человек должен служить общему благу. Это справедливо для маленького государства, но для такого колосса, как наше, это не так!»[108]

Пять недель Аракчеев почти не виделся с Александром. Когда он составил приказ, согласно которому Марченко по прибытии в Санкт-Петербург должен был передать дела из императорской канцелярии Военному министерству и Министерству иностранных дел, Марченко решил, что Аракчеев снова готовится к отставке. Это впечатление усилилось, когда Аракчеев отказался сопровождать Александра в его поездке в Лондон[109]. Возможно, в этом случае Аракчеев хотел лишь создать у своих друзей и императора впечатление, что он предпочел бы отказаться от службы, и только патриотизм заставляет его остаться. Несомненно, Александр сразу отреагировал. «Я с большим сожалением разлучился с вами, – писал ему император после того, как выехал из Парижа в Лондон. – Пожалуйста, примите мою благодарность за множество услуг, которые вы оказали мне и которые я никогда не забуду. Я расстроен и опечален безмерно. После четырнадцати лет трудного правления и двух лет разрушительной и ужасной войны я теперь лишился человека, которому всегда безгранично доверял. Стоит ли мне говорить, что я никому не доверял больше и что ничьей отставки я не перенесу с таким трудом, как вашей».

Ответ Аракчеева был достоин сантиментов его хозяина. «Я очень ценю ваше любезное письмо, оно будет утешением для меня всю мою жизнь. Позвольте искренне сказать, что моя любовь и обожание к вашему величеству сильнее, чем мои чувства к кому-либо еще в этом мире. Единственное мое желание – быть достойным вашего доверия не для того, чтобы получить награды или милости, но для того, чтобы разделить внимание вашего величества к несчастьям, бедам и тревогам нашей дорогой страны. Это всегда будет моей заботой. Но так как я знаю о слабости моего здоровья и считаю, что не могу справиться со своими обязанностями, я вынужден просить об отставке. Я не утаю от вас, государь, мое тяжелое горе. Всегда и везде я буду верным и преданным слугой вашего величества»[110]. Именно подобный обмен любезностями побудил Мартоса, которому Аракчеев однажды показал свою переписку с Александром, заметить, что, «хотя император не был Екатериной Великой, а граф не был князем Потемкиным, граф писал множество писем, похожих на те, которые, как говорили, Потемкин обычно писал Екатерине»[111].

Аракчеев сначала поехал в Эксле-Бен и приступил к лечению. «Завтра я начну принимать ванны, – писал он Пукалову. – Дай Бог, чтобы они поправили мое здоровье, которое очень слабо: у меня часто бывают жесточайшие спазмы в желудке. Здесь все очень дорого. Квартира стоит тринадцать с половиной рублей в день. Еда для трех человек и двух слуг, состоящая из четырех блюд и двух бутылок вина, обходится больше чем в двадцать рублей. Каждая ванна – три рубля. Но ничто не имеет значения по сравнению с моим желанием скорее вернуться в мою дорогую страну».

Вообще, Аракчеев немного привез из своих поездок по Европе. В Германии и Франции он приобрел несколько обеденных сервизов и произведений искусства для Грузина, но ему было нелегко в чуждом окружении, и он часто писал своим друзьям в Санкт-Петербург, как скучает по жизни в России. После возвращения домой в 1814 г. ему лишь раз в жизни пришлось поехать за границу, когда доктора прописали ему лечение.

Несмотря на решение Аракчеева расстаться с императором, они пробыли в разлуке недолго. По просьбе Александра Аракчеев присоединился к царской свите в Ахене, когда император возвращался в Россию, и отправился с ним в Санкт-Петербург. Там ему пожаловали отпуск на несколько недель, который он благополучно провел в Грузине. Однако 6 августа пришло письмо: «Я надеюсь, что угодил вам, так как дал вам возможность достаточно много времени провести в вашем любимом Грузине. Теперь, я думаю, пришло время начать работу, и я жду вас с нетерпением».

Глава 6

НАЧАЛЬНИК ПОСЕЛЕНИЙ

Дети всегда плачут, когда их купают.

Аракчеев

Вскоре после возвращения Аракчеева в Санкт-Петербург стало ясно, что он получил новую власть. Теперь император полностью ему доверял, и Марченко писал, что «мало-помалу он начал прибирать все к рукам». Историк Карамзин писал в начале 1816 г., что, по общему мнению, существовала «только одна власть в стране – граф Аракчеев». Ростопчин был внезапно уволен Александром с должности губернатора и уехал за границу, сильно уязвленный. «На немецкой земле меня уважают и знают как главное орудие ниспровержения Наполеона, – писал он. – Человек может не удовлетворять свой народ, но есть и другие народы, которые скажут ему спасибо».

Аракчеев не просто сохранил за собой должность главы императорского личного секретариата – канцелярии, ее перевели в его дом на Литейной улице. В августе 1814 г. его назначили докладчиком Комитета министров, хотя он не занимал должности в министерстве[112], и в декабре 1815 г. его влияние значительно усилилось, когда ему официально дали задание наблюдать за работой комитета и сообщать о ней лично императору. Теперь Александра стала больше интересовать внешняя политика, и у него появилась привычка читать отчеты о работе комитета, подготовленные Аракчеевым, а не подробные протоколы дискуссий, как раньше. Все решения комитета предварительно комментировал Аракчеев, прежде чем передать их императору, и он обычно высказывал свое согласие или несогласие в кратком рапорте, с которым Александр, как правило, соглашался. Впервые в компетенции Аракчеева оказалось множество мелких административных вопросов, выходящих за пределы военной сферы, и в подходе к каждой из этих проблем он обнаруживал значительный здравый смысл.

В самом деле, суждения Аракчеева, выраженные в его отчетах, были часто более обдуманными, чем суждения комитета, и его осознание интересов государственных финансов было исключительным, в то время как и министры и чиновники крали из казны миллионы рублей, набивая свои карманы. Департаментам, пытавшимся утаить свои промахи, редко удавалось избежать его зоркого ока. Когда, например, Совет по дорогам отверг предложение о проверке Московского большого тракта, утверждая, что его директор регулярно их проводит, комитет согласился с ним, но Аракчееев написал в отчете: «Не пытаются ли они скрыть огромные расходы?» Александр, в свою очередь, написал: «…это замечание справедливо. Можете сказать им, что я не согласен». Будучи помещиком, который очень жестко управлял своими крестьянами, Аракчеев мог проявлять неожиданную справедливость в интересах крепостных, когда действовал как глава императорской исполнительной власти. Однажды, когда один помещик был объявлен банкротом, его крестьяне попросили права купить себе свободу. Комитет министров, который большую часть своего времени занимался проверкой подобных случаев, наконец согласился, но предъявил непомерно высокие финансовые требования. Аракчеев написал на документе: «Кажется, что этим крестьянам всеми способами препятствуют. Целью может быть облегчение их покупки кем-то из нашего брата. Мы должны, по крайней мере, проверить, чтобы вам доложили о покупателе». Александр снова согласился, и сумма денег, которую пришлось искать крестьянам, была значительно сокращена[113].

Позиция Аракчеева неизменно вызывала большое возмущение министров, которые за долгое время привыкли общаться напрямую с императором, и он боролся с их сопротивлением в открытую, как четыре года назад с Генеральным штабом. Конфликт достиг кульминации, когда министр финансов Гурьев однажды резко заметил в Комитете министров, что «с тех пор как в правительстве появился генеральный рапортер, должность министра была упразднена, и он может теперь нести полную ответственность за все дела, представляемые на рассмотрение комитета». Реакция Аракчеева была резкой: «Я нахожу заявления подобного типа на собрании государственных чиновников неприятными и оскорбительными одновременно не только для себя, но для каждого, кому может быть поручено исполнение особых обязанностей в интересах его величества. Честь каждого из нас, тех, кто занимает самые высокие посты в государстве, должна быть порукой тому, что мы уважаем наши обязательства по отношению друг к другу, и в наши годы мы должны обладать достаточной осторожностью, чтобы воздержаться от употребления оскорбительных выражений, особенно по поводу государственных обязанностей, целью которых должно быть лишь служение государству. Я убедительно призываю Комитет министров к порядку, который должен быть соблюден в мелочах и представлен на рассмотрение императора вместе с моей просьбой освободить меня от управления делами комитета и объяснением недостатков, которые министр финансов обнаружил в работе правительства»[114]. Гурьев, который и в лучшие-то времена не преуспел на своем посту, вынужден был уйти в отставку.

В последующие годы царствования Александра Комитет министров был единственным эффективным органом управления. Громоздкий Государственный совет, с его системой глав департаментов, играл все меньшую роль. Согласно Конституции, в нем все еще полагалось обсуждать новое законодательство, но, обращаясь для проверки любых предлагаемых новых мер к Комитету министров чаще, чем к Госсовету, Александр фактически свел его деятельность к нулю. Как всегда боялся Сперанский, комитет, не имевший законных оснований, стал главным координирующим органом в правительстве. Одновременно все большее влияние приобретала личная канцелярия. Как сказал Сперанский, «все элементы самодержавия, которые были объединены в личности русского императора, собрались вместе в институте личной канцелярии». Несколько лет главным помощником Аракчеева и в канцелярии, и в его кабинете в Комитете министров был Марченко, и ему было все труднее разделить две свои ипостаси; они просто были половинами одного и того же механизма, с помощью которого император и его главный слуга теперь управляли государством. Каждое дело, которым руководил Государственный совет, проходило через канцелярию, и провинциальным губернаторам приказали обращаться в то же учреждение.

Аракчеев был неутомим. Он обладал непостижимой способностью добиваться результатов от устаревшей русской системы управления. Так или иначе, он занимался проблемами восстановления страны после войны. Он начал перепись населения и общий опрос о разрушениях. Даже подробный и запутанный вопрос о наградах и поощрениях контролировался им как главой канцелярии. «Он работал без остановки, – заметил Марченко. – Его не отвлекали ни семья, ни общество; он был мрачен и суров, властен до деспотизма, его часто бранили как тирана, и он мог использовать самый безжалостный сарказм в математическом упражнении своей железной воли».

Способности Аракчеева были более применимы в области строительства и управления, и именно там он сконцентрировал свою энергию. Философия управления не интересовала его вовсе. Не любил он проводить время и в своем кабинете в Санкт-Петербурге. Несмотря на тряску во время путешествий по немощеным дорогам и неудобства из-за капризов погоды и не меньших капризов местного гостеприимства, ему нравилось устраивать внезапные налеты на провинциальные администрации, устраивать взбучку губернатору и самому все контролировать.

Даже до разрушительной войны с французами русские провинции всегда поражали приезжих из Западной Европы своей неустроенностью. Не существовало даже мощеной дороги между Москвой и Санкт-Петербургом. Доктор Роберт Ли, англичанин, приехавший в Россию во время правления Александра, заметил, что «дороги были неописуемо ужасными, покрытыми грязью, наполовину превратившейся в лед. Люди в городах и деревнях пребывали в самом плачевном состоянии грязи и нищеты».

Действительно, провинциальные города немногим отличались от деревень; деревянные дома и хижины, крытые соломой, со всех сторон были окружены непролазной грязью. В определенные времена года жизнь в городах останавливалась, потому что улицы становились непроходимыми, и губернаторы, которые были отрезаны от столицы, делали мало или вообще не прилагали усилий, чтобы улучшить местные условия. А теперь губернаторы столкнулись к тому же с дополнительными тяготами из-за войны. Аракчеев поставил перед собой цель – побывать в каждом районе, подвергшемся вторжению французов, проявить персональную заботу о наиболее пострадавших. Хотя он вселял ужас в местных чиновников, результаты были налицо. Окрестности Смоленска сильно пострадали, и Аракчеев усиленно работал над восстановлением города, а местные жители получили пособия, чтобы пережить разруху. Когда губернское дворянство захотело выразить Аракчееву свою признательность, поместив его портрет в здании Городского собрания, он отказался, заявив, что является слугой их настоящего благодетеля – императора.

Александр осыпал его знаками своего расположения. Впоследствии Аракчеев рассказывал генералу Маевскому об одном случае. «Однажды, когда я был в кабинете императора, я заметил, что он чем-то озабочен и что-то ищет на столе. Наконец он нашел то, что искал, и протянул мне какую-то бумагу; я прочитал ее и узнал, что моя мать представлена к званию статс-дамы. Я упал на колени и умолял императора отменить это распоряжение. Моя мать не рождена для двора, и эта честь, которая вовлечет ее в неизвестность, может повредить нам обоим. Император долго не соглашался, говоря: «Я не знаю, как мне еще наградить вас, граф». Наконец мои мольбы убедили его, и он согласился отменить назначение. Женщины честолюбивы. Моя мать до самой смерти так и не узнала об этой милости, но, если бы узнала об этом, она бы до гроба не простила меня»[115]. Зная о любви Аракчеева к необычным наградам, Александр послал ему свой миниатюрный портрет для ношения на шее; Аракчеев с благодарностью принял его, но счел необходимым вернуть его бриллиантовую оправу. В 1816 г. император приказал, чтобы его личную яхту и экипаж тайно переправили по суше из Санкт-Петербурга в Грузино и поставили там на воду. Однажды утром, когда Аракчеев проснулся, его приветствовали салютом орудия яхты, а команде было приказано поступить в его полное распоряжение.

Новое возвышение Аракчеева по вполне понятным причинам повергло двор в тревогу и недоумение. Отъезд Александра на Каменный остров во время мрачных месяцев наполеоновского нашествия в 1812 г. оказался первым шагом в его постепенном отстранении от участия в российских делах. Кроме того, ему понравилось жить в уединении. Воодушевление, присущее ему в начале его царствования, когда император проводил ночи, оживляя блестящую светскую жизнь Санкт-Петербурга, а дни – обсуждая со своими русскими советниками политическую реформу, так и не вернулось к нему после войны. Теперь Александр ездил за границу с одной конференции на другую, выполняя взятую на себя функцию вершителя судеб Европы. Даже возвращаясь домой, он ограничивал свое общество несколькими друзьями, такими, как князь Волконский и Голицын.

В этих обстоятельствах императору нужен был человек, который управлял бы административной машиной и в преданности и способностях которого он был бы уверен. Преданность Аракчеева, его умение беспрекословно выполнять приказы и несомненные административные способности обусловили выбор императора. Он был идеальным временщиком, неспособным плести интриги за спиной императора или использовать занимаемое положение для продвижения собственных идей. Те два года, которые Александр провел за границей вместе с Аракчеевым, утвердили императора в его мнении о нем как о человеке небольшой фантазии, но непоколебимой преданности.

Аракчеев знал, что обезопасит себя от оппозиции двора и армии лишь до тех пор, пока император будет ему доверять, и он ясно дал всем понять, что доступ к императору можно получить только через него. Когда в феврале 1816 г. в Санкт-Петербург приехал Карамзин, чтобы показать императору первые восемь томов своей многотомной «Истории государства Российского», он тщетно ждал приема императора. Другие члены императорской фамилии отнеслись к нему с большой любезностью, но он пробыл в Петербурге несколько недель, так и не дождавшись аудиенции. Наконец ему сказали, что Аракчеев хочет его видеть и что слышали, как он сказал: «Верно, Карамзин меня знать не хочет. Он приехал сюда и даже не прислал мне карточку». Карамзин поспешил исправить свою оплошность и впоследствии описал беседу с Аракчеевым в письме жене: «Я приехал в тот же день в семь и провел с ним больше часа. Несколько раз он не давал мне уйти, и я думаю, что он говорил искренне. Я рассказал ему о своих взглядах, и, когда он предложил замолвить обо мне словечко перед императором, я ответил: «Я не прошу об этом ваше превосходительство, но если вам будет угодно… и проч.». Он ответил: «Император, возможно, соблаговолит вас принять, и, если я не ошибаюсь, не на две минуты, как большинство просителей, а для более продолжительного разговора». В целом он показался мне человеком добронравным и хорошо воспитанным. Он сказал мне: «Мой учитель был приходским священником; удивительно ли, что я многого не знаю? Моя обязанность – выполнять волю императора. Будь я моложе, я бы стал учиться у вас. Теперь уже поздно…» Граф Аракчеев обещал мне помочь получить аудиенцию у императора и даже заверил меня в том, что она произойдет скоро. Мог бы он сказать это, не имея на то оснований?»[116] Через два дня Карамзина вызвали к Александру.

В приемной в доме на Литейной теперь постоянно толпились просители: министры, офицеры, ждущие повышения в чине, и все, кто ради продвижения по службе не боялся навлечь на себя гнев человека, ужасная репутация которого быстро стала известна всей России. Поток просителей был одной из традиционных издержек власти. Отношение Аракчеева к тем, кто обращался к нему за помощью, было непредсказуемым: часто он относился к ним с иронией, иногда – жестоко и время от времени – благосклонно. Он никогда не шел на компромиссы, не боялся нажить врагов, и если смеялся над кем-то, то обычно зло. Молодой офицер, два часа прождавший в приемной Аракчеева, неосмотрительно громко и раздраженно сказал: «Интересно, скоро ли граф собирается меня принять?» Впоследствии он вспоминал о результате своей неосторожности: «Адъютант входил в кабинет графа и выходил из него, вызывая одного просителя за другим, а я все ждал. Во время обеда адъютант сказал, что граф приказал мне прийти на следующий день в восемь часов утра. Я пришел и снова ждал. В два часа граф прошел мимо, не сняв шляпы и даже не взглянув на меня; я чуть не лишился чувств. Я слышал, как он сел обедать. В семь мне велели прийти на следующий день в семь часов утра. Тогда я все понял. На следующий день я положил в карман кусок хлеба и несколько печений. Я снова ждал, но теперь уже не так волновался. Наконец в двенадцать меня вызвали к графу. Когда я вошел в его кабинет, он спросил: «Ну как, дружок, привык?»[117]

Некоторые посетители были более удачливы. Граф Толстой, родственник писателя, который в молодости основал общество для пропаганды системы народного образования, основанной на теории англичанина Джозефа Ланкастера, знал об интересе Аракчеева к проблемам образования и пришел к нему с предложением стать почетным членом этого общества. Впоследствии он написал забавные воспоминания о попытке попасть к этому великому человеку: «Когда я подошел к одноэтажному деревянному дому на Литейной, где жил Аракчеев, я открыл дверь и оказался у маленькой деревянной лестницы, ведущей в комнаты. В дверях меня встретил унтер-офицер в сюртуке с золотыми галунами, который спросил меня: «Что вам угодно?» – «Мне угодно графа Аракчеева, поэтому проводите меня в приемную, где я могу найти того, кто доложит обо мне его превосходительству». Расспросив меня обо всем, унтер-офицер наконец позволил мне подняться наверх, и я оказался в маленькой приемной, где сидел чиновник, тоже спросивший меня, что мне угодно. Он получил тот же ответ, что мне угодно видеть графа Аракчеева и передать ему письмо. «Это невозможно. Дайте мне ваше письмо; я передам его дежурному адъютанту, а он передаст дежурному штабному офицеру». – «Я не отдам письмо ни вам, ни адъютанту, ни дежурному штабному офицеру – никому, кроме графа. Проводите меня в канцелярию, где я смогу найти кого-нибудь, кто обо мне доложит». Меня проводили в канцелярию. Это была большая комната, разделенная посередине перегородкой. Одна половина служила приемной, а другая – канцелярией. Через несколько мгновений вышел дежурный адъютант и надменно спросил: «Зачем вам нужен граф?» – «Я скажу самому графу, зачем он мне нужен, когда буду иметь честь говорить с его превосходительством. А теперь не соблаговолите ли вы доложить обо мне?» – «Я не могу доложить о вас графу, но я скажу дежурному штабному офицеру».

Через несколько минут вошел человек в полковничьих эполетах, и его лицо выразило изумление при виде молодого лейтенанта, пытающегося встретиться с графом. Он задал мне те же вопросы, что и адъютант: кто я и зачем мне нужен граф. Он попросил меня отдать ему письмо, которое он передаст генералу Клейнмихелю, а генерал Клейнмихель – графу. Я дал тот же ответ. Дважды этот господин покидал меня и затем возвращался, убеждая меня отдать ему письмо и уверяя, что Клейнмихель пропустит его наверняка. Я видел, что он дважды касался ручки следующей двери, которая, очевидно, вела в кабинет Клейнмихеля, и наконец он туда вошел. Через несколько минут появился Клейнмихель с раздраженным видом и, подойдя ко мне, высокомерно спросил: «Зачем вам нужен граф?» Я ответил, что привез письмо для его превосходительства, которое хочу передать ему лично, и попросил его доложить его превосходительству, что президент Ланкастерской школы в России граф Толстой просил о чести лично вручить ему письмо от общества, в котором его просят принять звание почетного члена общества, каковым он был избран на первом общем собрании. Господин Клейнмихель очень неохотно отправился докладывать о моем приходе, так как я повторил, что передам письмо лишь в руки самого графа.

Примерно через четверть часа он вернулся уже другим человеком и очень любезно подошел ко мне со словами: «Граф просит вас войти в чертежную; сейчас он будет там». Он проводил меня и вышел. Через десять минут в другую дверь вошел Аракчеев. Он дружелюбно поздоровался со мной и сказал, что очень рад меня видеть… Я трижды вставал, чтобы уйти, но граф удерживал меня, и я провел с ним около часа, обрадованный и удивленный его вежливым и любезным приемом. Неудивительно, что он так меня принял, потому что все знают, что это умный и знающий человек»[118].

В июле 1816 г. Александр еще раз посетил Грузино, и впоследствии Аракчеев записал в книге, хранившейся в церкви, как император провел время. Утром 8 июля Аракчеев встретил императора, приехавшего в сопровождении князя Волконского, на левом берегу Волхова, и они вместе переправились через реку на лодке. На пристани толпились крестьяне, и император громко приветствовал их. Он поднялся в дом, выпил чаю и отправился спать. Утром в воскресенье он осмотрел нижний этаж дома, прогулялся по саду и посетил храм Мелиссино, который очень ему понравился. Завтрак накрыли в шатре, и затем император пошел в церковь. В два он обедал, при этом в аллеях сада играла музыка. После обеда он прошелся по первому этажу дома, а после этого поднялся на бельведер, с которого были видны недавно построенные деревни. В семь часов вечера он осмотрел их, выехав на дрожках, а в понедельник в шесть часов утра уехал, раздав тысячу рублей слугам.

Удовольствие Аракчеева от той чести, которую оказал ему император своим визитом, возросло, когда в тот же месяц он получил письмо от Сперанского, просившего замолвить за него словечко императору и помочь восстановиться на государственной службе. «Хотя я не заслужил особого внимания от вашего превосходительства, я знаю по опыту о вашей любви к справедливости и о вашей преданности императору», – писал Сперанский. Колесо описало полный круг, однако Аракчееев не обнадежил Сперанского. Сперанский приехал из своего имения в Великополье, которое находилось в нескольких километрах от Грузина, чтобы просить о своем деле, но Аракчеев запретил ему ехать в Санкт-Петербург, пока его прошение находилось на рассмотрении. Александр, несомненно, был смущен просьбой Сперанского и, по словам Марченко, лично четыре раза набрасывал указ, согласно которому опальный фаворит был прощен. Тем не менее этот документ странен и противоречив. Объявив, что Александр провел детальное расследование действий Сперанского и Магницкого, этот указ признавал, что император не нашел убедительных оснований для своих подозрений. «Таким образом, желая дать им возможность оправдаться в полной мере усердной работой», император назначил Сперанского губернатором Пензы – города в пятистах километрах от Москвы, а Магницкого – вице-губернатором Воронежа, находившегося примерно в тех же местах. Сперанского оскорбила фраза, где говорилось об оправдании с помощью усердной работы, и он всегда утверждал, что она принадлежала не Александру, а Аракчееву[119].

Вскоре после возвращения императора в Санкт-Петербург в 1814 г. стало ясно, что он не забыл о военных поселениях. В манифест императора, опубликованный в конце августа, Александр включил фразу, которая показывала, в каком направлении работала его мысль: «Мы надеемся, что длительный мир даст нам возможность не только поддерживать наши войска в лучших и более комфортных условиях, чем раньше, но также, что он позволит им вести оседлую жизнь и сделает возможным объединить их с семьями». Вскоре Александр сказал Аракчееву, когда они из окна кабинета императора наблюдали, как Преображенский гвардейский полк уходит в свои казармы: «Каждый раз, когда я смотрю на моих гренадеров, сердце мое переполняется мыслями о том, как они терпели во время кампаний тяжелый труд, лишения и опасности. Кампании окончены, мы с вами отдыхаем, но их служба в мирное время едва ли не тяжелее, чем на войне. Более того, когда солдат уходит в отставку после двадцатипятилетней службы, ему негде преклонить голову – ни семьи, ни дома». «Ваше величество, мы должны думать о том, как облегчить их жизнь», – ответил Аракчеев и вспомнил военные поселения на австрийской границе. «Позаботься об этом ради меня, Алексей Андреевич! – воскликнул Александр. – Ты принесешь мне огромное утешение, и я умру спокойно»[120].

В сентябре 1814 г. Александр выехал из Санкт-Петербурга на конгресс в Вену и провел за границей больше года. Но, несмотря на занятость во время конгресса, он нашел время, чтобы посетить австрийскую военную колонию на турецкой границе и подробно расспросить австрийского фельдмаршала князя Шварценберга об организации их колоний. Однако князь с подозрением отнесся к намерениям императора и запретил своим чиновникам передавать русским какую-либо информацию о колониях. Тем не менее русским дипломатам удалось узнать множество подробностей об их организации, сообщить Аракчееву, который внимательно изучил их донесения, разрабатывая свой проект нового поселения, включавший в себя более пятисот параграфов.

Место, выбранное для нового поселения, находилось под Новгородом, на реке Волхов, недалеко от Грузина. Аракчеев знал, что ему придется часто бывать в поселении, а Могилевская губерния, где находилось первое из основанных поселений, была слишком далеко. Аракчеев тщательно продумал свой план. Ошибка могилевского эксперимента тоже была учтена; на этот раз крестьяне, которые уже жили в этом месте, не выселялись, вместо этого они должны были участвовать в организации поселения на тех же основаниях, что и солдаты. Крестьяне должны были стать солдатами, а солдаты – крестьянами.

Аракчеев предвидел недовольство крестьян, вовлеченных в организацию поселения. Он сталкивался с этим, вразумляя собственных крепостных. Он проявил должное и почти исключительное внимание к чувствам крепостных крестьян Новгородской губернии. Как на законодательном акте, на котором должны были основываться колонии, он настаивал на том, что «военный поселенец является хозяином своего дома и земли… Все, что поселенцы получают от государства, в том числе скот, строения и другое имущество, принадлежит им и предназначено только для их пользования». Кроме того, поселенцы освобождались от всех гражданских налогов; государство должно было нести все расходы по ремонту их домов; предполагалась бесплатная помощь для стариков и больных и бесплатное образование для молодежи. Основной особенностью управления был комитет, который должен был расследовать жалобы крестьян. Эти меры являлись не только способом предотвратить крестьянские волнения; они показывали, что к поселениям относились как к серьезному социальному эксперименту.

Как и прежде, все планы разрабатывались в условиях строжайшей секретности. О них не сообщили даже губернатору Новгорода, который узнал, что Высоцк, один из его пригородов, передан под командование военных, только прочитав указ, посланный ему 5 августа 1816 г.; в нем сообщалось, что батальон полка графа Аракчеева перебрасывается в его губернию ввиду недостатка казарм в Санкт-Петербурге. Однако из указа было видно, что это не обычная переброска. Например, он устанавливал, что местные гражданские власти больше не будут иметь власть над этим пригородом и что живущие там крестьяне отныне не будут облагаться налогами. Затем, 29 августа, батальон из тысячи человек под командованием майора фон Фрикена торжественно отбыл из Санкт-Петербурга. А тут пришла весть о пожаре, полностью уничтожившем главную деревню Высоцка; впоследствии люди думали, что пожар устроили крестьяне, попытавшиеся таким образом предотвратить вторжение.

Первым заданием батальону той осенью было выполнить претенциозную строительную программу. Солдаты так быстро все сделали, что изумили императора. Длинные каменные строения симметрично выстроились в кварталы у реки. В каждом квартале вышка, с которой должны были осматривать поля, принадлежавшие каждому военному объединению. Аракчеев проводил большую часть времени в разъездах, контролируя работу в мельчайших деталях. «Меня часто можно увидеть верхом, или в повозке, или пешком проходящим по грязи и лесам, где прежде никто не ходил», – писал он в рапорте, адресованном его штабу, и это была правда. Батальонный врач удивлялся, что во время такой напряженной работы он успевает уделять внимание мелочам. Аракчеев указывал, как должны быть расставлены столы, стулья и развешаны ковры в новой больнице, и не терпел ни малейшего нарушения его указаний. Его худощавая фигура в простой серой шинели вскоре стала всем знакома, повергая в страх как офицеров, так и солдат. «Фигура графа поражала меня своей непривлекательностью, – писал лейтенант Гриббе, один из офицеров, служивших в новгородском поселении. – Представьте человека среднего роста с покатыми плечами, густыми темными волосами, остриженными en brosse (под бобрик), низким, морщинистым лбом, маленькими, пронзительными бесцветными глазами, крупным, очень некрасивым носом, похожим на башмак, длинным подбородком и плотно сжатыми губами, которые никто не видел улыбающимися или смеющимися… Его голос был очень гнусав, и он никогда не проговаривал концы слов, как будто глотая их»[121].

Одержимый идеей, чтобы работа была выполнена в срок, Аракчеев держал офицеров в строгости. Когда лейтенант фон Брадке и его брат офицер были призваны на службу в поселения, Аракчеев пригласил их в Грузино и, к их удивлению, принял как желанных гостей. Однако на следующий день Аракчеев вызвал их в свой кабинет и объяснил им, как они, по его мнению, должны подготовить определенное количество строительных площадок, осушить болота и подготовить земли для пашни. Когда молодые люди сказали, что ничего не знают о теории и практике земледелия, «на лице графа появилось строгое выражение, и он сказал нам, что не желает слышать подобных пустых оправданий. Каждый офицер должен выполнять поставленные перед ним задачи, и он не желает слушать о трудностях». В другой раз, когда Аракчеев попросил фон Брадке провести для него проверку, тот сказал, что еще не научился отличать рожь от овса. «Тогда я вам приказываю», – мрачно произнес Аракчеев[122]. Вряд ли был офицер, который не согласился бы с генералом Маевским, одним из офицеров новгородского поселения, жаловавшимся, что Аракчеев «всегда думал, что, грубо обращаясь с людьми, он в действительности их учит».

С самого начала Аракчеев считал, что поселения должны быть независимы от администрации империи. Он основал свой «Отдельный корпус военных поселений», офицеров которого не позволялось переводить в другие части армии. Он требовал полного контроля над расходами и писал императору: «Если ваше величество соблаговолили поручить мне организацию этого дела и если я заслужил доверие правительства в том, что касается этого нового предприятия, которое не имеет прецедентов и ошибки которого, как и в любом новом начинании, должны приниматься в расчет, правительство должно дать мне возможность расходовать суммы, указанные вашим величеством, на насущные нужды… Лишь тогда я смогу достичь экономических целей, которые ваше величество хочет видеть»[123]. Личный штаб Аракчеева и Совет поселений основали собственный комитет, чтобы составлять законы и контролировать финансы.

Генеральный военный штаб Александра относился к военным поселениям с величайшим подозрением, которое сменила открытая враждебность, когда генералы узнали о планах императора селить все больше и больше полков на земле. Барклай-де-Толли, которому Александр представил этот проект в 1817 г. в надежде заручиться его поддержкой, направил императору открытый меморандум, где подробно изложил, почему считает весь этот план неправильным и ведущим лишь к беде. «Хорошо известно, что земледелие будет успешным и принесет плоды лишь в том случае, если крестьяне получат полную свободу в организации своего хозяйства так, как им кажется лучше, и не будут подчиняться никаким предписаниям по использованию их времени, – писал он. – Пока воинственный дух, который, слава Богу, сейчас вдохновляет наших солдат и который дает им возможность гордиться своим званием, еще существует, невозможно ожидать, что они будут хорошими помощниками земледельцев, и невозможно не предвидеть, что между ними будут ежечасно возникать недовольства и мятежи. Может быть, со временем они выучатся подчиняться и неизбежному и обратят свои руки от ружей к плугу и серпу; но тогда следует ожидать, что полностью исчезнет и их воинственный дух, и добрый солдат превратится в безразличного ко всему бедного крестьянина»[124]. Барклай представил свой меморандум вместе с другим, написанным генералом Дибичом из военного штаба, который очень убедительно доказывал, что поселения могут привести к созданию военного государства в государстве; оно будет представлять постоянную угрозу власти центрального правления и изменит весь характер армии, а она сейчас зависит только от императора благодаря ее общему процветанию и предана лично ему.

Противники поселений были не только в центре, но и на местах. Офицеры, от работы которых в итоге и зависел успех плана, не смогли понять принципов организации военных поселений и были почти единодушно против. Они не могли обращаться к своим подчиненным одновременно и как к крестьянам, и как к солдатам. Аракчеев напрасно писал в своих общих указаниях, что «если командир войск поселения не понимает, что солдат на передовой может быть одновременно сельскохозяйственным рабочим, то его сомнения делают его непригодным для командования, так как он не имеет необходимой твердости и силы воли, чтобы осуществлять политику в интересах государства»[125]. Лейтенант Мартос выразил мнение своих коллег-офицеров, когда писал, что «не было возможности всерьез заниматься земледелием, потому что все носили форму и делились на роты; в каждой деревушке крестьян учили выполнять команды «налево», «направо», маршировать в ногу и держать саблю». Позднее генерал Маевский писал о жестком распорядке колоний: «Издалека казалось, что все в порядке; при более близком рассмотрении обнаруживался хаос. Чистота и порядок были главной заботой поселений. Но представьте себе дом, в котором люди и пища стынут; представьте корову, корм которой находится в двенадцати верстах в поле; представьте, что леса выжжены и что новый лес для строительства должны купить в Порхове… тогда вы получите представление о государственной экономике».

Неудивительно, что мечты о поселениях не могли сбыться. Едва ли это была вина офицеров: они были воспитаны в прусской военной традиции и плохо разбирались в том, что не касалось непосредственно их обязанностей.

Деревень и поселений такого типа раньше никогда не было в России, и они очаровали взор императора; но в своей одержимости внешней видимостью Аракчеев часто не принимал в расчет более существенных соображений. Хотя инстинктивно он понимал, что поселения приживутся, если крестьяне почувствуют себя хозяевами своей земли, но к такому он был не готов. Статья в уставе, предоставлявшая крестьянину исключительное право на его землю, постройки и скот, обязывала его и «нести ответственность перед военным командованием за содержание их в хорошем состоянии, по которому можно судить о его способности следить за ними». Возможно, дело было в том, что человек, всю жизнь владевший крепостными, не смог увидеть логического противоречия, содержащегося в этом требовании, а слишком высокие стандарты Аракчеева оказались не под силу жителям поселений.

«Предполагалось, что поселения должны были обеспечивать все необходимое для благополучия человека, – писал генерал Маевский. – Акушерки, родильные дома, бани, уборные входили в замысел императора и на каждом шагу отражали его заботливую и филантропическую натуру. Но императоры не боги, и, кроме того, их легче обмануть, чем богов. Экономность и чистоплотность разрушили цель этого замысла. Полы в больнице начищали до той степени, что они становились похожи на паркет, и пациентам не разрешали ступать на них из страха, что они их запачкают; так родилась поговорка «Входить в дом через окно». У каждого полка была дорогая мебель и ценный серебряный обеденный сервиз. Но мебель берегли, как сокровище, и никому не позволяли ею пользоваться. То же касалось офицеров; они боялись ходить или сидеть в своих комнатах, чтобы не запачкать или не сломать то, что они получили в собственность»[126]. Доктор Европеус рассказывает, что после нескольких замечаний Аракчеева, возмущенного, что так много лежачих больных, пришлось поднимать некоторых из них и сажать к выздоравливающим за полчаса до проверок, проводимых Аракчеевым.

Реакцией крестьян на новый мир, в котором они неожиданно оказались, было непонимание, постепенно переросшее во враждебность. Вместе с солдатами, получившими привилегию жить оседло со своими семьями на том же основании, что и крестьяне, их называли «резервным батальоном», и они должны были проводить три дня в неделю зимой и два дня в неделю летом на военных учениях. К каждому крестьянину-домовладельцу были прикреплены два или более солдат из двух «действующих батальонов», составлявших остальную часть поселения; крестьянин обязан был кормить их в обмен на помощь солдат в поле и использование нового и лучшего снаряжения. Весь образ жизни крестьян изменился из-за военных учений, в которых они должны были участвовать, их сплоченные крестьянские общины распались.

Принимая в расчет, что Аракчеев знал психологию крестьян, представляется любопытным, что он предпочел разместить новгородскую колонию в месте, заселенном по преимуществу старообрядцами – представителями религиозной секты, ведущими своеобразный образ жизни и строго соблюдающими свои обычаи. И правда, он действовал осторожно. Например, военную форму не вводил до июня 1817 г., когда он писал Александру: «Формы будут розданы в каждой деревне, и каждому крестьянину до 45 лет будет приказано носить ее в тот же самый день и надевать каждый день для работы». Однако он добавил: «Я не стану приказывать им стричь волосы и брить бороды, так как это они будут делать по своему согласию»[127]. Эта операция прошла более успешно, чем он ожидал. Через три недели он снова писал императору и рассказывал, что «все способные к работе в Высоцком уезде уже в форме. Переодевание было более мирным, чем я ожидал. Многие мужчины даже сбрили бороды… Думаю, я здесь не впустую провел время. Я хорошо начал это новое и необычное задание, и, думаю, теперь дело пойдет легче и удачнее во всем остальном». – «Это лучшее из возможных начал, – отвечал Александр. – Оно действительно превзошло все наши ожидания. Мне не терпится увидеть вас, чтобы поблагодарить вас лично и потолковать о многих вещах».

Но беспрекословное послушание крестьян было обманчиво. Появление все большего количества инструкций, казавшихся крестьянам чрезвычайно деспотическими, вызывало недовольство. Осенью 1817 г., когда великий князь Николай, брат Александра, проезжал через новгородское поселение на обратном пути в столицу со своей супругой и зятем, лес внезапно наполнился крестьянами, которые вышли из-за деревьев и упали на колени на дороге, прося избавить их от рабства, в то время как женщины и дети с пением преклонили колени перед императорским экипажем. Пассажиры подумали было о крестьянском бунте, но инцидент закончился достаточно мирно, и царский кортеж поехал дальше. В конце года несчастные крестьяне прислали делегацию в Варшаву, надеясь найти защиту у брата Александра Константина. Но его ответ их мало утешил; Константин написал в Санкт-Петербург, что крестьяне жаловались, что их заставляют брить бороды «и совершать беззаконные дела. Их прислали ко мне из уезда за помощью. Я не узнал у них подробностей, но велел им успокоиться и сказал, что они должны ревностно и беспрекословно выполнять то, что им говорят. В заключение я отправил их в сопровождении двух казаков к графу Аракчееву, чтобы он разобрался в этом деле».

Александра не испугали эти спорадические вспышки недовольства. Он был удовлетворен новгородским поселением и решил побыстрее обустроить таким образом большую часть армии. В качестве следующего региона выбрали Украину, и здесь штаб Аракчеева впервые столкнулся с серьезной местной оппозицией. Украина традиционно очень сильно ощущала свою независимость, и старые права и обычаи имели силу закона. Многие протестовали, когда казачий полк на реке Буг превратили в поселение кавалерийских войск. Во время приезда Александра в 1818 г. офицеры не пустили крестьян к нему; им запретили даже по традиции встретить императора хлебом-солью, что их очень обидело. В районе Чугуева в июне 1819 г. поселенцы устроили забастовку. Спор, как обеспечить полковых лошадей сеном, стал поводом к бунту, который захватил и соседний таганрогский полк. Местные власти утратили контроль над ситуацией, но Аракчеев поспешил на помощь. Его потрясла враждебность крестьян к поселенцам и к нему. Он доложил императору, что слышал, как бунтовщики кричали: «Не хотим военного поселения. Не хотим служить графу Аракчееву больше, чем императору. Мы хотим уничтожить Аракчеева, потому что мы знаем, когда он умрет, военные поселения исчезнут».

«Я думал об этом деле день и ночь, – продолжал Аракчеев в своем донесении императору, – и, моля Всемогущего о помощи, я понял, что, с одной стороны, было нужно решительное и быстрое действие; но, с другой стороны, я понял, что, учитывая их гнев, я должен быть осторожен, ибо мои человеческие недостатки могут заставить меня навредить или отомстить в результате их желания лишить меня жизни». Он устроил судебное разбирательство, в результате которого 275 человек приговорили к смертной казни, затем заменил этот приговор наказанием шпицрутенами – прусским наказанием, применяемым в русской армии. Приговоренных раздевали до пояса, привязывали к двум ружьям и протаскивали сквозь строй солдат, держащих длинные березовые прутья, и каждый солдат хлестал их по спине. Сначала предполагалось, что каждый из приговоренных пройдет двенадцать раз сквозь строй из тысячи человек, но Аракчеев решил применить это наказание лишь к сорока зачинщикам, надеясь, что этот ужасный пример заставит остальных раскаяться и попросить пощады. Однако поселенцы были так ожесточены, что «наказание не повлияло на остальных заключенных, несмотря на его жестокость и публичность». Многие бунтовщики умерли во время этого наказания; один солдат, навестивший своих товарищей в госпитале после того, как их прогнали сквозь «зеленую улицу», как это называли среди солдат, говорил, что «только по головам можно было догадаться, что это люди, а не разделанное мясо».

В письме Александру Аракчеев говорит, что события, которые здесь происходили, очень обеспокоили его, но не задается вопросом, так ли уж разумна эта политика, и Александр тоже не обращает внимания на предостережение, кроющееся в этом бунте. «Я полностью понимаю, что ваша чувствительная душа должна была испытать в этих обстоятельствах, – отвечал ему император. – Более того, я ценю рассудительность, которую вы проявили перед лицом этих тяжелых событий, и я искренне признателен вам за все, что вы сделали. Это происшествие, конечно, было несчастьем; но если оно, к несчастью, имело место, не было другого выбора, кроме как применить силу закона». Император позволил себе и самокритичное замечание: «Мы должны честно спросить себя, все ли обещания, данные полку, были сдержаны. Так как сейчас при мне нет их уставов и уложений, я не могу ответить на этот вопрос. Но я убедительно прошу вас уделить внимание этому вопросу»[128]. Между тем Муравьев, секретарь личной канцелярии, поспешил уверить Аракчеева, что император не обвиняет его в событиях, происшедших в Чугуеве. После беседы с Александром Муравьев писал Аракчееву, что император «говорил, как мне показалось, с искренним и теплым одобрением не только обо всем, что вы совершили в Чугуеве, но также о ваших добрых и христианских чувствах, проявленных в этих обстоятельствах. Он говорил о вас как о своем преданном друге, и, когда я прервал его и сказал, что из вашего письма я понял, что вы очень несчастны и что я очень боюсь, что все это повредит вашему здоровью, он с чувством ответил, что он знает о вашей чувствительности и каждый день молит Бога, чтобы Он продлил ваши дни и укрепил ваше здоровье»[129].

Александр постоянно обнаруживал фанатизм реформатора во всем, что касалось военных поселений. «Поселения будут основаны во что бы то ни стало, даже если мне придется устлать дорогу из Санкт-Петербурга в Москву трупами», – сказал он в одном случае. В другом же, обращаясь к немецкому дипломату, заметил: «Я уже преодолел куда большие трудности, и я хочу преодолеть и эту»[130]. Действительно, казалось, он твердо решил, что в конце концов все его полки должны жить оседло; французский посол писал: «Согласно тому, что говорил мне император, обоснование всей армии займет двадцать три года». Стремясь исполнить волю царя и ощущая растущее народное сопротивление снизу, Аракчеев становился более непреклонным; все чаще и чаще он оправдывался, что всего лишь действует по приказу Александра.

Постепенно благотворные особенности управления, субсидии и привилегии, которые учитывали интересы крестьян, были забыты в интересах экономии, и для улучшения балансной ведомости крестьян все более жестче эксплуатировали. Через два года после бунта в Чугуеве произошло еще одно восстание. Было создано новое поселение, в которое входили несколько старообрядческих деревень. Члены секты попросили, чтобы им позволили не брить бороды и оставить старое название «новодонцы», но тут уже Аракчеев потребовал помощи из Санкт-Петербурга. На улицах главной деревни появились войска, офицер вышел к толпе крестьян и стал призывать их подчиниться новому порядку, но один из предводителей секты убил его ударом посоха. Когда всем сказали, что бунтовщикам грозит наказание шпицрутенами, мужчины-крестьяне скинули одежду и вышли вперед, сопровождаемые одобрительными криками женщин. «На них обрушились удары; вскоре многие из них не могли идти, другие упали на землю, сжимая в зубах медные распятия, – писал присутствовавший при этих событиях молодой офицер. – Женщины кричали: «Идите, идите, святые мученики!» Девять человек уже умерли, когда начало темнеть, и моя душа онемела от ужаса. Я бросился в толпу, упал на колени и стал умолять этих безумцев покориться… Ночь положила конец экзекуции. Более двухсот человек лежали в крови. Главари, которые были арестованы, сбрили бороды, как и те, кто кричал громче всех. Но несколько человек приблизились к генералу Храповицкому в эту ночь с раскаивающимися лицами. К утру все дали присягу, и те, кто затем везли нас в Кременчуг, пели как ни в чем не бывало. Вот они, русские люди!»[131]Аракчеев был поглощен правительственными делами в Санкт-Петербурге и не мог лично ездить на юг. Он поручил руководителю своего штаба генералу Клейнмихелю, офицеру прусского происхождения, проводить частые проверки и поддерживать контакты с пограничными офицерами, такими, как граф Витт, который не проявлял большого энтузиазма в управлении южными поселениями. Однако новгородское поселение Аракчеев никому не доверял. Он лично проверял это поселение и три раза в году приглашал младших офицеров из полка графа Аракчеева под командованием капитана Протопопова на завтрак в Грузино. Выбранные не получали особого удовольствия от этой чести. «Избранники шли в Грузино и участвовали в обедне, – вспоминает лейтенант Гриббе. – Затем они выстраивались у церкви и, когда Аракчеев приветствовал их, шли к бельведеру, где был накрыт стол на тридцать персон. Их обносили крошечными стаканчиками с водкой, и они принимались за очень скромную закуску: низшим чинам подавали щи, пирожки с мясом, вареное сало, кашу и в конце обеда белое вино. Когда вино было налито, Протопопов вставал и произносил тост за Аракчеева. Потом появлялась женщина, которая извинялась за то, что не приняла участия в трапезе; она была полной, но с осанкой гренадера и жгучими черными глазами. Это была Настасья Минкина. Наконец приходил официант с подносом и раздавал продолговатые бумажные пакеты. По дороге домой солдаты поглощали сухари, которые брали с собой, так как из-за нервов и тесной формы не могли позволить себе хорошо пообедать. Раскрыв пакеты, они обнаруживали там десять пятаков»[132].

Грузино стало самым известным поместьем в России, и Аракчеев искренне гордился своим детищем. Он поручил одному из священников своей церкви Федору Малиновскому составить книгу о поместье, которая была опубликована в 1816 г. Малиновский не скупился на похвалы, в частности, он без стеснения сравнивал Грузино с висячими садами Вавилона. Через несколько лет в типографиях военных поселений была издана ограниченным тиражом серия литографий с изображениями Грузина. Любовь Александра к Грузину тоже была всем хорошо известна, и поток гостей в имении не иссякал. В конце концов Аракчеев устроил флаг-пост в Чудове, в двенадцати километрах от Грузина, где поднимали флаг, когда он принимал гостей; и, когда флаг развевался, прибывшему давали сигнал, и он должен ждать ответа, прежде чем посетителю позволяли войти[133].

С годами привязанность Аракчеева к Настасье скорее росла, несмотря на то что ее внешность стала менее привлекательна. Когда он уезжал из Грузина, она посылала ему написанные каракулями письма, где подробно описывала дела поместья. Другие письма выражали ее глубочайшую страсть и ревность. «Как я счастлива была получить твое письмо; как ты добр ко мне! – писала она 20 июля 1819 г. – Ах, мой дорогой, дай Бог, чтобы твоя любовь ко мне была так же сильна, как моя к тебе. Ты не должен сомневаться в своей Настасье, каждая минута которой принадлежит тебе. Но я должна сказать, любовь моя, что я часто сомневаюсь в тебе, хотя все тебе прощаю. Что делать, если молодые девицы сильнее, чем дружба? Слуга твоя Настасья будет верна тебе до конца своей жизни. Дай Бог нам увидеть тебя в твоем дорогом Грузино; одно мое утешение – помочь тебе обрести покой. О друг мой, любовь так мучительна, и мне еще три дня тебя ждать»[134].

Очевидно, у Настасьи был повод ревновать своего господина. Несмотря на свою суровую наружность, Аракчеев проявлял себя как очень чувственный мужчина с невероятным вкусом к порнографии. Порой в его библиотеке среди духовной и научной литературы попадались такие книги, как «Нежные объятия в браке и веселье с любовницами», «Читай, слушай и, может быть, полюбишь», «Любовницы и любовники, мужчины и женщины»[135]. По общему мнению, Варвара Петровна Пукалова, жена секретаря Синода, была любовницей Аракчеева, когда он жил в Санкт-Петербурге. Конечно, он был близким другом Пукаловых, и было известно, что Варвара Петровна использовала свое влияние на него, чтобы добиваться преимуществ для своих многочисленных знакомых. В свете был афоризм: «Блажен тот, кто не ищет протекции через Пукалову». Ростопчин вспоминал, как он и Аракчеев однажды обедали с императором, и Аракчеев начал говорить, что теперь больше нет фаворитов и люди не толпятся в фешенебельных гостиных. «Люди не толпятся в гостиных, но есть такие дома, в которые нельзя не зайти, – возразил Ростопчин. – Три ночи назад я ехал по Фонтанке с Семеновского моста, и мой экипаж вдруг остановился.

Я думал, что он сломался, опустил окно и спросил кучера, почему мы стоим. Он ответил, что вся улица запружена экипажами. «Кто дает большой прием?» – спросил я. «Мадам Пукалова, сударь». Должен признать, что я никогда не слышал об этой знаменитой Пукаловой». Аракчеев закусил губу и покраснел».

Независимо от того, был ли он верен Настасье, Аракчееев по-прежнему обожал ее, и сын объединял их в их страсти. «Я хочу, чтобы наш сын был общим примером признательности; я всегда говорю ему, что в тебе Бог дал нам нашего отца и благодетеля, единственная моя любовь», – писала Настасья Аракчееву в 1819 г. В следующем году она с радостью узнала, что Шумского назначили пажом императрицы. «В воскресенье утром, – писала она, – я услышала, что Миша должен поехать, чтоб быть представленным императрице Елизавете Алексеевне. Ах, мой папенька, какой радостью наполнилось мое сердце. В два часа я отправила лошадей, чтобы привезти его. Когда мы увидели друг друга, мы заплакали от благодарности Богу и вам. Он похудел, но очень хорош. Он не видел императрицу; понедельник был первый день его службы».

После поступления в Пажеский корпус, самую престижную из военных школ, у Шумского начались неприятности. Сначала он был трудолюбивым студентом, но другие пажи смеялись над ним как незаконным сыном крестьянина и постоянно дразнили его «мужиком». В чине подпоручика его направили в конногвардейскую артиллерию, и Аракчеев показал, что доволен, отдав более двух тысяч рублей за форму и экипировку юноши. Однако вскоре стало ясно, что общество не готово принять Шумского, и многие дома Санкт-Петербурга оставались для него закрытыми. Аракчеев, однако, не хотел понимать, что ситуация, в которой оказался молодой офицер, столь плачевна, и был потрясен, узнав, что Шумский все чаще находил утешение в пьянстве. Однажды ночью, когда Аракчеев был в Зимнем дворце, его вызвали в комнату для караула, где он обнаружил Шумского, который в ту ночь дежурил, лежащего раздетым и мертвецки пьяным. Аракчеев поспешно заменил его офицером Преображенского полка и увез сына, сказав, что тот внезапно заболел. Хотя Аракчееву удалось уладить этот инцидент, он, должно быть, понял, что пройдет немного времени, и после нового скандала в обществе узнают о неподобающем поведении его сына.

В июле 1820 г. Елизавета Андреевна умерла после непродолжительной болезни, и Аракчеев похоронил ее рядом со своим отцом в Кургане. По случаю ее смерти Настасья послала ему очень эмоциональное соболезнование. «Я молю Бога спасти моего папеньку и уверена в его милости. Он спасет тебя. Но я не знаю ни где ты, ни здоров ли ты. Пожалуйста, скажи вашей Н. Она ждет ежеминутно; не лишай ее своей милости и любви…Только могила положит конец моей любви к тебе; видит Бог, я люблю тебя так, как я больше никого не могу любить». Император тоже выразил соболезнования Аракчееву, добавив в конце своего письма: «Я искренне надеюсь, что Бог даст вам силы и здоровье и что вы еще много лет сможете оказывать ценные услуги вашей стране».

Император писал из Чугуева, где у него была возможность проверить поселение после потрясений прошлого года. Он был удовлетворен увиденным, и Аракчеев почувствовал облегчение. Огорченный смертью матери, он писал другу, барону Кампенхаузену: «Благодарю Бога, что мое несчастье постигло меня, вынудив меня остаться, когда император поехал в военные поселения в Харьков и Херсон, так как злонамеренные люди говорят, что своим присутствием я пресек бы возможные жалобы. Теперь все могут видеть, что в мое отсутствие никаких жалоб нет и что император был очень доволен, так как дал графу Витту около шести тысяч рублей для солдат и офицеров»[136].

Глава 7

УДЛИНЯЮЩИЕСЯ ТЕНИ

Ваш характер – это конституция вашей империи, а ваше сознание – ее гарантия.

Мадам де Сталь – императору Александру

«Мы возвращались из Франции в Россию морем. Первый дивизион гвардейцев высадился в Ораниенбауме и услышал, как архиепископ Державин поет «Отче наш». Во время службы полицейские беспардонно били тех людей из толпы, которые пытались подойти к войскам, стоявшим строем. Это было первое неприятное впечатление от нашего возвращения в Россию… Наконец появился император на прекрасной гнедой лошади в сопровождении своего караула. Он собирался опустить свою обнаженную шпагу перед императрицей. Мы смотрели в восхищении. Но в этот самый момент крестьянин начал переходить улицу почти перед его лошадью. Пришпорив лошадь, император бросился с обнаженной шпагой на бегущего крестьянина. Полицейские атаковали его прикладами. Мы, не веря своим глазам, отвернулись; нам было стыдно за нашего обожаемого царя. Так я впервые разочаровался в нем. Я невольно подумал о кошке, которая превратилась в Красоту, но не могла видеть мышь и не броситься на нее».

Эта сценка, которую наблюдал молодой гвардейский офицер по возвращении из европейской кампании, может быть подходящей прелюдией к последнему десятилетию царствования Александра. Великая народная война с Наполеоном сначала в России, а потом и за ее пределами посеяла в стране семена разрушения, которые вскоре принесли свои плоды. Война обострила две противоположные тенденции, существовавшие в государстве с того дня, когда Александр взошел на престол.

С одной стороны было шовинистическое, консервативное крыло аристократии, возглавляемое Ростопчиным, адмиралом Шишковым и Карамзиным, поддерживающееся подавляющим большинством владельцев крепостных, полагавших, что они возглавляют национальную кампанию против Франции. Они инстинктивно сопротивлялись переменам или либерализму любого рода, который всегда существовал в России; карьера Сперанского потерпела крах накануне французского нашествия, и после войны они, не колеблясь, защищали свои права. С другой стороны – большинство офицеров, в основном молодых, вернувшихся в Россию после европейской кампании. Впервые в жизни проведя длительный период времени за границей, они были поражены контрастом между средневековым характером российского общества и свободой и просвещением, приветствуемыми в Европе. «Стало невыносимо видеть пустую жизнь Санкт-Петербурга и слушать болтовню старух, которые хвалят все старое и критикуют каждое прогрессивное движение. Мы отстали от них на сотни лет, – писал один из этих офицеров. – В 1815 г., когда Наполеон бежал с Эльбы и вторгся во Францию, гвардию отправили на эту кампанию, и мы были рады этой неожиданной доброй судьбе».

Конечно же симпатии Аракчеева были не на стороне молодых офицеров. За те два года, проведенные им за границей, он не впитал новых идей, и, вернувшись в Санкт-Петербург, занялся своими новыми обязанностями в Комитете министров и в военных поселениях. Он не участвовал в политических дебатах и, конечно, недооценивал их значение. Он долгое время приучал себя игнорировать различные течения общественной мысли, ведь часто они были направлены против него. Сейчас его социальная изоляция, стремление избегать людей, которых он с презрением называл политическими болтунами, и тяжелое бремя дотошного управленца сделали его невосприимчивым к зарождающейся борьбе за перемены. Естественно, он не пытался писать о предметах такого рода императору.

Действительно, не оказалось никого, кто полагал нужным открыть Александру глаза на истинное положение дел в России, и он, таким образом, некоторое время не подозревал, какую опасность представляли собой своенравность и разочарованность все большего числа молодых, но влиятельных офицеров. Будучи поглощенным европейскими делами, Александр подолгу находился за границей. В 1815–1820 гг. он провел почти половину этого времени в Австрии и Польше. Но и находясь в России, он имел склонность покидать столицу и совершать долгие поездки по стране, и люди начали поговаривать, что Россией правят из задней части почтовой кареты. В самом деле, император явно не понимал, что происходит в стране. Как лидера коалиции, победившей Наполеона, его больше волновала судьба Европы, и, несмотря на сопротивление союзников, он жаждал играть роль европейского масштаба. Более того, эта роль, как и устройство новой Европы, представлялась ему все чаще в идеологических понятиях. К тому времени мистицизм, начавший овладевать им в 1812 г., настолько захватил его сознание, что определял все его политическое мышление. Именно по этой причине у него появилась идея Священного союза – договора, согласно которому правители Европы должны были руководствоваться христианскими принципами в отношениях между собой и со своими народами. Сначала те правительства, которым Александр предложил этот план, не поняли, к чему он клонит. Кастлери признал, что, когда император в первый раз попросил его посмотреть этот план, «мы не без труда оставались серьезными во время этой беседы». Меттерних назвал все это «высокопарной чепухой».

Тем не менее все главы европейских государств, за исключением английского принца-регента, вступили в Священный союз. Меттерних, пожалуй, первым осознал его реальное политическое значение. Этот союз не только позволял Александру пристально наблюдать за европейской ареной, но также мог быть управляем самим Меттернихом, чтобы обеспечивать русскую поддержку австрийской политики, а целью австрийской политики было сопротивление любой угрозе европейскому урегулированию, которое было с таким трудом достигнуто, а также укрепление Австрии. В этот момент роль России могла оказаться весьма полезной. После многих лет непрерывной сумятицы и страданий, вызванных войной с Наполеоном, волна беспокойства катилась от одной страны к другой. Освободительная война с Францией оказалась иллюзией, и молодые люди с тревогой видели возвращение прежних лидеров к власти: «Монархи снова выползали на солнышко». В Испании, Италии, Германии и Греции появлялись подпольные движения, и Меттерних решил возглавить силы, призванные их подавить.

Это было незадолго до того, как Александр открыто его поддержал. Его позиция между либерализмом и реформами – с одной стороны и самодержавием – с другой никогда не была более двусмысленной и зыбкой, чем теперь, потому что он не мог навсегда отказаться от грез своей молодости или от своего образа великого освободителя Европы. После Венского конгресса он, наконец, мог выполнить обещания, данные им много лет назад Чарторыйскому, и обеспечить Польшу формой, если не субстанцией, независимости в виде ее конституции. Увлеченный созданием нового польского парламента в 1818 г., он провозглашал в своем открытом обращении: «Вы дали мне идею предложения моей стране того, что я долго для нее готовил, и того, что она получит, как только все элементы такого важного предприятия будут завершены». Для либералов его слова стали призывом, для консерваторов – предостережением, и в результате напряжение между теми и другими только усилилось. Так как Александр не продумал план введения конституции, то это заявление было чрезвычайно безответственным. Однако император пребывал в либеральном расположении духа. «Правительства должны встать во главе движений и осуществлять либеральные идеи», – торжественно объявил он на конференции в Ахене в том же году.

Император вскоре смог проверить свои идеи на деле, и, когда дошло до этого, он очень быстро поменял свою точку зрения на противоположную. В 1820 г. в Испании, Португалии, Неаполе и Пьемонте вспыхнули восстания; и, когда союзники собрали конференцию в Троппау, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию, Александр, к удивлению и радости Меттерниха, был главным защитником интервенции и усмирения повстанцев. С этого момента Священный союз стал орудием реакции. По мнению Александра, если правители должны следовать определенным христианским принципам по отношению к своим народам, то и народы должны придерживаться тех же правил. «Император так изменился, что сейчас мы очень часто приходим к согласию», – с облегчением отмечал Меттерних в своем дневнике в Троппау; Александр, как только было принято решение об интервенции, писал другу: «Бог благословил наши намерения, потому что они чисты и основаны на вере в Него единого».

Понятно, что Александр плохо представлял, что происходило в его стране. Но русское общество бурлило. Недовольство молодых офицеров вызвало новый интерес к политике. Люди бросились вступать в разнообразные клубы и общества, полагая, что там смогут выражать свои взгляды. К полутайному масонскому движению, к которому благосклонно относился император, потому что до этого оно было действительно филантропической организацией, не имевшей отношения к политике, примкнули те, кто нуждался в подходящем месте встреч, чтобы говорить о политике. «Только человек, живущий в России, может понять, как трудно выразить свое мнение в русском обществе, – писал Николай Тургенев, вспоминая то время. – Чтобы говорить свободно и без страха, надо не только замкнуться в тесном кругу; надо уметь выбрать тех людей, которые в него входят. Только при таких условиях можно искренне обмениваться суждениями. Таким образом, для нас было невыразимое очарование в том, чтобы искренне говорить на наших собраниях, не боясь, что тебя не поймут или неверно истолкуют»[137]. Основа Русского государства обсуждалась на этих дискуссиях, как никогда раньше: там неустанно говорили о внешней и внутренней политике императора, необходимости уволить множество немецких военных советников, его постоянно окружавших, отмене крепостного права и создании конституции. Тот факт, что Польша, завоеванная территория, теперь получит конституцию раньше, чем Россия, вызывал глубокое возмущение.

В 1816 г. появилось первое деятельное тайное общество, называвшее себя Союз спасения. Группа из тридцати офицеров, возглавляемых Александром Муравьевым, Сергеем Трубецким и Павлом Пестелем, начала разрабатывать план установления конституционной монархии, отмены крепостного права и введения множества других реформ. Однако с самого начала они разделились во мнении о том, что предпочесть: мирный или кровопролитный путь. Вскоре союз распался, в 1818 г. появилось более многочисленное общество, в него входили более двухсот человек – Союз благоденствия, созданный по образцу «Тугендбунда», немецкого подпольного движения, появившегося во время французского нашествия. Декларируемой целью союза была разработка разнообразных проектов общественного благоденствия; однако его тайной целью было создание республики. В союзе снова возникли разногласия, каким путем эту цель достичь, и, так как вскоре конспирация в этом обществе стала невозможна, оно тоже распалось, просуществовав всего лишь два года. Полковник Пестель, наиболее активный и известный член обоих союзов, создал собственное тайное Южное общество, на юге России, где он служил. Пестель, который был решительным защитником русской республики, начал разрабатывать детальный план убийства императора.

Сначала власти относились благодушно к тайным обществам. Они знали об их существовании и информировали императора об их руководителях, но из-за занятости и нежелания применять силу тот не воспринимал их всерьез. Потом вдруг неожиданные события заставили его обратить внимание на Россию. В его Семеновском гвардейском полку, расквартированном в Санкт-Петербурге, внезапно вспыхнул мятеж.

Семеновский полк блестяще сражался в европейской кампании и под командованием группы просвещенных и либерально настроенных офицеров сыграл определенную роль во введении некоторых военных реформ, например отмены телесных наказаний. Однако это не всем пришлось по вкусу. Великий князь Николай считал недопустимым нарушением дисциплины, что, по его мнению, развращало солдат и офицеров. В конце концов полковника Потемкина, боевого офицера, заменили грубым и жестоким офицером прусской школы полковником Шварцем, который тотчас же вернул телесные наказания и многие другие унизительные взыскания. Когда Шварц приказал высечь нескольких человек, награжденных Георгиевским крестом, по традиции освобождаемых от телесных наказаний, солдаты взбунтовались, требуя смены командования.

Реакция Александра показала, насколько плохо он знал российскую действительность. Потрясенный тем, что мятеж возник в полку, которым он командовал, еще будучи великим князем, и который участвовал в драматических событиях той ночи, когда он взошел на престол, император мог объяснить это лишь влиянием извне. После благодушного отношения к тайным обществам он внезапно встревожился. Вести о мятеже дошли до Троппау в конце октября, и он сразу же написал Аракчееву. Это письмо недвусмысленно выдает смятение императора.

«Вы легко можете представить, какие печальные чувства зародились во мне, – писал он. – Это, можно сказать, неслыханный инцидент в нашей армии. Еще печальнее, что это произошло в гвардии, и лично для меня горше всего, что это случилось в Семеновском полку. Если говорить искренне, то я скажу вам, что никто на свете не убедит меня (хотя люди это говорят), что все это было задумано солдатами или что это произошло исключительно в результате жестокого обращения с ними полковника Шварца. Он всегда был известен как хороший и справедливый офицер и успешно командовал полком. Почему он вдруг стал варваром? На мой взгляд, здесь существуют другие причины. Я не думаю, что зачинщик мог быть военным, потому что военные учения заставили бы этих солдат взяться за оружие, чего никто из них не сделал. Ни одна шпага не была обнажена. Все офицеры предпочли нарушить субординацию, но безуспешно. Из этого я заключаю, что было влияние извне. Возникает вопрос: откуда? Трудно сказать. Я думаю, виною тому тайные общества, которые крайне раздражены… нашим союзом и деятельностью в Троппау. Может показаться, что цель мятежа – напугать нас. Если принять в расчет еще и то, что был выбран день, когда императрица вернулась в город, станет ясно, что в их намерения входило напугать ее и таким образом вынудить меня отказаться от работы в Троппау и быстро вернуться в Санкт-Петербург. Но Богу было угодно, чтобы мы предотвратили это и задушили зло в зародыше».

Меттерних был рядом с императором, когда тот получил эти известия, и, хотя он знал о случившемся не больше, чем Александр, его удивили преувеличенные страхи государя. «Император зашел так далеко, что полагает, будто именно радикалы нанесли этот удар, чтобы запугать его и заставить вернуться в Санкт-Петербург, – писал Меттерних. – Я не разделяю его мнения. Было бы слишком, если бы в России радикалы могли располагать целыми полками, но все это свидетельствует о том, как изменился император».

Хотя враги Аракчеева безоговорочно обвиняли его в назначении Шварца и в репрессивных мерах, принятых против мятежников, на самом деле он не имел отношения к этому, как и император. В письме князю Константину, написанном в ноябре, он говорил, что, хотя Шварц одно время и служил в полку графа Аракчеева, они не были знакомы лично. Отвечая на письмо Александра, он предпочел согласиться с императором: «Я узнал эти вести в Грузине, и первые мои мысли были о вашем величестве и о том, какое огромное потрясение вы пережили из-за этих событий, – писал он. – Я полностью согласен с вами, что сами солдаты меньше всего виноваты и что здесь поработал некто имевший тайные мотивы. Но кто и как? Для всеобщего блага нам необходимо раскрыть истинную природу этого дела. Я могу ошибиться, но я предполагаю, что это был эксперимент, и мы должны быть бдительны и позаботиться, чтобы подобные события не повторились»[138].

Кара, постигшая Семеновский полк, была жестокой. Все общества распустили, а людей отправили в другие полки в разных частях империи; главари мятежников были жестоко высечены, а полковника Шварца уволили со службы за то, что не смог проконтролировать ситуацию. Но по иронии судьбы благодаря этому мятежу Александр понял проблемы, назревающие в его стране, которые могли быть так же опасны, как карбонарии в Италии и другие европейские якобинцы, которым он уделял так много внимания. Император вернулся в Санкт-Петербург весной 1821 г. с тяжелым сердцем.

Как ни странно, Аракчеев неохотно использовал ту полноту власти, которая предоставлялась ему из-за долгого отсутствия императора в России. Хотя он пользовался полным доверием Александра во всем, что касалось дел государства, он по своей воле уделял больше внимания созданию военных поселений и управлению ими. «Я живу в Грузине и в поселении. Когда вас здесь нет, у меня немного желания ехать в Санкт-Петербург. Слава Богу, немногие новости доходят до меня», – писал он Александру в Троппау. Странное заявление для человека, который должен был править страной в отсутствие императора, но в 1820 г. он умудрился провести большую часть времени в Грузине, откуда мог часто выезжать в новгородское поселение. Отсутствие «твердой руки» в столице, несомненно, способствовало усилению напряженности. Реакционеры пользовались огромным влиянием, однако шепоток молодого поколения либеральных аристократов становился все громче.

Незадолго до возвращения императора в столицу Сперанского наконец вернули из ссылки и разрешили жить в Санкт-Петербурге. Обратный путь был долог и труден. «Я провел в скитаниях девять лет и пять дней», – писал он в своем дневнике. После Пензы в 1819 г. его назначили губернатором Сибири; при встрече он признался Аракчееву, что «оно потрясло его до глубины души», несмотря на то что это была высокая должность. Разлученный со своим единственным ребенком, с нежно любимой дочерью, которую ему пришлось отправить в Санкт-Петербург, он уехал и по прибытии на место принялся энергично наводить порядок в администрации, находившейся в плачевном состоянии из-за бездействия и коррумпированности предыдущего губернатора Пестеля, отца будущего революционера. Способный руководитель, Сперанский совершенно не умел устраивать свои дела, к тому же у него возникли финансовые проблемы. Вскоре он написал Аракчееву и попросил продать его имение в Новгородской губернии, чтобы заплатить долги. Аракчеев любезно присоединил имение к новгородскому поселению, и Сперанский получил за него 140 тысяч рублей.

Окончательное прощение Сперанского и его возвращение в Санкт-Петербург вызвало определенный интерес. Ходили слухи, что Аракчеев поручал Сперанскому управление всеми городскими делами. В действительности же ему пришлось довольствоваться назначением в законодательный департамент Государственного совета.

Александр при первой встрече со Сперанским едва мог скрыть замешательство. Лишь только Сперанский поклонился ему, он разразился потоком любезностей и внезапно спросил Сперанского, с кем он виделся по его возвращении в Санкт-Петербург. «Пока я ждал удовольствия предстать перед Вашим Величеством, меня не пригласил никто, кроме графа Аракчеева», – ответил Сперанский. «Но с кем вы намеревались встретиться?» – настаивал Александр. «Я последую указаниям Вашего Величества», – сказал Сперанский. «Тогда я советую вам вести себя с Алексеем Андреевичем как можно любезнее. Однако я должен идти работать. Прощайте, до скорой встречи»[139].

Сперанский понял намек. Бартенков, чиновник, работавший у обоих и ими восхищавшийся, писал: «Аракчеев от всех зависит, потому что не может писать сам и он необразован; Сперанский ни в ком не нуждается. Аракчеев любит приписывать все себе и хвалится своим влиянием на императора; Сперанский любит критиковать старые устои, скрывает свою образованность и делает вид, что все ему дается легко. Аракчеев использует любую возможность, дабы проявить жестокость, и выполняет все, что обещает; Сперанский принимает все просьбы, с жаром дает обещания, но очень редко их выполняет, не любит ораторствовать и редко расточает похвалы. Аракчеев умеет с ходу оценить способности людей и больше ничего не принимает в расчет; Сперанский часто смущает людей и сам смущается от лести. Аракчеев решителен и любит порядок; Сперанский осторожен и часто игнорирует порядок. Аракчеева нельзя вынудить что-либо сделать; сильный характер способен заставить Сперанского выполнить свое приказание. Аракчеев прямолинеен; он своеволен и не стесняется в выражениях, иногда употребляя непристойные слова. Он достаточно искренен с подчиненными, но его может подвести его характер. Сперанский придает большое значение каждому слову и кажется холодным и беспристрастным. Аракчееву трудно менять свои взгляды в зависимости от обстоятельств; Сперанский меняет их с легкостью. Аракчеев ходит в церковь, но маловерен; Сперанский богобоязнен и благонравен, но редко ходит в церковь. Оба они нравились мне как незаурядные люди, но я искренне любил Сперанского»[140].

Сперанского пригласили в Грузино в мае 1821 г., он съездил в новгородское поселение, которое, по его собственному признанию, произвело на него большое впечатление. Аракчеев теперь больше не боялся Сперанского и мог относиться к нему более беспристрастно. После того как экипаж его гостя покинул Грузино, он повернулся к Клейнмихелю и воскликнул: «Если бы у меня была хоть треть ума Сперанского, я был бы великим человеком!»[141]

Однако у Аракчеева было очень слабое здоровье, и впервые в жизни у него появились признаки усталости. В феврале 1822 г. он упал в обморок в Комитете министров, и его пришлось отвезти домой. Александр встревожился и отправил его в Грузино на отдых, но оттуда Аракчеев писал императору: «Грудь у меня все еще болит. У меня горячка и пот, особенно по вечерам, и по ночам у меня лихорадка и озноб». Александр тут же отправил к нему своего личного врача Джеймса Уайли, который вернулся с дурными вестями. «Вести о вашей продолжающейся болезни очень меня огорчают, – писал в мае обеспокоенный император. – Яков Васильевич придает большое значение употреблению вами кобыльего молока и надеется, что вы им не пренебрегаете. Я же возлагаю надежды на Всемогущего». Говоря о своем беспокойстве Клейнмихелю, Александр сказал: «Вы не можете знать, что значит для меня Аракчеев; он берет все плохое на себя и приписывает все хорошее мне». Аракчеев писал другу, что он был «с каждым часом все слабее и таял как воск», но к концу месяца он начал выздоравливать. Однако приступы тяжелой болезни теперь стали регулярно повторяться. «Он всегда был нездоров, – писал врач новгородского поселения Европеус. – Кроме груди, он страдает от нарушения работы нервной системы, печени и сердца. Отсюда его постоянное беспокойство по поводу здоровья, бессонные ночи и усиленные сердцебиения»[142].

На протяжении следующих нескольких месяцев он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы принять в Грузине императора вместе с великим князем Николаем, князем Волконским, главой императорского штаба, и несколькими иностранными дипломатами и дать им возможность досконально осмотреть новгородское поселение. И для русских, и для иностранцев это было впечатляющее зрелище. «Я в самом деле не знаю, как можно не удивиться, сравнив один берег Волхова с другим, здания, дороги, мосты и поля на одном берегу с ними же на другом берегу, – писал Аракчееву Кочубей, побывав в поселении месяц спустя. – После того как я, объехав поселения, переправился обратно через реку, я подумал, что какой-то поворот земли отбросил меня из цивилизации на земли, населенные варварами». Приезд императора, искусно отрежиссированный, как обычно, прошел успешно. Когда император проезжал мимо, в каждом поселении перед домами, похожими на казармы, стояли их владельцы, одетые в формы, вместе с женами и детьми в праздничной одежде. Лишь один маленький, но неприятный случай обнаружил разлад между видимостью и реальностью. Когда император медленно проезжал мимо домов одной из деревень, Волконский, который недолюбливал Аракчеева и вообще был настроен против военных поселений, заметил, что на столе в каждом доме лежит жареный поросенок. В одном доме он ловко отрезал у поросенка хвост и положил в карман. В следующем доме у поросенка не было хвоста. Вынув из кармана хвост, Волконский сказал Александру: «Я думаю, это наш старый приятель» – и приставил хвост к поросенку. Император не понял этой шутки[143].

Ничто больше не омрачило этот визит, который, по мнению защитников поселения, нанес сокрушительный удар скептикам, в число которых до этого момента входил великий князь Николай. Адъютант Александра Чернышев писал в письме Аракчееву, что Николай был «совершенно убежден и полностью изменил свое отношение к поселениям, к сожалению тех, кто пытался толкнуть его в противоположном направлении». «Результаты этой проверки многим не по нраву, – продолжал Чернышев. – Личная встреча произвела на них обескураживающее впечатление; она разрушила их коварные планы и уничтожила возможность их представления вещей в свете своих собственных предубеждений. Действительно, лучший путь закрыть рот этим людям – показать им правду. Каждый, кто был с нами, почувствовал это, и, хотя у меня уже было предубеждение в пользу этих новых учреждений, я даже представить не мог того, что я там увидел».

Вернувшись в Россию, Александр обнаружил, что против поселений настроены все слои общества. «Россия, и особенно Санкт-Петербург, не понимает своей цели и настроена против всего этого плана», – с горечью заметил император в редкий момент искренности, но он решил продолжать реализацию своего плана[144]. Известные люди, такие, как Сперанский, Карамзин и Кочубей, были приглашены посетить поселения и рассказать о своих впечатлениях. От Сперанского потребовали написать брошюру, объясняющую задачи этого проекта, и в 1823 г. его назначили в комиссию, основанную, чтобы сделать обзор работы поселений и выработать рекомендации для их дальнейшего развития.

В материальном отношении Александр и Аракчеев достигли многого, чем они по праву могли гордиться. После первых трудностей крестьянские поля в новгородских поселениях увеличились более чем на 30 процентов. Угроза всеобщей нищеты, которая в плохие годы могла поразить любую крестьянскую общину, была исключена. Образование, которое вызывало особый интерес Аракчеева, быстро развивалось на базе ланкастерской системы массового инструктирования, к которой успешно повернуло ее общество графа Толстого. Детей поселенцев назвали кантонистами; их отдавали в школу в семь лет для основательного шестилетнего обучения. Некоторых отправляли учиться дальше, поэтому поселения были обеспечены собственными инженерами и архитекторами. В новгородском поселении Аракчеев даже попытался издавать еженедельную газету, в которой печатались философские статьи и латинские переводы, сделанные жителями поселения, но это издание выдержало лишь шесть выпусков. Даже на юге, где условия были хуже, материальный прогресс был удивительным. Герцог де Рагус описывал южные поселения как «земной рай». После путешествия по Херсонской губернии он писал, что «благополучие крестьян ощутимо. Дома чистые и красивые; скот великолепный. Во всем видно истинное процветание»[145].

Этот прогресс был достигнут исключительно благодаря неустанным усилиям Аракчеева и нескольких его ближайших соратников. Потому что Аракчеев знал, что он проигрывает в одном важном пункте: офицеры, управлявшие поселениями, в основном оставались враждебно настроенными, работали неэффективно и во многих случаях были коррумпированы. Главный помощник графа Витта на юге присвоил четверть миллиона рублей из фондов поселения. Аракчеев уговаривал и запугивал офицеров. Он посылал им бесчисленные письма, терпеливо объясняя им их ошибки; в некоторых случаях публично нападал на них. В одном случае он строго отчитал группу офицеров в присутствии двух тысяч поселенцев и закончил свою тираду, обратившись к крестьянам и воскликнув: «Вы видите, какой у меня с ними разговор». Аракчееву приходилось следить за каждой мелочью: «Я никогда не уделяю такого внимания большим вопросам, в отличие от мелочей. Когда я нахожу ошибку, любой говорит: «Если граф вникает в мелочи и обсуждает такие ошибки, то что он должен сделать в важных случаях, которым, конечно, он уделяет гораздо большее внимание?»

В результате ухудшения здоровья и неприятностей от офицеров Аракчеев стал более раздражительным. В 1823 г. он беседовал с генералом Маевским о назначении его в штаб, и для Маевского этот случай стал тяжелым испытанием. Он прибыл в дом на Литейной, и его проводили в холл, «где я ждал полчаса, и потом в приемную, где я ждал еще час. Все это время меня трясло как в лихорадке». Он писал, что общая атмосфера там была как в тайном подземелье египетского храма. «На лицах людей можно было прочитать только страх. Никто ни о чем не спрашивал и не задавал вопросов, и все двигались по звуку колокольчика. Никто даже рта не раскрывал. Это было таинственное жилище султана, окруженного немыми слугами». Когда Маевского наконец приняли, Аракчеев перешел сразу к делу. «Вас выбрал не я, а сам император. Я уже давно не выбираю помощников, – резко заметил он. – Я знаю свое дело и не хочу краснеть за вас перед государем»[146].

Маевский работал с Аракчеевым на протяжении двенадцати месяцев во время организации нового поселения в Старой Руссе, неподалеку от других поселений Новгородской губернии. Он скоро узнал о том чувстве изолированности, которое испытывал Аракчеев, и его ревности к остальным советникам, приближенным к императору. «Разве я могу сравниться с нынешними образованными людьми, они все умнее меня, – часто говорил Аракчеев. – Они Гоги и Магоги. Но у меня есть одно преимущество перед ними. Я всей душой предан императору и, конечно, никогда его не оставлю».

Тем не менее поселения для Аракчеева становились все более обременительными. В них жили уже более миллиона мужчин, женщин и детей, и, когда Александр заявил, что необходимо создать еще одно поселение около Ярославля, Аракчеев ворчливо говорил Маевскому: «Не знаю, почему император хочет открыть новое поселение в Ярославской губернии. Почему он так торопится? Он молод и полон сил. Но я стар, и мне не хватит жизни, чтобы закончить все, что он начал. Я уже утомлен этой работой. Я взялся за поселение в Старой Руссе только потому, что это недалеко. Но я не могу взяться за Ярославль, ни за что-то другое. Я бы скорее отказался, чем справился с этим. Это разрушит плоды моих трудов последних семнадцати лет и судьбу наших поселений. Я привык лично наблюдать за всем, но как я смогу мчаться то в Ярославль, то в Херсон, чтобы следить за делами всего государства?»

Теперь Аракчеев достиг высот власти. Если у кого-то еще и оставались сомнения насчет его исключительного положения, то события 1823 г. изменили их точку зрения. Один за другим старые друзья Александра уходили со сцены или лишались своего влияния. Князь Волконский ушел в отставку с должности главы штаба после спора с Аракчеевым о сметах армии. Князь Кочубей ушел в отставку, и его место министра внутренних дел занял барон Кампенгаузен, близкий друг Аракчеева. Другой протеже Аракчеева, Канкрин, был назначен министром финансов. Только генерал Дибич, заменивший Волконского, был против, но Александр проявил твердость в разговоре с Дибичом. «Аракчеев – необразованный человек, но он трудолюбив и предан мне, – сказал он генералу. – Постарайтесь ужиться с ним и стать друзьями. Вам придется часто работать с ним, поэтому окажите ему доверие и уважение»[147].

Происшедшие изменения были неблагоприятными для либералов. Аракчеев заметил, что он хотел заменить эффективностью и опытом известных болтунов, но его современники иначе отнеслись к новым министрам. «Во время последних лет правления Александра бессильная геронтократия дремала у руля государства, – писал в своих мемуарах Вигель. – Эти старики… казались не министрами, а призраками министров. Все дела исполняли их подчиненные, каждый в своем подразделении, без видимости союза. Только ненавистный Аракчеев держал всех настороже». Но, несмотря на победу реакционеров, последние годы жизни Александра были отмечены не столько деспотизмом, сколько недостатком твердого правления. Этот период впоследствии окрестили «аракчеевщиной», но в отсутствие указаний сверху Аракчеев не проводил политику всеобщих репрессий, которую приписывали ему его современники. Император потерял контроль над ситуацией, которую он понимал лишь наполовину, в то время как Аракчеев по-прежнему занимался военными поселениями.

Это было критическое время для трона и для России, а из-за отлучек Александра появилась необходимость, чтобы управлением занимался человек здравомыслящий, который сможет увидеть признаки ухудшения ситуации и вовремя принять энергичные меры – все равно, репрессивные, либеральные или и те и другие вместе. Никогда недостаточная образованность Аракчеева, незаинтересованность в идеях и его административная концепция управления не были большей помехой стране, чем сейчас. Он занимал ключевую позицию в государстве во время десятилетия, когда требовалось эффективное управление, но он не пытался консультировать императора в серьезных политических вопросах. Кочубей жаловался Сперанскому, что, «если бы только могло быть изменение в нашем управлении и граф Аракчеев мог бы без затруднений назвать себя премьер-министром, я, может быть, согласился бы остаться министром… Если представится случай, можешь сказать Аракчееву, как я хотел бы, чтобы он стал премьер-министром…» Многие думали, что главным занятием Аракчеева было способствовать все большей изоляции Александра от общества и от правительства. В действительности лишь один человек из ближайшего окружения императора оставался в оппозиции к Аракчееву – князь Александр Голицын, обер-прокурор Синода и министр просвещения и духовных дел; и в первый и единственный раз в жизни Аракчеев прибег к интриге, чтобы победить соперника.

Голицын был близким другом Александра. Они с детства знали друг друга. Голицын вел распутную жизнь в петербургском светском обществе, когда в 1803 г. Александр неожиданно назначил его обер-прокурором Синода. Эта должность совершенно не подходила молодому человеку с ограниченным образованием и ограниченными способностями, но это назначение привело и к худшему результату. Обязанности князя естественным образом привели его к тесному контакту с церковью, и в одночасье он стал убежденным христианином, жаждущим поделиться внезапно открывшейся ему верой с друзьями. У невежественного в области православия Голицына вера приняла форму сентиментальной, мистической набожности, которой он в конце концов заразил и Александра. Когда представитель квакеров Британского библейского общества прибыл в Санкт-Петербург в трагическом 1812 г., Голицын принял его с распростертыми объятиями и основал в столице филиал общества. Голицын стал президентом Русского библейского общества, которое вскоре было основано, и император, под влиянием Голицына проводивший по многу часов в молитвах и за чтением Библии, вскоре стал его членом. «Может быть, Всевышний благословит это смелое предприятие, – писал Александр Голицыну в январе 1813 г. – Я думаю, оно очень важно, и верю, что вы правы, когда говорите, что Святое Писание займет место пророков».

Библейские общества стали в послевоенные годы весьма популярны. Высочайшего покровительства в столице было достаточно, чтобы в провинции открылись многочисленные филиалы. Энтузиасты не только обсуждали пути и средства для распространения грамотности, чтобы поддержать широкое распространение чтения Святого Писания, но и открыто защищали возврат к изучению Библии как истинный путь к Богу. Эта деятельность вызывала серьезную тревогу у православной церкви, которая не без причины видела в новой ветви религии угрозу своей позиции. Нападки церкви на библейские общества становились все более ожесточенными. В известной речи, обращенной к Московскому библейскому обществу, митрополит Серафим заявил, что сатана повсюду сеет вольнодумие, безверие и разврат. «Чтобы еще более преуспеть в своем деле, он облекает свой адский мрак в форму идей просвещения и высокой духовности. А каковы плоды этой учености и просвещения? – громогласно заявлял Серафим. – Вольнодумие и неподчинение власти, установленной самим Господом во благо общества. Подстрекательство к бунту, мятеж, внутренний разлад, убийство, и кровь, и слезы, льющиеся рекой. Это мы можем видеть здесь, на земле. А в вечности? Там неугасимый огонь, стон и скрежет зубовный ждет рабов и последователей просвещения. Таковы плоды этого дьявольского учения и премудрости»[148].

Лидеров православия поддержали крайние националисты, такие, как Шишков и бывший помощник Сперанского Магницкий, которые решительно искореняли все западное влияние и одновременно занялись тщательной чисткой университетов, на что император, как правило, закрывал глаза. «Почему мы хотим изменить наши законы, наши обычаи и наш образ мыслей? – писал Шишков. – Откуда идут эти изменения? Они вдохновлены институтами тех стран, где превратные, возмутительные и дерзкие идеи и избыток учения под личиной свободы мыслей имеют власть и вызывают низкие страсти».

Поднималась волна протеста против библейских обществ, и Голицын, как их президент, оказывался все в большей изоляции. Аракчеев не упустил этого факта, но он знал, что нужен драматический удар, дабы поколебать доверие Александра к своему другу или, по крайней мере, убедить его, что от Голицына надо отказаться в интересах государства. В 1823 г. Аракчееву удалось заполучить оружие в виде эксцентричного монаха архимандрита Фотия.

Фотий, как позднее Распутин, был одним из тех обладающих актерским и гипнотическим даром персонажей, которых то и дело порождала православная церковь накануне приближающихся катаклизмов. После назначения учителем в Санкт-Петербургский кадетский корпус его мертвенно-бледное, истощенное лицо стало известно всему Санкт-Петербургу. Его подвиги воздержания были всем известны, и он не делал секрета ни в свете, ни где-либо еще из своей отчаянной борьбы с сексуальными демонами, которые часто навещали его в образе женщин.

Когда в старости Фотий диктовал свои мемуары, схватки с сатаной, происходившие у него в ранней юности, вернулись к нему. Так, он вспомнил, как однажды ночью он лежал на полу в доме своего отца рядом с молодой девушкой – дальней родственницей. Обоим не спалось. «Петр почувствовал, что она двигается ближе к нему. По ее дыханию он мог понять, что молодая девушка мало-помалу пододвигалась все ближе и ближе к его лицу, пока не прижалась к нему вся от головы до ног. Юноша чувствовал, что она горит страстью… плоть девушки, тихо лежавшей рядом с ним, горела огнем; она стонала так, как будто изнемогала от страсти… она молча пыталась воспламенить его»[149].

Уже в 1817 г. Фотий начал говорить, что готовился к изгнанию врагов из церкви. В 1820 г. он объявил о непримиримой атаке на членов Библейского общества в Казанском соборе в Санкт-Петербурге, за что его изгнали из столицы, но вскоре разрешили вернуться по просьбе хорошо известной в обществе графини Анны Орловой-Чесменской, необычайно богатой наследницы, которая, по слухам, имела состояние почти в 45 миллионов рублей и в тридцать лет была еще не замужем. Известная своей способностью скакать верхом, как кавалерийский офицер, и танцевать, как балерина, она отдавала столько же энергии своим религиозным штудиям и посвящала большую часть времени молитвам и благотворительности. Ее первая встреча с Фотием была типична для них обоих. Он вошел в комнату, где она встретила его «одетая в белое, как ангел», но он отвел взгляд и сел поодаль, отвернувшись. Графиня Орлова спросила его, как ей сохранить свою душевную чистоту, на что Фотий ответил, что главное для нее – сохранять свою телесную девственность, поскольку душа и тело неразделимы. После дальнейшего разговора на ту же тему они оба отправились в спальню графини Орловой, где Фотий освятил ее постель, и они преклонили колени в молитве. Покоренная, она с тех пор считала себя его мирской благодетельницей и духовной дочерью. Однако в Санкт-Петербурге ходили слухи, что этим не ограничилось. Рассказывали историю о хорошенькой актрисе одного из санкт-петербургских театров, которая попросила Фотия изгнать из нее злых духов. Он так страстно взялся за дело, что оказался в ситуации большого искушения, и графиня Орлова, которая была вне себя от отчаяния, предложила девушке половину своего состояния, чтобы та оставила его в покое. У Фотия был богатый репертуар актерских приемов. Когда Магницкий впервые увидел его в доме Орловой, Фотий встретил его с двумя восковыми свечами и, не говоря ни слова, повел к креслу. Несколько минут оба сидели в молчании. Потом Фотий вдруг схватил колокольчик и стал неистово звонить.

После объединения Фотия и Магницкого, который хотел унаследовать обязанности Голицына, и перемещения митрополита Серафима из Москвы в Санкт-Петербург в 1822 г. начала оформляться оппозиция Голицыну. Постепенно все, кто был заинтересован в опале Голицына, начали регулярно собираться в доме графини Орловой. Серафим, Магницкий и Фотий часто устраивали тайные совещания, хотя Аракчеев довольствовался лишь тем, что наблюдал за развитием событий. Голицын ничего не подозревал. На самом деле Фотий так потряс Аракчеева, что в июле 1822 г. он устроил ему приватную беседу с императором, в ходе которой монах начал яростно нападать на библейские общества. Однако это было безрезультатно, и через несколько месяцев Серафим сделал следующий шаг, спровоцировав сильную ссору с Голицыным в Синоде, закончившуюся тем, что князь схватил шляпу и в гневе вышел.

На срочно собравшемся военном совете, в котором участвовал Аракчеев, решили, что Серафиму пора потребовать от императора, чтобы тот прогнал Голицына. Однако это поручение не слишком обрадовало святого отца, и его пришлось уговаривать. Дважды он садился в экипаж и дважды выходил из него, прежде чем его удалось уговорить поехать в Зимний дворец; при этом за ним ехал Магницкий, следивший, чтобы тот благополучно добрался туда. В присутствии императора к Серафиму вернулась храбрость. Он положил свою рясу к ногам Александра и заявил, что не возьмет ее назад, пока Голицын не будет изгнан. Вооружившись гранками труда, написанного немецким пастором Госснером, украденными Магницким перед самой публикацией, Серафим подкрепил свою правоту тем аргументом, что в роли главного цензора Голицын позволял распространять атеистические идеи. Смущенный Александр попросил время, чтобы ознакомиться с работой Госснера, выбрав тактику выжидания.

Заговорщики, планы которых на этот раз не осуществились, разделились, и Фотий удалился в Юрьевский монастырь под Новгородом, настоятелем которого он был. Он продолжал писать послания императору, и Аракчеев делал так, чтобы они шли по назначению. «Бог показал мне путь спасения и сказал, что Аракчеев может за все поручиться и что он прав, – гласило одно из его посланий. – Это было показано мне во время видения». В другой раз Фотий заявлял: «Знай, великий царь, что Господь всегда мне все показывал и будет показывать впредь. Беда не случится, если вы прислушаетесь к Господу, который говорит с вами через меня»[150].

То ли подобный совет, то ли влияние Аракчеева подействовали на Александра, но он решил вновь встретиться с Фотием. В начале апреля 1824 г. Аракчеев послал в монастырь письмо, потребовав, чтобы монах немедленно приехал в Санкт-Петербург. В еще одной долгой беседе Фотий повторил те же обвинения и попросил прогнать Голицына. Император опять колебался. Но на этот раз Фотий все тщательно обдумал. По возвращении в дом графини Орловой он послал письмо ни о чем не подозревающему Голицыну и попросил приехать. Прибывшего князя встретил разъяренный Фотий, стоявший между иконой и открытой Библией и драматическим тоном требовавший, чтобы Голицын покаялся в своих грехах перед церковью. Пораженный и разъяренный, Голицын отказался. Тогда Фотий торжественно воскликнул: «Анафема! Будь ты проклят!»[151]

Когда графиня Орлова вернулась домой, то увидела Фотия, бегающего вокруг ее дома в припадке восторга. Скандальные вести облетели весь город, и эти слухи в значительной мере подтвердил митрополит Серафим. Министра духовных дел отлучили от церкви, и у Голицына не было выбора, кроме как уйти в отставку, сохранив за собой только смехотворную должность почтового министра. Александр вызвал Фотия к себе и дал волю своему гневу. Фотий пришел после разговора «в поту с головы до ног». Однако опасность миновала, и православная партия торжествовала. Министерство духовных дел вскоре было упразднено, и, хотя император отказался распустить библейские общества, их теперь крепко держала в руках церковь. Будто в насмешку их новым президентом назначили митрополита Серафима. Пастора Госснера выслали, а его книгу сожгли. Адмирала Шишкова назначили министром просвещения.

Аракчеев проявил определенное искусство, оставшись на заднем плане, когда руководил событиями, приведшими к этому скандалу. Александр был огорчен тем, что пришлось пожертвовать Голицыным, но в его поведении не было и намека на упрек Аракчееву. Но Аракчеев был явно очень сильно задействован в финальном акте. Фотий достаточно хорошо знал, кому он обязан своим успехом. Он снова вернулся в Юрьев монастырь и вскоре написал архимандриту: «Молюсь за Алексея Андреевича Аракчеева. Как святой Георгий, он боролся за святую веру и церковь. Пусть Бог хранит его!» Между тем Аракчеев помирил Александра и Фотия, и в следующем году император дважды встречался с Фотием.

Участие Аракчеева в интриге против соперника было очень характерно для него. Было видно, что он не остановится ни перед чем, чтобы сохранить или укрепить свое положение. Правда, Голицын не был для него серьезным соперником; его компетенция находилась в той области, которая не входила в интересы Аракчеева. Однако он ревновал к каждому, кому удавалось снискать расположение Александра. В 1822 г., когда император проявил особую любезность к генералу Киселеву после военного смотра, Аракчеев, впервые встретившись с генералом, саркастически сказал: «Император сказал мне, как он доволен вами, Павел Дмитриевич. Он так вами доволен, что я хотел бы поучиться у вашего превосходительства тому, как угодить его величеству. Позвольте мне сделать это во Второй армии. Было бы хорошо, если бы ваше превосходительство взяли меня к себе в адъютанты»[152].

Падение Голицына произвело в Санкт-Петербурге сенсацию; на Аракчеева стали смотреть с еще большим страхом и трепетом. Он уже был легендарной фигурой среди крестьян в поселениях, предметом бесчисленных стихов и историй[153]. Было что-то почти сверхъестественное в этой одинокой зловещей фигуре, которая с каждым днем пользовалась все большим влиянием на императора. «Я жалею лишь о том, что пройдет много времени, прежде чем император узнает обо всех жестоких и для честного человека недопустимых поступках, совершенных этим злодеем; непостижимая слепота императора по отношению к нему делает невозможным убедить в них императора», – писал Волконский, который после собственной отставки стал более нетерпимо относиться к Аракчееву. «Он внушал мне инстинктивный страх», – вспоминала великая княгиня Александра Федоровна, жена брата императора Николая, и такие чувства испытывали к Аракчееву многие. «Все боялись этого человека», – писала в своих мемуарах императрица Елизавета Алексеевна. Аракчеева называли Змеем Горынычем.

Все знали наизусть стихотворение Рылеева «Фаворит», опубликованное в 1820 г. Когда эти стихи появились в печати, один из современников писал: «Невозможно представить изумление и ужас людей в Санкт-Петербурге и ступор, в который были повергнуты многие из них. Все думали, что наказание грянет как гром, уничтожив дерзкого поэта и тех, кто его цитировал. Но портрет был слишком точен, чтобы фаворит увидел в этой сатире себя. Ему было стыдно признать правду, и тучи прошли стороной»[154].

Конечно, Аракчеев знал о своей непопулярности. Как всегда, он отвечал презрением обществу, которое ненавидело и боялось его. Он никогда не говорил по-французски – на языке двора и аристократии, и одного только этого было достаточно, чтобы пренебрегать им. Кроме того, ходило множество рассказов о его вызывающем поведении в обществе. В одном случае он пришел в дом своего друга генерала Апрелева, чтобы поиграть в бостон – свою любимую карточную игру. Князь Лопухин, президент Государственного совета, обычно был его партнером, но в этот раз он прислал записку, сообщая, что нездоров и не сможет приехать. «Какая чепуха! – воскликнул Аракчеев. – Старик просто ленится. Пошлите за ним». Вскоре Лопухин приехал и сел за карточный стол. Но едва он взял карты в руки, как Аракчеев обратился к одному из гостей: «Не поиграете ли вместо меня? Мне сегодня что-то не хочется». И гордо вышел.

Так же он вел себя и в государственных делах. Сенатор Фишер вспоминал, как он видел Аракчеева в июле 1824 г., на вечере на террасе петергофского дворца. Элегантная толпа наблюдала за фейерверком, даваемым в честь вдовствующей императрицы Марии Федоровны. «Вся терраса была полна людей, и единственное свободное место было на балюстраде рядом с высоким стариком, одетым в помятую офицерскую фуражку и потертую военную шинель. Моя сестра мадам Вильерс была привлекательна. Генерал-адъютант в полном обмундировании, которого я не заметил за этим потрепанным стариком, взял меня за руку и остановил, сказав: «Не здесь». Но старик, взглянув на семнадцатилетнюю красавицу, сказал: «Оставьте их», и нас оставили наедине. Потом я заметил, что за человеком, одетым только в офицерскую фуражку и шинель, которого я видел в парке в тот вечер, стоял не один генерал, а три. Озадаченный, я посмотрел на этого человека более внимательно. У него было грубое, неприятное солдатское лицо с изогнутыми губами и сутулая спина. Он начал шутить гнусавым голосом. Не помню, что он говорил, но я шепнул сестре: «Идем» – и увел ее от этой привилегированной компании. Человек повернулся ко мне с циничной усмешкой, а генералы пристально посмотрели на меня с изумлением и замешательством. Это был Аракчеев, вице-император, если не более того. Император тоже был в парке в мундире при эполетах, и вся его свита была в придворных костюмах, в то время как Аракчеев был одет как денщик, вышедший из бани»[155].

В 1824 г. Аракчеев осуществил многие из своих замыслов, но этот год также принес ему горькое разочарование в карьере его сына. Шумский к этому времени стал для него источником постоянного беспокойства. Аракчеев сделал для него все, что мог; в 1822 г. молодого офицера назначили адъютантом императора, и Аракчеев часто брал его с собой, когда он должен был читать Александру бумаги, под предлогом, что он слишком близорук, чтобы читать их сам. Но Шумский продолжал сильно пить, и, когда Аракчеев присылал за ним, чтобы он тотчас же ехал к императору, его коллегам-офицерам приходилось выливать ему на голову несколько ведер холодной воды, чтобы протрезвить его. Тем не менее Аракчеев продолжал свою линию. Он привлекал Шумского к своей работе в поселениях, и, когда в марте 1824 г. было открыто поселение в Старой Руссе, Аракчеев писал императору: «Я посылаю вам мой рапорт, государь, с моим подопечным лейтенантом Шумским из конногвардейской артиллерии. Он лично присутствовал в каждом месте, где был прочитан указ. Он мне как сын, если Богу угодно, и я надеюсь, что он будет верным слугой императора»[156].

Однако всего через три месяца Шумский публично опозорился. В июле Александр посетил Грузино и затем приступил вместе с Аракчеевым к осмотру новгородской колонии, который к тому времени стал ежегодным. Шумский, посланный вперед, был уже навеселе, когда царский кортеж прибыл на смотр полка графа Аракчеева. Когда император на площади принимал рапорт у командира полка, Шумскому вдруг показалось, что он тоже должен отдать рапорт императору. Он направил лошадь вперед, но не успел сделать и десяти шагов, как тяжело плюхнулся на землю, сломав саблю и сильно повредив левый глаз. Император воскликнул с недовольством и возмущением: «Шумский, я тридцать лет верхом и ни разу не падал с лошади». На следующий день Аракчеев сказал Александру: «У меня есть жалоба. Ваш адъютант валяет дурака». – «Делайте с ним что хотите, граф», – ответил император в дурном настроении, и Аракчеев с позором отослал Шумского обратно в Грузино.

К концу года уныние Александра усилилось. Сознавая растущее недовольство в стране и разочарование в нем, он все чаще вспоминал большие надежды начала своего правления. Хотя везде говорили о заговорах, казалось, что он не способен ничего предпринять. Двумя годами раньше он наконец подписал указ о роспуске масонских лож и всех тайных обществ, но эта мера ничего не дала, и эти организации по-прежнему процветали. Говорят, когда командир гвардейских корпусов Васильчиков подал ему список членов одного из нелегальных обществ, Александр заметил: «Вы служите мне с начала моего правления и знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения. – Он помолчал и добавил: – Я не имею права быть жестоким»[157].

В июне Александр был сильно потрясен смертью своей внебрачной дочери Софии Нарышкиной, которую воспринял как знак небес. В конце года в Петербурге было сильное наводнение; две трети города оказалось под водой, в некоторых местах глубина достигала 18 футов, и много людей погибло. Когда Александр приехал на место бедствия, кто-то из толпы выкрикнул: «Бог наказывает нас за наши грехи». – «Нет, за мои», – грустно ответил император. Точно поняв настроение своего хозяина, Аракчеев написал ему елейное письмо из Грузина: «Я не мог уснуть всю ночь, потому что знал, как сильно страдает ваше величество из-за вчерашней неудачи. Но конечно, Бог посылает подобные неудачи, чтобы те, кого он избрал, могли показать свое сострадание и заботу о страждущих. Ваше величество, несомненно, так и поступает в этом случае. Деньги нужны, чтобы помогать бедным, а не богатым. Ваши подданные должны помочь вам, и поэтому я осмеливаюсь послать вам свои соображения. Ваши мудрые распоряжения и мои скромные труды создали необычайно большой капитал для военных поселений. Я никогда не просил, чтобы мои расходы были взяты из них; теперь я прошу как личной награды, чтобы миллион рублей из этого капитала был направлен на помощь бедным». Александр ответил: «Наши мысли полностью совпадают. Ваше письмо было для меня несказанным утешением… Приезжайте завтра и все устроите»[158].

Однако императора ждали еще более серьезные события. В июне 1825 г. Александр вернулся из короткой поездки в Польшу, и ему доложили, что в армии, располагающейся на юге России, активнее, чем раньше, расширяются тайные общества. Эти сведения пришли от лейтенанта Шервуда, молодого офицера английского происхождения, служившего в штабе Херсонского военного поселения. Шервуда стали все больше тревожить бунтарские разговоры среди офицеров на юге, и он написал письмо императору, которое доверил сэру Джеймсу Вили. В результате Аракчеев вызвал Шервуда в Грузино, но, так как причины заговора, по его мнению, заключались в недостатках военных поселений, офицер тактично отказался говорить. Аракчеев послал его к императору, который долго с ним беседовал. Когда он закончил, Александр устало спросил: «Чего хотят эти люди? Разве им действительно так плохо?»[159]

Интерпретация Шервуда действий Южного общества как бунта в военных поселениях была совершенно ошибочна, но он задел одно из самых чувствительных мест императора. Александр попросил Шервуда написать обо всем и отправил его в Грузино ждать, пока его донесение будет рассмотрено. Там офицер каждый день завтракал с Настасьей Минкиной и обедал с Аракчеевым, который наливал ему вина и просил разговаривать по-английски с Шумским. Наконец из столицы пришли указания. Шервуду дали год отпуска и просили выяснить подробности заговора. В конце июля он выехал на юг, договорившись с Аракчеевым, что пришлет надежного посланника, чтобы встретиться с ним и получить его первый рапорт на почтовой станции в городе Карачеве 20 сентября. «Смотрите, Шервуд, не ударьте в грязь лицом», – сказал Аракчеев офицеру на прощание.

Аракчеева рассказ Шервуда не очень беспокоил. Возможно, он слышал много подобных историй раньше, и молодой офицер не был для него свидетелем, заслуживавшим доверия. В самом деле, Аракчеев был в необычайно хорошем расположении духа. «Я убедился, что Бог любит меня, – сказал он генералу Маевскому летом. – Я не могу думать ни о чем, что может сделать меня несчастным. Мое Грузино и этот сад каждый миг приносят мне радость».

Глава 8

ТРАГЕДИЯ НА ВОЛХОВЕ

Господи, будь милосерд к тем, кто ненавидит меня и оскорбляет меня. Сделай так, чтобы никто из них не пострадал из-за меня ни в этой жизни, ни в будущей, но покажи им Твое милосердие и даруй им процветание.

Молитва, составленная Аракчеевым

В начале сентября 1825 г. к Аракчееву в Грузино приехал командующий Второй армией генерал Витгенштейн, с которым он совершил поездку в новгородские поселения. Ранним утром в воскресенье 6 сентября маленький кортеж, в который входили глава штаба императора генерал Дибич, личный врач Аракчеева доктор Даллер и Шумский, отправился в полк графа Аракчеева.

Летом 1825 г. обстановка в Грузине стала очень напряженной. Настасья Минкина была, как всегда, предана Аракчееву, но ее обращение с крепостными с каждым месяцем становилось все более нервным и жестоким; в первую очередь от этого страдали ее личные слуги, которых она во время частых отъездов Аракчеева жестоко наказывала за малейшую провинность. Может, Аракчеев и догадывался о ее поведении, но никогда не спрашивал об этом.

Три служанки Настасьи – Прасковья, Татьяна и Федосья – часто становились жертвами тяжелой руки хозяйки. Она завидовала их молодости и миловидности, особенно Прасковье, хорошенькой семнадцатилетней девушке, которую она изводила при каждой возможности. Два года назад Прасковья подговорила своего брата Василия Антонова, работавшего на кухне, подложить в пищу Настасье ядовитую траву; Настасья заболела, но быстро поправилась. Служанки предпринимали другие столь же безуспешные действия, например клали под матрас Настасьи определенные травы, пытаясь смягчить ее характер. Их главной сообщницей была жена крепостного – управляющего грузинским банком, Дарья Константинова, пожилая женщина, которая прежде провинилась перед Настасьей и в результате была послана на некоторое время на работу в прачечную приюта для осиротевших детей военных в Санкт-Петербург. У Дарьи Константиновой было множество предложений, как избавить Грузино от Настасьи. Когда в августе дворецкий покончил с собой после того, как Настасья пригрозила пожаловаться на него Аракчееву за беспорядок, который она обнаружила в погребе, Дарья Константинова предложила Василию Антонову 500 рублей за убийство хозяйки. Антонов колебался; в одном случае он говорил, что примет предложение, убежит и поступит в армию, в другом – готов был согласиться при условии, что его сестра впоследствии объявит убийцей себя[160]. После того как Аракчеев в воскресенье уехал в новгородские поселения, Настасья была в дурном настроении. На следующий день она дважды ударила Прасковью и посадила двух других служанок под домашний арест. Во вторник Шумский вернулся в Грузино и обнаружил, что его мать необычайно угрюма и раздражена. Он провел с ней среду, но ему нездоровилось, и в конце дня он ушел в свою спальню, в другой части дома, оставив Настасью одну в розовом флигеле, который находился в конце одного из крыльев дома, где спали Прасковья и еще одна служанка.

В четверг Настасья проснулась в пять часов утра. Она позвала Прасковью и попросила проверить, не начались ли работы в саду. Прасковья отправила в сад свою компаньонку и, вернувшись к хозяйке с чистым платьем, обнаружила, что Настасья снова заснула. Ее тело все еще болело от побоев; она решила, что наступил подходящий момент. Она побежала через двор в кухню и умоляла Антонова, который был в бешенстве после наказания сестры, действовать немедленно, обещая взять вину на себя. Антонов взял большой нож и последовал за ней во флигель. Разувшись, он прокрался в комнату Настасьи. Собачка, которая находилась там, залаяла, но Прасковья быстро ее унесла. Антонов нанес удар Настасье, но не попал по горлу и сильно ранил ее в щеку. Она тут же проснулась и упала на пол, зовя на помощь. Последовала ожесточенная борьба, во время которой Настасья потеряла два пальца, пытаясь схватить нож. Антонов бил ее по лицу и по шее снова и снова до тех пор, пока она не перестала сопротивляться. Потом он убежал от изувеченного тела, в спешке оставив нож.

По-видимому, никто не слышал криков Настасьи, хотя люди уже встали и в окна еще не были вставлены двойные зимние рамы. Возможно, внимание привлекли истеричные рыдания Прасковьи, и все узнали о преступлении. Хотя возвращения Аракчеева ждали этим вечером, было ясно, что надо немедленно сообщить ему о случившемся. Шишкина, управляющего имением, отправили в новгородское поселение, которое находилось километрах в тридцати, с письмом, где говорилось, что Настасья безнадежно больна и он должен немедленно вернуться.

Это было плохое утро для полка графа. Аракчеев, недовольный затягиванием строительных работ, посадил на гауптвахту инженера капитана Шишкова и нескольких младших офицеров и вышел с ключами в кармане. В этот момент прибыл Шишкин со своими известиями, с которыми сначала познакомил доктора Даллера. Даллер обратился к полковому командиру фон Фрикену, который, побледнев, побежал за Аракчеевым и протянул ему письмо. Шок был немедленным. Лицо Аракчеева, искаженное горем, выдало его предчувствие катастрофы; он тут же приказал подготовить экипаж и вместе с фон Фрикеном и доктором выехал в Грузино.

Вдали уже показались башни Грузина, когда мчащийся экипаж Аракчеева встретил одного из людей из поместья, капитана Кафку. Аракчеев приказал остановиться и крикнул: «Что Настасья Федоровна?» Не догадываясь, что он еще не знает всей правды, Кафка ответил: «Ее нельзя было спасти, ваша светлость. Ее голова держалась только на коже». Аракчеев застыл, потом с жутким криком выскочил из экипажа. Ударяя себя в грудь, он дико закричал: «Вы убили ее, так убейте же и меня, убейте, убейте меня скорее!» Его спутники увидели, как человек, державший в страхе всю Россию, внезапно превратился в жалкое существо, и не знали, что делать. Наконец они с трудом усадили его в экипаж и поспешили к дому. По прибытии Аракчеев бросился в комнату Настасьи, где с рыданиями упал на ее тело.

Фон Фрикен немедленно арестовал всех слуг. Аракчеев продолжал неподвижно лежать в залитой кровью комнате Настасьи, пока Даллер готовил тело к погребению с помощью двух слуг, в том числе и виновного Антонова, который, несомненно, решил держаться вызывающе, рассчитывая, что сестра сдержит обещание и возьмет на себя вину. Между тем Фотий, вызванный Шумским, спешил из Юрьева монастыря, чтобы утешить Аракчеева и руководить похоронами. Священник Грузина уже сделал запрос церковным властям Новгорода, можно ли, учитывая обстоятельства жизни и смерти Настасьи, похоронить ее в церкви. По прибытии Фотий сказал Аракчееву, что этому нет препятствий, но Аракчеев, разгневанный, что такой вопрос мог возникнуть, вскочил и воскликнул: «Если для этого священника не найдется камеры в Сибири, то нет для него больше места на земле!»[161]

Аракчеев продолжал демонстрировать весьма экстравагантные проявления скорби. Он отказывался есть и бриться и носил на шее носовой платок, смоченный кровью Настасьи. Когда ее гроб опустили в могилу рядом с той, которую он несколько лет назад приготовил для себя, он побежал вперед и наклонился над могилой с криком: «Убейте меня, злодеи! Вы лишили меня единственного друга. Теперь я потерял все». На следующий день он написал письмо императору: «Горе, которое поглотило меня, потеря верной подруги, которая жила в моем доме двадцать пять лет, так подорвало мое здоровье и рассудок, что я хочу только умереть, и я не в состоянии заниматься государственными делами. Прощайте, государь, не забывайте вашего бывшего слугу. Мою подругу ночью зарезали слуги, и я не знаю, где преклонить свою сиротскую голову, но я уеду отсюда прочь». В то же время он совершил противозаконный шаг, передав свои военные обязанности члену своего штаба в поселениях, а свои гражданские обязанности – государственному секретарю Муравьеву.

Александр был на юге в Таганроге – маленьком городке на Азовском море, куда поехал вместе со своей женой, ухудшившееся здоровье которой требовало проводить осенние и зимние месяцы в теплом климате. Генерал Дибич поспешил к нему с известиями о трагедии. Александр немедленно решил, что убийство Настасьи было совершено не из ненависти к ней, а как часть какого-то заговора, чтобы сместить Аракчеева с поста. Узнав, что Аракчеев сам передал командование поселениями, император был недоволен. Однако Дибич позднее докладывал: «Он сказал мне, что простил Аракчеева, принимая в расчет его болезнь. Конечно, никто больше не может совершить незаконный шаг без порицания, но этот человек – исключение из общего правила».

На самом деле Александра глубоко расстроило несчастье Аракчеева. Он поручил Клейнмихелю, который, как он знал, был эффективным деятелем и в то же время близким другом Аракчеева, расследовать это дело на месте и написал Аракчееву письмо 22 сентября, в котором сочетались проповедь и беспокойство: «Я всем сердцем сочувствую тому, что вы сейчас переживаете. Но, друг мой, уныние – это грех против Бога. Предайтесь Его святой воле. Он – единственная отрада, единственное утешение, которое я могу предложить вам в вашем горе. Я убежден, что иного утешения нет.

Я искренне разделяю вашу скорбь, хотя никогда не знал особу, о которой вы скорбите. Но она была вашим верным и старым другом, и этого достаточно, чтобы ее потеря была для вас горем. Страшно думать о том, как она встретила свою кончину. Я хорошо могу представить себе все, через что вы прошли. Даже мое здоровье было потрясено этим. Но я еще раз повторю, еще более убеждая вас: уныние – это грех, и большой грех. Подчинение воле Всемогущего – наш общий долг, и чем сильнее наша скорбь, тем ниже мы должны склонить свои головы перед Его святой волей. Покоритесь, и сам Бог поддержит вас и даст вам силы.

Вы пишете, что хотите покинуть Грузино, но не знаете, куда идти. Приезжайте сюда, у вас нет друга, который любит вас сильнее. Это уединенное место. Вы можете оставаться здесь сколько пожелаете. Беседы с другом, который разделяет ваше горе, как-то смягчат его. Но я умоляю вас: ради всего святого, помните о вашей стране и о том, как важна – я бы сказал, особенно важна – для нее ваша служба, и о том, что государство и я неотделимы друг от друга. Вы мне жизненно необходимы. Но я далек от того, чтобы призывать вас продолжать работу в этот первый период горя. Дайте себе время, необходимое, чтобы собрать духовные и телесные силы, но помните о том, как много вам надо совершить и что вам доверено. Я истово молю Бога даровать вам силу духа и здоровье, так же как и решение покориться воле Его святой».

В то же время Александр написал Фотию, единственному человеку, который, как он чувствовал, мог принести Аракчееву какое-то утешение: «До меня дошли вести о глубоком унынии, в которое впал граф Алексей Андреевич в результате своего несчастья. Зная величайшее уважение, которое питает он к вашим духовным качествам, я уверен, что с Божьей помощью вы сумеете наставить его. Дайте ему силы, и вы окажете великую услугу государству и мне, так как служба графа Аракчеева драгоценна для его страны. Христианин должен со смирением принимать удары, которые получает от руки Бога»[162].

Аракчеев написал ответ, в котором благодарил императора за утешение, но не принял приглашение в Таганрог, сославшись на слабое здоровье: «Сердцебиения, постоянная лихорадка, три недели не дававшая мне отдыха, уныние и отчаяние сделали меня настолько слабым, что я полностью потерял память и иногда не помню, что говорил и делал в течение нескольких часов… Если бы вы видели меня в моем нынешнем состоянии, вы не узнали бы вашего покорного слугу. Так и большинство людей в этом мире; во власти Бога изменить их состояние в любой момент». Однако он нашел в себе силы, чтобы продиктовать Шумскому описание убийства, собранное воедино из предварительного следствия. Затем он послал его Александру.

В этом отчете он утешал себя лирическими воспоминаниями о своей прежней жизни с Настасьей. «Двадцать два года она спала на полу у порога моей спальни, но в последние пять лет я попросил ее спать на складной кровати, – вспоминал он. – Если мне становилось дурно, и я вздыхал, даже во сне, она тут же оказывалась у моего изголовья. Если я не просыпался, она возвращалась в постель, но, если просыпался, она смотрела на меня и спрашивала, не позвать ли Даллера, не хочу ли я пить и т. п. За двадцать семь лет я так и не уговорил ее сидеть в моем присутствии; как только я входил в комнату, она вставала и на мой вопрос, почему не садится, отвечала: «Батюшка, я хочу, чтобы все видели, что я ваша покорная слуга, и ничто более». Она сидела со мной, только после того как сын был произведен в офицеры и мы обедали по-семейному без гостей. Все время, пока она была со мной, она никогда не просила никаких милостей, за исключением тех случаев, когда она слышала, что бедного сироту не принимают в корпус. Тогда она говорила об этом мне, и я всегда подавал прошение его высочеству царевичу. Я полагаю, больше трехсот человек было зачислено в корпус таким образом. Она была так чувствительна, что, лишь я бросал еле заметный недовольный взгляд в ее сторону, она разражалась слезами и не переставала рыдать, пока я не объяснял ей причину своего недовольства. Она заботилась обо всем имении, и я мог заниматься государственными делами, не думая даже о собственном платье. Именно это позволяло мне работать так быстро, что многие люди удивлялись. Я был ей обязан этим до ее кончины».

В то время как Аракчеев предавался этим воспоминаниям, расследование Клейнмихеля продолжалось. Антонов был быстро разоблачен как главный виновник, но так много людей слышали, что другие собирались убить Настасью, и спешили донести о них, чтобы оправдать себя, что Клейнмихель начал думать, что все дворовые были вовлечены в заговор. «Каждый день приносит новые загадки, потому что каждый день расследование проливает свет на новых сообщников, которых отправляют на суд в Новгород, – писал он Александру. – В результате число слуг, которые работают в доме, постоянно уменьшается, и суд обязан проверить всех, кто был тайно или явно связан с преступлением… Тридцать четыре преступника сейчас находятся в Новгороде».

Клейнмихель не смог найти улик, подтверждающих теорию Александра о заговоре, организованном извне, но иногда он поддерживал эту дичайшую гипотезу. «Есть еще новые обстоятельства, – в отчаянии писал он императору. – По небрежности надзирателя новгородской тюрьмы помещица из Тихвина мадам Полозова была допущена на свидание к преступницам. Сама дама не представляет интереса, за исключением того, что у нее лишь двое крепостных; примечательно, что она живет недалеко от графини Аракчеевой и часто ее навещает. Она навещала преступниц дважды; она говорила, чтобы они молились Богу, и обещала ходатайствовать за них, и одна из женщин поцеловала ей руку, видимо не без доброй причины. Также ходят слухи, что графиня Аракчеева послала преступникам деньги, но неизвестно, получили ли они их».

Между тем Фотий внес свою лепту в то, чтобы мутить воду в своих интересах. «Архимандрит Фотий заметил мне, что убийство в Грузине произошло в годовщину дня, когда в 1824 г. был разоблачен действовавший по наущения дьявола Госснер», – писал императору Клейнмихель. Через несколько дней эта тема прозвучала в несколько ином варианте: «Вчера вечером я получил письмо от архимандрита Фотия, в котором он пишет, что князь Голицын делает в почтовом министерстве, и даже говорит, что точно знает, что Голицын – ваш злейший враг».

Тем не менее Клейнмихель был вынужден поторопиться с завершением дела, и в спешке он убедил Жеребцова, губернатора Новгорода, позволить разделить обвиняемых на группы по шесть человек, чтобы обойти закон, по которому, если приговор выносился более чем девяти человекам, требовалось согласие Сената и Государственного совета. Это было нарушением основного принципа российского права. Дух мщения витал в воздухе, и новгородский суд действовал без колебаний. Двадцать четыре слуги, обвиняемые в преступлении, были отобраны произвольным образом (в некоторых случаях по той простой причине, что Аракчеев уже дал понять губернатору о своем намерении больше не держать их на службе) и приговорены к кнуту. Мужа Дарьи Константиновой приговорили к девяноста ударам кнутом и ссылке в Сибирь, хотя он всего лишь позволил говорить в своем присутствии об убийстве Настасьи и не донес об этом. Когда два судебных чиновника указали, что одна из женщин, приговоренных к кнуту, беременна, их тоже арестовали за недопустимые действия в ее интересах. Самые суровые приговоры получили Антонов, приговоренный к ста семидесяти пяти ударам кнутом, и Прасковья – к ста двадцати пяти ударам.

Заключенных перевезли из Новгорода в Грузино для исполнения приговоров. Для поддержания порядка из новгородского поселения вызвали роту лейтенанта Гриббе. «Выбрали большое поле недалеко от церкви, и в девять часов утра построение было завершено, – пишет Гриббе. – За солдатами стояли крестьяне со своими женами и детьми, которых привели из военного поселения, – всего около четырех тысяч. В центре стояли столбы, и рядом с ними разожгли костры, так как была холодная погода. Палачи прохаживались неподалеку, подкрепляясь водкой из большой бутылки: устроители экзекуции, вероятно, полагали, что это необходимо, чтобы освободить сердца палачей от проблеска гуманности и жалости к жертвам.

Но давайте, мой читатель, приподнимем завесу над тем, что происходит на этом мирном поле. Я был невольным свидетелем экзекуции, и, когда вспоминаю эту трагедию, до сих пор слышу резкий свист кнута, ужасные стоны и крики истязаемых и глухой, сдавленный вздох, испущенный многотысячной толпой, назиданием которой должно было служить это действо».[163] Неудивительно, что Антонов и Прасковья умерли на месте.

Когда об этой истории стало известно, даже суровые обычно власти и помещики, не чуждавшиеся жестокости, были потрясены жестокостью приговоров и безжалостностью их исполнения. Закон, принятый в 1807 г., гласил, что несовершеннолетние, замешанные в убийстве, могут быть приговорены не более чем к тридцати ударам кнутом, а Антонову, его сестре и двум служанкам, которые получили по семьдесят ударов, еще не исполнилось восемнадцати. В начале следующего года Сенат начал расследование этого случая. Жеребцов был сурово осужден за нарушение закона, допрошен вместе с чиновниками новгородского суда и приговорен к лишению чинов и ссылке в Сибирь. В итоге он не был сослан, но никогда более не занимал государственных должностей.

В Грузино потоком шли письма, выражавшие соболезнование по поводу смерти Настасьи[164]. Многие коллеги Аракчеева сочли благоразумным выразить сочувствие, а близкие друзья пытались облегчить ему жизнь. Его брат Петр прибыл в Грузино вскоре после трагедии. Несчастный Шумский стал мишенью для тех, кто решил, что для него настало время начать новую жизнь. Жена Петра Наталья, оставшаяся дома, писала ему: «Пожалуйста, прими мое искреннее желание помочь тебе, которое так же велико, как и мое истинное сострадание твоему горю. Это, по крайней мере, возможность показать твоему отцу и благодетелю твою заботу, любовь и благодарность, ибо ты можешь быть уверен, что, если ты причинил своему благодетелю хоть небольшую печаль, ты удвоишь его горе. Я уверена, тебя не обидит это дружеское письмо, ибо говорю это из любви к тебе. Прости меня, Христос с тобой, держись и будь утешением для него, в чем только сможешь»[165].

Перебирая вещи Настасьи, Аракчеев был поражен множеством писем и подарков, которые она получала без его ведома. Он не выяснил, были ли эти подарки платой за что-то или результатом тайного флирта, но то, что Настасья их принимала, никак не вязалось с его памятью о ней. В тех случаях, когда можно было узнать, от кого подарки, Аракчеев отсылал их обратно, хотя этот жест в некоторых случаях вызывал непонимание. Его старый друг из Бежецка Матвей Чихачев был расстроен, когда ему вернули кольцо, подаренное Настасье, и он поспешил заверить Аракчеева, что подарок носил невинный характер. «Я не могу скрыть тот факт, что я его подарил Настасье Федоровне, – писал он, – но его ценность очень невелика. Это всего лишь безделушка, которую она любила надевать, когда вспоминала обо мне. Она сама дала мне прекрасный кошелек, который сшила, и я принял его как знак ее хорошего расположения ко мне; я всегда ценю это и до конца моих дней буду за это благодарен. Если это невинное обожание с моей стороны огорчает ваше превосходительство, то я умоляю простить меня»[166].

Все пытались убедить Аракчеева покинуть Грузино, но он никак не мог на это решиться. Он проводил много времени с Фотием в Юрьевом монастыре, и его посещения впоследствии были отмечены на воротах алтаря в церкви табличкой с надписью: «На этом месте Алексей Андреевич Аракчеев возносил горячие молитвы к Господу в дни своей печали». Он подарил шесть тысяч рублей монастырю «за спасение двух рабов Божьих – Алексея и Анастасии».

Однако недолго ему пришлось лелеять свою печаль. В середине ноября его постигла новая трагедия, которая потрясла и все государство.

Уехав от Аракчеева в июле, Шервуд быстро добился успеха в своем расследовании. Вадовский, один из главных членов Южного общества, в доверие к которому вошел Шервуд, выдал не только планы общества и имена его членов, но и рассказал о существовании Северного общества с похожими целями, которое базировалось в Санкт-Петербурге, и возглавлял его князь Трубецкой. Южное общество разрабатывало план убийства императора на военном параде, который должен был состояться в мае следующего года на Украине.

20 сентября Шервуд прибыл в Карачев на встречу, о которой договорился с Аракчеевым, и встревожился, не обнаружив ждущего его курьера. Лишь через десять дней прибыл офицер и рассказал, что все планы Аракчеева нарушились из-за убийства Настасьи и он в безутешном горе. Шервуда это не впечатлило. «Я не могу понять, как граф Аракчеев, который получил так много милостей от обожаемого им императора, может пренебречь опасностью для жизни императора и благоденствием всего народа из-за пьющей, толстой, рябой, необразованной, злой и неряшливой женщины».[167] Его мнение разделяли многие современники, и некоторые из них, включая самого Шервуда, зашли так далеко, что полагали, впрочем несправедливо, что восстание, происшедшее через два месяца, могло не случиться, если бы донесение вовремя дошло до императора.

В действительности Александр, уединившийся в Таганроге и, таким образом, находящийся в изоляции, по непонятной причине не торопился что-либо предпринять против заговорщиков. Он не понимал, что ситуация требовала его возвращения в столицу, и не дал распоряжения об аресте кого-либо из тех офицеров, которые, как он теперь знал, замышляли его убийство и государственный переворот. Когда рапорт Шервуда наконец дошел до него, он назначил встречу в Харькове в середине ноября, и, когда граф Витт прибыл в Таганрог с другим подробным донесением о Южном обществе, ему тоже было дано распоряжение всего лишь продолжать расследование. Может быть, Александр собирался предпринять быстрые и эффективные меры лишь тогда, когда все нити были бы в его руках. Однако в ноябре император вернулся в Таганрог после короткой поездки в Крым с ознобом и лихорадкой. Его состояние быстро ухудшалось, и через несколько дней, 19 ноября, он скоропостижно скончался. «Наш ангел на небесах, а я осталась на земле», – писала безутешная императрица Марии Федоровне. Внезапная смерть императора была жестоким ударом для его окружения, и весть о ней повергла страну в смятение.

Это смятение, через месяц переросшее в кровопролитие, было прямым результатом патологической скрытности Александра во всем, что касалось государственных дел. Так как у Александра не было сына, по закону престолонаследником становился первый брат императора Константин, но он 1823 г. объявил об отказе от престолонаследия. Грубый чувственный человек, он не унаследовал ничего от жестокости Павла, но, по крайней мере, понимал, что не подходит для роли императора; когда он развелся с супругой, княгиней Сакс-Кобургской, и женился на любовнице-польке, они с Александром обменялись письмами, из которых следовало, что трон должен будет перейти к Николаю, следующему брату. Манифест, о котором знали только Филарет, Александр и Голицын, был опечатан и хранился в кафедральном соборе в Москве Сенатом, Государственным советом и Синодом, по-прежнему не подозревавшими о содержимом доверенного им пакета.

Николай и другие члены императорской фамилии, вероятно, знали о содержании этих документов, однако, когда известие о смерти Александра 27 ноября дошло до Санкт-Петербурга, Николай запаниковал. Он был поборником железной дисциплины и знал о своей непопулярности в армии, особенно в гвардейских полках, которые сыграли решающую роль в судьбе его бабушки Екатерины Великой и впоследствии возвели на престол его брата. Тем более обстановка в столице была напряженной. Великий князь немедленно дал присягу своему брату Константину и приказал, чтобы присягу дала вся Россия. Однако Константин, который в Варшаве занимал должность командующего польской армией, остался непреклонен. Он написал Николаю, что его позиция достаточно ясна и, вне сомнения, он является престолонаследником. Документы, которые прибыли в Варшаву и были адресованы «Его Императорскому Величеству», вернулись назад нераспечатанными.

Между тем генерал Дибич ознакомился с бумагами Александра в Таганроге и был серьезно встревожен очевидной опасностью антиправительственного заговора, упоминания о котором он обнаружил. 4 декабря он послал Николаю полный отчет, закончив свое донесение предложением немедленно арестовать Пестеля и Вадовского – руководителей южного заговора. Он сделал это 13 декабря, таким образом обезглавив Южное общество.

События в Санкт-Петербурге шли к кульминации. Николай наконец согласился взойти на престол, хотя не сомневался, что, сделав это, он с большой долей вероятности ускорит неминуемый кризис. Он обратился за советом к тем, кто занимал ключевые позиции в государстве и был близок к последнему императору: Милорадовичу, генерал-губернатору города; Бенкендорфу, начальнику полиции; Голицыну и Аракчееву, потому что Аракчеев наконец очнулся от летаргического сна и, к всеобщему удивлению, снова приступил к своим обязанностям. 30 ноября он кратко проинформировал Николая, что, оправившись от болезни, взял на себя командование войсками военных поселений. Затем он приехал в Санкт-Петербург, где закрылся в своем доме и отказывался кого-либо принимать. Его возвращение вызвало язвительные комментарии. Графиня Нессельроде выразила общее мнение, когда писала брату: «Представьте наше изумление. Вместо того чтобы настаивать на своем плане оставить службу, он издал приказ, в котором заявляет, что уже почти излечился и с сего момента приступает к исполнению своих обязанностей. Он прибыл сюда сегодня вечером, но, говорят, забаррикадировался в своем доме и никого не принимает. Когда император был жив, он причинил ему боль, отказавшись от поселений, которые уже не представляли для него интереса; он отказал в ответ на все письма, в которых император умолял его снова заняться ими, но весть о смерти императора, которая стала для нас смертельным ударом, снова вернула его к жизни!»[168] Полковник Шениг в своем дневнике описывал события более коротко: «Смерть этой девицы отвратила Аракчеева от государственных дел, а смерть Александра побудила его к ним вернуться!»[169]

Аракчеев ответил на вызов Николая, но писал: «Я прошу вас оставить меня в одиночестве, потому что я не выношу людей». В любом случае, он не мог ничего добавить к тому, что Николай уже знал о заговоре. Через несколько дней великий князь наконец собрался с духом и объявил себя наследником. Церемония принесения присяги должна была произойти в Сенате и санкт-петербургском гарнизоне 14 декабря. «Завтра утром я стану императором или умру», – писал он Дибичу 13 декабря.

Час заговорщиков пробил; они знали, что это была уникальная возможность, но оказались плохо подготовлены к испытанию. Однако они быстро составили план, целью которого было сорвать церемонию присяги, заполнив площадь между Сенатом и Зимним дворцом мятежными войсками. Северные лидеры всегда были озабочены созданием видимости законности более, чем Пестель и члены его группы на юге; и нынешние его руководители, в том числе Пестель и поэт Рылеев, надеялись, что, взяв ситуацию принятия присяги под контроль, они смогут провозгласить Константина конституционным монархом, ибо он, отчасти из-за того, что долгое время находился в Польше, пользовался в армии репутацией большего либерала, нежели его брат.

План был плохо проработан, заговорщики упустили из внимания то обстоятельство, что Константин не согласился бы на такое предложение. Однако они знали, что Николаю известны их имена, и, хотя он не делал попытки спровоцировать их и нанести удар первым, начав аресты, отступать было поздно. Таким образом, еще не зная точно, сколько полков их поддержат, они привели на площадь около трех тысяч человек, хотя Государственный совет уже присягнул Николаю накануне вечером, а Сенат присягнул до того, как пришли мятежники. Они в нерешительности стояли в центре площади и выкрикивали имя Константина, когда Николай окружил их преданными ему войсками и потребовал сдаться.

В суматохе, царившей в этот день в Зимнем дворце, Карамзин заметил сидящие в стороне три фигуры предыдущего царствования, похожие на «три монумента», – Аракчеев, князь Лопухин и Куракин. Погруженный в свою печаль, Аракчеев, казалось, не отдавал себе отчета в происходящем, хотя его ужаснула весть о гибели Мило-радовича, губернатора Санкт-Петербурга, которого смертельно ранил один из мятежников, когда тот выехал в центр площади и попытался уговорить их разойтись[170]. В конце дня повстанцы все еще стояли перед дворцом. Тогда были вызваны артиллеристы с пушками, и три залпа положили конец восстанию.

Этот короткое и вообще-то бесцельное восстание известно как восстание декабристов. Оно было не столько прологом к царствованию Николая, сколько печальным финалом царствования Александра. Если бы император начал действовать несколькими месяцами раньше, он, без сомнения, смог бы предотвратить мятеж. Но, отчасти симпатизируя идеям заговорщиков, он медлил. Кроме того, у него не было ни сил, ни смелости, чтобы вести политику прямых репрессий.

Аракчеев оказал Александру последнюю услугу. Огромная погребальная процессия, которая была такой длинной, что приходилось давать сигналы ракетой, когда надо было идти или останавливаться, должна была остановиться в Новгороде на пути с юга в Санкт-Петербург. Аракчеев понимал, что процессию надо сопровождать с щепетильностью, подобающей его хозяину, и он несколько дней обучал монахов, чиновников и солдат, входивших в процессию, как когда-то новобранцев в Гатчине. Все прошло без заминок, но, когда Аракчеев хотел сесть в катафалк, чтобы сопровождать Александра остаток его пути в Санкт-Петербург, адъютант, сопровождавший гроб, попытался его отговорить[171]. Это был красноречивый показатель падения его силы. Однако в этом случае он настоял на своем. В конце концов Аракчееву позволили это сделать. Он сопровождал Александра к его могиле, которая находилась Петропавловской крепости.

Хотя Аракчеев пытался вернуться к выполнению своих обязанностей, было видно, что события предшествовавших месяцев подорвали его здоровье, и в пятьдесят семь лет он выглядел стариком. Новый император дал ему понять, вежливо, но твердо, что хочет он того или нет, но Аракчеев не может надеяться, что во время его правления займет то же место, что при Александре. Уже в декабре Тайная канцелярия была перенесена с Литейной в Зимний дворец, и Аракчеева освободили от его обязанностей в Комитете министров. Некоторое время он оставался на должности командующего войсками военных поселений. Во время приступа былой агрессивности он сказал Маевскому в январе: «Пока я еще работаю, я не изменю своим привычкам и советую тебе поступать так же. Конечно, все говорят, что граф потерял расположение императора. Тебе не стоит их слушать, потому что это будет продолжаться до моей смерти. И пока я при деле, я останусь тем же графом Аракчеевым… Ты можешь всем это рассказать и сказать, что граф не пал и что ему надо подчиняться так же, как прежде»[172].

Но разговоры такого рода были большей частью блефом, и он знал это. Боль в груди снова начала усиливаться, и доктора посоветовали ему поехать за границу для длительного лечения. Он неохотно согласился. Хотя его поместье процветало, у него было мало наличных денег, и в марте ему пришлось написать Голицыну, который теперь был камергером императора, и попросить его договориться о том, чтобы императорская семья купила некоторые из его ценностей. За черепаховую табакерку, кольцо с печатью, изображающей герб Павла, и серебряный обеденный сервиз он выручил 38 980 рублей и попросил у Николая разрешения на отпуск. «Великодушный император! – писал он. – Я служу офицером с 1787 г., и вы уже четвертый император, которому я служу. Впервые за тридцать девять лет я прошу моего императора дать мне разрешение выехать за границу. Я прошу этот отпуск единственно по причине моего здоровья. Если Всемогущий смилостивится и избавит меня от моей болезни, я буду продолжать служить вам с той же чистой и полнейшей преданностью, которой руководствовался во время жизни предыдущего императора, если моя служба удовлетворяет ваше императорское величество». Он попросил, чтобы ему разрешили использовать за границей деньги, вырученные от продажи, и объяснил, что, если эта милость не будет оказана, ему придется заложить Грузино, дабы оплатить поездку. «Это имение – моя судьба, – добавил он, – со времени, когда оно было мне пожаловано, я не прибавил к нему ни одного крестьянина и ни пяди земли ни покупкой, ни арендой Всемогущий император, все, что я говорю, так истинно, что я могу представить это даже на суд своих врагов. Я думаю, они могут почувствовать смятение в своих умах, если, прочитав вышеупомянутое, не отнесутся ко мне со справедливостью. Я вверяю себя Богу, читающему человеческие сердца, и всемилостивому императору, августейшему брату императора, память которого благословенна. В честной службе вашему величеству я не воспользовался ни чином, ни почестями, ни богатством; я имел счастье заслужить лишь одну награду – более великую, чем все остальные, – высочайшее доверие мне. Она вдохновляла меня на службу ему и будет мне утешением до конца моих дней. Впоследствии беспристрастный судья – потомство – вынесет правильный вердикт за все»[173].

В ответ император пожаловал Аракчееву 50 тысяч рублей, но он, как обычно, предпочел не принять подарок и послал деньги Марии Федоровне в дар приюту для дочерей погибших на войне.

В отсутствие Аракчеева военными поселениями управлял Клейнмихель. Возможно, Аракчеев подозревал, что навсегда теряет свою государственную должность. В последнем распоряжении, адресованном всем поселениям, он подводит итог сделанному и впервые благодарит всех, кто помогал ему в этом великом начинании и часто получал от него в прошлом похвалы и оскорбления. Никогда не избегая похвалы себе, он начал с того, что подчеркнул свою личную роль в этом предприятии. «Это великое национальное начинание, уникальное и почти не имеющее прецедентов, по праву привлекло внимание всей Европы. Оно обязано своим основанием величайшему из императоров – Александру. Счастливая идея военных поселений зародилась в его мощном разуме и созрела под его мудрым руководством.

Сначала в этот план был посвящен только я. Мне оказал честь своим доверием его величество, лишь мне посчастливилось получить его распоряжения и следовать его указаниям. Я выполнял святую волю его величества, хотя эта работа была для меня новой и мне приходилось работать с новыми людьми. Мне приходилось одновременно учить и учиться; объяснять и толковать каждую цель военных поселений, так как они были неизвестны. Мне приходилось защищать их от несправедливой критики, которая пугала не только низкие чины, но даже и некоторых из вас, офицеров поселений. Этого оказалось достаточно, чтобы довести до истощения человека моих лет, обладающего слабым здоровьем…

Мои уважаемые коллеги, покидая вас, я выполняю приятную обязанность: выражаю свою огромную и искреннюю благодарность за верную службу, которую вы несли все время, когда находились под моим командованием. Ваше уважение к долгу и своему призванию заслуживает похвалы… Ибо ни один из наших офицеров не участвовал в позорном заговоре, раскрытом правительством. Это делает честь войскам военных поселений и, конечно, останется как их замечательная особенность в истории государства Российского»[174].

Совершив этот обряд посвящения в рыцари, Аракчеев повернулся спиной к Грузину и России и отправился, одинокий и никем не любимый, лечить свое больное тело на водах Карлсбада.

Глава 9

ОТШЕЛЬНИК ИЗ ГРУЗИНА

Я утешаю себя мыслью, что приношу пользу.

Аракчеев

Несмотря на все увещевания, после смерти матери Шумский вел себя все хуже и хуже. Отсутствие Настасьи сломило остатки его самоконтроля, и теперь он почти постоянно был пьян. По иронии судьбы, он предался пороку, который Аракчеев ненавидел больше, чем все другие, но его отец по-прежнему был привязан к своему мальчику, несмотря на все разочарования, которые тот доставлял. «Он хороший и неглупый малый, но в крестьянской избе всегда пахнет дымом», – заметил как-то Аракчеев в разговоре со знакомым.

Аракчеев собирался взять Шумского с собой за границу, но молодой человек отказался ехать. Аракчеев был очень расстроен и жаловался на непослушание Шумского своему другу генералу Букмейеру, который проявлял большой интерес к судьбе Шумского с тех пор, как добыл ему титул дворянина. «Мой Шумский снова напился до бесчувствия, совсем отбился от рук. Клейнмихель и все остальные видят, на что это похоже, и это невыносимо для меня! Бог знает, какой это груз для моей души. И это еще не все. На другой день я начал делать ему замечания, когда мы вдвоем ехали в моем экипаже со службы в Юрьевом монастыре. В ответ он сказал, что не любит меня, не хочет со мной оставаться и не сделал бы этого даже за миллионы рублей. Я промолчал. Через три дня я нашел на своем столе письмо, написанное его рукой, в котором он говорил, что он наконец решил собраться и покинуть меня и что он скорее жил бы в Сибири, чем со мной. Дорогой друг, я уверен, что вы можете представить, каково мне было такое слышать».

По мере приближения дня отъезда Аракчеева его отношения с Шумским становились все более напряженными. Он продолжал писать Букмейеру о поведении Шумского: «Семь дней жил отдельно, приходя только за едой, и он продолжает просить, чтобы я отпустил его, потому что он не хочет жить со мной. Он все еще спит в моей комнате, но никогда не входит, пока я не лягу спать, и он не только отказывается желать мне доброй ночи, но и не смотрит в моем направлении. Прошлой ночью я был измучен и не мог заснуть, лежал, стонал и вздыхал. Он слышал это и не вошел взглянуть на меня и даже не позвал ко мне доктора Миллера. Он отвернулся и укутался в одеяло. Дорогой друг, как такое можно вынести? Я поставил его на ноги, ввел его в общество и думаю и забочусь о нем каждый час моей жизни»[175].

Деградация Шумского ускорилась после отъезда Аракчеева в Карлсбад. В октябре последний акт этой буффонады истощил терпение его начальства. Во время учений под Санкт-Петербургом генерал сделал ему выговор за то, что он неправильно надел шляпу. Он дерзко ответил, в результате генерал назвал его «незаконнорожденным» – это слово должно было ранить его более, чем кого-либо другого. Через несколько дней, придя на балет, Шумский увидел, что его обидчик сидит как раз перед ним. В первом же антракте он пошел в буфет, купил там дыню, разрезал ее пополам и вынул мякоть. Взяв половину с собой, он вернулся на свое место и, сразу же после того как поднялся занавес, вскочил, нахлобучил импровизированный шлем на лысую голову генерала и крикнул: «Старичок, вот тебе паричок!» Кара последовала немедленно. Шумского тут же арестовали, на следующий день лишили звания и отправили в Кавказский гарнизон[176].

Аракчеев вернулся из Карлсбада и узнал от Дибича, что военные поселения отданы под командование князя Шаховского и прикреплены к императорскому Генеральному штабу. Эти новости его не удивили, но сам момент, когда дверь в общественную жизнь закрывалась перед ним, был очень мучительным. «Так что вашим командиром будет князь Шаховской. Вот что значит преклонный возраст, мой дорогой, – говорил он, прощаясь с генералом Маевским. – Это молодые люди, они, конечно, лучше воспитаны и лучше образованны, чем я, могут войти в курс дела за считаные часы. Тебе придется очень быстро войти в курс дела, ведь необычайно интеллигентный князь Шаховской, который схватывает все так быстро, хочет действовать немедленно. Я так устал, и все меня так беспокоит, что я не думаю, что еще смогу работать».

Однако, прежде чем он смог начать мирное деревенское существование в своем любимом Грузине, над его головой пронеслась еще одна буря. В конце января 1827 г. он получил весьма огорчившее его письмо от генерала Дибича: «До сведения его императорского величества дошло, что в Санкт-Петербурге были изданы книги, в которые вошли письма и записки, якобы написанные последним императором вашей светлости. Его величество полагает, что они были опубликованы без ведома вашей светлости кем-то, кто желал вам зла, так как он уверен, что вы понимаете, как неприятно, что личные письма, написанные вам последним императором в знак особого доверия к вам, будут опубликованы. Поэтому его величество желает знать, не известен ли вам источник этих писем и записок и человек, который их опубликовал. Если вы этого не знаете, то его величество полагает, что лучший способ избежать пересудов в обществе – это выступить вашей светлости с публичным заявлением, что эти письма и записки – фальшивка, не заслуживающая доверия».

Ситуация была щекотливой, потому что Аракчеев действительно напечатал в типографиях военных поселений два собрания писем Александра к нему – корреспонденции, которой он необычайно гордился. Эти издания были частными, ограничивались примерно тридцатью копиями каждого собрания и предназначались только для некоторых близких друзей, но этот поступок был незаконным, потому что все публикации подлежали цензуре. Аракчеев был уверен, что Александр простил бы его и, возможно, втайне даже одобрил бы, но Николай болезненно воспринимал все, что касалось личной переписки его семьи; и когда он унаследовал престол, то первым делом уничтожил всю переписку брата, которая попала в его руки. Удивленный и встревоженный, Аракчеев едва не потерял голову, как и много лет назад, когда ввел в заблуждение Павла, пытаясь спасти брата от позора; сейчас он нашел спасение в утверждении, которое было, мягко говоря, неискренним. Он написал напрямую Николаю: «Если эти вести дошли бы до меня случайно, я бы им не поверил. Было бы стыдно мне, шестидесятилетнему человеку, не понимать, что эти рукописные письма, написанные мне предыдущим императором, драгоценны и что публикация их для всеобщего ознакомления была бы не только неприятна, но опасна и непростительна».

Николай был изумлен этим ответом, так как имел копию одной из этих книг, подписанную Аракчеевым. Он послал генерала Чернышева, когда-то поддерживавшего дружеские отношения с Аракчеевым, в Грузино, чтобы отчитать Аракчеева и изъять печатные экземпляры, находившиеся у него. «Поверишь ли, – писал впоследствии Николай Константину, – Чернышев привез восемнадцать копий и заверения Аракчеева, что он был не прав, но что его спросили только о том, не знает ли он чего-либо о подобных книгах, которые ходили бы среди публики, и он не думал, что лгал, когда сказал, что ничего об этом не слышал. Он начал плакать, утверждая, что напечатал их с ведома императора и что император часто спрашивал его, как продвигается издание»[177]. Николай уничтожил все экземпляры, кроме двух. Один хранил в библиотеке, другой послал Константину. Однако постоянно ходили слухи, что Аракчеев сохранил последние копии и спрятал их в Грузине. «Двенадцать копий были спрятаны под каждой из колонн величественной башни в Грузине, чтобы этот труд мог бы остаться потомству», – писал Николай Константину.

Враги Аракчеева не скрывали радости по поводу его позора. Даже Чернышев, его бывший сослуживец, признал, что его «сердце перевернулось от мысли, что человек, который так много получил от нашего ангельского благодетеля, мог показать себя таким низким и коварным», а граф Бенкендорф, генерал-адъютант императора, писал Дибичу: «Он упал под тяжестью собственных поступков и Провидения, которое начало его наказывать в день предательского убийства его господина, не требуя помощи никого из людей или силы императора, чтобы сделать его более несчастным, чем был Меншиков во время ссылки на север Сибири».

Теперь Аракчеев уединился в Грузине и даже в Новгороде бывал редко. В годы своей влиятельности, когда Грузино наводняли толпы гостей, он любил называть свое поместье монастырем; ему нравилось, когда его называли «отшельником из Грузина». Сейчас, когда поток гостей так внезапно иссяк, это прозвище стало куда больше соответствовать реальности. Лишь маленький круг друзей, в который входили Букмейеры, Апрелевы, Гурьевы, Ильины, все еще регулярно навещали его. Они отмечали, что он стал мягче, хотя по-прежнему не воспринимал юмора. Но после смерти Настасьи он никогда не верил своим домочадцам, и гости замечали, что теперь он перед едой всегда давал кусочек из своей тарелки маленькой собачке, сидевшей у его ног.

Поначалу он продолжал проявлять живой интерес к государственным делам, но через несколько месяцев стал скучать и беспокоиться. Он мучился из-за того, что о нем так быстро забыли, и утешался лишь истинным культом памяти Александра. Он превратил комнату на первом этаже, где обычно спал Александр, в музей, хранил там сувениры и подарки, полученные от императора. Там был ящик, где хранились более восьмисот конвертов, которые император адресовал лично в руки Аракчеева, рубашка, которую великий князь Александр дал ему в их первый вечер в Зимнем дворце, и серебряный постамент с датами визитов Александра в Грузино, выгравированными на одной стороне, и последней фразой императора, написанной к нему, – на другой, и с проклятиями в адрес того, кто когда-нибудь переплавит постамент, – на третьей. У него были необычные бронзовые часы, специально сделанные для него в Париже, непомерной стоимости (26 тысяч рублей), с двумя дверцами, которые открывались каждое утро в десять минут одиннадцатого, точное время смерти Александра, и показывали миниатюрный портрет императора, в то время как звучала траурная мелодия[178]. Павел тоже не был забыт. Летом его обеденный стол выносили в сад к бюсту Павла, и перед императором ставили дополнительный прибор; в конце еды наливали две чашки кофе, и Аракчеев выливал кафе из одной к подножию бюста, перед тем как выпить кофе из собственной[179].

Аракчеев продолжал с некоторым беспокойством следить за судьбой Шумского. Скучая от гарнизонной жизни, Шумский ушел добровольцем в действующую армию на войну против турок и был награжден за храбрость. Аракчеев, как всегда, беспокоясь о нем, писал его командиру и просил сообщить о новостях. «Если это возможно и не против правил, я хотел бы знать, как дела у господина Шумского, и особенно – не ранен ли он. Не могли бы вы мне это сообщить? Если я прошу слишком о многом или о том, о чем не полагается знать, я прошу вашу светлость уничтожить это письмо и простить меня за него»[180].

Шумский не был ранен, но, так как военные действия окончились, очень быстро испортил хорошее впечатление, которое производила его храбрость, тем, что вновь начал пить; в 1830 г. его наконец выслали из армии. Несмотря на все дерзости, сказанные им Аракчееву, он вернулся в Грузино. Отец решил дать ему еще один шанс и выхлопотал для него небольшую гражданскую должность в экономическом департаменте губернатора Новгорода. Но очередной скандал не заставил себя ждать. Однажды он явился в департамент таким пьяным, что вице-губернатор Зотов сделал ему строгое предупреждение. Пока Зотов красноречиво объявлял ему горькую правду, Шумский внезапно схватил тяжелую чернильницу и запустил в него; она не попала в цель, но ударилась о стену и забрызгала остальных чиновников, которые находились в комнате.

Для Аракчеева это стало последним ударом, и он сказал Шумскому, что не хочет больше иметь с ним дела. Но, оказавшись перед необходимостью самому заботиться о себе, Шумский не смог с этим справиться. Он отправился к своему старому покровителю Букмейеру и попытался убедить генерала в своем искреннем раскаянии. Букмей-ер позволил себя убедить и написал Аракчееву. Шумский «придет к вам, чтобы сказать, как искренне он сожалеет о том, как дурно и невежественно он вел себя с вами, – писал он. – Пути Господни неисповедимы, и в этом мире нет ничего невозможного. Вполне вероятно, что в ответ на всю вашу заботу о нем с самого детства он позаботится о вас, когда вы достигли преклонных лет, ибо может случиться такое, что самые безнравственные и безнадежные люди обращаются в праведников»[181]. Аракчеев отнесся к этому скептически. Он с иронией говорил, что если Шумский действительно хочет пойти по верному пути, то нет лучшего места, чтобы его научить, чем монастырь. Его старого друга Фотия спросили, не возьмет ли он Шумского в Юрьев монастырь, чтобы помочь его нравственному перерождению. Фотий с некоторым удивлением согласился, и Шумский поселился в монастыре, получая маленькое жалованье от Аракчеева, чтобы оплачивать свои расходы. Там он продолжал жить и после смерти отца, когда начал переходить из одного монастыря в другой, пропивая годовое жалованье, которое император продолжал платить ему в память об Аракчееве. В конце концов он умер в возрасте около сорока восьми лет в госпитале в Архангельске. «Все в нем погибло, выжженное русским пороком, называемым пьянством, погубившим многих других одаренных людей», – подытожил лейтенант Гриббе[182], который когда-то был другом Шумского.

Лишь через несколько месяцев после того, как за Шумским закрылись ворота Юрьева монастыря, жизнь Аракчеева в Грузине была в последний раз встревожена из внешнего мира. Лето 1831 г. выдалось необычайно сухим и жарким, и серьезная эпидемия холеры, вспыхнувшая на юге России в предыдущем году, теперь надвигалась на север, подобно урагану, оставляя за собой хаос. В начале июля она достигла Санкт-Петербурга, где умирали до трехсот человек в день. Оттуда болезнь распространилась на Новгород и на солдат и крестьян военных поселений. Началась паника, и поселенцы, почему-то уверенные, что офицеры попытались их отравить, внезапно подняли мятеж под Старой Руссой.

Бунт быстро распространялся по новгородским поселениям. Ситуация в поселениях не улучшилась со времени ухода Аракчеева из-за бессердечного отношения администрации к нуждам и чувствам крестьян; Аракчеев всегда старался по возможности защищать права многочисленных староверов, но после его отставки никто об этом не заботился. Когда начался бунт, офицеры под командованием генерала Эйлера проявили нерешительность, и поселенцы вскоре вышли из-под контроля. Это было самое серьезное из всех известных волнений поселенцев; солдаты и крестьяне пришли в ярость, избивали и часто убивали каждого офицера или чиновника, который попадал им в руки. У восстания не было ни лидера, ни какого-либо определенного направления, но оно оправдало страхи тех, кто всегда выступал против поселений; мятежники были вооружены, и, когда в эту губернию привели резервные батальоны из других поселений, они отказывались воевать со своими товарищами.

Вести о бунте встревожили Аракчеева. Ближайшее поселение было всего лишь в тридцати километрах от Грузина, и он знал, что у бунтовщиков может возникнуть желание отомстить ему. Страсти накалялись, и его нервы были на пределе. 20 июля он взял свой экипаж и без предупреждения поехал к другу в Тихвин. На следующий день он поехал в Новгород и спрятался в доме вице-губернатора. Но в Новгороде он не был желанным гостем. Губернатор, которого бунт в его губернии поверг в панику, к неудовольствию Аракчеева, попытался убедить его покинуть город. Аракчеев написал резкое письмо императору: «На второе утро после моего прибытия глава жандармерии полковник Григорьев (который никогда не обращался ко мне раньше) прибыл и начал говорить мне, что ввиду того, что в намерения поселенцев входит убить меня, мое присутствие в Новгороде опасно и что вчера поселенцы хотели перехватить меня по дороге. Я ответил, что если поселенцы собираются убить меня, то гораздо опаснее для меня выехать из города в направлении Москвы. Он сказал, что не думает, будто в этой поездке мне угрожает какая-то опасность. Он потребовал, чтобы я выехал в Тверскую губернию, и настойчиво спрашивал меня, старого человека, где я намерен остановиться»[183].

Какого бы ни был мнения Николай об Аракчееве, он полагал, что подобное обращение недопустимо в отношении старого друга и подданного его брата. Он приказал Чернышеву написать строгий выговор городским властям, а сам ответил Аракчееву. «Я приказал, чтобы о вас позаботились, – писал он. – Я спешу сообщить вам, что в тех пределах, где простирается моя власть, вы будете в безопасности. Я не верю слухам, которые достигли вас, и уверен, что когда вы действительно решите вернуться в Грузино, то сможете проехать через военные поселения, где восстановлен порядок»[184].

К концу июля бунт был подавлен, и, как обычно, последовали жестокие репрессии. Император был обеспокоен их жестокостью и масштабами; это звучало как погребальный звон всему эксперименту с поселениями. Хотя они не были отменены до 1857 г., режим в новгородском поселении изменился с 1831 г., и новых поселений не появилось. Аракчеев ничего не сказал об этом смертельном ударе, нанесенном делу его жизни.

Он оставался в Новгороде до конца месяца, никого не принимал, но по вечерам иногда приглашал доктора Европеуса, который теперь был в отставке, поиграть в бостон. Европеус заметил, что в результате последних событий Аракчеев испытывал напряжение и ему было трудно себя контролировать. Однажды вечером он порвал свое пальто о дверь дома Европеуса и раздраженно воскликнул: «Посмотрите, в каком состоянии находится ваш дом. Последний император взял это пальто собственными руками и отдал его мне на поле битвы. А теперь я порвал это сокровище в вашем доме. Прощайте. Я больше не приеду»[185].

Он вернулся в Грузино в подавленном состоянии и все реже выходил из дому. Он часами просиживал один в своем кабинете и за неимением других партнеров играл по вечерам в бостон с собственными слугами. В 1833 г. огромный монумент Александру, заказанный пять лет назад, прибыл в Грузино и был установлен напротив церкви. Это был мраморный бюст императора, поддерживаемый тремя грациями; у его подножия с одной стороны был коленопреклоненный русский солдат, держащий щит с гербом Аракчеева, а с другой – фигура, символизирующая освобожденную Европу. «Теперь все сделано, – сказал Аракчеев после церемонии открытия памятника, – и я могу предстать перед императором Александром с рапортом». В том же году он положил на счет в банке 50 тысяч рублей, которые в столетнюю годовщину смерти Александра должны быть присуждены историку, написавшему к этой дате лучшую историю жизни и царствования императора.

Аракчеев только один раз появился в обществе. В начале 30-х годов император решил основать губернские кадетские корпуса, но из-за недостатка средств этот проект не был завершен во многих губерниях, включая Новгородскую. В 1833 г. Аракчеев со своим обычным великодушием ко всему, что было дорого его сердцу, пожертвовал 300 тысяч рублей на основание этих корпусов. Его тепло отблагодарили и в следующем году пригласили 15 марта на торжественное открытие корпусов.

Он принял приглашение неохотно. Любой выезд из Грузина требовал от него больших усилий; и, так как долгое время его никто не навещал, он не чувствовал себя обязанным беспокоить себя ради других. Действительно, незадолго до того, как он отправился на церемонию открытия, у него произошла стычка с одним из многих офицеров, которые решили, что о нем удобнее забыть. Однажды в полдень в начале марта, когда Аракчеев сидел в Грузине со своим соседом, объявили о прибытии Клейнмихеля, который был обязан своей карьерой Аракчееву, но не соизволил за много лет ни разу его навестить. Клейнмихель вошел в комнату в некотором смущении и холодно сказал, что император распорядился, чтобы он вернул документ с подписью Александра, о котором говорилось в переписке. За несколько лет до этого, когда Аракчеев еще был в силе, Клейнмихель однажды пришел к нему и застал его пьющим ромашковый чай, который прописал ему доктор. «Не хотите ли чашечку чаю за компанию?» – спросил его Аракчеев, и Клейнмихель с живостью принял предложение. Теперь Аракчеев прищурился и, оглядев Клейнмихеля с головы до ног, внезапно спросил: «Не хотите ли чашечку ромашкового чая, друг мой?» – «Я пришел не шутить с вашей светлостью», – раздраженно ответил Клейнмихель. «Хорошо, сударь, – сказал Аракчеев, внезапно встряхнувшись, – я тоже не шучу с вами, когда прошу вас передать императору, что я не доверяю вам этот документ, но что я буду иметь честь лично вручить документ его высочеству великому князю Михаилу Павловичу, когда через несколько дней увижу его на открытии Новгородского кадетского корпуса». И он коротко кивнул Клейнмихелю в знак того, что отпускает его[186].

Появление Аракчеева на церемонии открытия произвело что-то вроде сенсации. Не прошло и десяти лет со времени его отставки, но он уже казался фигурой из далекого прошлого. Великий князь Михаил, веселый младший брат императора, прибыл за день до церемонии; он поддержал мальчиков, подбрасывавших его в воздух, а потом, как вспоминал впоследствии один из кадет, сказал: «Сегодня вы можете вести себя со мной как вам угодно, но завтра к вам в гости приедет строгий старик, который не любит шутить, так что я прошу вас следить, чтобы во всем был соблюден порядок».

На следующий день приехал Аракчеев, одетый в форму своего полка, без орденов, но с миниатюрным портретом Александра на шее. За церковной службой последовал банкет, во время которого великий князь уделил ему много внимания. В какой-то момент Михаил громко спросил его: «Могу ли я, как ваш ближайший сосед, просить вас почаще навещать корпуса и настаивать на том, чтобы кадет как можно лучше кормили?» – «Боюсь, ваше высочество, что мои визиты могут оказаться нежелательными, – печально ответил Аракчеев. – Когда я был попечителем военных кантонистов, их всегда отлично кормили, потому что, если щи были плохи, я всегда приказывал, чтобы содержимое котла выливали на голову управляющего». Никто не знал, говорил ли он всерьез, но впоследствии, когда кадеты были недовольны кормежкой, они часто напоминали своему управляющему об этой истории[187].

Аракчеев уехал обратно в Грузино в тот же день и начал готовиться к Пасхе, что он каждый год делал с величайшей серьезностью. Но когда Великий пост заканчивался, он серьезно заболел. Прежние боли в груди и сердце вернулись с новой силой. Он послал в Санкт-Петербург за доктором Миллером, который выехал вместе с личным врачом императора сэром Джеймсом Вили, теперь уже тоже стариком. Состояние Аракчеева не улучшилось. Он послал письмо генералу фон Фрикену, бывшему командующему полком графа Аракчеева, который теперь жил в военном поселении в Старой Руссе; он попросил Бровцына, местного помещика, с которым он был в дружеских отношениях, приехать навестить его. Бровцын приехал в среду за неделю до Пасхи, и Вили, который поставил диагноз «аневризм», сказал, что вряд ли Аракчеев протянет долго. К пятнице его состояние снова ухудшилось, и он стал задыхаться.

Тем не менее, этим вечером Аракчеев попросил Бровцына помочь ему встать, чтобы осмотреть свой кабинет, который был заново отделан. Когда старик, тяжело опирающийся на плечо Бровцына, шаркающей походкой шел через комнату, посвященную Александру, он встретил сэра Джеймса Вили, который пришел в ужас, увидев, что его пациент встал с кровати, и приказал ему немедленно остановиться. Аракчеев послушно лег на софу и, опершись на подушки, около часа оглядывал комнату, с которой у него было связано столько воспоминаний, пока его друг читал газету. В той же комнате он немного подремал и на следующее утро там же мирно скончался, когда пасхальный крестный ход медленно двигался по церковному двору[188].

Смерть Аракчеева не потрясла Россию; он уже принадлежал другому времени. «Аракчеев умер, но смерть этого тирана не произвела впечатления», – заметил в дневнике Пушкин. Тем не менее, Клейнмихель, фон Фрикен и многие другие его бывшие сослуживцы приехали во время пасхальных каникул, чтобы отдать ему последний долг. Командование полка графа Аракчеева было вызвано в Грузино, и в среду Святой недели, одетый в рубашку Александра, он был похоронен рядом с Настасьей в могиле под бюстом Павла, которую уже давно для себя приготовил. Могильный камень с высеченной на нем простой надписью «На этом месте лежит русский новгородский дворянин граф Алексей Андреевич Аракчеев» ждал своего часа.

В своем завещании Аракчеев распорядился, чтобы, если он не укажет наследника до своей смерти, Грузино было возвращено императору и использовано так, как сочтет нужным монарх. Николай не заставил долго ждать своего решения. Не прошло и двух месяцев после смерти Аракчеева, как имение было отдано Новгородскому кадетскому корпусу. Большую часть движимого имущества Аракчеева продали, а деньги отдали корпусу; постоянный доход от имения был предназначен для поддержки кадет. Соответственно, корпус переименовали в корпус графа Аракчеева.

Через тридцать лет посетителю Грузина показывал дом человек, служивший у Аракчеева лакеем. Посетитель спросил, действительно ли Аракчеев был таким жестоким тираном, как гласит молва. Человек на мгновение задумался. «Я так скажу, – наконец ответил он, – он не любил лентяев и их наказывал. Он сам работал и требовал того же от других».

И это была не такая уж плохая эпитафия.

Приложение 1

Роберт Портер

ЗАПИСКИ О ПУТЕШЕСТВИИ В РОССИЮ И ШВЕЦИЮ

(Лондон, 1809). Письмо XXVIII

Санкт-Петербург, сентябрь 1806 г.

Я опишу сцену, которая терзает мое сердце. Мне довелось быть свидетелем наказания кнутом – пытки, которая здесь часто применяется. Мягкость характера императора Александра не позволит, чтобы кто-то из его подданных был приговорен к смертной казни или к особо суровому наказанию, за исключением тех случаев, когда доказано совершение тяжких преступлений. В этом случае вина осужденного была несомненна, его уличили и вынесли приговор.

Орудия и метод этой ужасной экзекуции я уже описывал в моем рассказе о посещении московской тюрьмы. Несчастным, приговоренным за свое преступление к публичному наказанию, был извозчик графа Абленовского, польского дворянина, которого он жестоко убил ночью, когда вез его с вечеринки в деревне. Он убил его ключом для закручивания болтов экипажа. Они ехали на дрожках, и других слуг с ними не было.

В кромешной тьме в уединенном месте злодей внезапно повернулся к своему хозяину и, оглушив его сильным ударом железного инструмента, задушил поводьями. Обыскав мертвого графа, он оставил тело и экипаж и убежал. Утром ужасную картину увидели. Подозрения пали на реального преступника. Полицейские отправились по всем направлениям и благодаря активным поискам через несколько дней нашли его в нескольких верстах от Ладожского озера.

Место, где обычно проводят публичные экзекуции, находится у Невы, на открытом и грязном пустыре. Когда я прибыл туда, несколько рот гренадер выстроились в линию, и на площадке собралось множество местных жителей. Серьезность их грубых лиц наряду со свирепыми лицами казаков и суровой мрачностью полицейских передавали столпившимся людям большее выражение ужаса, чем бывает у шумной толпы под виселицами в Центральном уголовном суде Лондона.

Наказание назначили на десять часов утра. Но до того как преступника привезли на место наказания, прошло еще более часа. Это был крепкий миловидный человек со светлыми усами и бородой; ни одна черта в его лице не говорила о том, что он способен не только на убийство, но даже на менее ужасные преступления. Если бы меня попросили выразить свое мнение об этом человеке по его лицу, я бы сказал, что все в нем добродушно и безобидно. Но я не физиономист.

В сопровождении полицейских несчастный прошел по улицам, чтобы показаться людям и потрясти их ужасом своей вины. Когда процессия прибыла, войска встали в круг, и начались непосредственные приготовления к экзекуции. Была прочитана бумага на русском языке, в которой, очевидно, содержалось описание его преступления и приговор; с преступника быстро сняли одежду, оставив только нижние штаны. В центре этой молчащей группы (эта тишина действительно внушала страх) стояла деревянная колода почти три фута высотой с тремя выемками наверху для шеи и рук. Полностью приготовившись к этому страшному наказанию, несчастный крестился, истово повторяя: «Господи помилуй». Палач положил его грудью на доску, крепко привязав его к ней за шею и кисти рук, оставив веревку под сгибами обоих колен. Таким образом он наклонил его вперед, страшный момент наступил. Раздался первый удар. Промежутки между ударами были несколько секунд, и во время первых десяти или двенадцати страдалец жутко кричал. Но вскоре он обмяк и ослаб, крик превратился в стон, и через несколько секунд не было слышно ничего, кроме кровавых всплесков кнута по бесчувственному телу наказуемого. О! Если Бог так наказывает, кто может выстоять перед его судом? Я думаю, если бы сострадательный Александр видел это, это было бы последним проявлением такого ужасного наказания.

После того как жестокие удары продолжались целый час (он получил более двухсот), офицер, возглавлявший полицейских, дал сигнал, и преступника немного приподняли над колодой. Ни малейшего признака жизни не осталось; действительно, все длилось так долго, что во время половины ударов он упал так низко, как позволяли перевязи, к которым он был привязан. Палач взял бледное и почти безжизненное тело за бороду, в то время как его помощник держал инструмент, похожий на щетку с железными зубцами, и, недолго подержав ее под его виском, ударил по нему с необычайной силой, вонзив ее острые зубцы в тело. То же он сделал с другим виском и лбом. Части, проколотые таким образом, посыпали порохом, что должно было стать несмываемым знаком наказания, если бы страдалец остался в живых.

Вы можете полагать, что суровость истощила все свои проявления, что правосудие было утолено. Но нет, оставалось еще одно наказание: вырывание ноздрей. Щипцы для подобных наказаний – нечто похожее на чудовищные щипцы для завивки – изуродовали нос того, кого я считал мертвым (и действительно, я еле выдержал последнюю часть этого зрелища; исполнитель этого жуткого приговора с помощью своего товарища действовал способом более потрясающим, чем это можно описать). Боль от этой последней пытки вернула чувство бесчувственному телу. Таким же, как мой ужас, когда я увидел, как скорчилось от боли бедное искалеченное существо, было мое изумление, когда, отвязанный, он встал с помощью мужчин и пошел к телеге, готовой везти его обратно в тюрьму! Оттуда, если он не умрет, его должны были немедленно отправить в Сибирь, на пожизненную каторгу. Его потерянные силы, казалось, возвращались с каждым мгновением; и он сидел в телеге почти прямо, накрывшись своим кафтаном, который он сам придерживал на плече, спокойно беседуя с теми, кто его сопровождал.

Настолько я понял, его приговор был «безжалостно высечь кнутом». Конечно, в подобных случаях в живых оставались немногие; а если и оставались, то, желая им помочь, их умерщвляли, и смерть освобождала их от дальнейших страданий. Такой же была судьба тех несчастных, которые умирали на следующий день, пройдя первую станцию к месту своей ссылки.

Я не могу подробно рассказать, какое воздействие этот вид наказания имеет на людей. Сейчас они очень редки; и, каким бы ни был ужас, который они вызывают, я не считаю, что это действенные предупредительные меры, потому что в разных частях города случаются убийства, которые не удается раскрыть.

Впоследствии я слышал, что обстоятельствами, толкнувшими извозчика на убийство графа, были жестокость и скупость этого дворянина не только по отношению к нему, но и по отношению к остальным крепостным. Действительно, все знали о его безжалостности и суровом нраве, он был известен как один из самых жадных людей. Так что мое суждение о лице этого бедного парня было не так далеко от истины.

Я думаю, что кнут – это самое жестокое наказание, оставшееся от множества варварских черт, существовавших в начале империи. Способ сечения в начале царствования Петра I отличался от нынешнего и был более беспощадным. Наказуемый был привязан к спине экзекутора веревками; и его нижние конечности так крепко держал другой, что сопротивление было невозможно. Во времена первых царей на исполнителей этого ужасного наказания смотрели с таким уважением, что допускали их в лучшее общество. Более того, говорили даже, что в те дни купцы платили большие деньги, чтобы им позволили выполнять обязанности палача, полагая, что это поможет им повысить свой ранг. Удовлетворив свои амбиции, они перепродавали эти должности, получая огромные барыши.

Возможно, это был диктат моды даже у этих грубых людей; насколько ценили палачей, видно из примера: великие князья московские, чтобы заполнить свободное время или отвлечься от хлопотных правительственных дел, часто предавались этому занятию, выполняя приговоры суда просто как любители. Однако со временем яркие лучи цивилизации начали освещать эту темную часть планеты. Пришла литература, а вместе с ней гуманность, и былой почет, связанный с профессией палача, исчез. Эта должность уже не вызывала зависти; царские приближенные стали мудры и человечны; стало трудно найти постоянного исполнителя закона и позволить, чтобы это было оплачено, и, кроме того, было бы охотно наследуемо в семье. В данное время мы не можем судить, был ли порядок наследования обязанностей палача связан с заслугами или пороками тогдашнего собственника. Но точно, что секущие кнутом как сословие, вне сомнения, поддаются улучшению; и это не та профессия, которая сейчас станет желанной для очередного наследника. В случае, если у этого ужасного члена общества не будет потомков мужского пола, корпорации палачей придется немедленно заместить умершего пригодным для этого человеком, который начнет новое поколение исполнителей наказаний.

Не требуется больших доказательств преимущества современной России перед прежней империей: достаточно сравнить то уважение, которым пользовался палач раньше, с ужасом, который он внушает теперь. К кнуту отвратительно даже прикасаться.

То, что я увидел, вызвало у меня сильное отвращение; не знаю, когда это впечатление сотрется из моей памяти. Если ваш сон нарушен этим рассказом хотя бы вполовину, так же как нарушен мой этим зрелищем, я прервал ваш отдых, по крайней мере, на ночь или две, то в следующем письме, которое я получу, я не жду благодарностей.

Приложение 2

Военные поселения стали источником множества рассказов, стихов и застольных песен об Аракчееве. В одной из таких песен рассказывается, что в доме Аракчеева был стеклянный потолок с плавающей по нему рыбкой.

Было много популярных рассказов о попытках Аракчеева пресечь употребление спиртного и о колдовских способностях Настасьи Минкиной; но любимой темой была якобы неожиданная встреча различных людей со странником, которому они говорили все, что думали об Аракчееве, а потом сталкивались лицом к лицу с тем же странником, который оказывался не кем иным, как самим Аракчеевым. Не все эти истории были оскорбительными. Одна из них, например, показывает, что у Аракчеева была репутация сурового судьи и он был способен при случае принять сторону крестьян против офицеров.

«Солдат шел по лесу и нес бочонок водки. Вдруг он увидел проезжающий мимо экипаж. В нем сидел Аракчеев, которого солдат вмиг узнал. Что же делать? Беда была неминуема, потому что Аракчеев всегда был строг к пьяницам. Солдат придумал, как ему быть: он свернул в заросли и притворился, что ищет грибы. Но от графа не убежишь! Он заметил солдата, остановил экипаж и сказал своему кучеру:

– Иди позови сюда этого солдата.

Солдат подошел к Аракчееву со словами:

– Будьте здоровы, сударь.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Аракчеев.

– Грибы собираю, ваше сиятельство.

– Ну-ка, покажи их мне.

Солдат взял сумку, в которой стоял бочонок с водкой и, посмотрев внутрь, сделал вид, что не верит своим глазам.

– Господи! Чудны дела твои! – воскликнул он. – Я собирал грибы, а они превратились в водку!

– Воистину чудны, – сказал Аракчеев (он всегда говорил в нос). – И что ты с ней делаешь?

– Виноват, ваша светлость, – отвечал солдат.

– Смотри, чтобы водка снова не превратилась в грибы, – сказал граф и отпустил солдата.

Аракчеев приехал домой и послал полковнику того полка, в котором служил солдат, приказ, чтобы его ни о чем не спрашивали и не наказывали. Но любопытство полковника взяло верх: он вызвал своих офицеров и устроил солдату допрос. Однако через час после направления приказа Аракчеев прибыл в полк и увидел, что полковник говорит с солдатом.

– Что вы здесь делаете? – спросил граф солдата.

– Ваше сиятельство, я рассказываю о чуде.

– Я удивлен, – сказал Аракчеев, – что вы, полковник, не соблюдаете мои распоряжения. Это то же самое, как если бы император приказал мне сделать одно, а я бы сделал другое. Пожалуйста, идите на гауптвахту на три дня».

Вот таким человеком был Аракчеев. Еще одним стихотворением, которое ходило по Санкт-Петербургу, было стихотворение Пушкина:

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он – друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

Б…….. грошевой солдат.

Два первых примера взяты из многочисленных стихотворений и рассказов об Аракчееве, которые сохранились в тех местах, где раньше были военные поселения. Они были опубликованы в «Русской старине» (1872. Т. 6.).

Приложение 3

ЗАВЕЩАНИЯ АРАКЧЕЕВА

В разные периоды своей жизни Аракчеев думал о том, чтобы определить наследника своего поместья Грузино, но так и не сделал этого. В одном случае он сказал своему другу А.Ф. Малиновскому, что он думал оставить поместье дочери Малиновского княгине Долгорукой. Другой друг, Павел Васильевич Ильин, который часто навещал Аракчеева в последние годы его жизни, был убежден, что Аракчеев хотел оставить Грузино ему, и досадовал, что никто не сообщил ему о болезни Аракчеева, пока тот не умер. По-видимому, Аракчеев никогда не думал о том, чтобы оставить Грузино своему брату Петру или Шумскому.

В 1818 г. он составил завещание, адресованное Александру, в котором он определял судьбу поместья. Его стиль так характерен для Аракчеева, что ниже оно приводится полностью.

ЗАВЕЩАНИЕ

Непреложные законы природы обязывают христианина заблаговременно думать о том моменте, когда он покинет суетную жизнь этого мира. Поскольку я прожил полвека и в одиночестве иду по дороге, которая год за годом ведет меня к старости, я решился раскрыть свои чувства вам, мой монарх и благодетельный император, который так мне дорог! Вы знаете, какими милостями одарил меня ваш великодушный отец. Хотя я не ценю роскошь, мне пришлось двадцать лет приводить в порядок пожалованное мне поместье, вкладывая все доходы в это дело, и я рад, что ваше величество самолично увидели плоды моего управления. Вы знаете и то, что у меня нет детей; у меня есть лишь брат, но и он бездетен. Закон дает дворянину полное право подарить, завещать или продать принадлежащее ему имение тому, кому он считает нужным. Это относится и к имению, пожалованному мне, – деревне Грузино и окрестным селам. Чтобы сохранить благосостояние крестьян в том виде, в котором я его устроил, если не навсегда, то пока им сможет управлять другой землевладелец, следует принять заранее меры. Я чувствую, что лучший способ сделать это – выбрать наследника по следующим основаниям:

1) чтобы он мог взять мой титул и имя;

2) чтобы Грузино всегда переходило к старшему сыну;

3) чтобы владелец Грузина поддерживал среди крестьян установленный мной порядок и тот же уровень благосостояния, который установил для них я. При своей жизни я попытаюсь выбрать наследника и оставить опечатанный документ, где назову его. Но если Всемогущему будет угодно прервать мои дни до того, как я сделаю это, я оставляю вашему величеству право выбрать достойного наследника, отвечающего требованиям, изложенным выше («Русский вестник», 1890).

Условия второго завещания Аракчеева также интересны. В нем он оставил 50 тысяч рублей лучшему автору жизнеописания Александра I в столетнюю годовщину смерти императора. Одна русская газета в 1901 г. подсчитала, что к 1925 г. эта сумма могла бы достичь 2 миллионов рублей, и предположила, что Академии наук стоило бы организовать коллективную монографию о жизни Александра, прежде чем какой-либо предприимчивый издатель закажет огромный труд, чтобы сорвать этот куш. Конечно, эти деньги были присвоены советским правительством, вступившим в свои права в 1917 г.

Завещание, которое полностью приведено ниже, – отличная иллюстрация привычки Аракчеева уделять внимание малейшим деталям. Возможно, что для работы такого рода ему не потребовался юрист.

ЗАВЕЩАНИЕ

1. Я, нижеподписавшийся генерал артиллерии, граф Алексей Андреевич Аракчеев, который будет ценить до могилы незабываемые достижения и добрые дела императора всея Руси Александра Павловича, уважение и почитание мое к которому не знает границ и который оказал мне честь своим высочайшим доверием, в 1833 г. кладу на депозит в Государственном банке 50 000 рублей, чтобы эта сумма осталась там на 93 года неприкосновенной, с процентами и без извлечения пени.

2. Эта сумма будет пожалована русскому писателю, который в 100-летие со дня смерти прославленного императора, т. е. к 1925 г., напишет на русском языке лучшую историю царствования императора всея Руси Александра – полнейшую, правдивейшую и изящнейшую по стилю.

3. Ценность этой истории должна быть определена и принята самой знаменитой академией словесности, под которой может подразумеваться группа самых выдающихся академиков.

4. По получении из Русского государственного банка сертификата с моей подписью и квитанцией на вышеупомянутую сумму с процентами, документы будут вручены Императорской академии наук.

5. Я требую, чтобы после моей смерти Императорская академия наук опубликовала это завещание в газетах Москвы и Санкт-Петербурга, а также в газетах Лондона, Парижа и Берлина, чтобы мой патриотический дар не погрузился в забвение по прошествии века и чтобы историки будущего могли приложить руку к работе, которая принесет не только славу, но и обогатит того, кто окажется лучшим.

6. Через 82 года, начиная с 1833 г., т. е. в 1915 г., Российский государственный банк, в который помещены деньги на премию, и Российская академия словесности должны снова опубликовать мое завещание во всех существующих газетах в России и за границей с новостями о сроках и общей сумме вознаграждения.

7. Десятилетний срок отводится для написания истории, в конце этого срока, 1 января 1925 г., автор должен представить свою книгу в наиболее известную русскую академию, напечатав на нем свое полное имя. В течение 1925 г. академия должна изучить полученные труды, следуя методам, принятым в настоящее время для трудов, получаемых академией. Награждение следует провести ни в какой иной день, кроме 12 декабря (день рождения Александра I). Вознаграждение за наиболее приемлемую историю Александра I должно составлять 3/4 суммы, включая проценты, накопившиеся за 93 года. Академия должна сообщить Российскому государственному банку об уплате этой суммы автору, а его имя и сумма вознаграждения должны быть опубликованы в русских и иностранных газетах.

8. Оставшаяся четверть должна находиться в Российской академии словесности для нижеследующих целей:

9. Для издании этой истории в лучшем издательстве того времени вместе с гравированным портретом Александра I, пояснительными планами и картами.

10. Для публикации 10 000 экземпляров этой истории, которые должны быть проданы по цене, доступной даже бедным, чтобы они могли иметь историю царя, который сделал Россию великой и спас Европу от рабства.

11. Та часть четверти, которая останется после публикации 10 000 экземпляров на русском языке, должна быть поделена академией поровну между автором, который был близок к первой награде, и двумя переводчиками, которые переведут первую историю на немецкий и французский языки.

12. Деньги, вырученные от продажи русской истории, могут быть использованы для издания немецкого и французского переводов.

13. Учитывая проценты, которые в настоящее время составляют 4^1/2, сумма в 50 000 рублей вырастет к 1925 г. до 1 918 960 рублей. Согласно этому подсчету, вознаграждение для автора лучшей работы составит 1 439 220 рублей; а четвертая часть, 479 740 рублей, останется в академии для целей, описанных в параграфах 9, 10 и 11.

14. Этот счет с течением времени может измениться в соответствии с колебаниями правительственной процентной ставки. Но постановление в разделе о капитале в 1925 г. должно быть выполнено в точном соответствии с тем, как я это изложил, т. е. три четверти – автору, выигравшему премию, и одну четверть – Академии наук, как установлено в 8-м параграфе.

15. Если 6-й параграф моего завещания, касающегося объявлений в газетах, не будет выполнен в указанное время, мой законный преемник, владелец поместья Грузино, должен настойчиво ходатайствовать перед правительством.

16. Когда автор истории будет объявлен, я прошу Российскую академию наук пригласить на церемонию награждения моего преемника, каковым будет являться хозяин поместья Грузино.

17. Оригинал этого завещания, написанный моей собственной рукой, должен храниться в Российской академии наук, а его копия, также написанная моей собственной рукой, должна навсегда остаться моим наследникам и храниться у старшего из них – владельца Грузино.

Подписано генералом артиллерии

графом Алексеем Аракчеевым,

в воскресенье, 2 апреля 1833 г. в деревне Грузино.

На оригинале надпись: «Его императорское величество дает свое царственное согласие. 10 апреля, 1833» (текст в кн.: Затворницкий Н.М. Столетие Военного министерства. СПб., 1909).

Примечания

1

Марченко В.Р. // Русская старина. 1896.

2

Отто Н.К. // Древняя и новая Россия. 1875.

3

Там же.

4

Ратч В. Сведения о графе Аракчееве. СПб., 1874. С. 9.

5

Постников И.Н. Граф Аракчеев по сохранившимся в Бежецке воспоминаниям. СПб., 1913.

6

Этот рассказ был записан Булгариным, главным редактором газеты «Северная пчела», который слышал беседу Аракчеева со Сперанским на балконе его дома в Грузине (см.: Булгарин Ф. Поездка в Грузино в 1824 г. // Новоселье. 1846). Аракчеев любил этот рассказ, но он существовал в нескольких вариантах. В одном из них говорилось, что у его отца не было денег, чтобы заплатить за обучение в корпусе. Генерал Маевский («Русская старина», 1873) вспоминает, что Аракчеев рассказывал ему, что его отцу не на что было купить сюртук, который должен был иметь каждый ученик школы, и что их старая подруга мадам Гурьева одолжила ему недостающие семь рублей. Как бы то ни было на самом деле, представляется, что этот эпизод иллюстрирует скорее непредусмотрительность Андрея Аракчеева, нежели его бедность.

7

Последние два рассказа взяты из цитировавшейся выше книги В. Ратча.

8

Ратч В. Указ. соч. С. 38.

9

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб. 1898.

10

Le Comte de Segur. Memoires. Paris, 1872.

11

Статья о Павле I в Русском словаре биографий. СПб., 1902.

12

В. Ратч. Указ. соч. С. 42.

13

Маевский С.И. // Русская старина. 1869.

14

Ратч В. Указ. соч. С. 99.

15

Саблуков Н.А. // Русский архив. 1869.

16

Булгарин Ф. Поездка в Грузино в 1824 г. // Новоселье. 1846.

17

Записки и рескрипты государя императора Павла, лично напечатанные Аракчеевым.

18

Саблуков Н.А. Указ. соч.

19

Котлубицкий Н. // Русский архив. 1866.

20

Ростопчин Ф.В. Последний день царствования Екатерины II и первый день царствования Павла I.

21

Это замечание приводится без комментариев в книге Ратча «Сведения о графе Аракчееве» (СПб., 1874). Возможно, эти цифры означают его реальный доход, состоявший не только из его личного содержания в 10 тысяч рублей, которые он получал от матери.

22

Статья о Грузине А. Языкова, которому показывали эту рубашку // Военный сборник. 1861. № 2.

23

Панчелудзев С. История кавалергардов. СПб., 1901. Т. 2.

24

Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб., 1901.

25

Саблуков Н.А. // Русский архив. 1869.

26

Шильдер Н. К. Указ. соч.

27

Лебедев П.С. Реформаторы русской армии // Русская старина. 1877.

28

Шильдер Н.К. Император Павел I.

29

Окунь С.В. Очерки истории СССР. Л., 1956.

30

Мартос // Исторический вестник. № 10. 1894.

31

Это и другие письма Александра, цитируемые в этой главе, приводятся в собрании документов, включенных в т. 2 труда великого князя Николая Михайловича «Император Александр I». СПб., 1912.

32

Ратч В. Сведения о графе Аракчееве. СПб., 1874. С. 146.

33

Lee Robert Е. The Last Days of Alexander I. London, 1854.

34

Статья без подписи // Девятнадцатый век. 1872. Бк. 2.

35

Этот девиз вскоре был переделан шутниками в «Бес, лести предан». Автор одного из памфлетов писал:

Твой девиз гласит, что ты служишь, но не льстишь.

Я в это верю.

Но чему ты служишь?

Предательству, злу, мести.

36

Переписка Александра и Аракчеева // Русская старина. 1903.

37

Шильдер Н.К. Император Павел I.

38

Там же.

39

Мелиссино П.И. // Русская старина. 1873.

40

Мартос. Указ. соч.

41

Переписка // Русский архив. 1913.

42

Русская старина. 1890.

43

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. I.

44

Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 1.

45

Там же.

46

Котлубицкий Н. II Русский архив. 1866.

47

Лучшее описание обстоятельств гибели Павла с собранием всех доступных воспоминаний очевидцев см.: Брукнер А.Г. Смерть Павла I. СПб., 1907.

48

Florinsky М.Т. Russia: A History and an Interpretation, vol. 2, p. 631, New York, 1953.

49

Наиболее полное описание жизни Аракчеева в Грузине см. в шести статьях, написанных Н.К. Отто в «Древней и новой России» в 1875 г. Одно время он преподавал в Новгороде и имел доступ к грузинским документам. Большинство источников из Грузина, приводимых в данной работе, цитируются по этим статьям. (К сожалению, Отто часто использует в своих статьях информацию, основанную на слухах и взятую им из архивных материалов, на которые он не всегда дает точные ссылки, поэтому к его статьям приходится относиться с осторожностью.)

50

Гриббе А.К. // Русская старина. 1875.

51

Этот и другие примеры см. в статье С.П. Мелгунова в т. 1. «Великая реформа», опубликованной в Москве в 1911 г. к пятидесятилетию отмены крепостного права.

52

То, что физическое насилие было основой российского общественного порядка, может проиллюстрировать тот факт, что в то время наказание кнутом было разрешено законом. Один англичанин, который путешествовал по России в начале правления Александра, стал свидетелем такой экзекуции и был потрясен ее жестокостью. Его воспоминания приводятся в письме домой, приведенном в Приложении 1.

53

Воспоминания Языкова о визите в Грузино см.: Военный сборник. 1861. № 2.

54

Шильдер Н.К. Трагедия в Грузино, 1825 / / Русская старина. 1900. Апрель.

55

История рождения Шумского (эту фамилию мальчик получил позднее) окутана туманом легенд, как и многие другие эпизоды жизни Аракчеева. Основной ее источник – книга Н.Г. Богословского «Рассказы о былом», изданная в Новгороде в 1865 г. через 14 лет после смерти Шумского. Богословский заявляет, что слышал воспоминания человека, которого он встретил случайно во время поездки в Грузино, а тот, в свою очередь, слышал эту историю от священника, знавшего Шумского. Но книга Богословского, написанная в мелодраматическом стиле и излагающая на многих страницах разговоры, записанные от третьих лиц, содержит множество фактических небрежностей, что делает ее источником, не заслуживающим доверия. К сожалению, весь этот рассказ часто принимался за правду, и впоследствии более серьезные авторы, такие, как С. Шубинский в своих «Очерках и рассказах» и В.Д. Философов в обстоятельной статье в «Русской старине» (март 1884 г.), не сомневаются в достоверности этой легенды. Н.К. Отто воспроизводит эту историю во второй из своих статей, но не говорит о ее источнике.

Другое свидетельство, принадлежащее военному секретарю Аракчеева Ефимову, было написано через много лет старшим офицером Ефимова и опубликовано в январском номере «Русской старины» в 1878 г. Согласно ему, Настасья приказала Ефимову представить требуемый Аракчеевым рапорт о рождениях и смертях, происшедших в Грузине, в котором сообщалось, что сын Лукьяновой умер во время родов. При этом во время похорон должны были закопать пустой гроб. «Странно, что этой простой женщине удалось обмануть Аракчеева, – комментирует автор. – Но тех, кого Бог хочет наказать, он лишает разума».

56

Nicholson Harold. The Congress of Vienna. London, 1946.

57

Лобьяновский H. Записки. M., 1872.

58

Prince A. Czartorysky. Memoires et correspondance avec Alexandre I. Paris, 1887.

59

Богданович М.И. История царствования императора Александра I. СПб., 1869. VI.

60

Кизеветтер А.А. Отношения между императором Александром и Аракчеевым // Русская мысль. 1910. № 11; 1911. № 2.

61

Эйлер А.А. // Русский архив. 1880.

62

Жиркевич И.С. // Русская старина. 1874.

63

Потоцкий П. История гвардейской артиллерии. СПб., 1896.

64

Там же.

65

Письмо в «Вестнике Европы» (1870. Т. 4.).

66

Жиркевич И.С. Указ. соч.

67

Языков A. // Военный сборник. 1861. Т. 2.

68

Мемуары Жиркевича («Русская старина», февраль 1874 г.). В своей «Жизни Муравьева» (СПб., 1874) Д.А. Кропотов излагает другую версию истории распада брака Аракчеева, согласно которой Аракчеев обнаружил, что его жена приняла от начальника полиции взятку в 10 тысяч рублей (с. 106).

69

Эйлер А.А. Указ. соч.

70

Богданович М.И. История царствования императора Александра I. СПб., 1809. Т. VI.

71

Цит. по: Дубровин Н. Русская жизнь в начале прошлого века // Русская старина. 1900. Август.

72

Этот рассказ излагается по неатрибутированному письму в «Русском архиве», 1895.

73

Сигунов И.Г. // Русская старина. 1870.

74

Эйлер А.А. // Русский архив. 1880.

75

Там же.

76

Мертвово Д.В. // Русский архив. 1870.

77

Михайловский-Данилевский A.M. Описание финляндской войны, 1808–1809.

78

Там же.

79

Булгарин Ф. // Библиотека для чтения. 1848. № 5.

80

Полный текст этих двух писем см.: Великий князь Николай Михайлович. Император Александр I. СПб., 1912.

81

Марченко В.Р. // Русская старина. 1896.

82

Полный текст этого письма, датированного 13 сентября 1809 г. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. М., 1858.

83

Греч Н.И. Записки о моей жизни. СПб., 1886.

84

Булгарин Ф. Указ. соч.

85

Письма к мадам Корсаковой и Николаю Аракчееву // Вестник Европы. 1870. Т. 4.

86

Русская старина. 1889.

87

Отто Н.К. // Древняя и новая Россия. 1875.

88

Цит. по: Мазур А.Г. // Древняя и новая Россия. Беркли, Калифорния, 1937.

89

Марченко В.Г. Цит. соч.

90

Там же.

91

Брадке Е. фон // Русский архив. 1875.

92

Текст этих писем см.: Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 1.

93

В своем четырехтомном жизнеописании Александра I Шильдер утверждает, что идея колоний оформилась у императора, когда он прочитал книгу Жозефа Сервана, и утверждает даже, что он перевел ее для Аракчеева. Однако, как показывает Ричард Пайпз в своей содержательной статье о военных поселениях (Russian Military Colonies 1810–1831 // Journal of Modern History, September, 1950), нет доказательств, что эта книга существовала.

Полковник Петров в своей работе «Граф Аракчеев и военные поселения» (СПб., 1871) предполагает, что эта модель была создана под влиянием прусского проекта генерала Шарнхорста. После Тильзитского мира Наполеон издал указ, согласно которому прусская армия должна была ограничиться сорока тысячами человек, и Шарнхорст рассматривал свой план как средство обеспечить, несмотря на указ, чтобы каждый человек мог получить доступ к оружию. Но его план не соответствовал потребностям России, как замечает П.П. Евстафьев в своем «Восстании военных поселений Новгородской губернии в 1831 г.» (М., 1934). Лучший обзор источников этого проекта содержится в работе И.Г. Фабрициуса «Главное инженерное управление» (1902), вошедшей в Т. VII книги «Столетие Военного министерства».

94

Мартос // Исторический вестник. 1894. № 10.

95

Принц Джордж Ольденбургский, муж великой княгини Екатерины.

96

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб., 1882. Т. 1.

97

Дубровин Н. Письма главнейших деятелей в царствование Александра I. СПб., 1882.

98

Шильдер Н.К. Цит. соч. Т.4.

99

Брадке Е. фон // Русский архив. 1875.

100

Кизеветтер А.А. // Указ. соч. Русская мысль.

101

Из записок в Библии Аракчеева // Русский архив. 1866.

102

Марченко В.P. // Русская старина. 1896.

103

Дубровин Н. Указ. соч.

104

Shoenig N.I. // Русский архив. 1880.

105

Дубровин. Указ. соч.

106

Shoenig. Указ. соч.

107

Этот рассказ приписывается французскому историку Bignon и приводится в статье об Аракчееве // Русский инвалид. 1861. № 39.

108

Письма Пукалову // Русский архив. 1891.

109

Во время этой короткой поездки в Англию император и великая княгиня Екатерина превратили визит доброй воли в нечто противоположное, отвратив принца-регента и правительство своим грубым поведением и бестактным заигрыванием с оппозицией.

110

Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 3.

111

Мартос. Указ. соч.

112

Докладчик подавал рапорты императору о работе комитета.

113

Эти и другие примеры содержатся в кн. С.М. Середонина «Исторический обзор деятельности Комитета министров». СПб., 1902. Т. 1.

114

Указ. соч.

115

Маевский С.И. // Русская старина. 1873.

116

Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 4.

117

Сенатор Фишер // Исторический вестник. 1908.

118

Граф Толстой // Русская старина. 1878.

119

Корф М. Жизнь Сперанского. СПб., 1861.

120

Путятова // Русский архив. 1874.

121

Гриббе А.К. // Русская старина. 1875.

122

Брадке Е. фон // Русский архив. 1845.

123

Богданович М.И. История царствования императора Александра I. Т. 6. СПб., 1869.

124

Военный сборник. 1861. № 6.

125

Петров А.Н. Граф Аракчеев и военные поселения. СПб., 1870.

126

Маевский С.И. // Русская старина. 1873.

127

Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 4.

128

Там же.

129

Верещагин Н. // Дела и дни. 1922.

130

Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 4.

131

Сенатор Стороженко // Киевская старина. 1884.

132

Гриббе А.К. Указ. соч.

133

Брандке Е. фон // Русский архив. 1875.

134

Русский архив. 1868. № 10.

135

Отто Н.К. // Древняя и новая Россия. 1875.

136

Шильдер Н.К. Указ. соч. Т. 4.

137

Цит. по: Пыпин А.Н. Общественное движение в России при Александре I. СПб., 1918.

138

Вся переписка о деле Семеновского полка, включая комментарий Меттерниха, содержится в кн.: Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4.

139

Русская старина. 1902.

140

Цит. по: Великий князь Николай Михайлович. Император Александр. СПб., 1912.

141

Савваитов // Русская старина. 1872. Т. 5.

142

Европеус И.И. // Русская старина. 1872. Т. 6.

143

Эту историю рассказывали с небольшими вариациями в разных местах. Один из источников – Robert Е. Lee. The Last Days of Alexander and the First Days of Nicolas. London, 1854. Этот рассказ не принадлежат очевидцам, но, даже если он апокрифический, много говорит о характере Волконского и его известном враждебном отношении к поселениям.

144

Маевский С.И. Мой век // Русская старина. 1873.

145

Marnont. Voyage du Due de Raguse. Brussels, 1841.

146

Маевский С.И. Цит. соч.

147

Шильдер Н.К. Цит. соч. Т. 4.

148

Довнар-Запольский М.В. Обзор новейшей истории. Киев, 1912. Т. 1.

149

Автобиография юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1895.

150

Полный и подробный рассказ об этом см.: Довнар-Запольский М.В. Указ. соч.

151

Пыпин А.Н. Указ. соч.

152

Базарин Н.В. Записки. М., 1872.

153

Некоторые из них содержатся в приложении 2.

154

Цит. по: Пыпин А.Н. Указ. соч.

155

Сенатор Фишер // Исторический вестник. 1908.

156

Богданович М.И. История царствования императора Александра I. СПб., 1869. Т. 4.

157

Шильдер Н.К. Указ. соч.

158

Там же.

159

Рассказ Шервуда о его участии в деле декабристов // Исторический вестник. 1896.

160

Это различные свидетельства об убийстве Настасьи, которые стали основой множества слухов. Самый полный рассказ, вобравший в себя данные из всех источников, см. в статье В.Д. Философова в журнале «Русская старина» (март 1884 г.). Хорошее обоснование неправомерности этих слухов см.: Неустроев А. // Русская старина. 1871. Но наиболее ценным является описание самого Аракчеева, которое он продиктовал Шумскому для императора. Оно было обнаружено Шильдером и опубликовано в «Русской старине» в апреле 1900 г.

161

Савваитов // Русская старина. 1872. Т. 5.

162

Шильдер Н.К. Император Александр I: его жизнь и царствование. СПб., 1898. Т. 4.

163

Гриббе А.К. // Русская старина. 1875. Январь.

164

Многие из них опубликованы в кн.: Дубровин Н. Письма главнейших деятелей в царствование Александра I. СПб., 1882.

165

Там же.

166

Там же.

167

Шервуд Дж. // Исторический вестник. 1896. Январь.

168

Шильдер Н.К. Император Николай I: его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 1.

169

Шениг Н.И. // Русский архив. 1880.

170

Марченко В.Р. // Русская старина. 1896.

171

Шениг. Цит. соч.

172

Маевский С.И. Мой век // Русская старина. 1873.

173

Шильдер Н.К. Николай I. Т. 2.

174

Весь текст этого замечательного обращения см.: Шильдер Н.К. Николай I. СПб., 1903. Т. 2.

175

Оба письма Букмейеру цитируются в ст.: Грибоевский В.М. // Аракчеев как не герой // Исторический вестник. 1906. Т. 106.

176

Эта история появилась в нескольких мемуарах. Наиболее обстоятельное ее изложение см. у А.К. Гриббе // Русская старина. 1875.

177

Вся переписка приводится в кн.: Шильдер Н.К. Император Николай I: его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 2.

178

Подробное описание музея см.: Языков А. // Русская старина. 1869.

179

Савваитов // Русская старина. 1872.

180

Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. 1865. Т. 4.

181

Цит. по статье Н. Шумского в «Очерках и рассказах» (СПб., 1908).

182

Гриббе А.К. // Русская старина. 1875.

183

Текст письма приведен полностью в кн.: Затворницкий Н.М. Столетие Военного министерства. СПб., 1909.

184

Цит. по: Русская старина. 1886. Т. 32.

185

Европеус И.И. // Русская старина. 1872. Т. 6.

186

Карцов П. О военных поселениях при графе Аракчееве // Русский вестник. 1890. Т. 206.

187

Статья о Новгородском кадетском корпусе // Русская старина. 1884.

188

Как и о других событиях, о смерти Аракчеева в разных источниках говорится по-разному, причем некоторые рассказы явно сфабрикованы. Например, Е.М. Романович написал статью в «Русском архиве», 1868 г., в которой заявляет, что присутствовал при том, как Аракчеев, умирая, крикнул: «Чертова смерть!» Этот рассказ вызвал возмущенное опровержение очевидца (Бровцын А.Л. // Русский архив. 1868). Другая история гласила, что Аракчеев умер, когда ударил мальчика-садовника кочергой (Брадке Е. фон // Русский архив. 1875). Языков, не ссылаясь на авторитетные источники, заявляет («Русская старина», 1869), что последние слова Аракчеева, которого спросили, не позвать ли священника, были: «Если будет нужно, я сам это сделаю».

Content

Майкл Дженкинс
Аракчеев. Реформатор-реакционер

Введение

Глава 1 ГАТЧИНСКИЙ КАПРАЛ

Глава 2 НЕДОЛГАЯ ВЛАСТЬ

Глава 3 ХОЗЯИН ГРУЗИНА

Глава 4 ВОЕННЫЙ МИНИСТР

Глава 5 ДРУГ ИМПЕРАТОРА

Глава 6 НАЧАЛЬНИК ПОСЕЛЕНИЙ

Глава 7 УДЛИНЯЮЩИЕСЯ ТЕНИ

Глава 8 ТРАГЕДИЯ НА ВОЛХОВЕ

Глава 9 ОТШЕЛЬНИК ИЗ ГРУЗИНА

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Примечания