Рудин Алекс

Егерь: назад в СССР [СИ]

Часть 1: Здравствуй, Союз! Глава 1

— Как самочувствие, Сергей Иванович? — спросила медсестра, приветливо глядя на меня. Перед ней на подставке стоял смартфон, через который она всё дежурство напролёт смотрела сериалы. Сейчас, судя по репликам из динамика, Ира пересматривала «Ликвидацию».

Хороший сериал, сам два раза его смотрел с удовольствием.

— Ничего, нормально, — ответил я.

Я надеялся, что Ира просто запишет меня в журнал, даст расписаться и отпустит с богом.

— Давайте, всё же, давление померяем, — сказала Ира. — Хоть вы у нас богатырь, но за здоровьем следить надо!

Она улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ. Ох, Ира! Будь я чуть помоложе...

А мне через полгода шестьдесят два стукнет.

Сел на стул и привычно натянул на левую руку манжету тонометра. К среднему пальцу другой руки прицепил датчик частоты пульса.

Ира нажала кнопку на клавиатуре. Подсоединённый к компьютеру аппарат загудел, накачивая воздух. Манжета плотно обхватила плечо.

Я несколько раз глубоко вдохнул и затаил дыхание. Постарался расслабить всё тело.

— Что деньги, Сёма? — резко спросил в Ирочкином смартфоне Давид Гоцман.

И сам себе ответил:

— Деньги — мусор! Тебе «вышак» маячит!

Насчёт денег я был согласен с Гоцманом. Вот только попробуй, проживи в наше паскудное время без этого мусора. На пенсию, которой периодически грозил мне начальник отдела эксплуатации, останется только тихо сдохнуть с голоду.

Пока выручало то, что никто из молодых водителей не горел желанием работать по ночам, в дождь и в снегопад. А я работал и не жаловался. Загонял пришедшие с линии троллейбусы в мойку. Потом на смотровую канаву, или на ремонтную. И снова расставлял на площадке для утреннего выпуска.

Еженощная производственная карусель. Сто машин в парке. Три водителя-перегонщика. По тридцать с небольшим машин на каждого. Не сахар.

Но рано или поздно начальство кого-нибудь найдёт на моё место.

Манжета зашипела, выпуская воздух.

— Давление нормальное, — сказала Ира. — А вот пульс высоковат. Вы таблетки сегодня принимали?

Принимал, а как же. И от давления, и для снижения пульса. Я их каждый день принимаю. А куда денешься?

— Наверное, быстро шли от остановки, — убеждённо сказала Ирочка. — Вы посидите минут пять, а потом снова перемеряем.

Хорошая она девка, добрая. Ну, как девка? Тоже за сорок ей уже. Дети почти взрослые.

Из приоткрытого окна тянуло сырым весенним холодом. Люблю весну.

Я сидел, равномерно вдыхая и выдыхая холодный воздух. Старался успокоить пульс. Гоцман в смартфоне колол Сеньку Шалого, как грецкий орех. Быстро и безжалостно.

— Положите руку с датчиком на плечо, — сказала Ирочка, снова включая аппарат.

Ну да, маленькая хитрость. Кровь отливает от пальцев, и пульс становится реже.

Аппарат снова загудел. В этот раз манжета так сдавила плечо, что рука онемела. Кровь равномерно постукивала в кончике пальца.

Ирочка бросила быстрый взгляд на монитор.

— Ну вот, другое дело!

Придвинула к себе мой наряд и поставила заветный штамп. Допуск на работу.

Я с треском оторвал липучку, снял с руки манжету и аккуратно положил на стол.

В вытертой полировке отражалось приоткрытое окно.

Конец апреля. Скоро и черёмуха зацветёт. Надо будет не забыть — принести Ире пару веточек.

— Хорошей работы, Сергей Иванович! — кивнула Ира и снова загляделась в смартфон.

— Спасибо, Ира! И тебе хорошего дежурства!

Я загнал троллейбус на смотровую канаву. Медленно, по чуть-чуть двигая двенадцатитонную машину, поставил задний мост над домкратами.

— Стой! — крикнул из канавы слесарь Дима. — Ручник!

Я поставил троллейбус на стояночный тормоз. Внизу, в канаве зашумели домкраты, приподнимая заднюю часть кузова.

Отключил управление и вылез из кабины. Дима уже взялся за электрический гайковёрт — откручивал гайки правого колеса.

— Ты один сегодня? — спросил я его. — А Мишка где?

Дима зло мотнул головой.

— Спит в раздевалке!

— Опять выпил, что ли?

Дима не ответил, насаживая головку на очередную гайку.

— Давай, баллон придержу, — предложил я.

Надел рабочие перчатки и упёрся двумя руками в упругую резину.

Дима открутил последнюю гайку. Оттащил гайковёрт в сторону и взялся за монтировку. Поддел ей колесо.

Я упёрся крепче, чтобы не дать тяжёлому колесу спрыгнуть со шпилек. Потом не поймаем!

В сердце вдруг слабо кольнуло. И почти сразу ещё раз, уже сильнее. Руки и ноги мгновенно ослабели, сделались ватными. По спине, под курткой прошла жаркая волна.

Я навалился на колесо. Только бы не упало на Диму! Придавит парня — не прощу себе.

Прижал всем весом непослушный тяжёлый диск из резины и металла. И уже ничего не соображая — всё-таки удержал!

— Иваныч, отпускай — держу! — словно сквозь холодную воду я услышал голос Димы.

Руки согнулись. Язык распух и не помещался в рот.

Я ткнулся головой в резину и сполз на край смотровой канавы.

В памяти вдруг возникло лесное озеро. Сплетённый из ивовых веток шалаш, в котором мы с отцом караулили первых весенних уток. Едкий дым отцовского «Беломора». Бледно-алое зарево заката. Холодная сталь ружейного ствола в ладонях. И чёрные резные силуэты птиц на тихой воде.

— Никогда не бей сидящую птицу, — сказал отец. — Только влёт. Иначе другого охотника зацепить можешь.

А ведь я любил охоту. До щенячьего восторга, до радостной дрожи в руках.

Это потом не до неё стало. Когда в лихие девяностые приходилось выживать от копейки до копейки. Тогда и ружья отцовские продал, и всё забыл.

А сейчас вот вспомнил.

— Иваныч! — ещё раз услышал я.

Голос прозвучал очень тихо, словно издалека.

На душе стало легко и спокойно. В глазах потемнело.

* * *

— Эй, егерь! Ты чего?

Встревоженный мужской голос заставил меня очнуться.

— Сильно расшибся? Погоди!

Я услышал, как что-то громко хлопнуло с металлическим лязгом. Меня повело в сторону. Стенка, на которую я опирался, резко ушла из-под плеча. Я завалился набок, но чьи-то руки поймали меня и потащили.

— Ты живой? Держаться же надо!

Голос словно оправдывался.

Мои ноги тяжело стукнули по чему-то плоскому, железному. А потом я почувствовал, что лежу на спине, и сквозь закрытые веки пробивается яркое солнце.

В голове звенело, сильно болел лоб. В затылке тоже пульсировала боль.

Я повернул голову и открыл глаза.

На обочине просёлочной дороги стоял бортовой «ЗИЛ-130» с распахнутой пассажирской дверью. Возле кабины суетился небритый мужичок лет сорока в измазанной мазутом спецовке.

Водитель?

Он старательно поливал грязную тряпку водой из стеклянной бутылки, приговаривая:

— Щас, щас!

Увидев, что я пытаюсь подняться, мужичок испуганно замахал руками.

— Куда ты? Лежи! Щас, кровь оботру! Голову-то не проломил?

Он подбежал ко мне, присел на корточки и стал осторожно водить тряпкой по моему лбу. Кожу немилосердно защипало.

— Ручка же специальная есть, чтобы держаться! — выговаривал водитель. — Чуть стекло мне не вышиб головой!

Я потихоньку начал понимать, в чём дело. Значит, я каким-то образом ехал в кабине этого «ЗИЛа». А потом мы врезались, или?

Я снова приподнял голову. Следов аварии не было. На пустой просёлочной дороге стоял только «ЗИЛ». За ним по песку тянулись свежие полосы от резкого торможения.

— Что случилось? — спросил я водителя.

— Кабан проклятый! Прямо на дорогу выбежал. Я тормознул, а ты головой в стекло — хрясь! И сидишь — бледный весь, глаза закрыты, со лба кровища! Я думал — ты убился насмерть!

В голове у меня царил полный кавардак.

Я помнил, как помогал Диме снимать колесо с троллейбуса. Как закололо в сердце, и ослабли руки. Как промелькнула перед глазами вечерняя озёрная гладь с птичьими силуэтами, а потом наступила темнота.

Но ещё я помнил, как час тому назад вылез на остановке из красно-белого «Икаруса», который шёл из Ленинграда в Сясьстрой. В салоне было душно, даже короткие шторки на окнах не спасали от солнца. Рядом со мной сидела полная женщина в трикотажной кофте с коротким рукавом. Она всё время обмахивалась газетой.

За окном побежали частные дома с заборами из облупившегося штакетника. Потом показалась труба котельной и теснящиеся возле неё кирпичные двухэтажки.

— Киселёво, — объявил водитель в микрофон.

Я вышел из автобуса. С удовольствием вдохнул тёплый летний воздух, который показался мне удивительно свежим после духоты автобуса.

Вытащил из багажного отсека свои пожитки — битком набитый рюкзак, большой чемодан из фибры, обтянутый дерматином и мою гордость — новенькую вертикалку ИЖ-27 в брезентовом чехле.

Водитель закрыл багажный отсек. Автобус мягко тронулся по шоссе в сторону Старой Ладоги.

Я посмотрел ему вслед, привычно закинул за спину тяжёлый рюкзак. Чемодан взял в одну руку, ружьё, для равновесия — в другую. И пошёл по шоссе назад, под гору — туда, где от асфальта отходила просёлочная дорога на Черёмуховку.

Мне нужно было прошагать десять километров, чтобы добраться до деревни, где я теперь буду жить и работать.

Что такое десять километров для молодого парня?

Стоп! Молодого?

Я помотал головой. В затылок снова ударила резкая пульсирующая боль. Я поморщился, осторожно поднялся на ноги побрёл к машине. Водитель, забегая вперёд, бормотал:

— Парень, ты куда? Эй! Егерь! Слышишь меня?

Не обращая на него внимания, я посмотрел в овальное зеркало заднего вида на двойном кронштейне.

Из зеркала на меня изумлённо глядел смутно знакомый парень, лет двадцати пяти. Светлые волосы были зачёсаны назад непокорным чубом и открывали высокий лоб, на котором кровоточила здоровенная припухшая ссадина. Кровь запеклась даже на бровях. Коротко подстриженные виски открывали чуть оттопыренные уши. Серые глаза широко раскрылись от удивления.

Мать честная! Это что, я? Молодой?

Но какой тогда год?

Двадцать пять мне стукнуло как раз в восемьдесят пятом . Но в восемьдесят пятом году я работал бригадиром путейцев на Октябрьской железной дороге в родном городе Волхове. И на дороге в Черёмуховку вполне мог очутиться. Я охотиться сюда ездил. Пока страна не затрещала по швам и не развалилась.

В девяносто втором я уволился с железки и подался искать счастья в Ленинград, который к тому времени успел стать Петербургом. Окончил учебный комбинат на Гражданском проспекте и устроился водителем в третий троллейбусный парк. Где и проработал тридцать лет до самой...

До самой чего? Смерти, конечно!

Несколько минут назад я держал руками тяжёлое колесо. Потом резко кольнуло в сердце, и я потерял сознание. А очнулся на просёлочной дороге, в теле парня, похожего на меня в молодости.

Что это, если не смерть? Кома? Галлюцинации?

Какая, к чёрту, кома при сердечном приступе?

И при чём тут «Икарус» из Ленинграда? Рюкзак с чемоданом? Ружьё?

— Парень, ты в кабину залезть сможешь? — спрашивал за спиной водитель. — Давай, я помогу! Сейчас, к фельдшеру тебя отвезу. Пусть она твою голову посмотрит!

Он осторожно подталкивал меня в спину. Подчиняясь ему, я поставил на высокую подножку ногу в крепком кирзовом сапоге.

Это что — я в такой обуви в автобусе ехал? Из Ленинграда?

— Давай, парень, садись! — упрашивал за спиной водитель «ЗИЛа». — У меня время поджимает!

Я ухватился правой рукой за горизонтальную ручку, которая была намертво вварена в металлическую «торпеду» автомобиля. Подтянулся и сел на короткий двухместный диванчик, обтянутый рваным кожзаменителем.

Водитель сунул мне мокрую тряпку и с грохотом захлопнул дверцу. Обежал вокруг огромного капота, запрыгнул на водительское место.

Завёл рычащий двигатель, посмотрел на меня.

— Напугал ты меня, егерь! Ну, поехали, что ли?

Он воткнул рычаг переключения скоростей. Машина дёрнулась и покатила по дороге, подпрыгивая на кочках.

Я оглянулся и через пыльное заднее стекло увидел в пустом кузове рюкзак, чемодан и ружейный чехол.

Летнее солнце порядком раскалило кабину. Крутя тугую ручку, я опустил боковое стекло. В воздухе закружилась мелкая жёлтая пыль.

Я повертел в руках тряпку, выискивая на ней место почище. Нашёл, и прижал этим местом тряпку к ссадине. Фельдшер, конечно, её промоет и забинтует. Но пока ни к чему, чтобы пыль загрязняла рану.

Водитель пошарил в бардачке. Вытащил оттуда смятую газету.

— Приложи. Газета быстро кровь останавливает.

«Сельская жизнь». Номер от двенадцатого марта 1971-го года. «К севу — полная готовность!» — прочитал я заголовок на первой полосе.

Газета, конечно, не новая. Мятая, в жёлтых пятнах. Но и то, что ей почти двадцать лет — не скажешь.

Я оторвал кусок внутренней полосы и прижал к ссадине. Всё же чище, чем тряпка, которой неизвестно что вытирали.

Водитель достал из кармана спецовки пачку «Примы» и спичечный коробок. Стукнул пачкой о тонкий обод руля, выбил сигарету. Сунул её в зубы и ловко прикурил, отпустив руль. Протянул пачку мне.

— Будешь?

Я машинально взял квадратную картонную коробку. Один угол аккуратно надорван — чтобы сигареты не высыпались в кармане. Стукнул пачкой о ладонь. Одна сигарета наполовину выскочила.

Давно забытые ощущения, а руки помнили.

Я аккуратно покатал овальную сигарету в пальцах, чтобы табачные палки не проткнули тонкую бумагу. Сунул размятую сигарету в рот, чиркнул спичкой, прикурил. Язык защипало от горьких табачных крошек.

Дым смешался с пылью. А водитель только улыбался, подпрыгивая на сиденье.

— Тебя как звать-то, егерь?

«Сергей» — подумал я.

— Андрей, — сам собой опередил меня язык.

Почему Андрей?

— А меня Володей, — улыбнулся водитель и протянул мне руку. Ладонь у него была широкая, не по размеру фигуры, и жёсткая — из-за мозолей и заживающих порезов. Машинное масло въелось в кожу, делая её смуглой. Пальцы пожелтели от табака.

Я пожал руку Володи.

— Значит, егерем к нам? — продолжал расспрашивать водитель. — На лето?

Видимо, мы с ним уже успели начать разговор, пока на дорогу не выскочил тот злосчастный кабан.

— Угу, — неопределённо промычал я и сделал вид, что очень озабочен ссадиной.

Чёрт бы побрал это деревенское любопытство!

— Сбежал, значит, из города? — не унимался водитель. — Деревню любишь?

Я вдохнул поглубже и закашлялся от едкого табачного дыма. В затылке стрельнуло, на глазах выступили слёзы.

— Не куришь, что ли? — рассмеялся водитель.

— Так,— прохрипел я. — За компанию.

В прошлой жизни я так и не бросил. Хоть и давление шалило, и сердце побаливало. Думал — чего там бросать? Всю жизнь курил.

Вот и докурился, видно.

А Андрей, похоже, табаком не баловался.

— А я вот как привык с детдома — так и курю, — словоохотливо пояснил Володя. — Мать в войну умерла — меня в детдом отправили. Там курить и научился.

Стоп! Какая война? Володе на вид лет сорок, не больше! Если сейчас девяностый — значит, родился он в пятидесятом. Война уже пять лет, как закончилась.

Или сейчас не девяностый год?

Мы въехали в деревню. «ЗИЛ», не сбавляя скорости, нёсся по единственной улице между просторно стоявших домов.

От рубленого колодца, над которым высился журавль, шла молодая женщина в ситцевом платье. На загорелом плече она несла коромысло с двумя полными жестяными вёдрами.

Володя посигналил ей. Женщина коротко кивнула и пошла дальше.

— Михална, — бросил Володя. — Жена нашего агронома. Здесь они живут, в Сарье. Хотя в Черёмуховке им квартиру предлагали! А вот облюбовали деревенский дом, и всё тут.

Слово «квартира» Володя произнёс с плохо скрываемой завистью.

Ага! Значит, это Сарья — деревня на половине пути от Киселёво до Черёмуховки.

А где-то недалеко есть лесное озеро, на котором я пару раз ловил похожих на головешки, почерневших от торфяной воды окуней.

«ЗИЛ» быстро проскочил деревню. На окраине стояла большая совхозная ферма. Над длинным зданием коровника трепетал на ветру красный кумачовый плакат:

«Перевыполним план по надоям к 30-тилетию Победы!»

Этот плакат растянули совсем недавно. Кумач ещё не успел поблёкнуть и выцвести.

Но кто будет развешивать на виду у всех неактуальный лозунг? А значит...

Сорок пять плюс тридцать — получается семьдесят пять.

Сейчас семьдесят пятый год, а не девяностый.

И я не в своём теле.

А настоящему мне сейчас четырнадцать лет. И живу я с мамой, папой и младшей сестрой совсем недалеко отсюда.

Потому и газета не выглядит очень старой.

Меня замутило. Я откинулся на жёсткую спинку автомобильного сиденья. Потом высунул голову в окошко и жадно задышал, глядя на бесконечные картофельные поля, окаймлённые далёкой полоской леса.

— Ничего! — крикнул Володя. — Сейчас приедем!

Поля закончились. Лес резко приблизился вплотную к дороге, затем перешёл в сорный ольшаник. Справа потянулись кирпичные здания совхозных мастерских. Широкий двор был заставлен тракторами и другой сельскохозяйственной техникой.

«ЗИЛ» въехал в деревню. Возле магазина повернул направо, прокатился метров пятьсот по узкой улочке между бесконечными некрашеными заборами и остановился у небольшого здания, обложенного кирпичом. Над дверью висела синяя выцветшая табличка с красным крестом и короткой надписью: «Медпункт».

Глава 2

Из кабины я не выскочил, а вылез. В затылке ещё гудело, но на ногах я уже держался твёрдо. Немного постоял, вдыхая непередаваемый запах деревни — свежескошенная трава, навоз, печной дым и бензин.

Спасибо Володе — ловко запрыгнув в кузов, он подал мне сначала чемодан, а потом рюкзак.

Чемодан я поставил прямо на землю. Ничего ему не сделается! А рюкзак закинул за спину.

— Тозовка? — уважительно спросил Володя, держа в руках чехол с ружьём.

— Нет, — с машинальной гордостью улыбнулся я. — ИЖ двадцать семь!

— Двустволка?

— А как же!

— Осенью на охоту пойдём — дашь пальнуть, — как о решённом сказал Володя.

— Обязательно, — пообещал я.

Володя выпрыгнул из кузова.

— Ну, идём! Отведу тебя к нашей врачихе!

Он почему-то покрутил головой.

Э, нет, так не пойдёт! Врачи, как и милиционеры, отличаются излишним любопытством. Начнёт доктор на меня карточку заводить, спросит фамилию. И что я ей отвечу? Забыл? Погодите — сейчас документы поищу?

А есть у меня эти самые документы? Должны быть, если я надолго приехал. Вот только где они?

Я был одет в выцветшую штормовку с капюшоном и такие же брюки. В нагрудном кармане штормовки лежало что-то прямоугольное. Я уже потянулся было рукой, но вовремя опомнился.

— Ты поезжай, Володя! У тебя, наверное, работы полно?

Тут я попал в точку. Чтобы у совхозного водителя среди белого дня не было работы? Так не бывает!

— Точно сам справишься? — спросил Володя. — Тогда, и вправду, поеду. Мне ещё за фосфатами в район катиться.

— Справлюсь. Спасибо тебе!

— Да не за что! — улыбнулся Володя. — Теперь односельчане — так сочтёмся! Бывай, Андрюха!

Он запрыгнул в кабину, оглушительно хлопнул дверцей. Двигатель взревел, и «ЗИЛ» с грохотом укатил куда-то в сторону мастерских.

Я присел на скамеечку, которая заботливо стояла возле крыльца медпункта.

Мне надо было хоть немного подумать.

Тёплый ветер шевелил изрядно подросшую траву за медпунктом. Пора окашивать.

Итак, я умер.

Мысль показалась дикой, она совершенно не укладывалась в голове.

Но последнее, что я помнил — конец апреля, канун майских праздников. Запах молодой листвы, которая ещё не успела покрыться городской пылью. Ремонтный цех троллейбусного парка, тяжёлое колесо, и колющую боль в груди.

А сейчас начало лета, деревня. И год другой. И я тоже другой. Страна — и то другая.

Левой рукой я расстегнул клапан нагрудного кармана и достал документы.

Паспорт гражданина СССР. Непривычная тёмно-зелёная обложка. Внутри — фотография Андрея. Моя фотография.

Синицын Андрей Иванович, одна тысяча девятьсот пятидесятого года рождения. Место рождения — город Волхов Ленинградской области.

Синицын?

Это же моя фамилия. И отчество моё. Только имя чужое.

Я пролистал паспорт, но сведений о родителях в нём не было. Отложил его в сторону и взялся за другие документы.

Охотничий билет Ленинградского Областного Общества Охотников и Рыболовов. Внутри — другая фотография, помоложе. Отметка о сдаче охотминимума. Марки об уплате членских взносов.

Студенческий билет Ленинградской Лесотехнической Академии. Студент третьего курса.

Получается — меня на практику направили?

Ага! Вот и направление на летнюю практику в ЛОООиР. «Просим... предоставить...».

Наискось, небрежным почерком, виза. «Принять на должность временно исполняющего обязанности егеря». Размашистая, но неразборчивая подпись. То ли Тимофеев, то ли Прокопович.

Снова странность. Студента — егерем? Почему не помощником? Что, у ЛОООиР штатного егеря здесь нет?

Снова открыл паспорт — посмотреть прописку. И вдруг услышал над собой звонкий девчоночий голос:

— Товарищ! Вы почему тут сидите и не заходите?

Руки воровато дёрнулись — спрятать документы. Но я сдержал себя, сделал вид, что вздрогнул от неожиданности.

Надо же — товарищ!

Я поднял глаза. На крыльце медпункта стояла очаровательная юная блондинка в белом халате. Лет двадцати, не больше. Халатик был длиной чуть выше колен, и застёгнут на все пуговицы.

Светлые волосы она стянула в короткий хвост. Наверное, чтобы не мешали работать.

Блондинка с тревогой смотрела на меня.

— Вам плохо, товарищ?

Мне? Нет, мне хорошо. Вот сейчас, наконец, хорошо! Так хорошо, как не было за последние тридцать лет.

На душе внезапно потеплело. Тревожные мысли не исчезли, но отошли куда-то на задний план.

Блондинка озабоченно нахмурилась.

— Вы сможете идти, или вам помочь?

— Смогу, — ответил я, по-дурацки улыбаясь.

Спрятал в карман документы и поднялся со скамейки.

Убедившись, что я твёрдо стою на ногах, блондинка деловито развернулась и ушла в медпункт. Я подхватил вещи и пошёл за ней, в прохладный сумрак длинного коридора. Растерянно замер у порога.

Из открытой двери слева снова донёсся её голос:

— Разуйтесь при входе, пожалуйста! И проходите сюда.

Я опустил вещи прямо на чисто вымытый дощатый пол. Упираясь носком в задник, стащил с ног сапоги. И обнаружил под ними плотно намотанные суконные портянки.

Портянки начали разматываться, и я похолодел от ужаса. Неужели придётся идти к очаровательной медсестре босиком?

На моё счастье под портянками оказались тонкие хлопчатобумажные носки. И даже без дырочек.

Шлёпая по крашеному полу, я прошёл в светлую комнату. Два окна и только белая мебель. Белая кушетка, белый шкаф с фанерными дверцами. Белый держатель для капельниц. Два белых деревянных табурета. В углу — пузатый белый холодильник «Юрюзань».

Высокая квадратная печь, оштукатуренная глиной, тоже была аккуратно побелена извёсткой.

Единственным исключением был светлый полированный стол, на котором лежал ручной тонометр, и стояли настольные часы.

— Ну, что же вы? — спросила блондинка. — Садитесь!

Движением подбородка она показала на кушетку.

— Вам точно не плохо? Где вы так ударились?

Я заметил, что она чуть-чуть картавит. Совсем немножко, еле заметно.

— В машине. Водитель резко затормозил, и я влетел лбом в стекло.

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет, — улыбнулся я.

— Посмотрите на палец!

Она наклонилась ко мне и незаметно принюхалась. То есть, она думала, что незаметно.

— Теперь смотрите сюда! Хорошо! Возможно, у вас лёгкое сотрясение. Реакции слегка запаздывают. Сейчас я обработаю рану и сделаю перевязку. А потом вам надо полежать два-три дня. Вы откуда?

— Из Ленинграда, — ответил я, улыбаясь во весь рот.

— Правда?

Глаза блондинки широко распахнулись.

— Да. Вот только приехал. Буду у вас егерем работать.

— Вас уже поселили?

Расспрашивая меня, она осторожно протирает ссадину марлевым тампоном, периодически смачивая его из большого стеклянного флакона. Кожу сильно жжёт, но я терплю, стараясь не морщиться.

— Пока нет. Я ещё не был у председателя. Подскажете, где у вас сельсовет?

— Вам нужно вернуться к магазину и повернуть направо. Через три дома увидите!

Она ловко обмотала мне голову бинтом, не забыв подложить чистый марлевый тампон на ссадину. Отошла на шаг, чтобы полюбоваться своей работой и расхохоталась.

— Вы точь-в-точь как Павка Корчагин! Уже видели новый фильм? Обожаю Конкина! Вы чаю хотите с дороги?

— С удовольствием! — искренне ответил я.

— Меня Катей зовут!

Она протянула для рукопожатия крепкую ладошку. Я встал с табурета и осторожно пожал ей руку.

— Андрей.

— Ой! — всполошилась Катя и смешно всплеснула руками. — Я забыла на вас карточку завести!

Секунду она хмурилась, а потом махнула рукой.

— Ладно! Сначала чай! А потом карточку. Идите за мной, товарищ егерь!

Катя привела меня в соседнюю комнату. Здесь стояли две кровати с пружинными сетками. На тумбочке — алюминиевый электрический чайник с тонким носиком, фарфоровый чайничек для заварки и две чашки. Вазочка с засохшим круглым печеньем.

Катя включила чайник в розетку. Из маленького чайничка разлила по кружкам заварку. Достала из тумбочки эмалированную миску, прикрытую промасленной бумагой.

— Пирожки. Хотите?

Она ещё спрашивает!

От запаха свежей выпечки у меня нещадно заурчало в животе.

— Вижу, хотите! — рассмеялась Катя. — Вон, как у вас глаза блестят!

— Как? — улыбнулся я.

— Волчьим голодным блеском.

Я мигом проглотил пирожок. Он оказался мягким, с кисло-сладкой яблочной начинкой и лёгким привкусом дрожжей и топлёного масла.

— Ум-м-м, вкуснятина! Катя, это вы сами пекли?

— Если бы! Соседка угостила. А вы надолго к нам, Андрей?

— На практику, — честно ответил я. — А что случилось с егерем, который работал до меня?

Катя погрустнела.

— Василий Ильич умер месяц тому назад. Ему шестидесяти ещё не было. А сердце оказалось больное. И курил много. Я ему говорила — бросайте курить, Василий Ильич, поберегите здоровье! А он только отшучивался. А вы курите, Андрей? Только не врите! От вас табаком пахнет.

— Это водитель курил, — ответил я. — Ну, а я так, за компанию.

— За компанию нужно есть мороженое, или заниматься спортом, — строго ответила Катя. — Вот вы, Андрей, бегаете по утрам?

— Нет, — смутился я.

— И я не бегаю, — со вздохом сказала Катя. — А это очень полезно для здоровья.

Она налила мне ещё чаю.

— Вы кушайте пирожки, не стесняйтесь!

— Это же ваш обед, — запротестовал я.

— Ничего. Лёгкий голод полезен для фигуры.

Я поддался на уговоры и взял ещё пирожок. Если честно — уговорить меня было несложно. У меня с самой смерти маковой росинки во рту не было.

Именно в эту минуту, за чашкой горячего чая с симпатичной девушкой Катей я решил, что не стану сходить с ума. И мучиться угрызениями совести тоже не стану. А буду просто жить в новом времени и в новом теле, раз уж мне выпал такой немыслимый шанс.

— Спасибо, Катя, — сказал я. — За чай, за пирожки и вообще.

— Пожалуйста, — улыбнулась Катя. — Я следующей осенью тоже в Ленинград поеду. Буду поступать в институт. И тогда уже вы меня пирожками угостите. В кафе на Невском проспекте.

— Договорились, — кивнул я.

— А сейчас пойдёмте, я на вас карточку заведу.

Сидя за полированным столом, Катя аккуратным, совсем не врачебным почерком заполняла карточку, отпечатанную на плотной желтоватой бумаге. Наклонив голову к плечу, она старательно выводила буквы. Даже кончик языка высунула от усердия.

Я, не торопясь, диктовал ей данные, которые успел подсмотреть в документах.

— Ну, вот, — закончив, сказала она. — Теперь, Андрей Иванович, я всё про вас знаю. Где родились, где учились. И даже — что вы собираетесь делать дальше.

Эх, Катя! Мне бы самому про себя всё узнать!

— Послезавтра зайдите ко мне — нужно будет сменить повязку! — напомнила Катя. — И приходите в субботу в клуб! Там будет кино, а потом — танцы! До свидания, товарищ егерь!

— До свидания, товарищ фельдшер! — улыбнулся я.

И пошёл по узкой улочке назад, к перекрёстку. После обеда председатель принимал по личным вопросам — это мне сказала Катя. Нужно было успеть застать его в сельсовете.

Сельсовет располагался в большом доме на три крыльца. Дом стоял в глубине от дороги и утопал в кустах цветущей сирени и волнах сладкого запаха. Окна были открыты. Из одного доносилось бормотание радиоприёмника.

Над ближайшим крыльцом висела табличка:

«Правление совхоза «Заря коммунизма». Очевидно, мне было не сюда, и я пошёл дальше вокруг дома.

Следующая дверь вела в пункт охраны правопорядка. Створка была приоткрыта.

Я собрался пройти мимо. Но высокий голос из-за двери сказал:

— А ну-ка, зайди!

Сердце испуганно ёкнуло. Одно дело — болтать с симпатичной фельдшерицей. И совсем другое — общаться с милицией.

На дощатое крыльцо вышел парень моих лет. Одет он был в форменные милицейские брюки с тонким красным кантом и белую рубашку с коротким рукавом. На плечах рубашки я увидел погоны с двумя маленькими звёздами.

Я поднялся на крыльцо. Оно подозрительно скрипнуло под моим весом, но выдержало.

— Добрый день, товарищ лейтенант!

— Добрый день! Слушай, помоги мне шкаф передвинуть, а? Одному не справиться — тяжёлый, зараза!

— Какой шкаф?

— Да вот этот!

В небольшом помещении, посередине стены стоял высокий трёхстворчатый шкаф, сделанный из настоящего дерева. Дверцы его были перевязаны верёвкой.

Чтобы не открылись, подумал я.

— Час уже бьюсь!

— А куда вы хотите его поставить?

— Да в угол! Хоть немного просторнее будет.

— Тапки бы под ножки подложить, — предложил я.

— Тапок нет, — задумался лейтенант. — Слушай, погоди!

Он вышел в тамбур и вернулся, неся в руках большие чёрные валенки.

— Пойдёт?

— Пойдёт.

Мы сообща наклонили шкаф и подсунули валенки под его ножки с одной стороны. Потом поднажали с другой, и шкаф, как по маслу поехал в нужный угол комнаты.

— Вот спасибо! — сказал лейтенант и протянул мне руку.

— Вольнов Павел. Здешний участковый.

— Андрей Синицын. Буду работать егерем. Временно.

— А я думаю — почему ты с ружьём! Вроде, не сезон. Ну, будем знакомы, егерь! Ты к председателю? А с головой что?

Павел задавал вопросы быстро и как бы невзначай внимательно на меня поглядывал.

— В машине ударился. Ерунда. Да, к председателю.

— Ну, так идём! Вещи можешь здесь пока оставить.

Мы спустились с крыльца, завернули за угол и оказались у входа в Черёмуховский сельсовет.

Павел потянул на себя скрипучую дверь, выкрашенную синей краской.

— Входи!

Сразу за маленьким тамбуром оказался коридор, в который выходили несколько дверей. Из-за одной из них доносилась классическая музыка.

Тот самый радиоприёмник, догадался я.

За другой, приоткрытой, мужской голос раздражённо говорил:

— А мне пять машин щебня надо, а не две, товарищ Щелканов! Да, пять! И нет — две мало! Твои лесовозы мне всю дорогу в деревне разбили! Ах, у тебя план? Так вот, у меня тоже план. И план этот такой, чтобы совхозная техника не ломалась на ухабах и не застревала посреди деревни в лужах после твоих лесовозов!

Участковый махнул мне рукой. Мы вошли в дверь и остановились на пороге.

Невысокий плотно сложенный человек в сером помятом костюме язвительно говорил в трубку:

— И если ты мне завтра щебень не привезёшь — я буду в исполком звонить. Нет, машин у меня тоже нет! Ты лесовозами дорогу разбивал — вот на своих машинах щебень и вези!

Для убедительности человек строил такие угрожающие гримасы, как будто собеседник мог не только слышать его, но и видеть.

— Всё, до завтра!

Человек в костюме с силой брякнул трубку телефона на рычаги. Потом достал из бокового кармана пиджака большой белый платок с голубыми узорами. Этим платком он вытер вспотевшую шею и нетерпеливо посмотрел на нас.

— Что случилось? Паша, что-то срочное?

Я решил, что лучше повести разговор самому и шагнул вперёд.

— Здравствуйте! Меня зовут Андрей Синицын. Я ваш новый егерь. То есть, не ваш, а Ленинградского общества охотников и рыболовов. Но жить и работать буду у вас.

Человек выскочил из-за стола и подбежал ко мне.

— Отлично! Отлично! Наконец-то! Ведь никакого покою нет! Каждый год ходят и роют! Ходят и роют! Даже днём! Совсем обнаглели!

— Кто? — растерявшись, спросил я.

— Да кабаны же! — воскликнул человек. — Сколько раз я Ильичу говорил: выпиши лицензию на отстрел! Так и не выписал! А теперь — что уж!

Человек крепко стиснул мою руку и принялся её трясти, словно собрался оторвать.

— Фёдор Игнатьевич Голошеев — председатель Черёмуховского сельсовета.

— Андрей Синицын, — ответил я.

— А по батюшке?

— Иванович.

— Ты когда приехал, Андрей Иваныч? Только что? Ничего! Сейчас мы тебя разместим. А завтра и за работу, верно? Работы много!

Он вернулся за стол и перевёл задумчивый взгляд на большую карту посёлка, которая висела на стене.

— Куда бы поселить тебя? К старухе Ваниной, что ли? Она бабушка одинокая, тихая. А ты ей по хозяйству поможешь, если что, а?

— Фёдор Игнатьевич! — сказал я. — Если кому помочь надо — я и так помогу. А нельзя ли мне отдельное жильё? Сами понимаете — работа такая. То в лес ночью надо, то из леса. Ружьё у меня. Буду пожилую женщину тревожить.

— Отдельное? Ну, тогда только старого егеря дом. Василия Ильича покойного. Уж не взыщи! Дом старый, но крепкий. Как раз на краю деревни. И мебель кое-какая имеется. Даже посуда осталась.

— Я согласен, — быстро сказал я. — А у Василия Ильича семьи разве не было?

— Семья у него вся ещё в войну погибла, во время бомбёжки, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Жена Люба и две дочки маленькие. Василий когда с фронта вернулся, тогда только и узнал. С тех пор и жил один. Егерем устроился, да всё в лесу и пропадал.

Мы помолчали.

— Ну, иди тогда, устраивайся, Андрей Иваныч! — сказал председатель. — И правда, нехорошо, что дом пустой стоит. Да по дороге ко мне домой зайди. Скажи Марье, чтобы постельное бельё тебе дала чистое и подушку с одеялом.

— Не надо, Фёдор Игнатьевич! — попробовал отказаться я.

Но председатель и слушать не стал.

— Некогда мне препираться! И вот что — пусть Марья обедом тебя накормит. Голодный же с дороги.

— Меня Катя в медпункте чаем с пирогами напоила, — сказал я.

— Ну, это правильно, — ответил председатель. — А что у тебя с головой?

— Ерунда. В машине ударился.

— Погоди-ка! Ты с Володькой ехал? Он пьяный был, что ли?

— Нет, Фёдор Игнатьевич! Кабан на дорогу выскочил.

— Опять кабан? Я же говорю — нет от них спасения! Уже на машины кидаются! Ты иди, иди, Андрей Иваныч! У меня дел по горло! Успеем наговориться ещё!

Председатель выразительно провёл ребром ладони по небритому кадыку.

— А документы? — напомнил я.

— Завтра занесёшь! — махнул рукой Фёдор Игнатьевич, снимая трубку телефона. — Да ключ от дома возьми!

Он открыл ящик стола, порылся в нём и вытащил круглый ключ на верёвочке.

Глава 3

Павел вызвался меня проводить. Он подождал, пока я заберу вещи, и запер дверь опорного пункта на замок.

— Так положено, — объяснил он мне, виновато пожимая плечами. — Там документы. Да и вообще — мало ли...

Решёток на окнах опорного пункта не было и в помине.

— Налево, — сказал Павел, когда мы вышли на центральную улицу.

Кстати, она называлась улицей Советов. А сельсовет стоял на Трудовой улице. Такая вот странность.

Мы шли, не спеша. Рюкзак, по-прежнему, висел у меня за плечами, а ружьё я нёс в руке. Но чемодан Павел у меня отобрал и теперь тащил, изредка перекладывая из одной руки в другую.

Деревня жила. Видеть это было странно.

В той, прежней жизни я привык к деревням, где доживают свой век старики. В таких деревнях заколоченных и разваливающихся домов больше, чем жилых. Если проезжать по такой деревне зимней ночью — то покажется, что дома давно умерли и стоят вдоль дороги чёрными призраками. Редко-редко в каком-нибудь окошке мелькнёт слабый свет.

Летом некоторые деревни наполнялись дачниками. Но ведь это искусственное оживление, не больше. Дачники стригли свой газон, сажали цветы на альпийских горках. Жарили шашлык из покупного мяса и пили пиво. Потом уезжали обратно в город.

А вокруг разваливались пустые фермы и зарастали борщевиком голые поля.

Здесь, в Черёмуховке, было совсем не так. За каждым забором кипела жизнь. По дороге нам то и дело попадались молодые женщины и мужчины, спешащие по совхозным делам. Вдалеке слышались детские голоса.

— У вас тут и школа есть? — спросил я участкового.

— Есть, а как же! — ответил Павел. — Правда, только восьмилетка. Но зато учителя такие — потом в любой техникум поступишь!

— А ты местный?

— Местный. Здесь родился, здесь учился. Потом среднюю школу милиции закончил, и сюда участковым вернулся.

— Не скучно тебе здесь?

— В деревне-то? Когда скучать, если вокруг все знакомые? Это в городе скучно. Куда ни пойди — никого не знаешь. Захочешь поговорить, а не с кем.

Неожиданная точка зрения, но мне она понравилась. В ней чувствовалась правота.

Я вспомнил длинные дни наедине с телевизором, которые частенько бывали в моей прошлой жизни. Соседей по подъезду, которые даже в лифте не отрывали глаз от смартфона.

— Слушай, а телевизоры у вас тут есть?

— Есть кое у кого. Да что в них толку, если они только две программы показывают? По субботам в клуб кино приезжает — и то интереснее!

— Это хорошо, — улыбнулся я. — Кино — это хорошо.

Вдоль улицы Советов тоже вовсю цвела сирень. Её высаживали почти перед каждым палисадником, и разрасталась она буйно и своенравно.

Syringa vulgaris, неожиданно вспомнил я латинское название сирени. Сирень обыкновенная.

Похоже, воспоминания Андрея никуда не делись. Это здорово облегчало мне задачу привыкания к новой жизни.

Да и момент был выбран очень удачно. Никаких старых друзей и знакомых, которые могли бы заметить перемены в моём характере и странности в поведении. А осенью изменения будут не так заметны. Особенно, если я за лето вспомню, как можно больше.

— С чего думаешь начать? — спросил меня Павел.

Я задумался.

— Первым делом познакомлюсь с участком. Пожалуй, завтра и начну. Постараюсь за неделю обойти всю границу угодий.

— Хорошая мысль, — одобрил Павел. — Но в субботу-то отдохни. Кино в клубе, помнишь?

— А сегодня среда или четверг? — спросил я, прикидываясь рассеянным.

— Вторник! — захохотал участковый.

Эх, ещё бы число узнать и месяц! В кабинете председателя я искал взглядом календарь, но не нашёл.

А ведь число должно быть на автобусном билете! Если только я его не выкинул.

Мятый бумажный комочек отыскался в кармане брюк. Я развернул его. Десятое июня. Вторник.

Вот и ещё один кусочек мозаики встал на своё место. Теперь хорошо бы найти календарь и убедиться, что в семьдесят пятом году десятое июня выпало именно на вторник.

— Ты что там разглядываешь? — спросил Павел.

— Номер билета смотрю.

— И как?

— Счастливый! — улыбнулся я.

— Давай мы сначала вещи занесём, а потом к Голошеихе сходим? — предложил Павел.

— Почему Голошеиха? — поинтересовался я.

— А как? — удивился Павел. — Мария Антоновна замужем за председателем Голошеевым. Значит, Голошеиха и есть!

— Обидно вроде как-то звучит? — осторожно сказал я.

— С чего бы? — пожал плечами Павел. — Её в деревне все так зовут. Да и остальных женщин тоже — по мужу.

По деревянному мосту мы перешли неширокую мелкую речку, которая быстро бежала, журча под бетонными опорами. Под мостом ребятишки ловили пескарей удочками, вырезанными из орешника.

— Как речка называется? — спросил я Павла.

— Песенка, — ответил участковый.

И правда, Песенка, подумал я, прислушиваясь к негромкому журчанию. Хорошее название, верное.

— Вот и пришли!

Павел показал на невысокий основательный дом в два окна с треугольной, крытой железом крышей. Дом до самых окон зарос раскидистыми лопухами и лебедой.

— Огород Ильич в этом году не копал — не до того ему было, — словно извиняясь, сказал Павел.

— Сколько же этому дому лет? — спросил я, глядя на доски, которыми был обшит сруб. Когда-то они были выкрашены жёлтой краской, но давно выцвели и облупились.

Павел пожал плечами.

— Лет тридцать, наверное. Ильич его поставил, как с войны вернулся. Тогда вся деревня заново строилась. После войны тут одни печные трубы из земли торчали! Хоть фронт сюда и не дошёл, но бомбили немцы сильно.

Мы продрались сквозь высокий репейник. Колючки были ещё мягкие, зелёные. Зато листья вымахали такие, что под ними можно было спрятаться.

На крепкой двери висел чёрный полукруглый замок уже побитый рыжей ржавчиной.

— Ну, открывай, Андрюха! — сказал участковый.

Я прислонил ружьё к косяку, вытащил из кармана ключ и вставил его в замочную скважину. Он повернулся легко — видно, замок был смазан изнутри. Дужка откинулась с лёгким лязгом, и я потянул дверь на себя.

Сразу за дверью начинались широкие ступеньки, которые вели в холодные сени. В дощатые стены были врезаны широкие окна в частых деревянных рамах. В углу стоял накрытый порванной клеёнкой стол. На нём в беспорядке навалены плотницкие инструменты — молоток, стамеска, клещи. Рядом стояла ржавая банка из-под краски, наполовину заполненная гнутыми гвоздями.

Я пододвинул банку и увидел на белой с синими узорами клеёнке круглый рыжий след.

— Видать, мастерил что-то Ильич, — сказал Павел, открывая низкую дверь в дом. Для тепла она была оббита вытертыми волчьими шкурами. Мездра ещё сохранила кислый запах уксуса, которым выделывали шкуры.

В доме стоял полумрак. Небольшие окна с двойными рамами плохо пропускали свет. Под потолком болталась одинокая лампочка на витом проводе.

Я щёлкнул тугим язычком круглого чёрного выключателя. Лампочка вспыхнула, но дала больше теней, чем света.

Дом был небольшой. Кухня и комната. А что ещё нужно одинокому человеку?

Главной на кухне была печь. Кирпичная, основательная, с железной плитой на две конфорки. Даже сухие дрова лежали под плитой и наколотая лучина. Хоть сейчас растапливай.

Возле окна стоял обеденный стол. Он тоже был накрыт клеёнкой, но не такой старой, как на столе в сенях.

Под столом — три деревянных табурета, выкрашенных той же краской, что и пол.

В углу над эмалированной раковиной висел литой алюминиевый рукомойник. Рядом с ним стоял низенький холодильник «Саратов». Жёлтая вилка с чёрным проводом лежали поверх холодильника.

Я открыл дверцу — внутри было пусто и чисто.

— Ты не сомневайся, Андрей, — сказал Павел. — Наши женщины в доме прибирались после похорон. Чтобы всё чисто было.

В доме, и правда, не было неприятных запахов. Пахло остывшей золой, немного сыростью и нафталином.

Я скинул рюкзак и поставил его на табурет. Вот и дома.

— Пойдём! — поторопил меня Павел. — Зайдём к Марии Антоновне.

— Может, не надо? — спросил я его.

— Ты в деревне, Андрюха, — улыбнулся участковый. — Здесь так принято. Соседи помогают соседям. А гордецов не любят. Сходи, возьми бельё, и не забудь сказать «спасибо». Да и спать-то тебе на чём-то надо.

Когда я запирал дверь на замок, участковый удивлённо посмотрел на меня.

— Ружьё там, — напомнил я ему.

— А, это правильно! — кивнул Павел. — Ты посмотри, там в комнате шкаф запираться должен. Ильич в нём свои ружья хранил.

— А где они сейчас? — спросил я.

— Я конфисковал и в район отвёз. Кстати, Андрюха! Хорошо, что ты приехал! Мне же твоя помощь нужна. Ты в ружьях разбираешься?

— Ну, так, — осторожно ответил я.

— Мне начальство бумагу прислало. Требуют в месячный срок сделать подомовой обход. У всех охотников проверить документы на оружие и сами ружья. А так же — условия хранения. На неисправные ружья составить протокол. Поможешь?

— Так у меня нет прав ружья по домам проверять. Только в лесу.

Но Павел отмахнулся.

— Ты со мной пойдёшь. Проверишь техническое состояние ружей. А то я в этом плохо разбираюсь. Сможешь? А все бумаги я сам буду оформлять.

Я подумал. Знакомиться с местными охотниками всё равно придётся. Я думал попросить председателя объявить собрание. Но переговорить с каждым отдельно даже лучше, хоть и займёт немало времени.

— Это смогу.

— Ну, вот и договорились! Как с обходом своим закончишь — сразу и пойдём.

Не зря Павел уговорил меня сначала занести вещи! Высокая полногрудая жена председателя выдала мне не только полный комплект постельного белья. Она принесла эмалированную миску с дымящейся отварной картошкой и литровую банку солёных огурцов.

— И слушать не хочу! — махнула она рукой на мой отказ. — Магазин уже закрыт. Совхозная столовая тоже. Что же ты — до утра голодным сидеть будешь? Как я мужу в глаза посмотрю? Бери и не спорь! Миску потом занесёшь. А что у тебя с головой-то?

— В машине ударился, — привычно объяснил я.

— Вот такие у нас дороги! — закивала Мария Антоновна. — Лесовозы за зиму всё разбили! Уж сколько мой Фёдор с лесхозом бьётся — а всё без толку! Не дают щебня!

Поблагодарив Марию Антоновну, я поплёлся обратно к себе. Стопку белья держал на вытянутых руках, сверху пристроил миску, а в неё положил банку. Так и шёл, почти ничего не видя перед собой и нащупывая тропинку ногами.

Дома положил всё на стол и первым делом растопил печь. Не потому, что холодно. А чтобы дом жилым духом пропах. Теплом, а не сыростью.

Коробок спичек нашёлся на полочке над холодильником, где стояла крупная соль в деревянной солонке и слипшийся сахарный песок в литровой стеклянной банке. Ещё несколько коробков я нашёл в ящике старого буфета, в котором хранилась посуда. Кроме спичек в ящике лежали пять пачек «Примы».

Там же, в буфете, за деревянными дверцами отыскал старые номера газеты «Известия». Шли они вразнобой, некоторые были надорваны. Видно, что после прочтения Василий Ильич использовал газеты для хозяйственных нужд.

Я оторвал одну полосу, скомкал её и положил в чёрную от сажи топку печи между двух поленьев. Сверху пристроил лучины — так, чтобы между ними проходил воздух.

Приоткрыл заслонку в трубе и чиркнул спичкой. Синеватый огонёк побежал по бумаге, жадно пожирая решения очередного съезда партии. Задрожал, перекинулся на лучины, и они весело затрещали.

Когда огонь разгорелся, я закрыл толстую дверцу, взял чемодан и пошёл в комнату.

Здесь была всё та же спартанская обстановка. Кровать с пружинной сеткой. Над кроватью — большая самодельная карта егерского обхода. Видно, увеличенная копия с карты меньшего масштаба. Прорисована тщательно, все условные обозначения на своих местах.

Мой участок тянулся широким клином от шоссе, по которому я приехал, в сторону Ладожского озера. Самым краем обозначенная территория захватывала часть большого лесного озера Елового.

Вот туда я завтра и отправлюсь. Посмотрю окрестности озера. А по пути заверну на Липовую гриву — там, судя по карте, есть покосы. Надо посмотреть, не пора ли заготавливать сено для лосей.

У изголовья кровати — полированная тумбочка, на которой стояла настольная лампа. Видно, хозяин любил читать перед сном.

В углу комнаты стоял большой бельевой шкаф с глухими дверцами. Дверцы запирались на ключ — он торчал в скважине. Отлично! Есть, где хранить ружьё и боеприпасы. Это, конечно, не сейф, наличие которого потребуют позже. Но, всё-таки, оружие будет не на виду.

В широком простенке между окнами стоял ещё один шкаф. Точнее — стеллаж с открытыми полками. На полках плотно стояли книги.

Беляев, Булычёв, Ефремов. Вадим Шефнер. Неподходящие друг к другу тома разного цвета и разного размера. Хотя попадались и издательские серии.

Три полки стеллажа были заполнены советской фантастикой. Ни классики, ни редких в то время изданий зарубежных авторов. Только фантастика.

Полкой ниже стояли тома альманаха научной фантастики издательства «Знание» с шестьдесят четвёртого по семьдесят четвёртый год.

А на самой нижней полке аккуратными стопками лежали номера журнала «Охота и охотничье хозяйство».

Интересные вкусы были у старого егеря. Или дело не во вкусах? Может быть, потеряв самое дорогое, он не только в лес убегал от боли? Но и пытался уйти из реальности в мечты?

Книги были потрёпанные, уголки некоторых страниц загнуты. Видно, что их неоднократно перечитывали.

Я открыл бельевой шкаф. Внутри, на плечиках висел старый, тёмно-серый костюм. Рядом — выгоревшая на солнце солдатская форма, тщательно выстиранная и выглаженная. Тихо звякнули медали, приколотые к гимнастёрке.

Больше в платяном отделении ничего не было, хотя свободных вешалок хватало.

За соседней дверцей на фанерных полках лежали три комплекта нательного белья и два — постельного. В узком ящике — несколько пар носков, скрученных в клубки попарно.

Я переложил вещи старого егеря на одну полку. Вернулся на кухню. Подложил дров в печку. Взял свой чемодан, отнёс его в комнату и положил на кровать, поверх вышитого покрывала.

Щёлкнул замками, откинул жёсткую крышку. Да, немного у меня вещей.

Четыре пары чёрных сатиновых трусов. Столько же маек с узкими лямками. Две рубашки в среднюю клетку, одна белая. Несколько пар носков.

Отдельной стопкой лежала форменная одежда егеря — болотно-зелёного цвета штаны и гимнастёрка. Сверху новенький планшет для карт и документов. На нём — фуражка с кокардой. Перекрещенные ружья и рогатая голова лося. Рядом с фуражкой — широкий кожаный ремень с латунной пряжкой.

Учебники, тетради, исписанные стремительным почерком. Деревянный пенал с карандашами и ручками. Стопка желтоватой писчей бумаги формата А4. Записная книжка в переплёте из зелёного кожзаменителя. Фотоаппарат «Смена-8м» и три кассеты с плёнкой.

Одежду я сложил в шкаф, на освободившиеся полки. Форму аккуратно повесил на плечики — пусть отвисится.

Учебники и тетради пока пристроил на подоконнике. Хотел открыть записную книжку, но передумал.

Позже посмотрю. На сегодня голова и так переполнена впечатлениями.

Ещё и поэтому я решил с утра выбраться в лес. Нужно было спокойно обдумать всё, что случилось за этот неимоверно длинный день.

Я закрыл пустой чемодан и задвинул его под кровать.

Рюкзак оказался набит боеприпасами. То-то я замучился его таскать. Две банки пороха «Сокол», банки с дробью и картечью. Разборная пулелейка. Весы для дроби и пороха в картонной коробке. Тут же — раздвижные мерки-чашечки. Лист плотного картона, весь в круглых отверстиях. Картонные коробочки с капсюлями, три упаковки папковых гильз. Десяток латунных гильз, уже стреляных. Я понюхал одну и ощутил кисловатый запах сгоревшего пороха.

Кроме боеприпасов в рюкзаке нашлись несколько банок рыбных консервов — килька в томате и сардины в масле. И банка говяжьей тушёнки.

Ну, теперь-то я точно не пропаду, даже если завтра уйду в лес до открытия магазина!

Я открыл охотничьим ножом банку кильки. Перекусил остывшей картошкой с консервами. Похрустел солёным огурцом.

В чемодане нашлась жестяная баночка с грузинским чаем. Я взял в сенях ведро и решил спуститься к речке за водой.

На улице было ещё светло, но деревня уже засыпала. Белые ночи в самом разгаре. Стояла такая тишина, что я с крыльца слышал, как в речке плещется мелкая рыбёшка.

За спиной скрипнула калитка.

— Эй, егерь! Постой!

Глава 4

Я обернулся. Возле калитки стояли двое парней, чуть моложе меня. На одном — голубая майка с пятнами машинного масла. Другой одет в застиранное поло. Руки у обоих — в карманах широких штанов, перепачканных мазутом. Оба крепкие, широкогрудые. Трактористы, что ли?

— Что вам, парни? — как можно миролюбивее спросил я.

Ведь может же быть, что они просто заглянули поздороваться? Деревенское гостеприимство, ничего необычного.

Тот, что повыше, сплюнул себе под ноги изжёванную травинку.

— Нехорошо поступаешь, егерь! Не успел приехать — а уже наших девчонок отбиваешь. Так не делается.

Ясно. Местные ребята пришли прощупать заезжего ленинградца.

Главное сейчас — не задавать вопросов и не оправдываться. Но и на рожон лезть не нужно.

Я поставил ведро на верхнюю ступеньку. И, как бы невзначай, потянулся за клещами, которые лежали на столе в сенях.

— Я вас в свой двор не приглашал. Гуляйте по улице, а сюда не лезьте.

— Это Ильича покойного дом, а не твой, — набычился тот, что был пониже.

— Теперь мой, — отрезал я. — Дуйте за калитку!

Они замерли в нерешительности.

— Отстань от Катьки, — сказал высокий. — Не твоя девчонка.

— Я и не приставал. Ещё вопросы есть?

— А чего в медпункте отирался?

— Голову бинтовал.

— Смотри! Ещё раз тебя рядом с Катькой увидим — не так забинтуем.

Несколько секунд мы молча смотрели друг другу в глаза. Затем высокий развернулся и пошёл к калитке. Его приятель — за ним. Когда он взялся рукой за перекладину, я окликнул их:

— Эй!

— Чего? — обернулись сразу оба.

— Послезавтра.

— Что послезавтра?

— Послезавтра в медпункт пойду, — объяснил я. — Повязку надо поменять. Фельдшерица велела.

Высокий прищурился, но ничего не сказал. Снова сплюнул и вразвалку пошёл по улице в сторону моста.

Я посмотрел им вслед. Потом поднял ведро и спустился по тропинке между лопухами к речке.

Чувствую, придётся мне ещё столкнуться с местной молодёжью.

Но даже эта мысль не испортила мне настроение. Будут лезть — столкнёмся! Всё-таки, эти ребята не шли ни в какое сравнение с теми упырями, что повылезают из тёмных щелей в девяностые.

Придётся в субботу сходить в клуб. Чем раньше мы с парнями всё выясним — тем спокойнее мне будет жить и работать. В любом деле должна быть ясность.

На берегу речки я с радостью обнаружил приземистую бревенчатую баньку. Низкая дверь была приоткрыта. Я потянул её на себя и вошёл внутрь.

Крохотный предбанник, в котором еле помещалась одна лавка. Сама баня была чуть побольше. Но и в ней едва хватало места для печки с каменкой и котлом для горячей воды. У входа стояла железная бочка. Видимо, в ней хозяин держал холодную воду.

У дальней стены — широкий полок, над ним крохотное оконце. Под полок задвинута скамейка для мытья. На ней перевёрнутый жестяной таз с двумя ручками и засохший кусок хозяйственного мыла в голубой пластмассовой мыльнице. На стене висит пересохшая лыковая мочалка.

Шайка — вспомнил я слово из детства. Такой таз называется шайка. В общественных банях только такие и были в это время. А в деревне мылись, кто в чём горазд.

Надеюсь, эту баню удастся протопить. Тогда грязным я не останусь. И постираться тоже смогу.

Наверное, надо составлять список — что купить в магазине в первую очередь. Два куска мыла я привёз с собой из Ленинграда. А вот мочалка нужна.

И нарезать веников! Сейчас самое время. Лист на берёзах молодой, мягкий. Цветочные серёжки ещё не проклюнулись. Неделя-другая, и будет поздно. Веник из не вовремя заготовленной берёзы осыпается, остаются голые прутья.

Я вышел из бани и по привычке плотно прикрыл за собой дверь. Подумал секунду, и приоткрыл, оставляя щель. Пусть воздух гуляет свободно, сушит доски и брёвна. Дольше не сгниёт.

Шлёпая дном ведра по поверхности, я набрал воды с квадратных мостков и вернулся в дом. Поставил на печку чайник и сел снаряжать патроны.

Лампочка на кухне светила тускло. Я чуть не ошибся, взвешивая порох на аптекарских весах. Ругнулся себе под нос и принёс из комнаты настольную лампу. Взвесив порох, пересыпал его из чашечки весов в мерку, чтобы не отвешивать каждую порцию.

Пока чайник закипал, я успел снарядить шесть патронов крупной картечью и четыре — пулевых. Дробь снаряжать не стал. Охотиться вне сезона, как делают некоторые егеря, пользуясь своим положением, я не собирался. Патроны были нужны только на случай встречи с крупным опасным зверем.

Отыскал в буфете алюминиевую кружку. Сполоснул под рукомойником, щедро насыпал в неё заварки. Вот чего всю жизнь не понимал — это как можно пить несвежий чай. Есть такие любители — заварят с утра покрепче и весь день разбавляют кипяточком. Ещё и на завтра оставят.

Ни вкуса, ни запаха в таком чае не остаётся — только горечь.

Бросил в чай три ложки сахара, подождал, пока немного остынет и с удовольствием отхлебнул. Скрутил шомпол, разложил тряпочки, масла и достал из чехла ружьё.

Если не уверен, что оружие вычищено — возьми и вычисти. Этот неторопливый процесс всегда доставлял мне острое удовольствие. Может, потому что ружья я привык чистить с самого детства — отец разрешал ему помогать. Сколько лет прошло — а всё помню запах ружейного масла и блеск света внутри хорошо вычищенного ствола.

Воспоминания из детства — они самые дорогие.

Посмотрел стволы на свет — они были чистыми. Но я всё равно прошёлся внутри нейтральным маслом на чистой тряпочке. Просто для того, чтобы вспомнить, как это делается. Протёр тряпочкой колодку и замок цевья. Собрал ружьё. Запоры щёлкали мягко, лаская слух.

Вскинул к плечу, прицелился в стоявший на шкафу будильник. Приклад был в самый раз по длине руки.

Мелькнула мысль снарядить несколько патронов дробью — пристрелять ружьё поглубже в лесу. Сейчас не сезон, но кто мне что скажет? Я егерь, и удостоверение есть.

Но сама мысль об этом была неприятна. Делать что-то тайком, озираясь? Что я, открытия сезона не дождусь, что ли?

Разобрал ружьё, убрал его в чехол. Патроны засунул в патронташ. Снял со шкафа будильник, завёл его на пять утра. Спать оставалось часа четыре.

Быстро выложил из рюкзака лишнее. Из еды оставил банку тушёнки и пачку пряников, которые привёз с собой из Ленинграда.

Посередине озера проходила граница моего участка с соседним. Судя по карте, кордон тамошнего егеря располагался рядом с озером. Там и база была для охотников и рыболовов.

Интересно, почему на моём участке базу не сделали? Надо будет поинтересоваться.

А завтра заверну к соседу. Попьём чайку с пряниками, обсудим совместную работу. Он и места здешние знает получше меня. Не только на схеме их видел, а ножками обошёл.

Подумав, достал из буфета три пачки «Примы» и тоже бросил в рюкзак. Если егерь курит — то сигареты будут нелишними. С кордона в магазин не находишься. А есть ли у него транспорт — неизвестно.

Я принёс настольную лампу на её законное место у кровати. Снял с матраса бельё, постелил свежее. Завалился, скрипя пружинами, и выключил лампу.

А за окном смутно белела туманная июньская ночь.

* * *

Через четыре часа меня разбудил оглушительный треск будильника. Я нашарил его, шлёпнул ладонью по кнопке и открыл глаза. Зевнул и привычно нахмурился.

Почему привычно? Да потому, что в прошлой жизни после четырёх часов сна я бы ползал, как больная ревматизмом улитка. Пока кофе не выпил — глаза не разлепить. А как выпьешь — сердце колотит так, что грудная клетка вибрирует. Вот и выбирай, что приятнее.

Но сейчас я подскочил с кровати как заяц с лёжки. Поёживаясь, прошлёпал босиком по холодному полу к умывальнику. Плеснул в него ковш холодной воды из ведра. Покосился на чайник и махнул рукой. Снова печку топить, что ли? Ни электрической, ни газовой плитки в доме не было. Интересно — есть в деревне газ, хотя бы привозной? Надо будет спросить.

Ладно, натощак веселее шагается! А чаю я и в лесу у костра напьюсь.

Сую в разные карманы рюкзака два коробка спичек. У поленницы за домом нахожу топор. Он щербатый, сточенный. Не для рубки — дрова колоть. Но на топорище сидит крепко. Обматываю его тряпками и тоже кладу в рюкзак.

Ну, вот и готов?

С рассветом туман осел на траву, и теперь она блестела крупными каплями росы.

К озеру можно было пройти напрямик — сперва совхозным лугом, потом через лес по компасу. Но я выбрал длинную дорогу — вдоль речки. Поэтому, выйдя за калитку, свернул не вправо, а влево, к мосту.

Всего половина шестого, а солнце уже вовсю сияло на небе. День обещал быть жарким.

Не доходя до моста, я свернул на узкую тропинку. Она шла по берегу речки мимо домов. Заборы с этой стороны были значительно хуже, чем с улицы — из кривых жердей, с которых снята только кора.

За одним из заборов я увидел открытую низенькую дверь курятника. Заполошно квохтали куры.

Хорёк залез, что ли?

Выбежал в панике здоровенный разноцветный петух. Взмахнув крыльями, он вспорхнул на забор и подозрительно уставился на меня одним глазом.

Из курятника выглянула сморщенная старушка. Тёмный шерстяной платок наглухо укутал её голову.

Старушка махнула мне рукой.

— Помоги, внучек!

Лезть через забор я не рискнул, чтобы не повалить хлипкую конструкцию. Нашёл скособоченную калитку, висящую вместо петель на двух кусках транспортёрной ленты.

— Что случилось, бабушка?

За домом задорно зазвенела цепь. Залилась звонким лаем собака.

— Рыжуха, зараза такая! Опять под нашестом яйцо снесла! Я уж шарила-шарила — не достать! Помоги бабушке — у тебя спина молодая!

Старушка опиралась на табуретку. На фанерном сиденье перед ней стояла мятая алюминиевая миска. В миске лежало около десятка яиц.

— Сейчас посмотрим!

Пригнувшись, я влез в вонючую темноту курятника. В дощатом сарайчике остро пахло птичьим помётом. Из широких щелей между досками лился утренний свет. Куры, увидев незнакомца, испуганно закудахтали и захлопали крыльями.

— Вон тама, в углу! Видишь?

Я вгляделся в дальний угол курятника и под насестом из жердей заметил яйцо. Лежит себе, перепачканное в помёте и наполовину зарытое в слежавшееся сено.

— Зараза такая! — выругалась старушка. — О прошлой неделе под крыльцом снеслася! Так я и не достала. Крысы сожрали.

Я присел на корточки и потянулся за яйцом. Пальцы коснулись шершавой скорлупы, и в этот момент на голову мне плюхнулось что-то тяжёлое. «Что-то» победно закукарекало и больно клюнуло в темечко сквозь верх фуражки.

— Зараза!

Я взмахнул рукой, пытаясь согнать петуха.

— Пошёл прочь, ирод! — прикрикнула на него старушка. — В суп захотел?

Услышав про суп, петух отцепился от меня и отступил во двор, угрожающе кукарекая.

Я достал яйцо, поднялся и положил его в миску. Потом отряхнул колени.

— Вот спасибо, внучек! — закивала старушка. — Может, яишенки? Куды ты собрался-то в такую рань? Да ишшо с ружом?

— Егерь я, бабушка. Иду браконьеров ловить.

— Кого?

— Браконьеров. Тех, кто охотится без разрешения.

— А, понятно! Чайку, может, выпьешь?

— Спасибо! Спешу я. Давайте, помогу яйца до дома донести.

Я взял у старушки миску, отнёс её к дому и поставил на стол в сенях.

Бабушка, опираясь на табуретку медленно ковыляла за мной. Наклонилась, голой тёмной от загара и старости рукой выдернула с корнем колючку из капустной грядки.

— Опять гусеницы капусту пожрут, — пробормотала она себе по нос. — Ты вечером заходи. Яичков дам тебе. Мне-то одной куды столько? Дочка в городи с мужем — приедут ли на выходных, бог весть.

— Спасибо, бабушка! Непременно зайду!

Аккуратно, чтобы не отломать, я закрыл за собой калитку.

За деревней речка Песенка успокаивалась, разливалась шире и спокойно текла, покачивая гривы осоки и похожие на бамбук палочки болотницы. Я подумал, что неплохо было бы завести лодку-плоскодонку. Хотя, на одно лето это не имело смысла.

На границе леса я спугнул пару чирков. Небольшие утки шумно взлетели с воды и понеслись по кругу, сверкая зелёными с белым «зеркальцами» на крыльях и тревожно покрякивая. Отойдя подальше от берега я постоял и подождал, пока птицы снова плюхнутся в воду. Видимо, где-то в береговой осоке у них было гнездо.

Меньше, чем за пару месяцев эти птицы преодолели расстояние от Центральной Африки до нашего болотного края. Всё только для того, чтобы вывести птенцов и осенью отправиться обратно в дельту Нила или Сенегала.

Я перепрыгнул канаву, которая отделяла поле от опушки, и углубился в лес.

Сколько себя помню, это всегда волнующий момент. В лесу и ходишь по-другому, и дышишь, и смотришь тоже не так, как обычно. Походка делается мягкой неторопливой. Глаза сразу замечают всё, что происходит вокруг. Вот белка в рыжей летней шкуре пробежала вниз головой по сосне. Испугалась, спряталась за ствол и выглядывает оттуда черными бусинами глаз.

В кустах бузины шуршит прошлогодними листьями ёж, выискивает слизней и червей в сырой лесной подстилке.

Вот пёстрый дятел цепко лазает по стволу высокой старой берёзы. Примерится, несколько раз ударит мощным клювом и слизывает длинным языком сладкий берёзовый сок.

Я прошёл вдоль речки около трёх километров, подмечая и запоминая изгибы русла, отмечая на листе бумаги перекаты с быстрым течением и глубокие тёмные омуты. Вода в них текла неторопливо, подмывая один берег, а у другого наносила небольшие песчаные отмели.

В одном из омутов мощно плеснула щука, гоняя молодь. Сюда бы жерлицу с живцом — без ухи точно бы не остался!

Вспомнил, как пацанами бегали за щукой в болото за Шуховой башней.

Весной болото вбирало в себя талую воду, разливалось на огромной площади. В кустах ивняка, сыто крякая, кормились и гнездились сотни уток. А к середине лета болото усыхало, оставляя многочисленные лужи, в которых сновали голодные юркие щурята с ладонь длиной. Мы топтались в лужах, поднимая муть, а потом ладонями выплёскивали щурят на берег вместе с водой.

Солнце поднялось выше и жарило немилосердно. Несколько раз я останавливался, чтобы напиться речной воды. В деревне она была светлой, а здесь, в лесу потемнела. Видно, речку питали болотные стоки.

Пройдя ещё по берегу, я и впрямь миновал небольшое болотце, сплошь заросшее мелкой ольхой и осокой. Дальше местность шла на подъём, разнолесье сменилось сосновым лесом. Здесь я отвернул от реки влево и через километр вышел к старым пожням. На этих полянах посреди леса работники охотхозяйства заготавливали сено, чтобы зимой подкармливать лосей.

Трава уже поднялась по голенище сапога — вот-вот, и пора браться за косу. Я прикинул общую площадь полян. С учётом переменчивой ленинградской погоды нужно несколько человек, чтобы управиться с покосом за пару солнечных дней.

Хотя, косарь из меня ещё тот. Ну, ничего! Было бы желание, а руки вспомнят!

Поговорю с председателем, выясню — кого из охотников он сможет отпустить мне в помощь. Им всё равно надо зарабатывать трудодни к осеннему сезону. От этого напрямую зависит распределение путёвок на охоту.

Вдоль пожен были свалены несколько толстых осин. Серебристая кора вся обгрызена, даже на древесине следы крупных зубов. Осины явно были срублены по осени, всю зиму возле них кормились лоси. Василий Ильич постарался!

Вдоль стволов были грубо вырублены неглубокие корытца. Я послюнявил палец, провёл по светлому дереву и лизнул. Солоно!

Думаю, каменную соль старый егерь брал по договорённости в совхозе. Не из Ленинграда же ему её возили. Значит, и с совхозным начальством будем заводить знакомство.

Я усмехнулся. Ох, Андрюха! Ты так вникаешь в дело, как будто надолго сюда приехал! Не успеешь оглянуться — подкатит сентябрь. Прыгнешь ты в автобус и покатишься в Ленинград, доучиваться.

И снова от острого ощущения счастья защемило сердце. Но была в этом счастье беспокойная нотка. Как будто не совсем своё оно, не мной заслуженное.

Обойдя пожни, я вернулся к реке. Она снова разлилась вширь между низких берегов. До озера оставалось совсем немного — метров триста, не больше. Местность здесь снова понижалась. Берег озера возле устья реки зарос березняком. Но не густым, непролазным, а прозрачным. Деревья стояли поодаль друг от друга, вцепившись корнями в топкую хлюпающую почву.

Ладно, доберусь до воды. Самая кромка берега обычно бывает посуше. Обойду озеро, поищу соседский кордон.

В животе тоскливо заурчало. Скоро полдень, а я ничего не ел со вчерашнего дня.

Интересно, а чего я занимаюсь аскетизмом? У меня же целый пакет пряников в рюкзаке есть!

Прислонив двустволку к берёзе, я сбросил с плеч мешок и достал пакет с пряниками. Съел один, чувствуя на языке приятный холодок мятной глазури.

После сладкого пряника не на шутку захотелось пить. Я достал из рюкзака котелок и, чавкая сапогами, стал пробираться к речке.

И тут со стороны озера раздался выстрел. И сразу за ним — ещё один.

Гулкое эхо раскатилось по воде, плеснуло волной в берег, отразилось от дальнего леса.

Стреляли совсем рядом.

Глава 5

Внутри неприятно сжалось. Охотничий сезон закрыт. Тогда кто мог стрелять на озере, кроме браконьеров?

Ну, что? Вот и начинается твоя работа, Андрюха!

Я вернулся обратно к берёзе. Переломил ружьё и зарядил в нижний ствол пулю, а в верхний — картечь. Забросил рюкзак за плечи и осторожно двинулся в сторону озера.

Чего греха таить, было страшновато. В груди похолодело, я крепко стиснул зубы. В голове за каким-то чёртом прокручивались сцены из фильмов, где браконьеры палят по преследующим их егерям.

Инстинктивно я старался идти, как можно тише и скрываться за деревьями. Но потом сообразил, что это чистая дурь. Если подкрасться к браконьерам — от неожиданности они, и впрямь, могут выстрелить.

В этот момент я понял, что держу ружьё в руке, наготове. Ещё один лишний повод схлопотать пулю. Если не стрелять первым, конечно.

А стрелять первым я не собирался. Это надо совсем сумасшедшим быть.

Я остановился и сделал три глубоких вдоха. Повесил ружьё на плечо и, не таясь, пошёл напрямую к берегу.

За кивающими на ветру метёлками тростника на чистой воде скользила двухместная резиновая «Уфимка». На вёслах сидела светловолосая женщина лет тридцати. Поверх тонкого белого свитера с высоким горлом она была одета в синий жилет, похожий на спасательный.

На корме лодки на коленях стоял мужчина с ружьём. Аккуратные чёрные усики забавно топорщились на его полной красной физиономии.

— Левее бери! — раздражённо командовал мужчина женщине. — Утка в тот куст ушла.

Я вышел из-за деревьев, держа на виду пустые руки.

— Добрый день, товарищи! Причаливайте к берегу и приготовьте к проверке документы! Разрешение на оружие и документы на право охоты.

Женщина испуганно взвизгнула.

Я увидел, как пальцы мужчины сжались на ложе ружья, и приготовился отпрыгнуть за ствол толстой сосны.

— А ты кто такой? — крикнул мужчина.

Потом наклонился и что-то шепнул женщине. Она, уронив вёсла, следила за мной.

— Егерь восьмого обхода Синицын, — представился я.

— Да греби ты! — не выдержал мужчина и громко скомандовал женщине.

Та молча замотала головой.

— Ну, дура! Пусти!

Пересаживаясь на место гребца, мужчина обернулся ко мне.

— Сейчас, товарищ егерь! — с фальшивой улыбкой сказал он. — Видите — перепугалась жена от неожиданности. Сейчас мы подплывём.

Оказавшись на вёслах, он неожиданно сильно погрёб к середине озера.

— Стойте! — закричал я. — Предъявите документы!

— А то что? — отозвался мужчина. — Стрелять будешь? Не имеешь права!

Стрелять я, конечно, не собирался. Тут он сообразил правильно.

Изо всех сил мужчина грёб туда, где берег озера делал крутой поворот. Там отражался в воде небольшой остров, заросший ёлками и берёзами.

В тростнике послышалась возня и кряканье. Я вгляделся и увидел крякву в коричнево-пёстром оперении. Волоча одно крыло и опустив голову, она кружила в крохотном, затянутом зелёной ряской водяном оконце.

Вот урод! Хоть бы в селезня стрелял!

Лодка почти слилась с отражением острова. Ну, не собираются же они прятаться посреди острова? Наверняка гребут к базе. Неужели егерь-сосед поощряет браконьерство?

Ничего, дальше базы не уйдут!

Я поправил на плече ружейный ремень и быстрым шагом, почти бегом, двинулся по берегу в обход озера.

Опавшая хвоя мягко пружинила под ногами. Злость гнала меня вперёд.

Я обогнул залив, который глубоко вдавался в молодой ельник. За ёлкой мелькнул человек. Он быстро шагал мне навстречу. За его правым плечом висело ружьё.

— Стоять! — резко выкрикнул он, кладя руку на ложу ружья. — Предъяви документы! По какому праву стрелял?

Я опешил. Но тут же полез в карман штормовки и вынул удостоверение. Мужчина подошёл, внимательно вглядываясь в книжечку.

На вид ему было лет пятьдесят. Плотный, коротко стриженый, с упрямым лбом и тяжёлым подбородком. Он напоминал отставного военного.

Мужчина переводил взгляд с фотографии на меня. Постепенно его лицо расслабилось, стало почти добродушным. Он вытащил своё удостоверение и показал мне.

— Егерь, Жмыхин Дмитрий Константинович! А ты, Андрей Иваныч, значит, вместо Василия?

Надо же, и отчество успел запомнить.

— Так зачем стрелял, Андрей Иваныч? — прищурился Жмыхин. — По воронам, или волка увидел?

— Это не я. Браконьеры на резиновой лодке уток били.

— Где?

Лицо Жмыхина вмиг закаменело.

— Возле устья Песенки. Я хотел остановить, но они сбежали.

— Куда поплыли? — живо спросил егерь.

— К острову.

— Ах, ты!

Он с досадой хлопнул ладонью по бедру.

— Там просёлочная дорога к воде подходит. Не успеем перехватить! Вокруг озера — долго. А они наверняка на машине. Ты лица-то их запомнил?

— Мужчина и женщина. Вроде, муж с женой, но точно не знаю. Мужчина плотный, с чёрными усами. Лицо красноватое. Женщина лет тридцати, волосы светлые.

Жмыхин озадаченно покачал головой.

— Такие не заезжали. Да у меня на этой неделе вообще пусто. В прошлые выходные были рыбаки. А с тех пор никого.

Расстройство Жмыхина казалось искренним. Но как-то уж он очень вовремя появился на месте происшествия. Хотя, он же егерь. Делал обход участка, что тут необычного?

Словно угадав мои сомнения, Жмыхин улыбнулся.

— А я, знаешь чего сюда зашёл? Идём, покажу!

Жмыхин повёл меня вглубь своего участка. Мы продрались сквозь густой ельник, и вышли на край пологого сухого оврага, поросшего мелким осинником.

— Смотри — поманил меня Жмыхин и осторожно выглянул из-за пушистой ёлки.

На противоположном склоне оврага, возле неприметной норы лиса кормила двоих лисят. Лисята уткнулись мордами в материнский живот. Сама лиса лежала на боку, подняв голову и поводя острыми ушами с чёрной опушкой.

Вдруг она насторожилась и издала еле слышный звук, похожий на скрип и фырканье. Лисята мгновенно юркнули в нору под толстым, засыпанным листьями бревном.

В кустарнике на дне оврага показался лис. В зубах он держал задушенную лягушку. Поднеся добычу к норе, лис осторожно положил её на землю и попятился.

Лиса коротко фыркнула, и лис беззвучно исчез в зарослях.

Самка поднялась на ноги, обнюхала лягушку и негромко тявкнула. Из норы немедленно показалась рыжая мордочка.

Я неосторожно пошевелился, и лисёнок мгновенно исчез в норе. Сама лисица, подхватив лягушку, бросилась в кусты.

— Идём!

Жмыхин потянул меня за рукав штормовки.

— Теперь не вернётся, пока не уйдём.

Мы отошли подальше от норы.

— Я бы тебя к себе пригласил, — сказал Жмыхин. — Да супруга сегодня приболела. Сам понимаешь. В другой раз заходи обязательно. Ты когда теперь у нас появишься?

— Думаю, на выходных, — откровенно ответил я.

Жмыхин покачал головой.

— Василий Ильич ко мне нечасто заходил. У нас с ним как бы негласная договорённость была — он за моими угодьями присматривает, которые поближе к шоссе. А я тут, возле озера. И ему удобнее, и мне. Чтобы лишний раз ноги не бить. А ты, как думаешь, Андрей Иваныч?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Я человек временный. До осени только.

— Да? А что так?

— Учусь в Ленинграде. Вот на практику устроился.

— Понятно.

Мне показалось, или Жмыхин повеселел?

— Приятно было познакомиться, Андрей Иваныч! Пойду я. Как опять в моих краях появишься — заходи в гости, не стесняйся.

Меня раздражало, что Жмыхин упорно называет окрестности озера своими. Но виду я старался не подавать.

— До свидания, Дмитрий Константинович! Вот, возьмите к чаю.

Я развязал рюкзак и достал из него пакет с пряниками.

— Ленинградские, Ещё свежие.

— Спасибо, Андрей Иваныч! — обрадовался Жмыхин. — Жену угощу. А ты приходи! У меня тоже угощение найдётся!

Мы пожали друг другу руки и разошлись, каждый в свою сторону. Я направился обратно к устью Песенки, а Жмыхин — в сторону своей охотничьей базы, которая еле виднелась на другом берегу озера.

— Да, Дмитрий Константинович! — остановил я Жмыхина. — У тебя транспорт-то есть?

— А как же, — ответил егерь. — «Урал» с коляской. Бензина только маловато выдают. Но ничего, справляюсь.

— Ну, до свидания!

— Бывай!

Жмыхин, тихо похрустывая веточками, скрылся за деревьями.

Я подождал минут десять. Потом развёл костёр, перекусил тушёнкой и, не спеша, напился чая.

Залил костёр водой, закинул ружьё за плечо. И пошёл в сторону базы Жмыхина.

Я не доверял Жмыхину. Что бы он там ни говорил, но стрельба на озере под носом у егеря требовала, как минимум, проверки.

Минут через сорок я подошёл к кордону. Не выходя из-за деревьев, стал присматриваться.

Дом самого егеря располагался чуть в стороне. В отличие от дощатого засыпного здания базы, он был срублен из хороших сосновых брёвен. Возле дома копались в пыли куры. Позади, рядом с дровяником, был пристроен просторный вольер, в котором бегали две западно-сибирские лайки.

Возле причала, который выдавался далеко в озеро, сушились на берегу несколько перевёрнутых лодок.

Была у меня мысль подойти к базе поближе и посмотреть — нет ли гостей. Но из-за собак от неё пришлось отказаться. Они наверняка поднимут шум. И тогда придётся объясняться со Жмыхиным. А ссориться с коллегой на ровном месте мне не хотелось.

Поэтому я не стал выходить из леса. Обошёл базу по широкому кругу и вышел на ту самую просёлочную дорогу, про которую говорил егерь. Судя по карте, она шла из Светлого и утыкалась в болото за озером, где превращалась в обычную тропинку.

От дороги в сторону базы отходил заезд. На рыхлом сухом песке я отчётливо увидел следы автомобильных шин. Они проходили поверх мотоциклетных следов.

Судя по всему, машина проезжала в обе стороны. На базе я её не видел. Значит, приехала и уехала.

Может быть, это были те самые рыбаки, а следы сохранились с воскресенья? Интересно, а был в этом мире дождь в воскресенье, или в понедельник? Я сделал в памяти заметку, что неплохо бы об этом узнать.

* * *

Домой я вернулся поздно. Деревня уже спала. Небо на севере потемнело. Зато скопившиеся на западе облака горели нежно-розовым светом.

Я толкнул калитку, мечтая только о том, чтобы опустить ноги в таз с холодной водой и что-нибудь съесть. Вчерашняя картошка с сардинами подходила идеально. Я бы её даже жарить не стал.

Двор был чисто выкошен. Бурьян и лопухи лежали ровными рядами. Остро пахло скошенной травой.

На завалинке, зажав между колен косу, сидел председатель сельсовета Фёдор Игнатьич.

— Поздновато бродишь, Андрей Иваныч, — сказал он. — Я тут у тебя похозяйничал немного. Ты не против?

— Спасибо, Фёдор Игнатьич!

— На вот, похлебай!

Он показал на кастрюлю, которая стояла рядом с ним.

— Да завтра кастрюлю вернуть не забудь. А миску сейчас заберу. Супруга спрашивала.

В кастрюле плескался наваристый борщ. Тёмно-красный, с жёлтыми кружками застывшего жира.

Придётся топить печку!

Я сглотнул и повторил:

— Спасибо, Фёдор Игнатьич!

— На здоровье, Андрей Иваныч! В дом пригласишь?

Мы прошли в дом. Фёдор Игнатьич тяжело опустился на табурет.

— Устал за день, — пожаловался он, наблюдая, как я растапливаю печь. — Попросить тебя хочу, Андрей Иваныч.

— О чём, Фёдор Игнатьич?

— Как тебе сказать... Василий Ильич — он наш был егерь, местный. К нашим охотникам относился с пониманием. Ты не подумай — браконьерство не поощрял! Но, сам понимаешь — всякое бывает. Я за всеми углядеть не могу. Ты если из наших кого поймаешь — можешь сначала меня оповестить? А уж потом своё начальство? Может, мы между собой это порешаем. Ты не думай — покрывать я никого не собираюсь. Но и сор из избы выносить неохота без нужды.

Я поставил кастрюлю с борщом на плиту и сел напротив председателя.

— Давайте договоримся так, Фёдор Игнатьич. На днях соберём всех охотников, и я с ними поговорю. Обсудим трудодни. Сено нужно косить, солонцы подновить. Веников заготовить. Думаю, там всё и решим.

— Хорошее дело, — отозвался Фёдор Игнатьич. — Давай тогда я завтра после обеда всех и соберу в правлении. И сам приду.

— А вы тоже охотник, Фёдор Игнатьич?

— Да когда мне! — улыбнулся председатель.

— А давайте борщ пополам? — предложил я. — А то мне одному много. Заодно и кастрюлю сразу заберёте.

Я разлил борщ по тарелкам.

— Извините, хлеба нет.

— Ничего. Мы и без хлеба навернём!

Борщ был такой — язык проглотишь! С курятиной, с зажаркой из лука и морковки, с кусочками свиного сала.

Против воли я хлебал торопливо, обжигаясь. Фёдор Игнатьич ел, не торопясь, аккуратно дул на каждую ложку.

Я наклонил тарелку и аккуратно вылил в ложку последние капли борща.

— Тогда завтра после обеда я у вас в правлении, Фёдор Игнатьич!

Но на следующий день случилась неприятная история.

Часть 2: Подранок Глава 6

Наутро я проснулся поздно — будильник показывал восьмой час утра. Забыл завести с вечера!

Сегодня я собирался пройти вверх по течению Песенки к шоссе на Ленинград, где заканчивался мой участок. Но туда только в одну сторону километров восемь, да столько же — обратно. До обеда теперь никак не успею.

Придётся сегодня заняться хозяйственными делами. Ничего не поделаешь, в воскресенье поработаю.

Я вышел на крыльцо и словно окунулся в волны жара и духоты. В разогретом воздухе не было ни малейшего ветерка. Листья на яблоне бессильно обвисли. Даже безоблачное небо словно посерело.

Похоже, к вечеру соберётся дождь. И не просто дождь, а проливной, настоящий. С залпами воды, с дробным грохотом капель о железную крышу.

Трава, которую вчера скосил Фёдор Игнатьич, за ночь подсохла и пожелтела. От неё остро пахло свежим сеном. Опасаясь дождя, я решил сгрести траву в кучу. Могу я один день посвятить собственному хозяйству?

В сарае возле дома нашёл лёгкие деревянные грабли. Один зуб вывалился, но я выстругал ему замену из сухого берёзового сучка.

Куча получилась размером с небольшой стог — чуть ли не выше моего роста. Полюбовавшись на неё, я расхрабрился и пошёл в сарай за косой — надо же вторую половину участка докосить. А то двор, как голова у панка — здесь густо, здесь пусто.

Опыта у меня не было никакого. В прошлой жизни всего один раз ездил с отцом на сенокос. Моё участие кончилось глубоко порезанным пальцем, который мужики, за неимением йода, присыпали пеплом от «Беломора». Щипало сильно, но кровь остановилась. И зажил палец на удивление быстро.

Коса была туповатой и то и дело норовила воткнуться носком в землю. Но я прошёлся по лезвию оселком, приноровился, и дело постепенно пошло на лад. Вот и хорошо! Не так стыдно будет перед деревенскими охотниками на покосе.

Работа заняла у меня часа два. Плечи с непривычки ныли, зато на участок теперь было любо-дорого взглянуть. Исчезло впечатление заброшенности, стало понятно, что здесь живут. Даже дом словно приосанился и казался выше, чем раньше.

Оставив траву подсыхать, я прихватил пустой рюкзак и отправился в магазин. И так второй день, считай, за соседский счёт питаюсь. Стыдоба!

Деньги у меня были, и немаленькие. Двадцать пять рублей одной бумажкой, две красненькие десятки, трёшка, и шестьдесят три копейки мелочью. Для студента в деревне — целое состояние! Лежало это сокровище внутри рюкзака, в специально пришитом потайном кармашке.

Интересно, это я такую стипендию получил, или...

Смутные воспоминания зашевелились в мозгу. Ничего конкретного. Чьи-то лица, голоса. Здание вокзала, словно чёрно-белый фотографический снимок. Я обнимаю какую-то женщину возле входа в вагон электрички.

Чёрт! Я ведь так и не заглянул в паспорт, на страничку прописки!

Я чуть было не повернул обратно к дому, но вовремя спохватился. Паспорт никуда не убежит. Вечером посмотрю.

В просторном кирпичном здании магазина было прохладно. Под потолком гудели синеватые лампы дневного света с решётками, похожими на рыбьи скелеты. Лампы были усеяны крохотными коричневыми точками мушиных следов.

У полупустого прилавка худенькая продавщица в белом халате увлечённо читала какую-то книгу, обёрнутую плотной бумагой. Увидев меня, она быстро спрятала книгу под прилавок и улыбнулась.

— Здравствуйте!

Она была на год или два старше меня. Симпатичная. Только лицо усталое.

— Здравствуйте!

Я окинул взглядом полки. Да, негусто. Банки рыбных консервов, сложенные в традиционные пирамиды. Сероватые макароны-«рожки» в шуршащих пакетах. Карамель «Барбарис». Водка. Плавленые сырки «Орбита».

В деревянном ящике на прилавке лежали четыре кисти мятого зелёного винограда.

Овощей в магазине не было вовсе. Молока, кефира и сметаны — тоже. Это понятно — в деревне овощи у всех свои. Да и коровы в деревне имеются.

Но как быть мне?

Хотя... Пожалуй, я знаю, с кем можно посоветоваться.

— Скажите, пожалуйста — хлеб есть?

— Хлеб привезут в четыре.

Продавщица тряхнула рыжими, подкрашенными хной волосами.

— Но очередь надо занимать заранее.

Час от часу не легче. Пожалуй, придётся выкроить день и съездить за самым необходимым в районный центр.

При мысли о районном центре в голове снова промелькнули неясные образы. Асфальтированная улица между трёхэтажными домами. Растрескавшийся тротуар усыпан тополиным пухом. Машины проезжают настолько редко, что на проезжей части вполне можно играть в футбол. Но мы с ребятами предпочитаем асфальтированную спортивную площадку возле здания профтехучилища.

На плоскую крышу училища можно легко залезть по приставной лестнице. А потом лежать на горячем гудроне и смотреть в небо.

Образы проносились стремительно, и таяли без следа.

Чёрт!

— С вами всё в порядке? — спросила продавщица.

— Да, — кивнул я, возвращаясь в реальность. — А мяса нет? Или колбасы?

Её тоненькие выщипанные брови удивлённо поднялись.

— Мяса?

Бледные губы дрогнули в улыбке.

— Вы же егерь, да?

— Да, — не понимая, ответил я.

Продавщица снова улыбнулась, потом её лицо стало серьёзным.

— Мяса у нас не бывает. Что-нибудь ещё?

В конце концов, я взял пять банок рыбных консервов, килограмм сахарного песка, два килограмма макарон и триста граммов карамели.

Продавщица пощёлкала костяшками счётов и назвала сумму. Я вытащил из кармана одну десятку и протянул ей.

— Водки не надо? — спросила женщина.

— Нет, спасибо.

— Ладно, — внезапно решившись, сказала она. — Я вам две буханки хлеба оставлю. Только зайдите попозже, перед закрытием. И рюкзак возьмите, чтобы никто не увидел.

— Спасибо, — удивленно протянул я. — А не подскажете — у кого можно овощей купить? Картошки там, огурцов, помидоров?

Продавщица бросила быстрый взгляд на дверь, словно опасалась, что кто-то может подслушивать. Поколебалась одно мгновение.

— Вы вечером подходите, к закрытию. Что-нибудь придумаем.

На улице затарахтел и смолк автомобильный двигатель. Железная дверь магазина скрипнула, на мгновение впустив солнечный свет с улицы. В магазин вошёл Володя — водитель совхозного «ЗИЛа».

Вид его вызывал сочувствие. Помятое лицо, покрасневшие глаза и запах перегара, зажёванного лавровым листом.

Увидев меня, он остановился в нерешительности.

— Андрюха! Здорово! Ну, ты как? Устроился уже?

— Ага, — ответил я.

Володя повернулся к продавщице.

— Лида, мне это... — он снова оглянулся на меня, — пачку «Примы».

Чтобы не мешать ему, я попрощался и вышел на улицу. Ну, и жара, всё-таки! После прохладного магазина, словно в баню зашёл.

Володин «ЗИЛ» стоял, чуть не прислонившись бортом к высокой ёлке, которая росла прямо у дороги. Водительская дверца беспечно распахнута.

Через две минуты из магазина вышел Володя. Он что-то бережно придерживал под спецовкой. Володя махнул мне рукой, запрыгнул в кабину. «ЗИЛ» загрохотал и укатил в направлении мастерских.

А я отправился в медпункт. Но перед этим вытащил из рюкзака кулёк с конфетами и переложил в карман.

Не успел я подойти к зданию, как дверь распахнулась. Оттуда буквально вылетел тот самый тракторист, что приходил ко мне позавчера. Правая щека у него была куда краснее левой. Голубую майку в пятнах мазута он так и не сменил.

— И больше не приходи, Колька! Иначе Фёдору Игнатьевичу скажу! — прокричала из медпункта Катя.

— Тебе чего? — рявкнул тракторист, увидев меня.

— Повязку сменить, — дружелюбно ответил я.

— Щас сменишь! — прошипел он и сжал кулаки.

Я не стал ждать. Руки сработали сами.

Левой от пояса в подбородок. Правой — в нос. Носком сапога по голени.

— ....!

Колька присел, одной рукой хватаясь за голень, другой зажимая нос. Между пальцами сочилась кровь.

Я шевельнул плечами, скидывая рюкзак в траву. Ну, давай!

Внутри бушевал адреналин.

Колька попытался ударить снизу, выпрямляясь. Но я ждал этого. Перехватил его руку и сам врезал правой в скулу. Удар пришёлся чуть сверху. Колька уселся на траву, нелепо мотнул головой.

— Вы что делаете?! Колька! А ну пошёл прочь!

Катя выскочила на крыльцо. Светлые волосы девушки растрепались, глаза сверкали, щёки горели.

— Я участкового позову!

Я сделал шаг назад.

Колька поднялся, размазывая по лицу кровь из разбитого носа.

— Ну, сука!

Он повернулся и быстро пошёл по улице прочь, заметно прихрамывая.

Я дёрнулся за ним, но Катя схватила меня за руку.

— Андрей! Не надо!

Я ждал, что тракторист остановится и что-нибудь выкрикнет. Но он молча скрылся за поворотом.

Это плохо, подумал я. Лучше бы он отвёл душу.

Катя по-прежнему держала меня за руку. Я чувствовал, как она дрожит. Да меня и самого порядком потряхивало. Не так часто мне приходилось драться.

Или часто? Как-то уж очень ловко у меня получилось. Ни один удар не прошёл мимо.

Похоже, Андрей чем-то занимался. Бокс? Самбо? Чем ещё можно заниматься в Советском Союзе?

Катя отпустила мою руку и судорожно вздохнула.

— Андрей, вы ко мне? — спросила она.

— Да, — кивнул я.

— Что-то случилось? Голова болит? Кружится?

— Да нет. Зашёл поменять повязку.

— Проходите. И... извините за то, что случилось.

— Мне кажется, виноваты не вы, Катя, — мягко сказал я. — И что, кстати, случилось?

— Да Колька всё!

Она по-детски шмыгнула носом.

— Проходу не даёт. Говорит, влюбился!

— А вы? — спросил я, разуваясь у входа в медпункт.

— Да врёт он всё! Когда влюбляются — так себя не ведут!

Она снова покраснела.

Мы вошли в кабинет. Катя подняла с пола резинку для волос и быстро собрала волосы в хвост. Это сделало её чуть старше.

Я вспомнил выражение Колькиного лица, когда он выскочил из медпункта. Злоба и уязвлённое самолюбие. Пожалуй, Катя права.

— Садитесь на табурет, Андрей! — сказала Катя.

Я сел.

Катя разрезала ножницами узел и начала осторожно разматывать бинт на моей голове.

— Сейчас будет больно, — сказала она и рывком сдёрнула марлевый тампон.

Висок обожгла боль.

— Ну, всё хорошо, — кивнула Катя. — Ссадина подживает. А вы, Андрей, похожи на заправского хулигана.

— Почему? — удивился я.

— Так ссадина же, — улыбнулась Катя. — И потом вы так ловко врезали Кольке. А сначала я за вас испугалась.

— А за него?

Катя дёрнула плечом.

— Так ему и надо! Я ещё участковому скажу.

— Это правильно, — согласился я. — И лучше не затягивать.

Катя приложила к ссадине свежий тампон и стала бинтовать.

— Может, не надо? — спросил я. — Так заживёт?

— На рану могут попасть микробы. А ещё ходить с разбитым лбом — некрасиво! Повязка намного аккуратнее.

Я вытащил из кармана кулёк с конфетами.

— Это вам, Катя! Спасибо!

— Тогда я сейчас поставлю чайник! — обрадовалась Катя. — Вы не спешите, Андрей?

Может быть, она просто побаивалась, что вернётся Колька. А может, и правда, хотела выпить со мной чая.

Я не стал долго над этим раздумывать. Просто взглянул на часы.

— После обеда мне надо быть на собрании охотников. Но, думаю, на чай время есть.

Мы пили горячий чай, который немного пах веником, и хрустели кислыми конфетами «Барбарис». И я решил, что сегодня же зайду к Павлу и расскажу ему про Кольку.

Вдвоём с участковым мы мигом его угомоним.

Собрание прошло в горячей, но дружественной обстановке. В тесный зал красного уголка сельсовета набилось больше двух десятков охотников. Большинство не выпускало изо рта папиросы и сигареты. Дым стоял такой, что у меня спёрло в груди, и заслезились глаза.

Народ шумел, обсуждая рабочие дела. И поначалу на нас с Фёдором Игнатьевичем почти не обратили внимания. Но председатель мигом навёл порядок.

За три часа мы обсудили почти все вопросы. Решили, что в субботу, если позволит погода, выкосим все лесные пожни. А на следующей неделе займёмся подготовкой солонцов и подкормочных площадок для кабанов.

Фёдор Игнатьевич обещал помочь договориться с руководством совхоза о закупках мелкого картофеля. Да и отходы из совхозной столовой могли пойти в дело. В совхозе же можно было взять машину, чтобы развозить подкормку по площадкам.

На вечер воскресенья назначили подомовой обход охотников для проверки ружей и документов. Я попросил всех, по возможности, быть дома. Предупредил, что те, кто не пройдёт проверку до начала осеннего сезона, не получат путёвки.

Много споров вызвало распределение лицензий на отстрел кабана и лося.

— Каждый год работаем! — выкрикнул с места сухопарый, невысокого роста охотник. — А потом городские приезжают и кабана бьют! А нам что?

Успокоились только тогда, когда я пообещал в ближайшее время дозвониться в ЛОООиР и точно выяснить, сколько лицензий полагается охотникам Черёмуховки.

— Но, товарищи! Лицензии получат только те охотники, кто будет активно участвовать в подготовке хозяйства к зиме!

— Само собой! — загалдели охотники. — У нас лентяев нет!

Я твёрдо назначил себе завтра же сесть на телефон и дозвониться в Ленинград. Заодно надо попросить список ленинградцев, которые надумают приехать к нам осенью поохотиться. И, если получится, привлечь их к летним работам.

Улучив момент, когда все вышли на перекур, я заглянул к участковому и рассказал ему о происшествии в медпункте.

— Колька Симонов? — нахмурился Павел. — Спасибо за сигнал, Андрюха! Разберусь.

Он внимательно посмотрел на меня.

— А ты там каким боком? Только честно!

Я пожал плечами.

— Никаким.

Немного подумал и спросил:

— А какая разница? Дело-то не во мне, а в Кате. Ей спокойно жить не дают.

Павел кивнул, признавая мою правоту.

— Покажи-ка руки! — неожиданно сказал он.

Я протянул ему ладони. Он глянул на мои сбитые костяшки.

— Хорошо ты его приложил. А ведь Колька — парень крепкий. Ты занимался чем?

— Да нет.

Я помотал головой.

— Во дворе приходилось за себя постоять.

— Понятно. В армии кем служил?

От внезапного вопроса у меня перехватило дыхание.

— Водителем на тягаче, — неожиданно для себя ответил я. — Танки возили.

— Во как! — удивился Павел. — Значит, за баранкой сидел?

— Ну, да.

В дверь заглянул председатель.

— Андрей Иваныч! Тебя к телефону! Из Ленинграда звонят.

Я торопливо прошёл в кабинет председателя и взял трубку.

— Алло?

— Синицын?

Голос звучал, как будто издалека.

— Да. Кто это?

— Тимофеев из отдела охоты! Ждите завтра гостей, товарищ Синицын! Приедем к вам поохотиться на кабана. Заодно посмотрим, как вы устроились. Подъедем вечером, часов в семь.

— Товарищ Тимофеев, но я только позавчера приступил к работе!

— Ничего, товарищ Синицын! Я ваш участок знаю. Да и товарищи не в первый раз к вам едут. До завтра! Всё, отбой.

В трубке послышались короткие гудки. Я повесил её на рычаги и вернулся к охотникам.

— Товарищи! В субботу на сенокосе вам придётся обойтись без меня. Но уверен, что вы и сами справитесь. Ко мне завтра вечером приезжает руководство из Ленинграда. Заодно поговорю с ними на счёт лицензий.

— Ну, всё! Топи баню, егерь! — раздался чей-то насмешливый голос. — Да беги в магазин за водкой!

— Опять всех ворон в деревне распугают, — пошутил другой.

— Вы сено не упустите, — сказал я. — А с баней я разберусь.

— С лицензиями реши, Андрей Иваныч — и хорошо будет, — примирительно сказал пожилой охотник. — Мяса всем хочется.

Глава 7

— Фёдор Игнатьевич, у прежнего егеря были собаки? — спросил я председателя сельсовета.

Фёдор Игнатьевич докурил «Беломорину», аккуратно затушил её о подошву сапога.

— Тут такое дело, Андрей Иваныч. Как Ильич помер — наши мужики собак разобрали. У него хорошие псы были. Две лайки и гончая. Ну, ты же понимаешь, что без хозяина-то они бы не выжили.

— Да я понимаю, Фёдор Игнатьевич. Я почему спрашиваю — завтра начальство на охоту приедет. Если придётся подранка добирать — то собаки нужны. Не подскажете, к кому обратиться?

— Так, может, начальство со своими собачками приедет, — резонно возразил председатель.

— А если нет?

— Тогда вот с Валерой Михайловым поговори.

Фёдор Ильич показал на высокого широкоплечего охотника лет тридцати с небольшим. Его чёрные прямые волосы были закинуты на пробор. На твёрдом подбородке пробивалась щетина — почему-то рыжая.

— Валерий Владиславович! Можно тебя на минутку? — подозвал председатель охотника.

Я объяснил ему, в чём проблема.

— Надо будет — поможем, — коротко ответил охотник. — Собаки у меня хорошие, по зверю притравлены.

Держался он свободно и говорил твёрдо, спокойно.

Я не стал уточнять, когда и как он притравливал собак. Решил сначала приглядеться к мужику.

В глубине души я понимал, что браконьерство бывает разное. Одно дело — убить утку с утятами, или беременную лосиху. Или перегородить водоём сетями, в которых гибнет рыба, и хапать от жадности, как не в себя.

И другое дело — пойти в лес в сезон и добыть мяса на еду. В том числе, и потому, что в магазине его нет.

Но делиться этим пониманием с охотниками я не спешил. Иначе не успеешь оглянуться — сядут на шею и будут давить на жалость и понимание.

— Спасибо! — сказал я и пожал руку Валерию. — Где вас искать, если что?

Он объяснил, как проехать к его дому.

Вечером разразилась гроза. На улице потемнело, порывы холодного ветра понесли по улице листья и птичьи перья. Небо затянули обложные тучи. На северо-западе сверкали молнии, и лениво ворчал гром.

Первые крупные капли упали на сухой песок, оставляя в нём маленькие круглые кратеры-воронки. Затем дождь усилился. Ослепительная молния располосовала небо до самой земли. Гром ударил так, что заложило уши. И с небес полил ливень.

Я растопил печь и поставил вариться картошку в большой алюминиевой кастрюле. Сел поближе к окну и, не зажигая света, принялся крошить на старой изрезанной доске редис и зелёный лук для салата.

Пригоршни дождевых капель, словно заряды крупной дроби, разбивались о стекло и стекали по нему струйками.

Острый луковый запах заставлял ноздри расширяться от предвкушения. Бело-розовые ломтики редиса сыпались в миску, а в холодильнике дожидалась своей очереди пол-литровая банка густой домашней сметаны.

Всем этим богатством я был обязан Лиде — продавщице из магазина. Когда я, как мы и договаривались, подошёл к самому закрытию, она заперла дверь изнутри на длинный железный крюк. Выставила на прилавок сетку крупной прошлогодней картошки, ведёрко крупной продолговатой редиски, огромный пучок зелёного лука и банку сметаны. Рядом положила вязанку репчатого лука и две буханки хлеба.

— Убирай в рюкзак, — тихо сказала она, не глядя на меня.

Я развязал тесёмки. Высыпал в рюкзак овощи. Лук и хлеб положил сверху.

— Сколько с меня?

Вышло шесть рублей с мелочью.

— Откуда всё это? — спросил я.

Лида пожала худенькими плечами.

— Люди принесли. Наши пьяницы за бутылку чего только не принесут. Только не говори никому. Меня бабы и так поедом едят, что мужикам водку продаю. Будто они без меня не найдут, где взять.

— Спасибо! — сказал я.

— Если ещё что будет нужно — говори, — предложила Лида. — Бутылку-то возьмёшь под такую закуску?

— Нет, — отказался я. — Завтра с утра в лес, потом начальство приедет.

— Хороший ты парень, егерь, — вздохнула Лида. — Повезёт какой-то девке. Ну, иди, пока никто не припёрся.

Я откинул крючок и вышел из магазина.

Когда картошка доварилась, я залил её холодной водой и стал, обжигаясь, счищать кожуру.

Мне нужно было хорошо подумать.

Что за люди завтра ко мне приедут?

Судя по интонациям Тимофеева, он меня знал. Может быть, именно он принимал меня на работу. То есть, не меня, а Андрея Синицына. В общем, понятно.

Скорее всего, мы с Тимофеевым едва знакомы. Возможно, в Ленинграде он взглянул на моё направление, обрадовался, что может закрыть место в штатном расписании и принял на работу. Максимум — минут пять побеседовал со мной лично.

А теперь использовал возможность познакомиться поближе. Возможно, моё дальнейшее пребывание в качестве егеря будет зависеть от того, как сложится завтрашняя охота.

С другой стороны — должен же Тимофеев понимать, что я только-только приехал на место.

Меня беспокоило другое.

Я не мог решить, как завтра вести себя с приезжими.

Воображение так и рисовало заплывших жиром, холёных партработников, которые едут поразвлечься стрельбой по зверю и пьянкой. И в советское время были начальники, для которых егерь — просто обслуживающий персонал. Они не стеснялись смотреть свысока и через губу цедить распоряжения.

В прошлой жизни я такое обращение не терпел. И в нынешней не собирался.

Потому и просидел до пенсии в водителях, хотя были возможности устроиться начальником маршрута или наставником. Но тогда пришлось бы отдуваться за чужие грехи на планёрках и периодически целовать руководство троллейбусного парка пониже спины.

Нет, уж! Лучше прожить честным работягой.

Но что делать завтра?

С одной стороны, как егерь, я был обязан организовать охоту. Но только охоту. Базы у меня не было, а принимать, или не принимать посторонних людей в своём доме — решать исключительно мне.

С другой стороны — надо же им где-то ночевать. Будет странно, если я сам улягусь в доме, а гостей оставлю в палатке на улице.

Если бы это ехали просто охотники — я спокойно предложил бы им разместиться у меня. Но начальство...

Я сжал кулаки и решил, что охоту я им точно организую, но на побегушках не буду. И в гости приглашу, смотря по поведению. Пусть товарищ Тимофеев злится, сколько хочет.

На душе сразу стало легче. И дождь за окном заметно поутих. Он уже не барабанил по крыше, а накрапывал, еле слышно шурша. Я открыл форточку, и в душную кухню ворвалась струя свежего сырого воздуха.

Я поужинал горячей картошкой с салатом. Печка ещё не прогорела, так что я взял с полки книгу Шефнера, раскрыл её наугад и прилёг на кровать под лампой.

«...Какие дьяволы и боги

К нам ринутся из темноты

Там, где кончаются дороги

И обрываются мосты?»

* * *

К утру дождь перестал, но тучи не расползлись и всё так же закрывали небо.

Я вышел из дома затемно, поёживаясь от сырого ветра. Миновал спящую деревню и по дороге мимо картофельных полей отправился к дальнему лесу. Там, по словам Фёдора Игнатьевича, несколько гектаров были засеяны овсом, который очень любят кабаны.

Сырой песок мерно поскрипывал под сапогами. В канавах журчала вода, скопившаяся после ночного ливня. Все следы на дороге были размыты — видимо, машин со вчерашнего вечера не было.

Прошагав около пяти километров, я свернул с дороги и пошёл краем поля к лесу. Кабаньи следы надо было искать именно там. Если они, конечно, были.

Овес вымахал уже по колено. Штанины брюк мгновенно промокли, по ногам поползли противные мурашки. Овёс покачивался на ветру, словно волновалось зелёное море. Молодые метёлки колосьев при каждом шаге шуршали по голенищам.

И тут я увидел метрах в пятидесяти от себя тёмно-коричневое пятно, плывущее над овсом. И одновременно услышал тревожное хрюканье.

Кабаны!

Я мгновенно вскинул ружьё. Но стрелять не стал, просто наблюдал за кабанами поверх ствола.

Пока звери бежали к лесу, я постарался пересчитать их. Секача я видел хорошо. Это был здоровый кабан, весом килограммов под двести. Несколько раз над овсом мелькнули спины взрослых свиней. Их было не меньше двух.

Подсвинков и поросят видно не было. Только овёс колыхался там, где они бежали. Да капли падали со стеблей, оставляя в овсе тёмную дорожку.

Хорошее стадо, большое. И подпустили на выстрел — значит, не сильно и пуганые.

Кабаны в последний раз мелькнули тёмными пятнами на опушке и скрылись в лесу.

Минуты через три я был на опушке. Прислушался — из мокрого леса не доносилось ни звука. Даже птицы примолкли, не пели.

В густой грязи отчётливо отпечатались следы. Вот крупные копыта — это секач. Вот чуть поменьше — это свиньи. Я внимательно разглядел следы и убедился, что свиней три, а не две.

А вот отпечатки маленьких копыт — это поросята. Их было много, следы мешались друг с другом.

Поле от леса отделяла глубокая канава. Вода в канаве была взбаламучена кабаньими копытами.

Я прошёл вдоль опушки и нашёл место, где кабаны вышли из леса. Ага, в самом углу поля.

Неподалёку на четырёх столбах, надёжно вкопанных в землю, стояла охотничья вышка. Увидев её, я обрадовался — одной заботой меньше. Теперь-то я смогу организовать гостям охоту по всем правилам.

На всякий случай, попробовал вышку рукой — не шатается. Лестница была сбита из толстых еловых жердей. Ступеньки приколочены крепко, на совесть. Да ещё и дополнительно притянуты стальной проволокой.

Я влез на вышку и осмотрелся. Овсяное поле было как на ладони. Ближе к деревне тянулись картофельные поля и совхозный луг, на котором деревенские часто пасли своих коров и коз. Дальше, за лугом, я увидел маленькие, словно игрушечные домики, окружённые берёзами и тополями.

Черёмуховка.

На вышке была устроена скамеечка из широкой доски. Я присел — обзор оставался великолепным. Гостям будет удобно. Лишь бы друг другу не помешали. Впрочем, это не моё дело.

Странно. Я совсем недавно в Черёмуховке, а уже чувствую эти места своими. Впрочем, это недалеко от истины — до моего родного города отсюда всего около тридцати километров.

И тут меня словно молнией ударило. В той, прежней жизни я успел привыкнуть к одиночеству. Но в этой жизни у Андрея наверняка должна быть семья.

У Андрея? Нет, теперь уже у меня.

Скорее всего, они живут в Волхове. И очень удивляются, почему Андрей не едет. Ведь он наверняка позвонил им, или написал и рассказал, что будет проходить практику неподалёку.

Чёрт! Вчера за мыслями о гостях я так и забыл заглянуть в паспорт и посмотреть свой домашний адрес!

Порыв ветра качнул макушки деревьев и сбросил мне за шиворот горсть холодных капель. Спасибо большое!

Я решил, что в ближайшее время обязательно поеду в Волхов. Надо выяснить всё про свою семью. Да, это может быть чертовски странно — встретиться с незнакомыми людьми, которые считают тебя своим родным и близким человеком. Но я просто обязан сделать это для Андрея.

А ещё я очень хотел увидеть свою семью, настоящую. Ту, которая была в моей прежней жизни.

Маму, отца, младшую сестрёнку. И себя, если уж на то пошло.

Увидеть, и хотя бы со стороны снова приобщиться к тому беззаботному счастью. Не так долго ему осталось длиться.

Здешний «я» сейчас переходит в седьмой класс и ведёт себя, как настоящий оболтус. Бегает за Олей Сергеевой. Учится на тройки, несмотря на прекрасные способности. Просто ему лень и некогда делать домашние задания. Лучше уж курить с пацанами на чердаках.

Я знаю, что в восьмом классе он возьмёт себя в руки. Закончит год без троек и переведётся в девятый. Всерьёз нацелится поступить в институт.

Но ещё через год у отца обнаружится рак лёгких. И начнутся девять месяцев адских мучений, беготни по врачам, больниц. Безуспешная операция. И долгое умирание дома, когда уже ничего нельзя сделать. Только слушать стоны, хрипы и крики боли.

После похорон он вместо института уйдёт прямиком в армию. А когда вернётся — устроится на работу. Потому, что на материну зарплату втроём не прожить. Какой уж тут институт?

Первый брак, не слишком удачный. Она будет замечательной хозяйственной девочкой, тихой и скромной. А ему ещё будет хотеться чего-то большего. Будут поиски себя вперемешку с пьянками. Обида на жизнь, которая никак не хочет складываться.

И так и не будет детей.

Семья треснет по швам и незаметно расползётся.

Развод.

А потом лихие девяностые. На железной дороге станут задерживать зарплату. И он ринется в Питер — искать возможности. Помыкается полуголодным пару лет — по стройкам и шабашкам. Потом выучится на водителя и устроится в троллейбусный парк. Перестанет искать добра от добра. Доживёт до пенсии, то сходясь с женщинами, то снова расходясь.

Так и кончится жизнь.

Ничего! Я найду его и вправлю ему мозги. И буду рядом, когда будет тяжело. Поддержу и помогу выбрать дорогу получше. Научу быть добрее к людям и требовательнее к себе.

Сделаю всё, чтоб он прожил жизнь лучше, чем я.

Не в силах усидеть на месте, я вскочил со скамейки. Вышка чуть скрипнула, но даже не покачнулась. С ближайшей ёлки, испуганно стрекоча, шарахнулась сорока.

Я спустился вниз. Напился холодной воды из канавы, плеснул в лицо.

Ладно. Сегодняшнему дню — сегодняшние заботы.

До обеда я обошёл все картофельные поля, которые примыкали к деревне. Картошка ещё только зацветала, но кабаны уже начали подрывать её. Я обнаружил несколько выходов, и это были не те животные, которых я спугнул на овсах.

Кабана на участке было, действительно, много. Видно, в предыдущие годы егерь и местные охотники хорошо поработали над увеличением его численности. Возле некоторых выходов тоже стояли охотничьи вышки. Старый егерь хорошо знал свой участок.

Я решил выбить из Тимофеева лицензии по максимуму, чего бы мне это ни стоило.

Да и совхозные поля целее будут.

С этой мыслью я нарезал несколько берёзовых веников и вернулся в деревню.

Подумав, отбросил дурацкую гордыню и сходил-таки в магазин за водкой. Взял две бутылки, зачем-то объяснив Лиде, что это для начальства.

Что я, не понимаю, что ли? — улыбнулась продавщица и достала из-под прилавка трёхлитровую банку солёных огурцов.

— Возьми, пригодится!

На мой вопрос о деньгах она только махнула рукой.

— Да бери так. Это не магазинные, сама солила.

— Спасибо, Лида!

Я прихватил ещё трёхлитровую банку яблочного сока с мякотью и со всем этим добром отправился домой.

Затопил баню, натаскал в неё воды из речки. Огонь в печи затрещал, разгораясь. Защёлкали берёзовые дрова.

Потом я перекусил вчерашней картошкой с остатками тушёнки, напился чаю.

И вспомнил про паспорт. Сдерживая себя, помыл посуду, прибрал со стола остатки ужина. Гостей надо встретить, как положено.

Поставил вариться ещё картошки, чтобы покормить охотников с дороги.

И только потом достал с полки зелёную книжечку. Открыл её на нужной странице и обмер.

В синем штампе чернильной ручкой чётким почерком был выведен мой собственный домашний адрес.

Вот такие дела, Андрей Иваныч. Это что же получается?

Я наклонился, чтобы вытащить из-под кровати чемодан. В спешке я разобрал его не до конца. А вдруг там под вещами есть бумаги, или письма?

Но в этот момент на улице затарахтел мотор.

Я выглянул в окно и увидел новенький «УАЗ-469», который остановился напротив моей калитки.

Глава 8

Я задвинул чемодан обратно под кровать и пошёл встречать гостей.

Их оказалось трое.

Из-за руля «УАЗа» выпрыгнул молодой черноволосый сержант-сверхсрочник. Его улыбчивое круглое лицо было покрыто веснушками.

С пассажирского места полез невысокий плотный человек с зачёсанными назад седыми волосами и пронизывающим взглядом серых глаз.

Сержант бросился к нему.

— Помочь, товарищ генерал-майор?

Седой отмахнулся.

— Не надо, Рустам! Я сам. Выгружай пока вещи.

Он вытянул вперёд правую ногу в лёгком кожаном ботинке, поставил её на землю. Потом осторожно опустил левую. Встал на ноги, оглянулся, и на его строгом лице внезапно появилась весёлая улыбка.

— Хорошо-то как, мать честная!

Слегка прихрамывая, он направился ко мне.

— Повезло тебе, егерь! В таких местах живёшь! Как звать?

— Андрей Синицын, товарищ генерал-майор!

— А по отцу?

— Андрей Иванович!

— А я Георгий Петрович. Здравствуй, Андрей Иваныч!

Генерал протянул мне руку.

Я пожал её. Ладонь оказалась сухой и твёрдой.

— Ну что, есть кабан?

— Есть. На овсах сегодня спугнул стадо.

Генерал совсем развеселился. Он обернулся к машине и крикнул:

— Слышал, Саша? Андрей Иваныч говорит — есть кабан!

— Ну, и прекрасно!

Из задней двери «Уазика» вылез ещё один охотник. Низенький, полный, он был похож на шарик, который зачем-то одели в однобортный серый костюм и обули в резиновые сапоги.

Смешно переваливаясь, шарик подкатился к нам.

— Товарищ Синицын, здравствуйте, — приветствовал он меня сочным баритоном.

Видимо, это и был Тимофеев. Вот только как его имя-отчество? А ведь мы явно встречались.

— Мы к вам ненадолго, — продолжал Тимофеев. — Ночью поохотимся, и утром уедем обратно в Ленинград. Я в курсе, что с размещением у вас проблемы. Мы обсуждали на собрании вопрос строительства базы в Черёмуховке, но пока…

Рука Тимофеева сделала в воздухе замысловатый жест.

— Прошу прощения!

Потный Рустам тем временем откинул задний борт «УАЗа» и быстро перетаскивал в дом рюкзаки и ружья. Стоя возле калитки, мы мешали ему.

— Идёмте в дом, — пригласил я.

— А что это у тебя дымом пахнет, Андрей Иваныч? — спросил Георгий Петрович, смешно поводя носом. — Печку, что ли, топишь в такую жару?

— Баня топится, — ответил я.

— Баня? — оживился генерал. — Пригласишь?

— Конечно. Обед тоже готов. Проходите!

— Ты слышал, Саша?

Генерал дружески хлопнул Тимофеева по спине.

— Настоящая баня будет! Ох, я тебя напарю!

Тимофеев криво улыбнулся.

— Нельзя мне в жару. Давление пошаливает. А вы парьтесь, конечно!

— Ну, тогда, Андрей Иваныч, мы с тобой вдвоём попаримся! Больше пару достанется.

Генерал заглянул в дом, мигом оценил обстановку и отдал распоряжения:

— Саша, Рустам! На вас ужин. А мы — в баню.

Я нашёл в шкафу два чистых полотенца. Захватил с собой свежие веники и купленное в магазине хозяйственное мыло.

При виде вынутой из холодильника банки сока Георгий Петрович бурно обрадовался.

— Не квас, конечно! Но тоже отлично! Где тут у тебя кружки?

Сам прихватил с полки над умывальником пару кружек и бодро заковылял вниз по ступенькам.

Я мигнул Рустаму, подозвал его к себе.

— Что у генерала с ногой?

— Это у него с фронта, ранение, — ответил Рустам.

— Помогать ему нужно?

— Нет, — весело улыбнулся боец. — Он сам справляется, ещё как!

— Ну, где ты там, Андрей Иваныч? — крикнул генерал откуда-то со стороны бани. — Чёрт, выключатель найти не могу! Есть тут свет у тебя?

Я подхватил полотенца с вениками и поспешил на помощь.

Мы разделись, толкаясь в тесном предбаннике, и ввалились в натопленную парную.

— Красота! — выдохнул Георгий Петрович, мгновенно покрываясь капельками пота.

Он залез на полок и вытянул в сторону больную ногу. Под коленкой вился уродливый фиолетовый шрам.

— Это с войны, — сказал генерал, проследив мой взгляд. — Осколком зацепило.

Ещё один шрам, похожий на трёхногого паука, был у него на бледной жилистой спине, справа от позвоночника.

— Поддай, Андрей Иваныч! — попросил генерал. — Только немножко, чтобы прогреться сперва.

Я плеснул полковшика горячей воды на раскалённые камни. Камни сердито зашипели. Под низким бревенчатым потолком заклубился обжигающий пар.

Я почувствовал, как по коже текут струйки пота. Волосы стали совершенно сухими и жёсткими.

— Красота! — повторил генерал, невольно втягивая голову в плечи. — Ухи жжёт!

И весело рассмеялся.

— Что, Андрей Иваныч? Думал, генералы — не люди? — вдруг подмигнул он мне. — На охоте звание не важно. Важно — какой ты человек, и какой охотник. Так-то. Пойдём, покурим!

Георгий Петрович ловко спрыгнул с полка на дощатый пол.

Мы вышли в предбанник и сели плечо к плечу на короткой лавке. Тёплый ветер с улицы приятно остужал разгорячённую кожу. Сердце успокаивалось.

Генерал закурил папиросу, протянул мне пачку.

— Угощайся!

Я помотал головой.

— Не курю, Георгий Петрович!

— Ого! — удивился генерал. — Может, ты и водку не пьёшь? То-то я у тебя в холодильнике две бутылки видел.

Он посмотрел на меня и снова расхохотался.

— Ты для нас её купил, что ли? Ну, ты даёшь, Андрей Иваныч! Своих денег не пожалел! Думал, поди — приедет ленинградское начальство пьянствовать!

Честно говоря, я растерялся.

А генерал вдруг перестал смеяться и серьёзно сказал:

— За гостеприимство — спасибо! А на счёт начальства не волнуйся — не ездит сюда никто, кроме меня. Все к твоему соседу предпочитают, на озеро. Там и баня просторнее, и утка есть. А я сам из Киселёва родом, тут мои места. Отсюда на фронт ушёл. А вернулся уже в Ленинград. Ну, идём париться!

Мы снова поддали пару и принялись хлестаться вениками, исходя потом. Я не выдержал первый — бросил веник, отошёл к двери. Георгий Петрович ещё пару минут хлестал себя по спине и груди, потом, весь красный, полез с полка.

— У тебя с мостков нырять можно? — крикнул он.

— Не знаю!

— Ну, вот, сейчас и узнаем!

Не успел я выйти в предбанник, а генерал уже, прихрамывая, пробежал по тропинке в одних трусах и прыгнул вперёд ногами в речку. Тут же вынырнул и закричал:

— Давай сюда, Андрей Иваныч! Красота-то какая!

Я натянул трусы и тоже побежал к речке, чувствуя, как мокрые пятки скользят по непросохшему после ночного дождя суглинку. Бултыхнулся в воду, вынырнул и улёгся на спину, глядя в небо.

— Красота, а? — фыркнул Георгий Петрович, подтягиваясь на мостки.

Он уселся, опустил ноги в воду и болтал ими, как довольный мальчишка.

— А Ильич нас баней не баловал, — усмехнулся он. — Ты чего хотел-то от начальства?

Я перевернулся на живот и встал на илистое дно. Ступни утонули в мягкой жидкой кашице. Дальше чувствовался крупный песок.

— Лицензии на кабана нужны. Местные мужики тоже хотят поохотиться.

— А, вот ты о чём! Я скажу Александру Сергеичу, пусть выпишет тебе бланков. Фамилии и номера билетов сам впишешь. Ещё что-нибудь?

— Ленинградских охотников бы прислать на отработку. Из тех, кто в эти угодья охотиться ездит.

— Тоже хорошее дело, — кивнул Георгий Петрович. — Организуем. Ну, что? Пойдём, перекусим, и на охоту? Время поджимает.

Мы вылезли из речки. С удовольствием выпили по кружке сока, оделись и прошли в дом.

На столе уже дымилась очищенная картошка. На отдельных тарелках была порезана колбаса — варёная и сервелат, и сыр с крупными дырочками. На доске лежала круглая буханка ленинградского ржаного хлеба. Его ни с чем не сравнимый запах пропитал всю кухню.

Я открыл банку солёных огурцов, которую дала Лида. Георгий Петрович с удовольствием хрустнул огурчиком.

— Ох, и вкуснятина! Попробуй, Александр Сергеич — какие огурцы в Черёмуховке солят! Никак ты, Андрей Иваныч, уже местную хозяйку себе присмотрел? Ну, ладно, не стесняйся!

Несмотря на шутки, мы быстро поели. Георгий Петрович скинул свои ботинки и переобулся в резиновые сапоги.

— Не могу в них подолгу ходить, — виновато улыбнулся он. — Нога начинает болеть.

Тимофеев поддел под пиджак шерстяной свитер с высоким воротом. Генерал набросил поверх кителя куртку, сшитую из шинельного сукна.

Мы проверили снаряжение, погрузились в «УАЗ» и покатились, поднимая пыль, в сторону овсяного поля. Нас провожали любопытные взгляды встречных. Вместо задних сидений в «Уазике» были две откидные скамейки вдоль бортов. Я устроился на одной, а Тимофеев сел напротив меня, крепко держась за ручку.

На краю поля мы выгрузились. Рустам быстро сложил скамейки и раскатал в освободившемся пространстве тонкий матрас.

— Посплю, пока вы охотитесь! — белозубо улыбнулся он.

— Отдыхай! — кивнул ему Георгий Петрович.

Он достал папиросу, тщательно размял её и закурил.

— Значит, здесь ты, Андрей Иваныч, кабанов шуганул? Хорошее место! В позапрошлом году двух подсвинков тут взяли. А сейчас, говоришь, секач ходит?

Он докурил и затушил папиросу. Подумав, выложил пачку в машину, улыбнулся:

— Иначе не удержусь. Ну, идём!

Мы прошли краем поля, перебрались через канаву и подошли к вышке.

— Как рассаживаться будем? — спросил генерал.

— Думаю, вы вдвоём — на вышке. Места там хватит. А я сяду чуть дальше, у угла поля.

Тимофеев и Георгий Петрович полезли на вышку. Я подождал, пока они устроятся. А сам отошёл метров на двести, к углу поля. Нашёл поваленное бревно и удобно устроился на нём, зажав ружьё между колен.

Солнце давно опустилось за горизонт, оставив после себя только алое зарево в южной части неба. Ветер утащил облака, и в тёмно-синей высоте проглянули еле заметные звёзды. Белые ночи подходили к концу. Скоро они сменятся обычными, хоть и короткими ночами.

Пахло свежей сырой травой и молодой листвой. В кустах возле опушки заливисто щёлкал соловей. Еле слышно ухала выпь на дальнем болоте.

Над овсами прозрачной белой пеленой поднимался лёгкий туман. Это было некстати — так можно и не увидеть кабанов.

Соловей коротко тенькнул и смолк. Я насторожился. Буквально в сорока шагах от меня послышалось короткое хрюканье.

Я окаменел, словно превратился в статую. Даже дышать старался едва заметно.

По счастью, ветер дул с поля в лес и не мог донести мой запах до кабанов.

Некоторое время стояла тишина. Очевидно, кабаны затаились на опушке и присматривались к тому, что происходило в поле.

Затем послышался тихий плеск воды в канаве. На краю поля показалась бурая тень. За ней ещё одна, и ещё.

В голове мгновенно созрел план. Если кабаны сами пойдут под вышку — я просто подожду выстрелов. Если же они углубятся в сторону — тогда я попробую тихо обойти их и направить на охотников.

Размышляя об этом, я напряжённо вглядывался в синие туманные сумерки.

По счастью, звери повернули от меня на охотников.

Два выстрела слились в один — оглушительный! И через секунду — ещё два выстрела подряд!

Сердце подпрыгнуло и заколотилось часто-часто. Я вскочил с бревна, вскинул ружьё.

В овсе раздался шорох. Метнулись смутные тени. Тревожно хрюкая и треща кустами, кабаны устремились в лес.

Метрах в двадцати от меня прошмыгнули два подсвинка и матка с поросятами. Я хорошо разглядел их, но стрелять я не стал — это не моя задача.

Я выждал несколько минут. Убедился, что выстрелов больше не будет и, не таясь, направился к вышке.

Георгий Петрович и Тимофеев уже стояли внизу. Лица у них были огорчённые. Генерал растерянно хлопал себя по карманам.

— Эх, и папиросы в машине оставил!

— Что-то не так? — просил я, подходя к ним.

— Секач раненый ушёл! — махнул рукой генерал. — Подсвинка уложили, а с секачом промашка вышла!

— Как же так получилось? — спросил я.

— Они с двух сторон вышли, — сказал Тимофеев. — Кто же знал? Я подсвинка уложил, а Георгий Петрович в этот момент секача бил.

— Туман помешал, — виновато объяснил генерал. — Я чуть ниже взял, хотел под лопатку. Да видно, в ногу попал.

— Почему в ногу?

— Так секач упал. Но тут же вскочил и в лес! Хромал он, я видел. Совсем, как я. Я вдогонку выстрелил. Вроде попал, но непонятно, куда.

— Ясно, — кивнул я.

Мы подошли к подсвинку. Он был небольшой, килограммов на сорок.

— Хороший трофей! — сказал я Тимофееву.

Толстяк довольно заулыбался.

— Андрей Иваныч! Ты уж извини — доставили мы тебе хлопот, — сказал он. — Нам с утра в городе надо быть. Доберёшь сам подранка, а? Лицензии я тебе оставлю, мне Георгий Петрович передал твою просьбу.

Неписаный охотничий закон говорит, что подранка добирает тот, кто ранил зверя. Но в том-то и дело, что этот закон не писан.

Я пожал плечами. Не мне им указывать, что делать.

— Так не пойдёт, Александр Сергеич, — неожиданно сказал генерал. — Вина моя — мне и добирать зверя.

— Но, Георгий Петрович! — возмутился Тимофеев. — Вам же на службу! Да и мне…

— Отставить разговоры! — негромко, но веско сказал генерал. — Я остаюсь. Поможешь, Андрей Иваныч?

— Конечно, — сказал я.

Через поле, размахивая руками, бежал Рустам.

— Ну, как? Добыли? А я сплю, слышу — выстрелы! Я вам папиросы принёс, товарищ генерал-майор!

Друзья, до 1000 лайков книге не хватает совсем немного)))

Глава 9

Искренне благодарю Георгия Балмасова и Александра Воронкова за консультации при написании этой главы

— Трудно нам будет без собак, Андрей Иваныч! — сказал генерал. — Ты себе ещё не успел завести?

— Я договорился с одним местным охотником, — сказал я. — Он поможет.

— Ишь ты! — удивился Георгий Петрович. — Ты что, заранее предполагал, что подранок может быть?

Я пожал плечами.

— Просто постарался предусмотреть все возможности.

— Тогда сделаем так. Рустам!

— Слушаю, товарищ генерал-майор!

— Съезди в деревню, привези охотника с собаками. А потом отвези Александра Сергеича в Ленинград. Мы тут сами управимся.

— А как же вы доберётесь, товарищ генерал-майор? — изумился Рустам.

— Как-как! На автобусе. Как все люди добираются, — проворчал Георгий Петрович.

— Так может...

— Отставить пререкания! Приказ ясен? Выполнять!

— Так точно, товарищ генерал-майор!

Рустам козырнул и побежал к водительской дверце.

— Стой! — окликнул его генерал. — Александра Сергеича сейчас захвати. Пусть пока наши вещи соберёт, чтобы вам потом не валандаться. Да моё барахло пока домой не завози, чтобы супругу не пугать. Будь на связи. Вернусь в Черёмуховку — позвоню.

Он повернулся ко мне.

— У тебя там дом не заперт, Андрей Иваныч?

Я вытащил из кармана ключ и протянул Тимофееву.

— На столе в кухне оставьте. Замок просто так накиньте на проушины.

Рустам распахнул пассажирскую дверцу.

— Прошу, товарищ Тимофеев!

Тимофеев хотел ещё что-то сказать, но понял, что генерал не собирается его слушать. Огорчённо поднял брови на круглом лице, молча пожал нам руки и полез в машину.

— Смотри, Саша, — напутствовал его генерал. — Жене моей ничего не говори. Будет звонить — тебя нет дома, ещё не вернулся.

Я подробно объяснил Рустаму, как найти дом Михайлова.

— Найду, — улыбнулся Рустам. — А заблужусь — так спрошу, люди покажут.

Уазик осторожно развернулся на узкой дороге и укатил в сторону деревни.

Я достал нож.

— Надо подсвинка разделать. Отправим мясо с машиной, чтобы на жаре не пропало.

— Хорошая мысль, Андрей Иваныч!

Я перевернул подсвинка на спину. Он уже остыл, но закоченеть ещё не успел.

— Подержите, Георгий Петрович!

Генерал бросил на мокрую траву ружейный чехол, а поверх него бережно положил свою горизонталку. Я обратил внимание на необычно богатую гравировку ружья и гладкую, удобную щёку приклада.

— Какое у вас ружьё! Штучная работа?

— Да нет, — улыбнулся Георгий Петрович. — «Зауэр». Из Германии привёз. Служил там после войны в Группе Советских Оккупационных Войск. Ну, и наградили за отличную службу.

— Надо же!

Я осторожно провёл пальцами по стволам.

— Ну, и как легендарная немецкая сталь? Лучше нашей?

— Сталь как сталь, — усмехнулся генерал. — Не сталь дорога, а память. Но сделано ружьё на совесть, тут ничего не скажешь. Так чем тебе помочь?

— Подержите за ноги, Георгий Петрович!

Генерал крепко ухватил подсвинка за правые ноги.

Я распорол плотную шкуру по брюху, от горла до хвоста и принялся снимать её, подрезая ножом и оттягивая пальцами. Нож скользил по желтоватому кабаньему салу. Минут через двадцать лезвие затупилось. Но на этот случай у меня с собой был оселок. Несколькими движениями я подправил заточку и продолжил работу.

Сняв шкуру с брюха и с боков, я надрезал её с внутренней стороны ног и вокруг копыт. Здесь шкура снималась хуже, и нож ещё дважды пришлось править. Я сделал в памяти заметку, что надо сходить к путейцам на железку — выпросить у них обломок полотна, которым пилят рельсы. Вот там сталь — так сталь.

Перевернув подсвинка набок, я отделил шкуру от спины. Входное отверстие одной из пуль было точно под левой лопаткой. Шкура и туша в этом месте посинели от крови. Вторая пуля раздробила кабану нижнюю челюсть.

Не снимая мясо со шкуры, я вспорол кабану брюхо и топором разрубил грудину. Вытащил набитый травяной массой кишечник, похожий на вязку синих колбас, обросшие белым салом почки, печень и задетое пулей сердце. Осторожно, чтобы не проткнуть, отделил от печени желчный пузырь.

— Вам шкура нужна, Георгий Петрович? — спросил я генерала.

Он мотнул головой.

— Нет. Вот секача доберу — там трофей!

Чтобы не возиться, я отрубил голову целиком.

— Отдадим Михайлову за помощь. Будет, чем собак кормить. Вы не против?

— Конечно, — кивнул генерал. — И тушу на четыре части дели — всем поровну.

Я не стал спорить. Если предлагают мясо — надо брать. Быстро разрубил тушу на куски. Вытер окровавленный топор о траву и пошёл к канаве — умыться.

Долго отмывал нож и топор, а потом — руки. В завершение плеснул холодной водой в лицо.

Когда вернулся — Георгий Петрович уже разложил мясо по четырём толстым полиэтиленовым мешкам.

— Удобная штука, — кивнул он мне. — Кровь не протекает и не пачкает рюкзак.

Я не видел в этом ничего особенного, но вовремя вспомнил — какой сейчас год. Наверняка достать такие мешки было нелёгким делом. И один из мешков достанется мне.

К этому времени уже рассвело. На востоке над лесом горела яркая золотисто-розовая полоса. На траве лежали крупные капли росы.

Вдали показался «Уазик», а через минуту мы услышали звук мотора.

Рустам, как и договаривались, привёз Михайлова с собаками. Из машины выпрыгнули две здоровенные дворняги на крепких брезентовых поводках. Учуяв запах кабаньей крови, они захрипели, залились лаем и принялись рваться из толстых кожаных ошейников.

Михайлов с трудом удерживал их на поводках.

— Здорово, егерь! — кивнул он мне.

— Здравствуй, Валерий Владиславович! — вспомнил я его имя и отчество.

— Можно просто Валера, — сказал он и поздоровался с генералом.

— Ну, что тут у вас?

Мы в двух словах объяснили охотнику суть дела.

Валера задумался.

— Если кабан хорошо ранен — далеко он не ушёл. Здесь ельник крепкий. Скорее всего, в нём и залёг. Ну, собачки покажут.

Генерал с Валерой, не торопясь, выкурили по папиросе. Мы с Рустамом в это время погрузили мясо в машину. Я объяснил водителю, какой пакет завезти ко мне, какой — домой к Михайлову. Затем «Уазик» уехал.

Я подошёл к Михайлову.

— Точно твои собаки по следу хорошо работают? Тут ночью стадо было. Важно, чтобы они на других кабанов не сбились.

— Мишка не собьётся.

Валера потрепал по лобастой голове чёрного пса с рыжей грудью. Пёс взглянул на нас умными карими глазами.

— Вы, главное, правильный след покажите.

С этим вышла трудность. Пришлось немало полазить по овсам, прежде чем мы нашли кровь возле кабаньего следа. Мы с Валерой разобрали собак — он держал на поводке Мишку, я за ним вёл бойкую, вертлявую Кару.

Спускать собак сразу было нельзя. Взрослого кабана они могли бы только остановить. Но вот поросят передушат запросто.

Внимательно высматривая следы крови и отпечатки крупных копыт, мы дошли до канавы. Здесь вся грязь была истоптана — несколько кабанов уходили привычным лазом.

По нашим расчётам, секач должен был рано или поздно отстать от стада. Так и вышло. Через пару часов мы увидели в низине ясный одинокий след, ведущий вглубь ельника. На резных листьях лесной земляники я увидел свежие капли крови.

Мы одновременно спустили собак с поводков. Мишка молча ринулся вглубь ельника. За ним чёрным привидением скользнула Кара.

Не прошло и десяти минут, как издалека послышался яростный собачий лай.

— Туда! — махнул рукой Валера.

Бежать мы не могли, помня о хромоте Георгия Петровича. Просто быстро шагали в направлении лая. Генерал стискивал зубы, но не отставал. Азарт гнал его вперёд. Лицо генерала оставалось сосредоточенным, иногда он утирал пот рукавом куртки.

Мы торопливо обходили ельник. Под ногами иногда чавкало — местность была низинной.

Лай медленно сдвигался в сторону. Видимо, кабан пытался уйти от наседавших на него собак. Нам это было на руку — соваться в непроглядный ельник опасно. Зверь в любой момент может выскочить прямо на тебя — и выстрелить не успеешь, как собьёт с ног и сомнёт.

А если и нет — как стрелять в такой чаще? Любая веточка может отклонить пулю. А попробуй выбрать чистое окошко в зарослях, если зверь всё время двигается и крутится.

Генерал чуть отстал. Я махнул Валере, чтобы он подождал. Собаки уже не лаяли, а ревели. Сквозь этот рёв можно было расслышать хрюканье и визг кабана.

Мы пробежали ещё метров двести, но по-прежнему не видели схватку. Только слышали за густой еловой завесой, как рычат собаки и хрюкает зверь.

Вдруг одна из собак истошно взвизгнула — видно, кабан достал-таки её клыком. И тут же огромная бурая туша вырвалась из зарослей и понеслась прямиком на Георгия Петровича.

За ним, хватая зверя за задние ноги, вплотную бежал Мишка.

Георгий Петрович вскинул ружьё и прицелился.

В этот момент Мишке удалось вцепиться кабану в ногу. Секач крутнулся, ловя собаку клыком. Пёс ловко увернулся, отскочил и залился лаем.

Генерал промедлил с выстрелом, опасаясь зацепить пса. Сделал шаг назад, зацепился ногой за поваленную лесину и упал на спину, неловко взмахнув руками.

Кабан мгновенно развернулся и, припадая на переднюю ногу, побежал прямо к упавшему генералу.

Приклад сам собой прыгнул мне в плечо. Я затаил дыхание, совмещая мушку с планкой и выцеливая кабанью морду.

Есть!

После первого выстрела передние ноги секача подломились, словно кто-то ударил по ним палкой. Вторая пуля опрокинула зверя набок. Он проехал мордой по коричневой прошлогодней листве и замер, едва не уткнувшись огромными пятнадцатисантиметровыми клыками в сапог генерала.

Пёс с лаем напрыгнул на кабана и вцепился ему толстую холку, поросшую длинным густым мехом.

Георгий Петрович быстро откатился в сторону и вскочил на ноги. Лицо его было бледным, руки дрожали.

Из ельника, прихрамывая, выбежала Кара. Увидев лежащего кабана, она зарычала, но подходить не стала. Легла на траву и принялась зализывать окровавленный бок.

Валерий подбежал к ней. Зажав левой рукой морду собаки, раздвинул пальцами шерсть и внимательно осмотрел рану.

— Ничего! — с облечением крикнул он. — Только кожа разодрана. Клык вскользь прошёл.

Я сбросил с плеч рюкзак и достал из кармашка бинт. Подошёл к Валере. Кара предупреждающе зарычала.

Я подал Валере бинт.

— Перевяжи. Доберёмся до деревни — обработаем.

— А мясо? — спросил он, сидя на корточках и задрав голову.

— Оставим пока здесь, — ответил я. — На себе не вытащим, машина нужна. И пара мужиков покрепче.

Кабан, на взгляд, весил около двухсот килограммов. Даже за вычетом внутренностей и толстой шкуры в нём оставалось не меньше ста пятидесяти кило чистого веса.

— Можно найти, — согласился Валера. — Мяса все хотят.

Он погладил Кару по голове и принялся осторожно обматывать ей брюхо бинтом. Собака еле слышно поскуливала.

Георгий Петрович, как вы себя чувствуете? — спросил я генерала. Он сидел на поросшей мхом лесине, вытянув больную ногу в сторону.

Генерал повернул голову ко мне и улыбнулся.

— Спасибо, Андрей Иваныч! Спас ты меня сегодня.

Я почувствовал себя неловко.

— Не за что. Вы идти сможете?

— Смогу. Только не очень быстро.

Мы взяли собак на поводки. Перевязанная Кара прихрамывала, еле слышно повизгивая при неловком шаге. Мишка трусил, вывалив на сторону длинный розовый язык. В уголке его пасти скопилась слюна.

Георгий Петрович шёл медленно, часто останавливался, держась рукой за ствол дерева и недовольно морщился.

Я использовал эти остановки, чтобы делать затёски на стволах деревьев. Так и кабана легче будет найти, и генерал меньше смущается из-за того, что всех задерживает.

На само деле, опушка была недалеко. Во время поисков следа мы больше кружили на месте, чем продвигались. И сейчас, шагая напрямик, добрались до поля минут за сорок. Даже с учётом того, что шли медленно.

Я первым перебрался через канаву и не поверил своим глазам. На дороге стоял знакомый «Уазик». Возле него расхаживал Рустам. А Тимофеев, прислонившись к брезентовому тенту, вытирал шею и лоб большим носовым платком.

Мишка натянул поводок и лениво гавкнул.

— Не послушали, черти! — проворчал генерал, перелезая через канаву вслед за мной. — Вернулись!

— Так оно и к лучшему, Георгий Петрович! — весело ответил я.

И махнул Рустаму рукой.

— Эй! Сюда!

* * *

Через три часа мы сидели у меня на кухне.

На столе стояла тяжёлая чугунная сковорода с жареной кабаньей печёнкой. Блестящая, коричневая, перемешанная с кольцами лука, она пахла так, что язык проглотишь!

Рядом, на тарелке лежали нарезанные дольками солёные и свежие огурцы, свежий репчатый лук и холодная картошка, оставшаяся с вечера. Завершала это великолепие начатая бутылка водки.

— Ну, за охоту! — сказал генерал, поднимая гранёную стопку, налитую до краёв.

Мы чокнулись. Я сделал глоток. Холодная водка провалилась внутрь, обжигая пустой желудок. Я торопливо подцепил вилкой кусок печёнки и потащил в рот.

— Красота! — сказал Георгий Петрович, хрустя солёным огурцом. — Где ты такие огурцы берёшь, Андрей Иваныч? Я в августе приеду — выпроси для меня баночку!

— Попробую, — улыбнулся я.

Мы налили ещё по стопке. Рустам, улыбаясь, прихлёбывал горячий чай.

— Я хочу выпить за тебя, Андрей Иваныч! — сказал генерал. — Спасибо тебе. Я в курсе, что ты здесь ненадолго. Но если нужна будет помощь — обращайся! Что смогу — то сделаю.

Он протянул мне прямоугольник плотного картона, на котором твёрдым почерком был записан номер телефона.

— Спасибо, Георгий Петрович!

Мы выпили.

— Саша! — вспомнил генерал. — Ты не забыл Андрею Иванычу оставить бланки лицензий?

— Оставил, — сказал Тимофеев. — Они в комнате, на тумбочке лежат.

— Ну, вот и славно! Пусть мужики поохотятся. А нам пора. Да, Андрей Иванович! У меня ведь ещё одно дело есть.

Лицо Георгия Петровича стало серьёзным.

— Военком просил привезти ему награды Василия Ильича. Их после смерти положено сдавать. Родных у него нет?

Я покачал головой.

— Председатель говорил, что никого.

— Вот так, — тяжело вздохнул Георгий Петрович. — Воевал мужик за страну, всю жизнь на неё работал. А помянуть некому. Давайте, хоть мы помянем, что ли.

Я налил ещё водки. Мы помолчали, потом выпили не чокаясь. Я вынес из комнаты старую гимнастёрку с прикрепленными к ней медалями.

— Где документы, не знаю. Если найду — я вам позвоню.

Мы дружно поднялись из-за стола.

Вещи, ружья, мясо и тяжеленная кабанья шкура уже были погружены в «УАЗ».

Рустам открыл сначала заднюю дверцу для Тимофеева, потом переднюю — для Георгия Петровича.

Генерал помедлил. Окинул взглядом отцветающую сирень, речку, дома, стоявшие вдоль улицы.

— Хорошо! — сказал он.

И решительно полез в машину.

— Жди, Андрей Иваныч! Скоро приеду!

— До свидания, Георгий Петрович!

«Уазик» резво тронулся с места.

Я проводил машину взглядом и посмотрел на часы.

Ёлки зелёные!

Через час кино в клубе! И танцы!

Меня же Катя приглашала!

Часть 3: Редкая птица Глава 10

Час — это очень много времени, когда ждёшь автобус в январе на пустой остановке.

И очень мало, когда нужно успеть чёртову уйму дел.

Я наскоро вычистил ружьё.

Да, знаю-знаю, что так не делается. Чистка оружия — это процесс, который требует внимательного и вдумчивого отношения. Своего рода, медитация. Ей можно заниматься часами, используя десяток тряпочек, ёршиков и салфеток, каждая из которых предназначена для одной конкретной цели.

Но не всегда это получается. А для стволов лучше как-нибудь, чем вообще никак. Во всяком случае, до вечера дело дотерпит. А вечером можно будет перечистить ружьё, не торопясь.

За эту неделю я как-то не успел подумать, что мужчинам свойственно бриться. В результате, щёки и подбородок покрылись колючей щетиной, которая делала меня лет на десять старше.

В магазине, наверное, можно было купить станок и лезвия, но в прошлый раз я просто об этом забыл. А сейчас бежать в магазин было некогда.

Я порылся в ящике буфета и отыскал старый бритвенный станок с отвинчивающейся ручкой и пачку лезвий «Нева». Тыщу лет такими не брился!

Отмыл станок под соском умывальника и, на всякий случай, сполоснул водкой.

Тёплая вода осталась в бане со вчерашнего дня. Там же нашлось обломанное мутное зеркало, которое крепилось тремя шурупами прямо к бревенчатой стене. Лицо в него помещалось не полностью. Но пусть это будет худшей из моих проблем.

Я быстро смыл с себя пот и побрился, строя перед зеркалом ужасающие гримасы. Лезвие царапало кожу так, что я поневоле морщился, но щетину кое-как сбривало.

В прошлой жизни я перепробовал множество пенок и гелей для бритья и пришёл к выводу, что для этой процедуры нет ничего лучше обычного «Детского» мыла. Но и хозяйственное подходило вполне.

Прилепив на пару порезов клочки старой газеты, я рысью помчался в дом. Надел свежее бельё и вытащил из-под кровати чемодан. Сейчас посмотрим — какую одежду в этом времени полагается надевать на торжественные мероприятия!

Вспомнив фотографии того времени, я заранее содрогнулся.

По счастью, вместо широченных клешей и пёстрых рубашек, чемодан предложил мне серый однобортный костюм фабрики «Большевичка» и чёрные «скороходовские» полуботинки на шнурках.

Просто и со вкусом!

Также в чемодане нашлись несколько галстуков в широкую косую полоску. Два из них даже были с готовым узлом на резинке. Но посмотрев на себя в зеркало на дверце шкафа, я решил, что это перебор. И просто расстегнул верхнюю пуговицу белой рубашки.

То, что надо!

Я взглянул на часы — до начала киносеанса оставалось ещё пятнадцать минут. Отлично! Протёр ботинки тряпочкой, я запер дверь и положил ключ в карман пиджака.

Возле сельсовета я встретил Павла. Участковый был в форме и выглядел строго.

— Андрюха, здорово! Ну, как начальство? Довольно охотой?

Мы пожали друг другу руки. Одним взглядом Павел оценил мой наряд.

— Ты в клуб? Пойдём вместе.

— Привет, Паша! Ты вовремя. Слушай, у меня тут избыток мяса организовался — холодильник битком. Возьмёшь пару кусков? Просто по знакомству?

Мяса, и в самом деле, было столько, что бедная «Юрюзань» еле справлялась. Маленькую морозилку я забил до отказа, а в самом холодильнике температура не опускалась ниже плюс трёх градусов. Но при такой температуре мясо долго не пролежит.

Да и не привык я жадничать.

— Сколько же у тебя мяса? — спросил Павел.

— Килограммов сорок, — честно ответил я.

— Ничего себе! Вот это вы поохотились!

— Да уж, пришлось побегать. Потом расскажу.

Павел остановился.

— Ты не обижайся, Андрюха. Но мясо я взять не могу. Если кто-то узнает — по деревне, знаешь, какие разговоры пойдут? Меня вмиг отсюда переведут на другой участок. А у меня тут семья. Две сестры младшие, родителям помощь нужна.

— Понимаю. Тогда посоветуй — как лучше этим богатством распорядиться, чтобы завистников не нажить?

— Хм.

Павел задумался, потянувшись рукой к подбородку.

— Ну, если ты соседям предложишь — в этом ничего такого нет. Опять же, охотники, которые сено косили — их можешь поощрить. Ну, и себе оставь, суп варить. На тушёнке разоришься, а без мяса — ноги протянешь, по лесам-то бегать.

— Слушай! — осенило меня. — А одинокие старики в деревне есть? Ветераны?

— Как не быть, — пожал плечами Павел.

— Так, может быть, их мясом побаловать? Адреса ты знаешь?

— И я знаю, и в сельсовете они есть. После фильма с Фёдором Игнатьичем переговорим. Хорошая мысль тебе в голову пришла, Андрюха!

Клуб представлял собой старое деревянное здание, обшитое досками и выкрашенное рыжей краской. У широкого крыльца были вкопаны лавочки, на которых чинно вели беседы местные бабульки в парадных кофтах и цветастых платьях. По будням-то недосуг видеться с подругами — хлопоты по хозяйству занимали весь день. Разве что у магазина встретишься. Но в субботу бабушки отводили душу за всю неделю.

Их кавалеры пенсионного возраста собрались вокруг большого стола, вкопанного в тени старой раскидистой берёзы. Оттуда слышался стук костяшек и азартные возгласы:

— Голый пошёл!

— Шестёрочный!

— Рыба!

За другим углом стола задумчивый старичок интеллигентного вида играл в шахматы с широкоплечим громилой. На затылок громила лихо заломил широкую клетчатую кепку в пятнах мазута.

Фигуры на доске периодически подпрыгивали от лихих ударов доминошников. Тогда громила аккуратно поправлял их толстыми пальцами.

Судя по озабоченному лицу старичка, громила выигрывал.

Возле широких двустворчатых дверей клуба прямо к стене была приколочена гвоздями афиша предстоящего фильма.

Надо же! «Иван Васильевич меняет профессию»! Похоже, вечер сегодня будет весёлый.

Я обернулся и увидел Катю.

В голубом ситцевом платье, с белой лентой в волосах, она была очаровательна.

Катя стояла на другой стороне дороги, нерешительно поглядывая в сторону клуба.

Я проследил её взгляд и увидел за кустом черёмухи Кольку с двумя приятелями. Они сгрудились в кружок, заслонившись спинами от любопытных взглядов. То один, то другой иногда пригибался, а потом быстро запрокидывал голову. Судя по этим характерным движениям, вряд ли парни обсуждали международную политику.

В этот момент Колька повернул голову и увидел Катю. Растолкав дружков, он уверенной походкой направился к ней.

Вот только я стоял ближе и успел быстрее. В два шага перемахнув дорогу, я подошёл к девушке.

— Здравствуйте, товарищ фельдшер!

— Здравствуйте, товарищ егерь! — улыбнулась Катя с плохо скрываемой тревогой. — Вы всё-таки, пришли? Я думала — не придёте.

— Почему?

— Говорят, к вам начальство на охоту приехало. Я думала — это на все выходные.

— Так они уже уехали. Поохотились. А вам очень идёт это платье!

— Спасибо!

Катя сжала губы. По её лицу я понял, что Колька, наконец-то, добрался до нас.

— Привет, Катюха! — раздалось за моей спиной. — Решила кино посмотреть? Ну, идём! Я для нас лучшие места занял!

— В самом деле, Катя, идёмте, — улыбнулся я. — Сеанс вот-вот начнётся.

Я сделал шаг с таким расчётом, чтобы оказаться между Колькой и девушкой. Вот ведь козлина! Он же ей специально проходу не даёт!

Мне очень хотелось, чтобы он набросился на меня сейчас, на глазах у всего посёлка. Тогда можно было бы принять серьёзные меры для защиты девушки.

Но Колька, к сожалению, дураком не был. Обернувшись нам вслед, он наткнулся взглядом на Павла и еле слышно прошипел:

— Я тебя ещё достану, егерь!

Впрочем, и на этот случай у меня был план. Я всё же постарше Кольки — если не телом, то мозгами точно.

Я остановился и медленно повернулся к нему. Помолчал, дожидаясь, чтобы все посмотрели на нас.

Не прошло и минуты, как над поляной возле клуба повисла тишина. Так оно и бывает, когда происходит что-то интересное. Только доминошники за столом продолжали стучать. Но вот смолкли и они.

Всё это время я не отрывал взгляд от Кольки. Я не хотел, чтоб он ушёл. И Колька меня не разочаровал.

Дождавшись, когда все разговоры смолкнут, я громко спросил:

— Ты кому здесь угрожаешь? Советским людям? Девушку преследуешь? Она сюда приехала людей лечить, а ты ей жить спокойно не даёшь! Не стыдно?

— Ах ты, гнида!

Колька дёрнулся ко мне, но вовремя осёкся, увидев осуждающие взгляды.

— Что, страшно? — спросил я его. — Людей испугался? Вот и запомни, что с этого дня вся деревня тебя видит и знает — чем ты занимаешься. Оставь девушку в покое, дай ей заниматься пациентами.

Говоря всё это, я сильно рисковал. Всё же Колька свой, деревенский. А я — приезжий, без году неделя.

Но я уповал на присущее людям инстинктивное чувство справедливости и желание защитить того, кто слабее.

— Вот именно, Колька! — отозвалась одна из женщин. — Что ты к Кате пристал, как репей? Ну, не нравишься ты ей! Других девчонок мало, что ли?

Мужики согласно зашумели.

Колька покраснел, как помидор, сплюнул себе под ноги, развернулся и пошёл прочь от клуба.

Я повернулся поглядеть на его приятелей. Они не решились в открытую догонять Кольку и тихо исчезли за углом клуба.

Я очень надеялся, что после этого Колька оставит Катю в покое. Деревня тем и отличается от города, что каждый здесь на виду у всех. Что бы ты ни сделал тайно — через короткое время это станет известно всем.

Ну, а что до Колькиной ненависти ко мне — так с этим я как-нибудь разберусь. Не маленький.

— Идите спокойно в клуб, товарищ фельдшер, — сказал я Кате.

Я специально говорил громко, чтобы люди услышали и не заподозрили меня в личном интересе к девушке.

Катя, умница — мгновенно всё поняла.

— Спасибо, товарищ егерь! — сказала она.

Пожала мне руку и, не оглядываясь, пошла в клуб.

Я поймал одобрительный взгляд Павла. Через минуту он подошёл ко мне вместе с Фёдором Игнатьевичем.

— Молодец, Андрей Иваныч! — сказал председатель. — Как ты Кольку-то, а? Пусть попробует теперь что-нибудь вытворить! Мы ему тут же все грешки припомним.

— А что, за ним и другие грешки есть? — поинтересовался я.

— А за кем их нет? — улыбнулся председатель. — Только ведь оно как? За одним человеком промашку замечать не хочется. А за другим — она сама в глаза бросается. Потому что люди — разные.

— Понятно, — я покрутил головой. — Фёдор Игнатьич! У меня тут неожиданно свежее мясо образовалось. Как бы его распределить между теми, кто больше нуждается? Есть у нас в деревне такие? Одинокие старики, многодетные матери?

— Есть, как не быть, — согласился председатель. — А много мяса-то?

— Да килограммов сорок. Я не взвешивал.

Брови Фёдора Игнатьича удивлённо поднялись.

— Немало! Хорошо поохотились, значит?

— Хорошо. Двух кабанов взяли и стадо от полей отпугнули.

И не хотел, а прихвастнул. Есть в нас, мужиках, такая жилка. Ничего не поделать.

— Вот это молодцы! — обрадовался председатель. — А что с нашими охотниками? Будут лицензии?

— Уже есть, Фёдор Игнатьич. Пока десять, а там посмотрим. Надо бы по этому поводу ещё мужиков собрать — распределить хоть по одной на троих, чтобы всем досталось.

Я надеялся, что председатель лучше меня знает — кто с кем ходит на охоту. И поможет распределить лицензии так, чтобы не было обид.

— Соберём! А с мясом, знаешь, что? Давай-ка после фильма возьмём мою машину, да я сам мясо и развезу по адресам. Хочешь — вместе поедем.

— Да нет, Фёдор Игнатьич. Вы развезите, а у меня дел много.

— А то возвращайся на танцы! — подмигнул мне председатель. — Молодёжь до ночи гулять будет. А вы с Пашей за порядком присмотрите.

Он увидел сомнение в моих глазах и заторопил:

— Ну, идём-идём в зал! Кино уже началось. Новый фильм! Смешной, говорят — страсть!

Мы протиснулись в набитый битком маленький зал и по боковому проходу пробрались к задним рядам. Какие-то мальчишки, узнав председателя, вскочили и освободили места.

Фёдор Игнатьич потянул меня за рукав.

Следующие полтора часа мы с Фёдором Игнатьичем сидели в тёмном зале, полном от души смеющихся людей. Зал то замирал, то хохотал и даже подпевал вместе в Валерием Золотухиным неунывающему герою Леонида Куравлёва:

— Вдруг как в сказке скрипнула дверь!

Всё мне ясно стало теперь!

Столько лет я спорил с судьбой

Ради этой встречи с тобой!

Катя сидела впереди, через два ряда от меня. Во вспышках проектора я видел её точёную шею и волосы, стянутые неизменной резинкой. Один раз она почти обернулась, но остановила движение и снова стала глядеть на экран.

Я тронул за плечо Павла, сидевшего перед нами.

— Паш! — прошипел я ему на ухо.

Он чуть повернул голову.

— Что?

— Посмотришь, чтобы Катя домой нормально добралась?

— Ладно.

После сеанса народ, шумно переговариваясь, повалил на улицу — покурить. За клубом негромко играла музыка.

— Что там? — спросил я Фёдора Игнатьича.

— Поляна для танцулек, — добродушно улыбнулся он, раскуривая папиросу. — Клуб у нас небольшой — всем места не хватает. Вот и пляшем на свежем воздухе. Ну что, идём за машиной?

Мы, не спеша, дошли до дома Фёдора Игнатьича. Пока председатель заводил свой старый «Газик», его жена успела сунуть мне очередную миску с пятком свежих яиц и пучком крупной редиски. На мой отказ она только погрозила пальцем.

Фёдор Игнатьич, наконец, справился с машиной. Мы доехали до моего дома. Я помог председателю погрузить мясо в машину.

— Может, порубим на куски помельче? — предложил я.

Но Фёдор Игнатьич только махнул рукой.

— Что ты в хорошем костюме будешь с мясом возиться? Сами поделятся, по-соседски.

Когда «Газик» укатил, я на минуту задумался — не вернуться ли в клуб? Но решил, что делать это не стоит. Если народ снова увидит нас с Катей вместе — по деревне пойдут вполне определённые слухи. А подставлять девушку под удар сплетен и подставляться самому мне категорически не хотелось.

Я поставил на огонь кастрюлю с картошкой. Подумал, что надо купить какой-нибудь крупы — на одной картошке я скоро взвою.

Переоделся и достал из чехла ружьё, чтобы вычистить его как следует. Вычищу, поужинаю и завалюсь на кровать с хорошей книжкой, решил я.

И тут в окно кто-то осторожно постучал.

Глава 11

Я отложил в сторону стволы, закрутил пробкой бутылочку с маслом и выглянул в окно.

Под окном стоял высокий тощий человек с аккуратной седой бородкой. На нём были узкие серые брюки, белый летний пиджак и белая шляпа с узкими полями и серой лентой. Под мышкой он держал книгу.

Увидев меня, человек приподнял шляпу и вежливо поклонился.

Это ещё что за чудак?

Я махнул ему рукой в сторону двери. Через секунду в сенях послышался грохот. Что-то покатилось и задребезжало.

Я толкнул дверь и оказался нос к носу с посетителем.

— Прошу прощения! — приятным басом сказал гость. — Не заметил ведро!

Он смущённо улыбнулся.

— Проходите!

Я распахнул дверь в дом и пропустил гостя.

— Вы охотник? По поводу лицензии? Собрание будет завтра, или в понедельник, там всё и распределим.

Конечно, мне было нетрудно выписать лицензию прямо сейчас. Но сначала я хотел поближе познакомиться с каждым из охотников Черёмуховки.

— Нет-нет, я не за лицензией. Я, знаете ли, вообще не люблю, когда убивают зверей, — ответил гость, с любопытством оглядывая кухню.

— И мясо не едите? — спросил я.

Он растерянно захлопал глазами, потом понял намёк.

— Ах, вот вы о чём! Простите, я совершенно не хотел вас обидеть. Позвольте представиться: Алексей Дмитриевич Воронцов, директор и учитель средней школы.

Его старомодные манеры выглядели немножко смешно, но при этом Алексей Дмитриевич вёл себя совершенно естественно, не позировал.

— Андрей Иванович Синицын, — ответил я. — Можно просто Андрей.

— Ну, что вы, Андрей Иванович! В деревне так не принято. Тем более, что вы здесь по службе.

— Проходите, Алексей Дмитриевич! — повторил я. — Чаю хотите?

— Не откажусь, — кивнул гость и снял шляпу. Уверенно повесил её на гвоздь возле входной двери.

— Вы были знакомы с Василием Ильичом? — спросил я, отодвигая с плиты картошку.

— Да, — подтвердил Алексей Дмитриевич. — А как вы узнали?

— Вы так уверенно повесили шляпу, как будто не впервые в доме, — улыбнулся я.

— Надо же, — удивился учитель. — Да, вы правы. Я часто бывал у Василия Ильича. Иногда мы приглашали его и других наших фронтовиков в школу — рассказать ребятам о войне. Кроме того, у Василия Ильича очень хорошая библиотека. Я часто брал у него что-нибудь почитать.

Тут Алексей Дмитриевич положил на стол книгу в яркой обложке.

«Необыкновенные приключения» — прочитал я.

— Вот, хочу вернуть. Раз уж вы теперь здесь живёте.

— Спасибо, — ответил я. — Выберете ещё что-нибудь?

— С удовольствием! — просиял Алексей Дмитриевич.

— Тогда проходите в комнату.

Пока учитель перебирал книги, я снял с плиты закипевший чайник и заварил чай. Чая оставалось немного. Но в понедельник я решил съездить в Волхов — там и куплю всё необходимое.

— Может быть, согласитесь поужинать? — спросил я учителя.

— Благодарю, но я не ем по вечерам, — ответил он, не отрываясь от книг. — Здоровье, знаете ли.

Я прошёлся по стволам нейтральным маслом, взглянул на свет. Увидел сияющие кольца внутри стволов и с лёгкой душой убрал ружьё в чехол.

— Прошу к столу!

Забавно! Кажется, я начинаю перенимать манеру учителя разговаривать.

Я разлил чай по кружкам и придвинул гостю сахарницу.

— Погодите!

Алексей Дмитриевич похлопал себя по карманам пиджака.

— Да где же они? — растерянно пробормотал он. А, вот!

Из заднего кармана брюк он вытащил изрядно помятый бумажный кулёк.

— Угощайтесь!

В кульке обнаружилась изрядно слипшаяся масса, в которой я опознал конфеты «Кавказские», которые продавались без фантиков.

Алексей Дмитриевич отковырял одну конфету, сделал большой глоток чая и откусил маленький кусочек сладости. Блаженно зажмурил глаза.

— Хорошо!

Сделал ещё глоток.

— Знаете, Андрей Иванович, а ведь я к вам по делу.

Я почему-то совсем не удивился.

— Слушаю вас, Алексей Дмитриевич!

— Вы не могли бы выступить перед нашими учениками? Рассказать о своей работе, о том, как важно беречь природу. Может быть, вспомните какие-то интересные случаи. Только умоляю вас — не связанные непосредственно с охотой!

— В качестве общественной нагрузки? — улыбнулся я.

— Вот именно! — подхватил учитель. — Видите ли, школа у нас сельская. Большинство учеников после окончания поступают в профтехучилище. Но есть и очень способные ребята! И им очень важно видеть перед собой перспективы. Вы ведь недавно закончили институт?

— Я ещё учусь, — ответил я, делая глоток горячего чая.

— Тем более! — воодушевился Алексей Дмитриевич. — Значит, вы можете рассказать ребятам о своей учёбе!

— В общем-то, могу, — осторожно ответил я. — Но дело в том, что в Черёмуховке я временно, на практике. Осенью уеду в Ленинград. А ведь сейчас в школе каникулы.

— Ничего страшного! — закивал Алексей Дмитриевич. — Мы соберём учеников прямо сейчас!

Тут уже настала моя очередь удивляться.

— В каком смысле?

— Скажем, в следующее воскресенье! Вам подойдёт? Успеете подготовиться за неделю?

— Не знаю, — растерялся я. — Может быть, через пару недель?

— Хорошо, — легко согласился Алексей Дмитриевич.

— Скажите — а какие предметы вы преподаёте? — спросил я, чтобы сменить тему.

— Историю, географию, русский язык и литературу, — признался Алексей Дмитриевич.

— Ничего себе! — изумился я. — Как же у вас хватает времени?

— Ну, я не один, — улыбнулся Воронцов. — Коллектив у нас небольшой, но очень дружный.

Я налил нам ещё чаю и тоже взял конфету. Она была приторно-сладкой, но с горячим чаем — в самый раз.

— А почему вы решили работать в деревне? — спросил я.

— Здесь изумительное небо! — с воодушевлением сказал учитель. — Совсем не то, что в городе!

— Небо?

— Да! Видите ли, Андрей Иванович, я увлекаюсь астрономией! Как любитель, конечно. Так сказать, на досуге. А в городе совершенно невозможно вести наблюдения! То дым, то засветка. То, простите меня, облачность! Да и телескоп на балконе не поставишь. А на крышу дворник не пускает, говорит — не положено ночью по крышам шастать! Вот я и перебрался в Черёмуховку.

Это было так неожиданно, что я рассмеялся. Но Алексей Дмитриевич ничуть не обиделся.

— Приходите ко мне как-нибудь ночью, — сказал он. — Я покажу вам кольца Сатурна. Любопытнейшее зрелище!

— Спасибо, Алексей Дмитриевич, — сказал я.

И тут в окно снова постучали.

Я выглянул и в сгущающихся сумерках увидел Павла. Махнул ему рукой, чтобы участковый проходил в дом.

— Привет, Андрюха! — закричал он из сеней. — Чёрт!

Снова послышался грохот ведра.

— Ой, я, кажется, забыл поставить ведро на место, — сконфузился Воронцов.

Павел ввалился в кухню, пытаясь отцепить ведро от ноги.

— Что там у тебя понабросано в сенях? Чёрт ногу сломит!

Тут он увидел Воронцова.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич! Прошу прощения!

— Здравствуйте, Павел! — улыбнулся Воронцов. — Как ваша служба? Всех преступников переловили?

— Ловим, Алексей Дмитриевич.

— Павел тоже учился у меня, — сказал мне Воронцов. — И всегда был очень целеустремлённым человеком. Решил поступить в школу милиции — и поступил. Теперь охраняет наш покой, так сказать.

— Да ладно вам, Алексей Дмитриевич! Андрей, можно тебя на минутку?

Павел утащил меня в комнату и закрыл дверь.

— Что у тебя с Катей? — прямо спросил он.

— Ты её проводил? — ответил я вопросом на вопрос.

— Проводил-проводил, — ответил он. — До самого дома. Она почти сразу ушла, как только увидела, что тебя нет. Так что у вас с ней?

Я пожал плечами.

— Ничего, я же тебе уже говорил. А ты почему спрашиваешь?

— Да потому, что Катя всю дорогу только о тебе и расспрашивала, — засмеялся Павел. — Похоже, влип ты, Андрюха!

Чёрт, только этого мне не хватало! Я ещё со своей жизнью не разобрался, а тут...

А в груди, помимо воли поднималось приятное щекочущее чувство. Я вспомнил Катины глаза, улыбку...

— И что теперь делать? — спросил я.

— Жениться! — расхохотался Павел. — Или Катя тебе не нравится?

— Да почему не нравится-то? Но не так же сразу.

— А у нас в деревне, брат, всё так, сразу. Прошёлся с девушкой по улице — жених!

— Так мы и не ходили, — сказал я.

И понял, что участковый опять смеётся.

— Всё, Паша, хватит! Пойдём чай пить.

Мы вышли в кухню, и я остолбенел.

Алексей Дмитриевич, стоя у входной двери, целился в нас из ружья.

— Опустите! — сказал я, неожиданно охрипшим голосом.

Алексей Дмитриевич опустил ружьё и растерянно улыбнулся.

— Простите! Я думал — вы надолго. И не сдержал любопытство. Никогда не держал в руках охотничье ружьё.

— Как же вы его собрать умудрились? — спросил я.

Взял ружьё, переломил. Слава богу, патронов в патронниках не было!

— Так я же фронтовик, — смутился Воронцов. — А тут ничего сложного.

— Вас на фронте не учили, что в людей целиться нельзя?

— Почему в людей? Я в дверь, — окончательно скис Алексей Дмитриевич. — Оно же не заряжено.

Я поставил ружьё в угол.

— Мда. Паша, ты чаю хочешь? Или поужинаешь?

— Не откажусь! — отозвался участковый. — Картошка с мясом?

— Ага.

Я взялся за тарелку, и тут в окно постучали.

В третий раз за вечер.

Я снова выглянул и сквозь стекло увидел Катю.

— Тихо! — сказал я и выскочил в сени. Распахнул дверь.

Катя стояла, потупившись и разглядывая собственные босоножки. В руках у неё была тарелка, накрытая полотенцем.

— Здравствуйте... Андрей, — тихо сказала она. — А я вам блинов принесла. Хотите?

Она протянула мне тарелку.

Ну, что тут было делать?

— Проходите, Катя! — сказал я, пропуская девушку. — Вы как раз к чаю.

И открыл перед ней дверь в кухню.

— Ой, — сказала Катя, — кажется, я не вовремя.

Она густо покраснела и сделала шаг назад.

Вот только сзади стоял я.

— Проходите, не стесняйтесь! — мягко сказал я. — Сейчас я налью чаю.

— Здравствуй, Катюша! — обрадовался Воронцов. — Надо же! Прямо вечер встречи с выпускниками сегодня!

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич! — прошептала Катя и опустилась на табуретку.

Мы засиделись до темноты. Алексей Дмитриевич вспоминал смешные случаи из школьной жизни. Павел рассказывал анекдоты о милицейских буднях. Даже Катя, преодолев смущение, поделилась весёлыми историями из медицинской практики.

Я дважды ставил чайник на плиту. Блины у Кати вышли румяные и поджаристые, и мы их мгновенно слопали.

В общем, дружными усилиями внезапные посиделки удались. Под конец вечера я даже сумел вручить Алексею Дмитриевичу пакет мяса, как заслуженному работнику просвещения Черёмуховки.

— А пойдёмте все вместе ко мне! — загорелся Алексей Дмитриевич. — Я вам покажу в телескоп Сатурн! Вы когда-нибудь видели Сатурн, молодые люди? Ну, то-то же! А ещё у меня есть чудесная ягодная наливка. Думаю, по рюмочке в честь субботнего вечера нам не повредит!

Весело гомоня, мы вывалились на улицу. Ружьё я, на всякий случай, убрал в шкаф, а дверь дома запер на ключ. Мало ли ещё талантов в Черёмуховке, кроме школьного учителя!

Павел залихватски сдвинул фуражку на затылок. Алексей Дмитриевич держал подмышкой книгу Александра Беляева, а в другой руке — пакет с мясом.

Мы, не спеша, перешли по мосту реку. Постояли, опираясь о перила и вглядываясь в тёмную журчащую воду.

Ночной ветер раскачивал ветки склонившихся к воде черёмух и шуршал в зарослях прибрежного тростника.

Я заметил, что Катя зябко передёрнула плечами. Снял с себя пиджак и накинул на неё.

— Спасибо, Андрей! — еле слышно сказала Катя.

— А вы знаете, что выше по течению наша Песенка течёт в самом настоящем каньоне? — спросил Алексей Дмитриевич. — Да-да! Поток воды промыл отложения красного песчаника девонского периода. Вы замечали, что вода в реке имеет едва заметный красноватый оттенок?

— Я думал, это потому, что речка вытекает из торфяных болот, — сказал я.

— Ой, мне надо в медпункт! — вспомнила Катя. — Я конспекты забыла. Хотела завтра повторить.

— В чём же дело! — воскликнул Алексей Дмитриевич. — Сейчас зайдём и заберём.

Весело переговариваясь, мы свернули в улочку, которая вела к медпункту.

Окно медпункта было распахнуто настежь.

— Что же вы, Катя, окна оставляете открытыми? — спросил Павел. — Торопились? Ведь у вас там лекарства, инструменты.

— Я не открывала это окно, — растерянно сказала Катя. — только форточку в палате. Но она на другой стороне.

Лицо Павла стало серьёзным.

— Стойте здесь! — бросил он нам.

Затем отстегнул клапан кобуры и осторожно подкрался к окну.

— Кто здесь? — крикнул Павел. — Выходите, милиция!

Катя испуганно ойкнула и прижалась ко мне.

Внутри здания что-то упало. Зазвенели стёкла.

Из окна внезапно выскочила тёмная фигура, сбила Павла с ног и бросилась к нам.

— Держи его, Андрей! — закричал Павел.

Фигура метнулась в сторону. Но я прыгнул, вцепился в одежду незнакомца и повалил его на землю. Отчаянно размахивая кулаками, он засветил мне в глаз так, что искры посыпались.

Обозлившись, я придавил парня к земле, схватил за волосы и несколько раз ткнул лицом в траву. Потом перевернул на спину и прописал прямой в перемазанную землёй челюсть. Парень обмяк.

Павел вскочил с земли, перемахнул низенький забор палисадника и бросился за вторым вором, который удрал из медпункта через разбитое окно.

— Стой, стрелять буду! — послышался его крик.

Затем раздался выстрел. Катя зажала рот руками, чтобы не закричать.

Я снова перевернул вора на живот, заломил ему руки за спину и стянул их своим брючным ремнём. Он то ли пришёл в себя, то ли перестал притворяться и попытался вырваться. Пришлось успокоить его коротким тычком в рёбра.

Минут через десять вернулся Павел. Он вёл перед собой взъерошенного злого Кольку. Майка тракториста была разорвана, руки сзади схвачены наручниками.

— Взял, Андрюха? — спросил Павел, увидев, что я сижу верхом на втором воре.

— Взял! — ответил я, зажимая ладонью глаз.

— Отлично!

Павел дёрнул Кольку за плечо, поворачивая к себе лицом.

— Ну что, допрыгались? А ведь вас предупреждали.

Глава 12

Я пробирался через бурелом вверх по течению Песенки. Берега здесь были топкие, сплошняком заросшие ивой и мелкой ольхой. Кое-где попадались цветущие кусты орешника. Они склонялись над самой рекой и роняли в неё жёлтую пыльцу. Тёмная красноватая вода от этого словно покрывалась тонкой маслянистой плёнкой.

По лицу катились капли пота. Голова слегка шумела от недосыпа.

Сегодняшняя ночь, а за ней и день пошли насмарку.

Сначала мы доставили задержанных в пункт охраны правопорядка. Наручники у Павла были только одни. Поэтому он пропустил их через дверную ручку и пристегнул обоих парней.

— Это хорошо, что я в деревне живу, — сказал он мне. — Не надо спецсредства каждый вечер в оружейку сдавать. А в городе? Идёшь ты после службы, видишь хулиганов. И задерживай голыми руками. Ладно, если граждане помогут.

Потом Паша отправил меня к Фёдору Игнатьевичу за ключом от кабинета. Нужно было связаться с РОВД, а единственный в деревне телефон был заперт в кабинете Фёдора Игнатьевича.

Я долго барабанил в калитку. Наконец, в тёмном доме загорелся свет. Скрипнула дверь, косая полоска света упала на крыльцо. Голос Фёдора Игнатьевича спросил:

— Кто там?

Я в двух словах объяснил председателю, что случилось. Ключ от кабинета он не дал. Вместо этого оделся и сам пошёл со мной в сельсовет.

— Ну, Колька! Ну, дурень! — возмущался по дороге Фёдор Игнатьевич. — Зачем они в медпункт-то полезли?

— Не знаю, — ответил я. — пока молчат.

Фёдор Игнатьевич открыл кабинет. Павел долго втолковывал сонному дежурному, зачем ему нужна опергруппа.

— К утру приедут, не раньше, — сказал он, повесив трубку. — Давайте я вас сейчас опрошу и отпущу по домам. Потом следователь ещё заглянет, возьмёт показания под протокол.

Фёдор Игнатьевич хотел что-то сказать Кольке, но увидел его вызывающий взгляд, плюнул и промолчал.

— Паша, я тебе ключ от кабинета оставлю, — сказал он. — Утром приду, заберу.

— Хорошо, Фёдор Игнатьич, — кивнул участковый.

Я видел, что Катя в присутствии Кольки чувствует себя неуютно. Но что поделать? Камеры для задержанных в пункте охраны не было. А сажать их в пустое помещение с окном — значит, рисковать, что парни сбегут. Долго, конечно, не пробегают, но лишнюю статью себе по глупости намотают.

На плечах у Кати по-прежнему был мой пиджак. Колька смотрел на него, не отрываясь, словно хотел прожечь взглядом.

Переговорив с РОВД, Павел уселся за старый письменный стол, достал из ящика пачку бумаги.

— Так, — сказал он. — Начнём с вас, Катя. Фамилия, имя, отчество? Адрес проживания, кем работаете? Расскажите только то, что вы лично видели.

Катя тихим, но твёрдым голосом рассказывала. Павел задавал уточняющие вопросы и всё записывал.

— Имейте в виду, что утром к вам обязательно зайдёт следователь и снова допросит под протокол. Затем, Катя, он пригласит вас вместе с ним осмотреть медпункт и установить, что пропало. После наверняка придётся проводить инвентаризацию. Будьте к этому готовы.

Катя молча кивнула.

А Колька злорадно ухмыльнулся.

Вот же дурак! По совершенной дурости и себе жизнь сломал, и девушке доставил кучу проблем.

Опросив таким образом всех, Павел отпустил нас по домам.

Мы с Алексеем Дмитриевичем пошли проводить Катю. Разговор не клеился. Катя шла молча, Воронцов угрюмо вздыхал.

Катя жила недалеко от медпункта — снимала комнату в доме у одинокой старушки. Она вернула мне пиджак, тихо открыла калитку и скользнула во двор.

Я увидел, как приоткрылась и снова захлопнулась дверь дома.

— До свидания, Алексей Дмитриевич! — сказал я, пожимая руку учителя. — К сожалению, Сатурн придётся посмотреть в другой раз.

— Да какой уж теперь Сатурн, — грустно усмехнулся Воронцов. — Рассвело. Так через две недели я вас жду, Андрей Иванович! Выступление, не забыли?

Ох, чёрт! Только этого мне не хватало!

— Помню, Алексей Дмитриевич!

— Тогда до встречи!

Он повернулся и быстрым шагом пошёл к своему дому, размахивая пакетом и по-прежнему прижимая к груди книгу. Настоящий сельский интеллигент!

А я подумал и вернулся к Павлу. Решил, на всякий случай, подстраховать его с задержанными. Мало ли что. Да и со следователем хотелось закончить побыстрее.

В половине седьмого по главной улице прошуршал шинами автобус на Новую Ладогу. Он ходил два раза в сутки — утром и вечером. Если бы не ночное происшествие — сейчас бы я уехал на этом автобусе в Киселёво, а там пересел на автобус, идущий в Волхов.

Оперативная группа приехала около восьми часов утра. Невыспавшийся следователь с тёмными кругами под глазами и в мешковатом сером костюме перекинулся несколькими словами с Павлом. Прочитал его записи, потом быстро и точно опросил меня и дал подписать протокол.

— Можете быть свободны, Андрей Иванович! — усталым голосом сказал он. — Спасибо за помощь! Если нам понадобится что-то уточнить, мы с вами свяжемся.

Я пожал руку Павлу.

— Проверку ружей придётся отложить, — шёпотом сказал мне участковый. — Сегодня весь день провозимся.

Я кивнул и вышел на свежий воздух.

Утро было в самом разгаре. Ярко светило солнце, обещая очередной жаркий день. Возле здания сельсовета стоял пожилой милицейский автобус, переделанный из «ГАЗ-51». Водитель за рулём мирно читал свежую газету.

Весело чирикали воробьи, копаясь в пыли на обочине дороги. От речки шагали пацаны с удочками, важно неся в ведре пойманных пескарей. Волосы пацанов были влажными — уже успели искупаться.

В такое утро хотелось жить и радоваться. А два парня, скованных наручниками, по собственной глупости поедут сегодня в тюрьму.

Да ну их к чёрту!

Я сплюнул и отправился домой спать.

Проспал до обеда и встал с тяжёлой головой. Умылся, выпил чая с остатками хлеба.

Муторное состояние требовало хорошей прогулки, поэтому я, не раздумывая, закинул на плечо ружьё и решил посмотреть тот самый каньон в верховьях Песенки, о котором ночью говорил Алексей Дмитриевич.

И теперь пробирался сквозь заросли ивы и ольхи.

В одном месте кусты поредели. Здесь, на невысоком пригорке росли молодые осины. От некоторых остались только пеньки, обгрызенные наподобие карандашей.

Ага! Значит, здесь на речке поселились бобры.

Я пробрался к воде и увидел бобровую плотину, которая перегородила Песенку от берега до берега. Мощное сооружение из брёвен, веток и намытой течением земли. Вода с журчанием переливалась через плотину.

Судя по следам зубов на осинах, здесь поселилась большая бобровая семья. Я записал эту информацию в блокнот. Лучше с самого начала собирать систематические сведения о своём участке. Больше пользы будет для того егеря, который сменит меня осенью.

Выше плотины река ожидаемо разливалась. Под ногами зачавкала жидкая грязь. Я остановился и внимательно посмотрел вперёд. За густым переплетением веток разливалась стоячая заводь, покрытая ярко-зелёной ряской. Из густых куртин рогоза слышалось утиное кряканье. Тяжело плеснула щука, и утки сразу закрякали громче, тревожнее.

Нет, здесь я не пройду. Пришлось круто взять влево и обойти трясину по сухому лесу. Я прошёл около километра, стараясь не упускать из виду просвет между деревьями, где была заводь.

А потом вернулся к реке и вышел прямо к каньону.

Песчаник, который промыла вода, был, скорее, насыщенно-бурого цвета. Но при солнечном освещении он, действительно, казался красным. Каньон оказался неглубоким, местами доходил до пяти-шести метров.

Я нашёл пологую ложбинку и спустился к воде.

Здесь река круто изгибалась, образуя широкую каменистую отмель. На отмель течением намыло мусор, среди которого попадались высохшие ветки и даже брёвна.

Похоже, что это неплохое место для привала. Можно спокойно посидеть, понаблюдать за рекой и выпить чая.

Я собрал сушняк в кучу и развёл костёр между двух плоских камней. При дневном свете пламя выглядело почти бесцветным, но горело жарко. Так всегда бывает, если дрова хорошо просохли.

На камни я пристроил котелок, а сам уселся на сухое бревно и стал смотреть на медленно текущую воду.

Скорее всего, раньше течение было сильнее. Но бобровая плотина замедлила его ток, и теперь река ускорялась только весной, когда таял снег, или осенью, если шли проливные дожди.

На противоположном обрывистом берегу куст орешника изо всех сил цеплялся корнями за крошечный выступ. Он рос почти горизонтально, а концы веток свисали вниз, к воде, словно жёсткие волосы.

На одной из веток я заметил странное лазоревое пятнышко. Оно шевельнулось, и я понял, что это птица. Чуть крупнее воробья, в голубом оперении, с рыжей, в цвет песчаника, грудкой.

Надо же, зимородок!

Птица сидела, чуть наклонив голову с длинным прямым клювом, и внимательно вглядывалась в воду. Внезапно она оттолкнулась от спружинившей ветки и вниз головой бросилась в реку.

Через секунду зимородок выпорхнул прямо из воды и снова уселся на ветку. В его клюве трепыхалась крошечная серебристая рыбёшка. Зимородок резко тряхнул головой, перехватил рыбёшку поудобнее и несколько раз ударил её о ветку. Потом вспорхнул с ветки и нырнул в незаметную нору прямо в отвесном берегу. Через пару минут он вылетел из норы и снова уселся на любимую ветку.

Не зря я решил сегодня прогуляться вдоль реки! Увидеть птицу, которая занесена в Красную Книгу — редкая удача!

Большинство зимородков обитают гораздо южнее — в Южной Европе, Азии или Африке.

И как назло — фотоаппарат я с собой не взял.

Я наблюдал за зимородком, пока вода в котелке не закипела. За это время птица поймала трёх рыбок. Одну проглотила, а две унесла в нору. Очевидно, там уже дожидались голодные птенцы.

Но вот вода закипела. Я поднялся, чтобы отодвинуть котелок от огня. В ту же секунду зимородок вспорхнул с ветки, мелькнул ярким пятнышком и исчез в лесной зелени.

* * *

Следующим утром в двадцать минут седьмого я стоял на остановке. С собой я взял только пустой рюкзак, документы и деньги. Чёткого плана у меня не было. Но я твёрдо решил поехать в Волхов и как можно больше разузнать о своей семье и о семье Андрея.

Ровно в половину к остановке, фыркая мотором, подкатил старенький оранжевый «ЛиАЗ». Запах бензина немедленно перебил аромат берёзовой листвы.

Из автобуса вылезли двое грибников — мужчина и женщина. Мужчина был худ, невысок ростом и лысоват. На вытянутом лице застыло страдальческое выражение. В руках мужчина держал высокую двухвёдерную корзину, сплетённую из ивовых прутьев.

Его спутницей была полная женщина средних лет в цветастом платье и широполой летней шляпе. На сгибе полной руки висела крохотная декоративная корзинка из бересты.

На ногах у обоих грибников были резиновые боты.

— Молодой человек!

Женщина повелительным жестом руки подозвала меня к себе.

— Будьте любезны, подскажите — где здесь лес?

— Лес здесь вокруг, — ответил я. — Но грибов пока нет. Рано ещё.

— Вы так хорошо разбираетесь в грибах? — с оттенком лёгкого презрения спросила женщина.

— Ну... достаточно. Сейчас только июнь. Сморчки уже отошли, а колосовики будут чуть позже, после летних дождей.

— Я же тебе говорил, дорогая! — укоризненно пробормотал мужчина.

— Ерунда! — решительно заявила женщина. — Я читала в «Колхознице», что лисички часто появляются уже в начале июня. Искать их надо в сырых тенистых местах. Я обещала Розе Леонидовне пирог с грибами. А для него нужны грибы. Идём, Рудольф! Я не могу обмануть Розу Леонидовну. Она столько сделала для нашего сына!

— Хорошо, дорогая, — покорно кивнул мужчина.

— Остерегайтесь кабанов! — сказал я им на прощание.

— Глупая шутка! — фыркнула женщина. — Какие кабаны в наше время!

Я быстро залез в автобус, пока водитель не закрыл двери. Автобус развернулся, раскачиваясь на кочках. Сквозь пыльное стекло я снова увидел мужчину. Он смотрел на меня грустным взглядом брошенной собаки.

Автобус заскрежетал коробкой передач и покатился в сторону Киселёво.

Глава 13

В Волхов я приехал в девять утра. «ЛиАЗ» (уже не оранжевый, а белый с зелёной полосой, на который я пересел в Киселёво) проехал мимо бензоколонки, на которой мы в детстве выпрашивали у шоферов бензин для мопеда.

Мопед был один на весь двор. Вишнёво-белая «Рига-1». Не помню, кому он принадлежал, но катались все по очереди. И за бензином с трёхлитровой банкой тоже бегали все вместе на единственную в городе бензоколонку.

У частников просить бензин не рисковали. Подходили к шоферам грузовиков и фургонов. Некоторые ругались и посылали подальше. Другие, улыбаясь, совали алюминиевый пистолет в баночное горло и наливали от души.

Выпросив два-три литра, мы смешивали бензин с маслом, заливали в бак и носились по улицам, словно угорелые, тарахтя движком.

Оставив справа посёлок Лисички (потом его важно назовут микрорайоном, но по факту там так и останутся частные дома), автобус повернул на улицу Гагарина. Проехал мимо городской бани.

Ох, и вкусное же пиво продавалось в буфете этой бани! Янтарное, холодное, с белой шапкой пены над кружкой!

Пиво редко пили в буфете. Чаще — в длинной раздевалке, уставленной бесконечными рядами одинаковых белых вешалок со скамейками.

А парная! С просторными полками в три яруса, с огромной квадратной дверцей каменки, куда каждый входивший непременно плескал кипяток ковшом на длинной ручке. Это было незыблемой традицией. Открыл дверь, выпустил пар — так поддай, чтобы другим мужикам не приходилось слезать с полка.

Автобус снова повернул. Теперь мы ехали по улице Профсоюзов. Слева остался кинотеатр «Восток». В детстве он казался мне настоящим дворцом. Широкое крутое крыльцо с множеством ступеней, огромные квадратные окна, высокие потолки с хрустальными люстрами! Настоящий огромный балкон на втором этаже фойе, где был непременный буфет.

Двери на балкон всегда были закрыты. Но можно было улучить момент, когда билетёрши не будет в фойе, приподнять тугую задвижку и выскользнуть на балкон. И наслаждаться запретным удовольствием, пока строгий окрик не заставит вернуться обратно. А потом с честными глазами утверждать:

— Это не я! Дверь уже была открыта, я просто посмотрел!

В девяностые годы кинотеатр попытаются преобразовать в досугово-развлекательный центр, но, в конце концов, он станет обычным вещевым рынком.

Рядом с кинотеатром в крошечном сквере спряталось кафе «Турист». Судя по названию, в нём должны были кормить гречневой кашей с тушёнкой. Но на самом деле подавали изумительное мороженое в металлических вазочках.

В зависимости от бюджета можно было купить от одного до четырёх шариков. А ещё это мороженое, как и везде в Союзе поливали сладким жёлтым или зелёным сиропом. Или посыпали шоколадной крошкой. Чтобы правильно натереть шоколад на мелкой тёрке, плитку держали в холодильнике.

Автобус проехал мимо сквера Славы, где по праздникам зажигали вечный огонь, и по дуге мимо железнодорожного вокзала завернул на автостоянку.

— Конечная, — сказал водитель, открывая двери.

Народ потянулся к выходу.

Я подхватил лёгкий рюкзак и спустился по ступенькам. Сердце сжалось от непонятного предчувствия.

Сегодня мне предстоит узнать очень много о жизни парня, в теле которого я оказался. И о своей жизни тоже.

На какой-то момент мне отчаянно захотелось сесть в автобус и уехать обратно, в лесную глушь, к людям, с которыми я познакомился за эту неделю. Чёртова реакция организма на непонятное, новое, пугающее.

Но я сумел взять себя в руки. Я в этом мире не на час и не на день. Мне в нём теперь жить целую жизнь. А столько времени от людей и от себя не пробегаешь.

Мне не давал покоя адрес прописки в паспорте. Почему он был тот же, что и в прошлой жизни?

Никакого Андрея в нашей семье я не помнил. Мы жили вчетвером: папа, мама, я и Оля — моя младшая сестра. Одно время с нами жила бабушка отца, но это было недолго. Она не могла привыкнуть к городской жизни и скоро вернулась в деревню. И да, именно бабушка отца, то есть, моя прабабушка!

Так откуда же взялся Андрей, который теперь — я?

Я растерянно топтался на асфальтовой площадке автостанции. Невыносимо захотелось закурить. Некоторое время я терпел, потом подошёл к водителям автобусов, которые курили, собравшись в кружок.

— Мужики, сигаретой не угостите?

Мне протянули пачку «Явы» и коробок спичек.

— Спасибо!

Отойдя в сторону, я затянулся горьким ароматным дымом. Сдержал кашель, выдохнул и сделал ещё одну затяжку. Так и обратно пристраститься недолго!

Но никотин сделал своё дело. Нервы успокоились, и я, наконец, составил план. Он был хорош тем, что всё самое важное оставлял на вечер.

В самом деле, сейчас нет смысла идти домой. Там всё равно никого. Родители на работе. Сестра у бабушки в деревне. А здешний «я» или тоже в деревне, или гоняет с ребятами по городу. А может, умотал на рыбалку. Но уж точно не сидит дома.

Поэтому сначала я пройдусь по магазинам. Куплю всё, что нужно в деревенском быту. А вечером, когда родители вернутся с работы, позвоню в дверь и всё выясню.

Успокоив себя этой мыслью, я выбросил окурок сигареты в урну и отправился в вокзальный буфет, чтобы перекусить.

Вокзал в Волхове остроконечным шпилем напоминал готический собор. А по площади и превосходил многие соборы. В общем-то, такой вокзал и полагался на важной узловой станции, через которую проходит множество поездов дальнего следования.

Буфет сколько я помнил, всегда располагался при входе в зал ожидания поездов дальнего следования. Я вытряхнул мелочь в блестящую латунную тарелочку, купил стакан чая и пирожок с чем-то и присел в удобное деревянное кресло. Эти кресла стояли рядами в огромном пустынном зале.

Чай был горячим и слегка отдавал половой тряпкой. Несколько чаинок кружились на дне гранёного стакана, словно стайка ворон. Пирожок оказался чёрствым и невкусным. Я проглотил его одним махом, запил чаем и вернул буфетчице стакан. А потом вышел на перрон.

Станция, и впрямь, была огромной. Двадцать четыре пути, не считая подъездных, локомотивное и вагонное депо и сортировочная горка. Сюда прибывали грузовые составы с самых разных уголков страны. Здесь их расцепляли, переформировывали и снова отправляли неведомо куда.

И каждый метр этой огромной станции я в своё время обошёл с гаечным ключом и молотком на плече. В той, прошлой жизни.

Громкоговоритель что-то невнятно пробубнил. Через минуту рельсы зазвенели, стали подрагивать. Со стороны Ленинградского тупика к перрону подкатила электричка.

Пневматические двери с шипением открылись, выпуская торопливых пассажиров. Некоторые сразу поспешили к автобусам. Другие, поставив багаж на перрон, оглядывались в поисках встречающих.

Я взглянул на огромные часы на башне вокзала. Четверть одиннадцатого. Можно пойти купить продуктов, а там и промтоварные магазины откроются.

В продуктовом магазине на улице Профсоюзов я купил несколько банок сгущёного молока, пакет сахара и два килограмма конфет «подушечки», обсыпанных сахаром и с вареньем внутри. Хотел взять подсолнечное масло, но его отпускали только в свою тару. Прихватил две буханки волховского хлеба и нарезной батон.

Хлеб был ещё тёплым, только с хлебозавода. Рука у меня дрогнула.

Мои родители работали на хлебозаводе. Точнее, не так.

Отец работал водителем на хлебной машине. А мама — сироповаром на заводе безалкагольных напитков. Оба завода располагались в одном низком здании на улице Дзержинского, в двух шагах от вокзала.

Здесь, в городе детства, всё было в двух шагах.

Когда я был помладше, отец летом часто брал меня с собой на работу. Я помогал грузить в кузов деревянные ящики с горячим хлебом и батонами. Иногда тайком отламывал хлебный припёк от буханки. Если отец замечал — за такое всегда влетало.

Потом мы ехали в магазин. Я до конца опускал боковое окно кабины и наслаждался тёплым летним ветром.

В магазине помогал вытаскивать дальние ящики из кузова длинным железным крюком.

Но лучше всего были обеды. Полные весёлые женщины в белых, перепачканных мукой халатах, угощали меня горячей сдобой. Сдоба была обсыпана сладкими белыми крошками.

Я зажимал её в руке и через внутреннюю дверь шёл на ту половину завода, где делали и разливали лимонад. Там весело дребезжала бутылками линия конвейера. За решёткой, под замком высокими штабелями стояли ящики с готовой продукцией. А в отдельном помещении — огромные толстые баки, в которых варился сладкий сироп. Там работала мама.

Я брал отставленную в брак бутылку — ту, в которой был недолив — выбегал на улицу и садился на скамейку. И начиналось пиршество.

Тёплая сдоба и свежий лимонад! Что на этом свете может быть вкуснее? Мне завидовали все мальчишки во дворе. Через проходную их не пускали. Ничего выносить с территории тоже было нельзя. Но я тайком просовывал им через высокий деревянный забор бутылки лимонада и свежие батоны.

За воспоминаниями я и сам не заметил, как ноги принесли меня к проходной завода. Маленькая кирпичная будка с деревянной дверью в тени высоких толстых тополей. Рядом — высокие ворота, сваренные из арматуры.

Потяни на себя дверь — за ней будет вертушка, а слева — комнатка охранника. Охранник улыбнётся, махнёт рукой — пробегай, мол!

А если нет? Если строго спросит — к кому? Что я ему отвечу?

Я повернулся спиной к двери и пошёл прочь.

До вечера я неторопливо ходил по магазинам. В магазине готовой одежды (он так и назывался) купил себе носки и трусы. Потом заглянул в магазин «Радуга». Там разжился двумя катушками ниток — белой и чёрной, набором иголок и ножницами.

В универмаге на углу Советской и Гагарина купил в спортивном отделе катушку лески, несколько крючков и грузил. Крючки мне завернули в промасленную бумагу. Я спрятал маленький свёрток в боковой карман рюкзака.

По тихой Советской улице, на которой задумчиво шелестели листьями липы пришёл к школе, в которой учился.

Двухэтажное здание, выстроенное буквой «П» выходило на Советскую улицу парадным входом с белыми колоннами. Здесь, на асфальтовом пятачке всегда проходили торжественные линейки. Здесь для первоклассников звучал первый звонок.

Окна моего класса были с левой стороны школы, на втором этаже. Вон те четыре окна, ближе к торцу!

Кабинет математики. Три ряда парт. Портреты учёных по стенам.

Да, классной руководительницей у нас была математичка, Вера Ивановна. Строгая и абсолютно справедливая женщина. Она держала наш класс в ежовых рукавицах до самого выпуска. И очень многие оболтусы потом были ей за это благодарны. В их числе и я.

Одним углом школа выходила на перекрёсток Советской и Коммунаров. А наискось через дорогу стоял мой дом. Дом, в котором я провёл почти всё своё детство, юность и часть уже взрослой жизни.

Три подъезда, три этажа. Наша квартира на третьем этаже — вот те окна, сбоку. Во дворе — двухэтажные деревянные сараи. Потом их снесут. А пока жильцы дома хранили в них картошку, велосипеды и дрова для титанов. Горячей воды в доме не было.

Над сараями нависал кроной гигантский тополь в три обхвата толщиной — в детстве мы любили метать в него самодельные ножи.

Я вошёл в абсолютно чистый подъезд. Ни окурков, ни надписей на стенах, ни неприятных запахов. Каждую субботу подъезд мыли сами жильцы — те, чья очередь была по графику.

Я и сам неоднократно проходил с тряпкой два лестничных пролёта — от третьего этажа до второго.

Я открыл дверь на тугой пружине и поднялся по ступенькам — в самом нижнем пролёте их было пять, в остальных — по десять.

Вот и дверь в квартиру, и выпачканный жёлтой краской звонок с круглой кнопкой. Я глубоко вдохнул, выдохнул и решительно вдавил кнопку. Раздался знакомый звук, похожий на жужжание, только громче. Машинально отпустил и нажал ещё раз.

Мы всегда так звонили — два звонка, значит, кто-то свой вернулся домой.

За дверью послышались шаги.

Глава 14

Сердце у меня провалилось в пятки. Горло пересохло, в груди словно свернулась холодная скользкая змея.

Шаги замерли у двери. Щёлкнул, поворачиваясь, замок. Дверь открылась.

В коридоре, близоруко щурясь, стояла мама. В своём любимом ситцевом переднике — я его с детства помнил. И в мягких шлёпанцах.

— Андрей? — спросила она. — Андрюша!

И, чуть повернув голову в сторону кухни, крикнула:

— Ваня! Андрюша приехал!

Я тупо топтался на пороге, не зная, что делать.

Мама открыла дверь шире.

— Что ты стоишь? Заходи! Сейчас ужинать будем! Я голубцов натушила. Разувайся!

Она протянула руку.

Я стащил с ног сапоги и поставил их в угол узкой прихожей.

— Ну, как? Устроился на новом месте? Обещал позвонить, как доберёшься.

Телефон стоял на тумбочке в прихожей — громоздкий аппарат цвета слоновой кости с диском для набора номеров. Когда нам звонили, он трезвонил так, что с непривычки можно было получить сердечный приступ.

Над телефоном висело зеркало. А справа от зеркала обои были сплошь исписаны номерами. И даже огрызок карандаша лежал рядом с аппаратом.

— Устроился, — хриплым голосом ответил я.

Лицо мамы стало озабоченным.

— Ты не простыл там, в своей Черёмуховке? А что это у тебя на лбу?

Она протянула руку.

Нужно было решиться, и я решился. Самые важные вещи лучше узнавать сразу.

— Это ерунда. В машине ударился. Мам... дай водички попить!

И замер в ожидании ответа.

— Сейчас, Андрюша!

Мама повернулась и ушла на кухню.

А из меня словно разом выдернули все кости. Ноги задрожали. Что-то мокрое и горячее поползло по щеке. Рюкзак невыносимо давил на плечи. Ещё немного — и я упал бы, рухнул на знакомый дощатый пол прихожей.

Но я прислонился к стене и устоял на ногах. По-детски шмыгнул носом, вытер щеку рукавом и скинул с плеч рюкзак.

Мама вернулась с кружкой. С моей кружкой. У нас с сестрой были такие. Моя снаружи — салатного цвета, а у Оли — розовая. Не знаю, где мама их купила. А может, кто-то подарил.

Я выпил воды, и сразу стало легче. Вернул кружку маме.

— Спасибо, мам!

— Ну, иди, мой руки! — улыбнулась она. — И буду вас кормить. Ты когда в последний раз ел нормально?

Обрывки информации стали постепенно доходить до меня через шум в голове. Значит, родители знают про мою практику в Черёмуховке.

Я прошёл в ванную, выкрашенную внутри голубой эмалью. Намыливая руки, продолжал размышлять.

Домой я не заезжал. Если бы заезжал — мама наверняка положила бы мне с собой домашней еды. И посуду какую-нибудь дала бы.

Значит, в Черёмуховку я поехал прямо из Ленинграда. А родителям перед этим позвонил.

Ничего этого я не помнил. Просто пришёл к логичным выводам. Но отсутствие памяти пугало не на шутку.

Я помнил только то, что пережил в своей прошлой жизни. Но жизнь Андрея оставалась для меня загадкой.

Я закрыл воду. Выпрямляясь, треснулся головой о заслонку на трубе титана. Труба угрожающе заскрежетала.

Чёрт, больно!

Потёр ушибленный затылок, вытер руки, мимоходом глянув на своё отражение в зеркальной дверце настенного шкафчика. Ссадина на лбу почти зажила, но жёлто-лиловые разводы вокруг неё ещё не прошли.

— Андрей, еда остывает! — крикнула из кухни мама.

— Иду! — отозвался я.

Шлепая ногами по полу, прошёл на кухню.

В правом углу, возле окна, привычно тарахтел холодильник «Апшерон». Слева у стены стоял накрытый клеёнкой обеденный стол.

За столом сидел отец. В руках — газета. Рядом с тарелкой — открытая пачка «Беломора» и коробок спичек.

— Ну, здорово, пропажа! — сказал отец, глядя на меня поверх газеты. — Что ж ты не появляешься? Мать волнуется.

В горле снова защемило. Но я справился с собой и протянул отцу руку.

— Привет, батя!

Отец пожал мне руку, отложил газету.

— Садись, ешь. Рассказывай — как устроился?

Голубцы были такими вкусными, какими они бывают только в детстве — когда набегаешься с приятелями по улице, вернёшься домой затемно и только тут вспомнишь, что с самого утра ничего не ел.

Я торопливо жевал, рассказывая родителям о своей жизни в Черёмуховке. На вопросы о Ленинграде старался отвечать уклончиво.

— Что же ты домой не заехал? — спросила мама. — Серёжка с Олей тебя ждали.

— А где они? — спросил я.

— У бабушки, — ответила мама. — Мы с папой только вчера оттуда вернулись.

Отец доел голубцы, отодвинул тарелку и сразу же взялся за папиросы. Чиркнул спичкой, придвинул к себе стеклянную пепельницу.

— Хоть бы чаю попил, Ваня, прежде чем курить, — с упрёком сказала мама. — Андрюша, сынок, открой форточку.

Белый эмалированный чайник на плите весело зашумел. Мама сполоснула кипятком заварочный чайник с ситечком на длинном носу. Насыпала в него чай из красивой стеклянной баночки с металлической крышкой.

Убрала тарелки в раковину, поставила на стол вазочку с печеньем.

— Мам, у меня конфеты есть! — вспомнил я.

Достал из рюкзака кулёк с «подушечками».

Отец докурил папиросу и глухо кашлянул.

Мою грудь изнутри словно обожгло огнём.

Я знал, что через три года этот кашель станет чаще, надрывнее. А потом...

— Бросал бы ты курить, батя!

— Поучи ещё, — нахмурился отец и потянулся за газетой.

Но потом передумал.

— Значит, ты теперь егерь? И как? Интересно?

— Ещё бы! — с воодушевлением ответил я. — Да ты приезжай сам, батя! И Серёгу захвати. Вместе солонцы подновим, кормушки. Помнишь, как ты меня в детстве учил? На кабана сходишь — я с местными охотниками договорюсь. Когда у тебя выходные?

Отец работал два дня через два — хлеб надо было развозить с раннего утра, а потом ещё раз — после обеда.

Отец характерным жестом почесал висок.

— А что! В среду и приедем, с утра пораньше.

После ужина все вместе сели смотреть телевизор. Показывали старый фильм «Возвращение святого Луки». Внимательный майор Зорин мастерски распутывал хитрые ходы преступников.

Из приоткрытой двери балкона тянуло вечерней прохладой. Отец снова курил. Сизый дым поднимался к потолку и вылетал на улицу.

Мама тихонько клевала носом. Она всегда ложилась рано и рано вставала, чтобы приготовить завтрак.

Всё было как раньше, в счастливом детстве. И всё же, я ничего не понимал.

Кто я?

Получается — старший брат самого себя?

Чертовщина какая-то!

Но я в своём доме. Рядом сидят мои родители, за окном — прекрасное время юности. И всё так хорошо, как бывает только в ярком и несбыточном сне.

За что мне выпал этот шанс?

Вернее, так — для чего?

Что я должен сделать, чего не сумел в прошлой жизни?

— Андрюша, ты когда уезжаешь? — спросила мама.

Я задумался.

Очень хотелось остаться подольше. Мелькнула сумасшедшая мысль уговорить родителей взять выходной день и провести его вместе. Можно было бы сходить на реку, или в парк.

Но я знал, что они не поймут этого порыва. Это для меня всё случившееся — невероятное чудо, великолепный божий промысел.

А для них — обычная жизнь. Начало рабочей недели. Старший сын приехал в гости на денёк — вот и хорошо. Но брать из-за этого выходной?

— Завтра утром, мама, — ответил я. — Автобусом в четыре сорок.

— Так рано? — удивилась она.

— Мне в Киселёво на свой автобус надо пересесть.

— Ложился бы спать тогда. Я тебе здесь постелю, на диване. Или на Серёжкиной кровати поспишь?

На Серёжкиной? То есть, на своей?

Я на мгновение ощутил странную и абсолютно глупую ревность. И чтобы перебороть её, ответил:

— Посплю на диване, ладно?

На самом деле, я почти не спал. Временами проваливался в дрёму, потом выныривал из неё. Лежал, слушая, как привычно тикают на стене часы, как проезжают по улице редкие-редкие машины.

И вспоминал, вспоминал, вспоминал...

Я слышал, как отец ночью вышел на кухню. Раздался резкий треск спичечной головки о коробок, затем в комнату потянуло запахом табачного дыма.

Три года, подумал я. У меня есть три года, за которые я должен что-то предпринять. Иначе всё бессмысленно.

Под утро я снова окунулся в сон. Резкий звонок будильника заставил кое-как разлепить глаза. Из кухни пахло горячими сырниками.

Я босиком прошлёпал в ванную. Умыл лицо холодной водой.

Тарелка с сырниками уже стояла на столе. Мама мыла сковороду. Я обнял её за плечи.

— Спасибо, мам! Ты совсем не спала?

Она брызнула водой мне в лицо и улыбнулась.

— Ты какой-то сам не свой, Андрюшка. Уж не влюбился ли в кого? Кушай лучше, пока сырники не остыли.

Влюбился? Да, вдруг понял я. Если сначала я относился к новой жизни настороженно, словно зверь к незнакомому лесу, то теперь влюбился в неё.

Ох, мама! Ты всегда права, даже если не представляешь, о чём говоришь.

Рано утром, подпрыгивая на сиденье дребезжавшего автобуса, я ощутил, что еду из дома домой. Это странное чувство не проходило, а только усиливалось по мере того, как автобус подъезжал к Черёмуховке.

* * *

К моему удивлению, милицейская машина всё ещё стояла возле сельсовета. Я увидел Павла и помахал ему рукой. Павел махнул мне.

— Андрюха, иди сюда! У нас ЧП! — крикнул он.

Ничего себе! Я подошёл ближе.

Павел показал на меня подтянутому усатому мужику с хмурым озабоченным лицом.

— Товарищ капитан! Это местный егерь, Андрей Синицын. Он сможет нам помочь.

Усатый смерил меня взглядом и протянул руку.

— Здорово, егерь! Поможешь?

— А что случилось? — спросил я.

— Человек пропал в лесу.

Я оторопел от неожиданности.

— Когда? Наш, деревенский?

— Да нет, приезжий, — ответил капитан. — Вчера приехал с женой за грибами и потерялся в лесу. Жена тоже потерялась, но каким-то чудом вышла в деревню и бросилась искать помощи.

Я вспоминаю вчерашних грибников. Женщину, желающую испечь пирог для неведомой Розы Леонидовны, и мужчину со взглядом побитой собаки.

— Я её успокоил, как смог, — мрачно вмешался Павел. — Отзвонился в райотдел. До вечера ждали — вдруг он из леса выйдет. Но мужчина так и не вышел. Вот сейчас организуем поиски. Давай, присоединяйся!

— Мне бы только рюкзак домой закинуть, — говорю я.

— Погоди, — останавливает меня капитан. — Ты здесь леса хорошо знаешь?

— Пока нет, — говорю я. — Только неделю назад приступил к работе.

Капитан морщится.

— Ну, всё равно. Идём, поговоришь с женой этого... пропавшего. Пусть объяснит — где примерно они были. А то мы не понимаем, где его искать.

Мы идём в пункт охраны правопорядка. Там, навалившись большой грудью на стол, всхлипывает та самая женщина. Её декоративная корзинка из бересты стоит рядом.

Глаза у женщины красные, как у кролика-альбиноса. Она старательно трёт их тыльной стороной кисти.

— Почему вы не ищете Рудольфа? — надломленным голосом спрашивает женщина. — Вы же милиция!

Я сбрасываю рюкзак с плеч, беру стул и сажусь напротив женщины, чтобы не нависать над ней сверху. Капитан недовольно сопит, но молчит.

— Расскажите — где потерялся ваш муж? — спрашиваю я.

— В лесу, — трагическим голосом отвечает женщина.

Потом смотрит на меня, и глаза её расширяются.

— Это вы!

Она поворачивается к капитану.

— Товарищ милиционер, это он!

Капитан непонимающе крутит головой.

— Это он пугал нас кабанами!

Из красных глаз снова начинают литься слёзы.

— О чём она, Синицын? — спрашивает меня капитан.

— Я встретил их вчера утром на остановке. И предупредил, что сейчас не сезон для грибов. И что надо остерегаться кабанов.

— Видите? — кричит женщина. — Он сознался!

— И что? — ничего не понимая, спрашивает капитан.

Я пожимаю плечами.

— И всё. Потом я уехал.

Распахивается дверь. Входит Фёдор Игнатьевич и ставит на стол чашку с горячим чаем.

— Выпейте! — говорит он женщине.

Потом поворачивается к капитану.

— Ну, что? Поднимать деревенских?

— Погодите, — машет рукой капитан.

Женщина, громко хлюпая, пьёт чай.

Дождавшись, пока она немного успокоится, я начинаю расспрашивать её.

— Вы речку переходили по мосту? Вспомните!

— Речку?

Она кивает.

— Да.

— А потом куда свернули? Направо, или налево?

— Налево, — уверенно говорит она и показывает рукой направо.

Минут через двадцать мне удаётся выяснить, что случилось.

Они с мужем перешли речку и повернули направо к лесу. Чтобы не заблудиться, решили так и искать грибы вдоль реки.

— Компас у вас с собой был? — спрашиваю я.

— Зачем? — вопросом на вопрос отвечает женщина.

— Неважно. Рассказывайте дальше.

Дальше они забрели в частый мелкий березняк.

— Настоящая трущоба! — возмущённо говорит женщина.

— Чащоба, — автоматически поправляю её я.

Внезапно совсем рядом они услышали громкий треск. Женщина испугалась, закричала и побежала.

— Это наверняка был кабан! — восклицает она.

— Скорее, тетёрка или глухарка, — говорю я капитану. — Видимо, грибники нечаянно наткнулись на выводок. Чтобы отвлечь врага от птенцов, тетёрки часто взлетают с шумом.

Приходит Катя. Она в белом халате, через плечо у неё санитарная сумка. Она обнимает женщину за плечи, помогает ей подняться.

— Идёмте, идёмте со мной, — ласково говорит она. — Вам надо отдохнуть. Ваш муж непременно найдётся!

— С ним что-то случилось! — рыдает женщина. — Я чувствую, с ним что-то случилось!

Катя уводит её. Увидев меня, коротко кивает.

— Семёнов! — кричит капитан в открытую дверь. — Отвези их!

— Сколько вас? — спрашиваю я Павла.

— Шестеро, — отвечает он. — Ты седьмой.

— Мало, — морщусь я. — Большую площадь не прочешем. Фёдор Игнатьевич! Надо ещё охотников взять!

— Сейчас, — говорит председатель.

Он выходит на улицу. Я слышу, как заводится его «Газик».

В ожидании машин и людей мы пьём чай. В ход идут хлеб и сгущёнка из моего рюкзака и сырники, которые напекла мама.

Минут через десять Фёдор Игнатьевич привозит Валеру Михайлова и ещё двоих охотников. Я видел их мельком на собрании. Объясняю им, что случилось и предлагаю план действий. Мужики коротко кивают.

Вслед за ними возвращается милицейский «ПАЗ-653». Капитан секунду колеблется.

— Садись в кабину, — говорит он мне. — Покажешь, где остановить.

А сам лезет в кузов вместе с коллегами.

Мы переезжаем мост и поворачиваем на мою улицу. Возле дома прошу водителя на минутку тормознуть. Вытряхиваю содержимое рюкзака прямо на кровать. Кладу внутрь топор, котелок и банку сгущёнки. Беру ружьё и патронташ.

Выезжаем за деревню. Проезжаем по дороге вдоль речки до большой лужи. «Газик» Фёдора Игнатьевича тарахтит за нами.

— Дальше никак, — говорит водитель. — Застрянем.

Он глушит мотор, и мы вылезаем из машины. До леса около полукилометра.

— Давайте я вас по очереди перевезу, — предлагает Фёдор Игнатьевич.

У его «Газика» проходимость получше.

— Да ладно, дойдём! — машет рукой капитан. — За мной!

На опушке я объясняю план действий.

— Пойдём цепью, метрах в десяти друг от друга. Идём не спеша — так чтобы видеть товарищей слева и справа. Внимательно оглядываем местность. Мужчина мог потерять сознание. Одет он был в синюю куртку — её в траве видно не очень. Но всё-таки видно. Я пойду вдоль реки. За мной — Павел. Замыкать цепь будут местные охотники — они эти леса знают хорошо, не заблудятся.

— Я крайним пойду, — говорит Валера Михайлов.

Мы выстраиваемся стометровой цепью и по моему сигналу заходим в лес.

Я, не торопясь, иду уже знакомым берегом Песенки. Внимательно оглядываю каждый куст, каждую валежину на своём пути. Справа тихонько журчит река. Слева идёт Павел. Он тоже внимательно осматривает всё вокруг и часто поглядывает на меня.

Дальше за Павлом вижу сержанта, который приехал из РОВД. Сержант нечасто бывает в лесу — он то и дело зачем-то поднимает голову и оглядывает кроны деревьев. А ведь человек — не белка. На дерево вряд ли полезет.

Я в уме прикидываю — насколько далеко мог забраться грибник. Обычно грибники глубоко в лес не заходят — двигаются они медленно. Но испуганный заблудившийся человек, который наверняка пытался найти свою жену — совсем другое дело.

Решаю пройти вдоль реки примерно пять километров. Если мы не найдём грибника — придётся выстраивать цепь заново и прочёсывать лес дальше от реки. А это куда сложнее.

За час мы проходим около двух километров. Это хорошая скорость, учитывая, что нам приходится осматривать каждый закуток, заглядывать под каждую ёлку.

Я перелезаю через толстый ствол поваленной ели. Ветер вывернул её из земли вместе с широко растопыренными корнями. Бросаю взгляд на примятую к земле густую крону и замечаю что-то неправильное.

Кисть!

Я вижу торчащую из-под еловых веток человеческую кисть и край синего рукава!

Глава 15

— Сюда! — закричал я. — Нашёл!

А сам бросился к грибнику.

Он забился под еловые ветки и, скрючившись, лежал прямо на земле. Лицо синюшное, глаза закрыты. Тонкий рот воспалён.

Я просунул руку сквозь колючую хвою и потряс его за плечо. Грибник коротко вдохнул, словно всхлипнул, открыл глаза и испуганно дёрнулся.

Жив!

Подбежал Павел, за ним остальные.

— Сейчас-сейчас, — приговаривал Фёдор Игнатьевич. — Потерпи, милок! Сейчас!

— Нога, — простонал грибник.

— У него с ногой что-то, — предупредил я капитана.

Капитан кивнул.

— Барсучихин, Вольнов! Берите его за плечи и вытаскивайте! Только осторожно!

Павел с сержантом осторожно вытащили грибника из-под ёлки. Ноги его волочились по лесной подстилке, оставляя борозды. Один резиновый бот слетел, зацепившись пяткой за ветку. Я наклонился и подобрал его, но надевать обратно не стал.

— Воды ему дайте! — оглянулся капитан.

Валера Михайлов отстегнул от пояса алюминиевую фляжку, протянул капитану.

— Чай сладкий.

Капитан передал фляжку мне. Я открутил пробку и поднёс горлышко фляги к губам грибника.

— Попей!

Пил он жадно, с трудом глотая. Взялся рукой за фляжку, и я увидел, что его колотит крупная дрожь.

Понятное дело — почти сутки пролежать на голой земле.

— Сам он идти не сможет, — сказал я капитану. — Надо нести.

Вытащил из рюкзака топор и срубил две молодые сосенки. Очистил их от веток.

Снял с себя штормовку и оглядел мужиков. Чёрт, все в тонких рубашках или свитерах, которые тянутся!

— Товарищ капитан, нужен китель. И лучше большого размера.

Капитан тут же повернулся к водителю «ПАЗа».

— Семёнов, снимай китель!

Сосновые жерди я продел в рукава штормовки и кителя, застегнув его на все пуговицы. Получились носилки, которые удобно было нести человека вчетвером.

— Которая нога болит? — спросил я грибника.

— Левая, — простонал он.

Стараясь не задевать повреждённую ногу, мы переложили грибника на носилки. Меняясь по очереди, вытащили носилки из леса и погрузили в автобус.

— Осторожнее! Китель не порвите! — причитал водитель. На его форменной рубахе проступили тёмные пятна пота.

Капитан покачал головой.

— Что у вас за деревня такая? Второй день подряд происшествия! То кража, то люди пропадают!

— Нормальная деревня, — проворчал Фёдор Игнатьевич.

Было видно, что слова капитана задели его за живое.

— Давай к медпункту! — скомандовал капитан водителю и полез в фургон. — Егерь покажет!

Я запрыгнул в кабину.

— Форменным кителем пол протирать, — ворчал водитель, разворачивая фургон. — Я его только полгода, как получил.

— Выдадут новый, — примирительно сказал я.

— Они выдадут!

Водитель зло взглянул на меня.

Ну да, это же я придумал сделать носилки из его одежды.

Возле медпункта мы выгрузили грибника. Его жена увидела нас в окно и бросилась к мужу.

— Рудольф! Ты жив?!

— Да, дорогая, — простонал грибник.

— Почему ты на носилках? Где твой ботинок?

Женщина схватила мужа за ногу. Грибник вскрикнул и закатил глаза.

— Да осторожнее вы! — прикрикнул на женщину капитан. — Заносите его!

— Я буду жаловаться! — с угрозой выкрикнула женщина. — В вашем лесу полно диких зверей! Мы могли погибнуть!

Толкаясь плечами, мы втащили носилки в узкий дверной проём.

— Кладите его на кушетку! — распорядилась Катя.

Капитан, разглаживая пальцем усы, подошёл к ней.

— Девушка!

— Я фельдшер, — отрезала Катя.

— Девушка фельдшер, — не смутился капитан. — Вы можете побыстрее осмотреть пострадавшего? У нас очень много работы в районе. Преступники не дремлют, знаете ли!

— Сделаю всё возможное, товарищ капитан, — подчёркнуто официально ответила Катя. — А теперь освободите, пожалуйста, смотровую.

Мы вышли на улицу.

— Поесть тут у вас где-нибудь можно, отец? — спросил капитан у Фёдора Игнатьевича.

— В совхозной столовой, сынок! — хмуро ответил председатель.

— Вольнов! — вспомнил капитан, садясь в машину.

— Слушаю, товарищ капитан! — отозвался Павел.

— Как у тебя с ружьями? Осмотр, учёт произвёл?

— В процессе, товарищ капитан! Работаем совместно с Синициным!

— Смотри! До конца недели полный список должен быть у меня!

— Слушаюсь, товарищ капитан!

— Мы в столовую. Потом вернёмся и заберём пострадавших в город. Отец! Покажешь, куда ехать?

— Прямо по дороге на город поезжайте, сынок! Как проедете синий дом с тремя окнами — так поверните налево, к мастерским. А там спросите — вам покажут!

Капитан хлопнул дверцей. «Пазик» укатил, выбрасывая клубы синего дыма.

— Тоже мне, сынок выискался!

Фёдор Игнатьевич выразительно сплюнул в траву.

— Слыхал, Андрюха, что начальство сказало?

Павел посмотрел на меня.

— Пройдём сегодня вечером по адресам?

— Пройдём, — согласился я. — А что там с Колькой и его дружком?

Лицо Павла стало злым.

— Возбудили дело. Они помолчали немного, и заговорили. Говорят — в медпункт залезли за спиртом. Кража с проникновением, совершённая группой лиц по предварительному сговору... От четырёх до семи лет лишения свободы. Ничего хорошего, в общем. Я и не помню — когда у нас в деревне такое было. Теперь ещё слухи унимать.

— Какие слухи? — удивился я.

Павел покачал головой.

— А ты не понимаешь? У Кольки родители здесь живут, у дружка его Мишки — тоже семья. Уже шепчутся, что мы с тобой специально их засадили, чтобы ты за Катей мог ухлёстывать.

У меня от ярости сжались кулаки. Павел заметил это.

— Извини. Говорю, что сам слышал. Вот теперь думаю — что с этими слухами делать, пока они в общественное мнение не превратились. Потом будет поздно.

— Это где ты такое слышал? — поинтересовался Фёдор Игнатьевич.

— Возле магазина бабы судачили, — неохотно ответил Павел.

— Во как! — нахмурился председатель. — Такие разговоры надо на корню пресекать.

— А как я пресеку? — возразил Павел. — Если они про меня и говорят.

— Для этого не ты, а я на свою должность поставлен, — сказал Фёдор Игнатьевич. — И дело не в вас, а в Кате. Ты, Паша, и не такие разговоры переживёшь. Андрей Иваныч человек временный, скоро уедет. А Кате как тут жить? И я деревню без фельдшера не оставлю.

Он забарабанил пальцами по брезентовому верху своего «Газика».

— Вот что! Сегодня в шесть часов соберём общее собрание. Кого увидите — всем говорите, чтобы приходили к клубу. Поговорю с людьми.

— Не надо, Фёдор Игнатьевич!

Катя выбежала на крыльцо с горящими от смущения щеками. Спрятала лицо в ладони и повторила:

— Не надо! Пожалуйста!

— Не переживай, Катюша! Или ты мне не веришь? Всё будет хорошо. На собрании чтоб была непременно! А пока — иди, лечи больного! Что там у него?

Фёдор Игнатьевич поднялся по ступенькам, обнял Катю за плечи и увёл в медпункт.

— Вывих, Фёдор Игнатьевич! — услышал я голос Кати. — И связки надорваны. Но без рентгена точнее сказать нельзя...

Мы с Павлом только переглянулись.

Председатель вышел из медпункта, окинул нас взглядом.

— И вы, орлы, чтобы были обязательно.

* * *

Без пятнадцати шесть здание клуба окружило море людей. Может быть, это преувеличение. Но когда в одном месте собирается больше тысячи человек — это, действительно, напоминает волнующееся и грозное море.

Все хотели непременно попасть внутрь. Люди напирали и толкались. Бухгалтер, которого Фёдор Игнатьевич поставил на входе, еле сдерживал натиск.

— Все не поместятся! Имейте совесть! Проходят те, кого вызвал Фёдор Игнатьевич!

Я совершенно не ожидал, что событие в медпункте вызовет такой отклик. Да, это не двадцать первый век с лавиной шокирующих новостей. Здесь люди ещё не научились замыкаться в себе, спасаясь от невыносимого давления информации.

Катя снова стояла в стороне. По ней было видно, что она не знает — то ли попытаться пройти через толпу, то ли уйти незамеченной от греха подальше.

Пока я стоял, раздумывая, как лучше поступить, к Кате подошёл Павел. Взял её за руку и решительно направился к дверям клуба.

Мне стало стыдно. Действительно, какого чёрта я тут мнусь? Как будто это мы сделали что-то плохое!

Я присоединился к Павлу с Катей, и втроём мы протиснулись в клуб.

В зале было не продохнуть. Маленькое помещение буквально трещало по швам. Люди сидели, стояли в проходах, заглядывали в окна и двери.

Фёдор Игнатьевич неторопливо поднялся на маленькую сцену.

Народ зашумел.

Председатель поднял руку, дождался относительной тишины.

— Я кричать не стану, — сказал он. — Кто не услышит — пеняйте на себя.

— Тише!

— Тише! — зашикали в зале.

— Все вы знаете, что случилось, — продолжил Фёдор Игнатьевич. — Колька Свистов с Мишкой Ерофеевым ночью залезли в медпункт и были за это арестованы.

Зал снова взорвался шумом и криками.

— Пьяные они были! — кричал один. — Разве может пьяный человек за себя отвечать?

— А может, им сплохело? — предположил второй.

— Ага! За лекарством полезли! — отозвался язвительный женский голос.

— Девка Кольку довела! Это все знают! — прокричали из другого угла зала.

Катя покраснела и дёрнулась к двери.

А Фёдор Игнатьич молча стоял и ждал.

И когда крики поутихли, негромко сказал:

— Вот о чём вас спросить хочу... Вы люди?

Он спросил это без вызова, задумчиво глядя в зал.

— А то кто же! — ответила с места какая-то женщина. — Чай, не лошади!

— Люди, — согласился Фёдор Игнатьевич. — И хорошие люди, сам каждого из вас знаю.

Зал молчал, не понимая, к чему клонит председатель.

— А вокруг вас — люди? — снова спросил Фёдор Игнатьевич. — Ну, оглянитесь! Оглянитесь!

Голос председателя окреп.

Зал недоумённо переглядывался.

— Люди, — подтвердил Фёдор Игнатьевич.

Он помолчал, внимательно глядя на односельчан.

— А может такое быть, чтобы один человек другого к любви принуждал? Проходу не давал?

— Так ведь от страсти чего не вытворишь! — раздался голос с места. — Голову Колька потерял, вот и всё!

— Согласен, — кивнул Фёдор Игнатьевич. — Голову потерять каждый может. А человеком перестать быть — тоже?

И, не давая залу больше перехватить инициативу, продолжил:

— Скольких из вас Катя вылечила за этот год? Скольким помогла? А с детьми вашими кто возился? Да тот же Колька... Он ведь с воспалением слёг в декабре, а почему? Пьяный в одной рубахе за добавкой побежал! Думаете, я не знаю? Катя его выходила. И чем он ей отплатил?

Голос председателя звучал всё громче, и под конец раскатился по залу, словно гром.

Фёдор Игнатьевич замолчал. Молчал и зал.

— Так-то, дорогие мои. Врач у нас в деревне золотой. И чего вы хотите? Чтобы она уехала от нас? Опять будете с каждой болячкой в район кататься на перекладных? Не хотите? Вот то-то же! Давайте Катю поддержим — ей и так нелегко пришлось.

Зал снова зашумел. И вдруг гул прорезал пронзительный женский голос:

— Складно говоришь, Фёдор Игнатьич! А с парнем моим что теперь будет?

Фёдор Игнатьевич взглядом отыскал в толпе говорившую.

— А, Нина Степанна! Иди-ка вот сюда ко мне, на трибуну.

— Зачем это?

— Иди-иди, не бойся!

Пожилая женщина упиралась, но соседи буквально вытолкнули её в проход. Она нехотя поднялась на трибуну и встала, с вызовом глядя на председателя.

Фёдор Игнатьевич неожиданно подошёл к ней и положил руку на плечо.

— Оба мы виноваты, Нина Степанна — и ты, как мать, и я — как председатель. Недоглядели за парнем. Поедем завтра в город, будем просить, чтобы Кольке с Мишкой наказание смягчили. Характеристики от дирекции совхоза я взял. И от себя напишу. В семь утра за тобой заеду — будь готова. Ефросинья Андреевна! Ты тоже соберись.

Видимо, это была мать Мишки.

— Вот это правильно! — закричал кто-то из зала.

— Цыц мне! — прикрикнул Фёдор Игнатьевич. — Без вас знаю, что правильно. Оступились парни — так топить их не будем. Будем спасать. И семьям поможем. И чтобы я больше никаких разговоров про это дело не слышал! Всем ясно? Ясно, спрашиваю?

— Ясно! — нестройно загудел зал.

— А если ясно — тогда все свободны. Охотников попрошу задержаться!

Глава 16

Нужность семьи и близких людей особенно остро чувствуешь, когда много лет прожил сиротой. И неважно — в каком возрасте, и в какой жизни это было.

Следующим утром я стоял на остановке и встречал отца и брата.

Автобус прибыл вовремя.

Отец, как всегда, был собран. Высокие сапоги, прочные рабочие штаны. Знакомая куртка с карманами поверх клетчатой рубашки. Я знал, что в одном из карманов непременно лежит компас в алюминиевом корпусе с откидной крышкой. В другом — папиросы и спички. И ещё один коробок непременно в кармане штанов. Это на случай, если один из коробков намокнет.

За спиной отца висел полупустой рюкзак. В нём наверняка топор, котелок, чай, сахар и бутерброды. На плече — коса с лезвием, тщательно обмотанным мешковиной.

Вслед за отцом из автобуса вылез заспанный вихрастый подросток. Худой и голенастый, с длинной шеей и слегка оттопыренными ушами. На его левой щеке краснел след от поручня.

Это был я. Самый настоящий «я» из прошлой жизни. Я хорошо помнил себя по школьным фотографиям в семейном альбоме.

Из прошлой жизни. А сейчас — это мой младший брат, Серёга. И лицо у него жутко недовольное — не привык просыпаться в такую рань.

Отец хлопнул меня по плечу.

— Здорово, Андрюха! Ну, веди, показывай хозяйство!

Серёга тоже протянул руку.

— Привет! Чего не заехал домой после учёбы? Я тебя ждал.

Я пожал его узкую ладонь.

— Торопился. Спасибо, что приехал!

Помедлил секунду и обнял его. Он удивлённо вырвался.

— Ты чего?

— Соскучился!

Отец хозяйским глазом оглядел деревню.

— Хорошо! Ну, давай, показывай фронт работ! Зря приехали, что ли?

— Батя, может, чаю сперва?

Отец только махнул рукой.

— Потом напьёмся! Ещё и за начало твоей трудовой жизни бахнем. Но вечером!

В этом был весь отец. Сначала дело, а всё остальное — потом.

Помню, на зимнюю охоту, мы выходили затемно, едва хлебнув чаю. В чёрном небе остро сверкали колючие звёзды. И если бы не лунный свет и белый скрипучий снег — ничего бы не было видно вокруг.

Целый день скрипели широкими лыжами вдоль кабаньего или лисьего следа. Ноги гудели. Желудок после полудня начинал ныть, но к вечеру успокаивался.

И только в вечерних сумерках, уже выбравшись из леса, позволяли себе сжевать по бутерброду. Часто даже всухомятку, без чая — огонь разводить было некогда.

Я помнил эту его привычку, поэтому тоже собрался заранее. Только вместо косы захватил с собой деревянные грабли. Лесные пожни местные охотники почти выкосили. Теперь надо было ворошить скошенную траву, чтобы сохла равномерно.

Вчерашнее собрание затянулось. И всего-то три десятка охотников в Черёмуховке. А поделить без шума десять лицензий не смогли. Кто-то привык охотиться вдвоём, другие, наоборот, требовали две лицензии на компанию из пяти человек и не хотели брать шестого.

Помогла только твёрдая позиция Фёдора Игнатьевича.

— Не сможете договориться между собой — ждите утиной охоты. Пусть лучше Андрей Иваныч лицензии вернёт, чем вы тут мне все перессоритесь!

После этого он выгнал всех курить на улицу. А когда охотники вернулись — то как-то без шума и гомона быстро разбились на тройки, и с делом было покончено.

— Сегодня мы с участковым пойдём по адресам — будем проверять состояние ружей, — напомнил я. — Будьте дома.

Когда охотники разошлись, облегчённо выдохнул и отправился в пункт охраны правопорядка. Там меня нетерпеливо дожидался Павел.

— Погнали, Андрюха?

Он вскочил на ноги и поправил кобуру.

— Идём!

За вечер мы успели обойти десяток адресов. Заходили в калитку, здоровались. Отказывались от предложения «угостить» — мол, работы непочатый край! Осматривали оружие и шагали к следующему дому.

Ружья у большинства охотников были старенькие. Курковые «тозовки», выпущенные ещё до войны, ижевские одностволки. Кое-кто мог похвастаться «ТОЗ-34» — любимым ружьём многих советских охотников.

В целом, состояние ружей было удовлетворительным, несмотря на немалый срок службы. Я проверял стволы на отсутствие раковин, пробовал — не шатаются ли, и возвращал ружьё хозяину.

Так мы с Павлом добрались до дома Степана Владимировича Худоярова. Хозяину было уже под восемьдесят, на охоту он давно не ходил. Но по документам имел ружьё «ТОЗ-Б».

Старик жил вместе с невесткой — женой погибшего на фронте сына. Когда мы подошли к его дому, пожилая женщина стирала бельё в большом оцинкованном корыте. На наше приветствие она только хмуро кивнула:

— Проходите!

В кухне пахло кислыми щами — на плите булькала кастрюля.

Старик сидел на табурете и тёмными подрагивающими пальцами запихивал вату в гильзу папиросы.

— Здравствуйте, Степан Владимирович! — поздоровался я. — Нам нужно осмотреть ваше ружьё.

Старик медленно поднял голову, взглянул на нас выцветшими глазами, но ничего не ответил.

Не расслышал, подумал я, и повторил громче:

— Степан Владимирович!

— Нет у меня ружья, — сиплым голосом ответил старик.

— Как же? — вмешался Павел. — По документам на вас оформлено двуствольное ружьё «ТОЗ-Б»...

— Это сына моего ружьё. Он заядлым охотником был. И зверя бил, и птицу. А я не охочусь. Храню только в память о Грише. О Григории Степановиче.

— Извините, — смутился Павел, — но мы должны его осмотреть.

— Смотрите.

Старик отложил папиросу и тяжело поднялся с табурета. Шаркая ногами в обрезанных валенках, ушёл в комнату. Я слышал, как стукнула дверца шкафа.

Через несколько минут старик вернулся. В руках он нёс старую двустволку с обшарпанным прикладом и цевьём.

— Вот смотрите!

Он протянул ружьё Павлу, а тот передал его мне.

С первого взгляда было видно, что двустволка дышит на ладан. Стволы шатались, запорный механизм был изношен. Цевьё треснуло вдоль, и было грубо склеено неумелой рукой.

Я переломил ружьё и взглянул свозь стволы на свет тусклой кухонной лампочки. Изнутри поверхность стволов была покрыта толстым слоем нагара. Я не сомневался, что под ним обнаружатся чуть ли не сквозные раковины.

— Паша, это ружьё надо изымать, — сказал я. — Оно ремонту не подлежит.

— Куда изымать? — заволновался старик. — Это память о сыне, говорю же!

Женщина вошла в кухню, неся в руках кипу мокрого белья.

— А изымайте! — сказала она и с силой швырнула бельё на лавку, словно в отместку за свою неудавшуюся жизнь. — Хоть палить из него не будет. Я каждый раз боюсь, что его убьёт.

— Вы стреляете из него? — удивлённо спросил я.

— А как же! — кивнул старик. — Два раза в год. На День Победы и на сынов день рождения. Салют даю в знак памяти.

— Степан Владимирович, вы понимаете, что это ружьё в любой момент может разорвать? Ведь вас убьёт, или покалечит!

— А и убьёт, что с того? — возразил старик. — Я уже вдоволь пожил, пора и на тот свет!

— Прошу прощения, Степан Владимирович, — строго сказал Павел, — но ружьё я изымаю. Пользоваться оружием в таком состоянии запрещено. У вас есть чехол?

— Не отдам!

Старик с неожиданной силой вцепился в порыжевший ружейный ремень. Но через секунду пальцы его ослабели, разжались. Он плюхнулся на табуретку, по морщинистой щеке покатилась слеза.

Павел передал ружьё мне и сел за стол писать протокол. Быстро заполнил бланк и протянул его старику.

— Распишитесь, Степан Владимирович!

Старик сидел, не поднимая рук и глядя куда-то мимо нас.

Павел вздохнул.

— Подпиши, Андрей! И вы!

Он повернулся к женщине.

— Екатерина .Васильевна, — сказала женщина.

— И вы, Екатерина Васильевна, — кивнул Павел.

Мы расписались в протоколе.

Павел взял ружьё и пошёл на улицу.

— До свидания, — сказал я.

Ни старик, ни женщина не ответили.

Я вышел вслед за Павлом в сгущающиеся сумерки.

— Вот чёрт, а! — выругался участковый. — Ну, нельзя было иначе!

— Ты всё правильно сделал, Паша! — попытался успокоить я его. — Ружьё в таком состоянии опасно. Всё по закону.

— Да, по закону, — повторил Павел. — Ладно, идём, Андрюха!

Больше мы в этот вечер ни к кому не пошли.

Шагая к пожне, я вспоминал эту неприятную ситуацию и раздумывал, как помочь старику. Отец шагал за мной, с любопытством поглядывая по сторонам. За ним, отмахиваясь сорванной веткой от комаров, шёл Серёжка.

— О чём задумался, Андрюха? — весело спросил отец. — Где подходящую невесту найти?

— Да ну тебя, батя! — отмахнулся я.

— Ты вон у Серёжки спроси! Видели тут его на улице с красивой девчонкой!

Серёжка покраснел, как рак. Даже уши залились краской.

— Мы просто разговаривали!

— Понятное дело! — поддакнул отец. — С разговоров всё и начинается. Молодец, сын! Обскакал старшего брательника!

— Да ну тебя! — надулся Серёжка, точь-в-точь как я.

— Пришли, — примирительно сказал я.

Мы вышли на ближнюю к речке пожню. Выкошена она была старательно, с толком. Только по самым краям возле леса оставались островки высокой травы.

Отец оглядел фронт предстоящих работ.

— Ну, мне тут делать нечего. Андрюха! Бери мою косу, пройдись по краям. Серёжке дай грабли — пусть сено ворошит. А я солонцами займусь.

С этими словами он опустил рюкзак на землю и достал оттуда топор. Отыскал взглядом высокую осину недалеко от опушки леса и зашагал туда.

Вскоре послышался ровный сухой стук топора.

— Бери грабли, Серёга! — сказал я. — И переворачивай сено. Только в кучи не греби, растрясывай ровнее.

— А меня в июле в лагерь отправляют, — вздохнул Серёжка.

— Не хочешь? — спросил я.

— А что там делать? Линейки эти, зарядки!

Серёжка с отвращением фыркнул.

А я вспомнил, что в прошлой жизни тоже не любил пионерлагерь. Не любил настолько, что как-то сбежал за неделю до окончания смены без вещей и почти сутки добирался домой, пока родители и милиция стояли на ушах.

— И чего ты хочешь? — спросил я брата.

— Не знаю, — протянул он. — А у тебя тут можно пожить?

Внутри поднялась тёплая волна радости. Но я сдержал себя.

— Поговорим с родителями и решим. Хорошо?

— Хорошо! — обрадовался он.

— Ну, иди, работай! А то батя опять смеяться будет.

Серёжка подхватил грабли и принялся ворошить подсохшую сверху траву.

Стук топора прекратился. Осина дрогнула, затрещала и повалилась, сминая толстыми сучьями мелкий подлесок.

Снова послышался стук топора — отец вырубал в стволе осины корытца для каменной соли.

Я улыбнулся, взял косу и пошёл вдоль опушки, стараясь не задеть лезвием кусты и тонкие стволы.

Часа через три мы решили отдохнуть. Я развёл небольшой костёр и подвесил над огнём закопчённый котелок. Щедро всыпал в кипящую воду душистых листьев лесной малины и чёрной смородины, куст которой рос в углу пожни. Добавил немного заварки.

Мы по очереди прихлёбывали горячий чай прямо из котелка и жевали бутерброды с докторской колбасой.

— Батя, у тебя знакомого ружейного мастера нет? — спросил я.

— А тебе зачем? С ружьём что случилось?

— Да нет, — покачал я головой. — Человеку одному надо помочь.

— Я спрошу. Позвони ближе к выходным.

— Хорошо.

Глава 17

— Ну, показывай своё жильё!

Отец вслед за мной вошёл в кухню и с любопытством огляделся.

— Неплохо устроился! Женской руки не хватает. Так матери и скажу — пока никого наш старшенький не нашёл. Деньги, что на свадьбу отложены, можно на новый мотор потратить.

Каждое отцовское слово как будто падающая с высоты дождевая капля, протачивало преграду в моём мозгу и будило воспоминания.

Вот и сейчас я вспомнил, что в этот год отец, действительно, купил новый подвесной мотор к своей самодельной лодке. «Нептун-23» вместо тихоходного «Ветерка-8».

Вслед за мотором вспомнил и саму лодку — широкую, собранную из берёзового шпона и оклеенную стеклотканью на эпоксидной смоле.

Вспомнил, как лихо летела лодка вниз по течению, когда мы выезжали на рыбалку в Ладожское озеро. И как тяжело она шла обратно. Я сидел на носу, укутанный в одеяло. Отец на корме, у румпеля. Встречный ветер бил ему в лицо, отец щурился, и глаза становились узкими, словно у китайца.

— Хочешь попробовать? — словно издалека донёсся неожиданный вопрос.

И я вспомнил тугое дрожание румпеля в своей, ещё детской ладони и ободряющую улыбку отца.

Вслед за лодкой в памяти мелькнул гараж. Он стоял на берегу реки Волхов, вниз по течению от плотины Волховской ГЭС. Здесь к обрыву жался длинный ряд гаражей. Они стояли так тесно, что можно было спокойно перепрыгивать с одной крыши на другую.

Гараж был двухэтажным. На первом этаже хранились лодка, мотор и рыболовные снасти. На втором была маленькая комнатка с диваном-книжкой, столом и буржуйкой. На столе стояла керосиновая лампа, которая при горении резко пахла.

Во время высокой воды мы прямо с крыши гаража ловили на удочки широкую, словно серебряное блюдце, густеру и чехонь, похожую на сверкающее сабельное лезвие.

В девяностые годы все гаражи разграбят. Они станут пристанищем бомжей и наркоманов, и постепенно выгорят дотла от пьяных пожаров.

— Батя, может, баню истопить? — спросил я отца. — Попаритесь! И ночуйте у меня, а утром поедете.

— Баню?

Отец на секунду задумался. Баню он любил.

— Нет, Андрюха, в другой раз. Мать ждёт. Давай-ка поедим, да и покатимся мы до дому. Когда там автобус?

Я взглянул на часы.

— Через два часа. Сейчас я макароны сварю.

Я поставил на плиту кастрюлю с водой для макарон. Рядом пристроил сковородку, на которую бросил несколько кусков кабанятины.

— Я вам мяса с собой положу.

— Надо же, — отец шутливо покрутил головой. — Новый добытчик в доме появился!

За ужином мы выпили по стопке водки из бутылки, которая с приезда генерала так и стояла в холодильнике.

Серёжка ел жадно, быстро. Мигом опустошил тарелку и посмотрел на кастрюлю. Я положил ему добавки.

— Ешь, растущий организм! Слушай, батя! Может, вы вместо лагеря Серёгу ко мне отправите, а? Он мне тут по хозяйству поможет.

— Для хозяйства хозяйка нужна, а не брат, — снова отшутился отец. — Поговорю, с матерью, решим.

Серёжка с надеждой взглянул на отца.

— Если до выходных у бабушки картошку окучишь, — строго добавил отец.

В этом году весна выдалась тёплая. Картошку посадили на майские, и она быстро взошла.

— Батя, так там целое поле! — возмутился Серёжка.

— А ты не спи до обеда. Встань пораньше — вот и сделаешь побольше.

— Батя! — вспомнил я. — Ты про ружейного мастера не забудь узнать, ладно? Очень надо.

Я проводил их до остановки и долго смотрел вслед пылящему «ЛиАЗу».

Наконец, автобус скрылся за поворотом. А тёплое чувство в груди никуда не делось.

Всю неделю я с утра до ночи пропадал в лесу. Подсчитал утиные выводки, которые гнездились в тростниках Песенки и на моём краю Елового озера. На кордоне у Дмитрия Константиновича было тихо. Ни машин, ни гостей. Изредка лениво взлаивали собаки — видно отгоняли ворон или сорок, которые норовили поживиться из собачьих мисок.

В гости к егерю-соседу я не пошёл. Отчего-то остался неприятный осадок от предыдущей встречи. Вроде и вёл себя Дмитрий Константинович приветливо, но было в нём что-то скользкое, неправильное.

На берегу Елового озера мне в голову пришла интересная мысль. Я решил с разрешения начальства поставить здесь небольшую избу. И охотникам на уток будет, где приютиться, кроме базы. И егерю можно заночевать, особенно зимой, когда не во всякую погоду доберёшься до деревни.

Даже присмотрел для избушки подходящую сухую полянку среди высоких сосен, метрах в двухстах от берега.

В следующий выход записал в паспорт обхода обнаруженную на Песенке бобровую семью. Заодно снова понаблюдал за зимородками. Судя по тому, что родители то и дело таскали в нору пойманных рыбёшек, птенцы уже вылупились, но на крыло ещё не встали. Я знал, что в хорошее лето зимородки успевают сделать две кладки яиц.

Мне нравилась эта работа. Нравилось спокойное деятельное одиночество. Размеренная и тихая деревенская жизнь.

Катю я на этой неделе не видел вовсе. С Павлом встретился раза два — он всё время спешил. Начальство из райцентра задёргало его по ограблению медпункта.

В субботу утром ко мне заглянул Валера Михайлов.

— Здорово, Андрей Иваныч!

— Привет, Валерий Владиславович! Какой-то вопрос?

— Лицензию сдать хочу.

Охотник полез в карман и вытащил оттуда сложенную вчетверо бумажку. На углу виднелся кровавый отпечаток пальца.

— Поздравляю с добычей! — сказал я. — Когда успели?

— Вчера на овсах хорошего подсвинка взяли.

— Молодцы! Попробую чуть попозже ещё лицензий выбить из начальства. Как картошка начнёт поспевать.

Я проводил Валеру и решил сегодня устроить себе выходной. Выкосил отросшую лебеду во дворе. Натопил баню и неторопливо, со вкусом попарился. Переоделся в выходной костюм и пошёл в клуб.

В этот раз привезли «Невероятные приключения итальянцев в России». Мужчин больше всего восхитил мафиози Розарио Агро. Куря на крыльце клуба, они шумно обсуждали его невероятные сигары и неукротимое желание иметь наследника.

— Все вы одним миром мазаны, — осуждающе сказала проходящая мимо мужиков полная старушка в вязаной кофте. — Вам всем сына подавай непременно, а бедная баба рожает, мучается! Кобели!

— Не шуми, мать! — шутливо смеялись мужики. — Нас и так в природе мало осталось, мужиков-то настоящих.

— А вы пейте больше, — не полезла в карман за словом старушка, — так совсем вымрете!

После фильма начались непременные танцы. На большой вытоптанной поляне за клубом, где мальчишки днём гоняли в футбол, клубный техник установил аппаратуру. Он вспотел, таская тяжёлые динамики, но помочь никому не позволял.

— Это техника! — значительно поднимая палец, говорил он. — А техника случайных рук не любит.

Наконец, зазвучала музыка. Над поляной полетел бархатный баритон Юрия Гуляева.

Закружились пары. Свободные девушки группками стояли у стены клуба.

Я оглянулся в поисках Кати — её не было. Зато я увидел Лиду, продавщицу из магазина.

Она была удивительно хороша. Стройная, в синем платье в белый горошек, с золотисто-рыжими волосами, убранными в высокий хвост.

Увидев мой взгляд, Лида сама подошла ко мне.

— Пригласишь?

В её голосе прозвучала чуть заметная хрипотца.

Мы закружились среди танцующих пар.

Лида танцевала легко, немного опустив голову — словно плыла вместе с песней. Я танцевал плохо, и сначала думал только о том, чтобы не наступить Лиде на ногу. Но к концу танца расслабился и даже повёл, ощущая ладонью упругую женскую талию.

Заиграла быстрая весёлая музыка. Мы с Лидой отошли к краю площадки.

— Что давно в магазин не заходил? — спросила она.

— Недавно в город ездил, оттуда продуктов привёз.

— Не скучно тебе в лесу?

Лида чуть улыбнулась.

Я пожал плечами.

— Некогда скучать. Дел много.

— Дела, дела... — с непонятной интонацией проговорила Лида. — Все в делах, а отдохнуть некогда. Только здесь, разве.

Она повернулась ко мне. В карих глазах сверкнули искры.

— Пойдём ещё танцевать?

В этот раз она положила голову мне на плечо. Песня всё длилась и не заканчивалась. В какой-то момент мне показалось, что мы танцуем давным-давно. Волосы Лиды вкусно пахли цветочным шампунем.

Она потянулась к моему уху и прошептала:

— Проводишь меня? У меня вино есть, вкусное. А хочешь — пойдём к тебе. Только сначала ещё потанцуем.

На площадку медленно мягкие синие сумерки. Музыка звучала, не переставая — то залихватски-задорная, то нежная, медленно-лиричная. Над клубом зажгли фонарь, и танцующие пары отбрасывали на траву длинные тени.

Музыка плыла, парила, летела. И мы с Лидой кружились ей в такт, потеряв счёт времени, соединив руки, прильнув телами друг к другу.

А Катя так и не пришла.

На следующий день, в воскресенье, ко мне пришёл директор школы и астроном-любитель Алексей Дмитриевич Воронцов.

Я как раз колол дрова на улице. Не то, чтобы они были мне так уж нужны. Но чурбаки, сваленные грудой, уже начали подгнивать. Если с ними не разберусь я — это придётся делать сменщику.

— Здравствуйте, Андрей Иванович! — сказал Воронцов через калитку. — Вы не забыли о нашем уговоре?

Ох, чёрт! Именно об этом-то я и забыл! Хорошо, хоть в лес не ушёл — потом краснел бы перед интеллигентным директором, как пятиклассник, пойманный с сигаретой.

— Нет-нет, Алексей Дмитриевич! — слукавил я. — А что, уже пора? Я думал, вы соберёте ребят ближе к вечеру. Входите! Я сейчас соберусь.

Я воткнул топор в изрубленный чурбак и ладонью вытер пот со лба.

— Не торопитесь, — сказал Алексей Дмитриевич, проходя в калитку. — Я сказал ребятам, чтобы собрались через час.

— Отлично! Тогда, может быть, чаю?

— Спасибо, не откажусь.

Директор церемонно снял шляпу.

— Одну минуту, я только умоюсь. Вы пока проходите в дом!

Я рысью побежал в баню, быстренько вылил на себя ведро тёплой воды и растёрся полотенцем.

А когда вернулся — чайник уже стоял на плите, а на столе лежали привычные «Кавказские» конфеты. В этот раз они не были помяты.

— Вы напрасно так напряжены, Андрей Иванович! — улыбнулся Воронцов, глядя, как я помешиваю ложечкой несладкий чай. — У меня очень хорошие ребята. Искренние, любознательные. Хотите совет? Я и сам им постоянно пользуюсь. Просто расскажите о своей жизни. Поменьше морализаторства и общих слов, больше конкретных случаев. Поверьте — мало что может быть интереснее простой человеческой истории.

Но в том-то и была беда, что о своей жизни я пока мало, что мог рассказать!

Школа располагалась в небольшом двухэтажном здании с четырёхскатной крышей. Мы вошли в маленький вестибюль. Слева был гардероб — пара десятков вешалок. Справа — деревянная лестница на второй этаж.

Под окнами я с удивлением увидел радиаторы парового отопления.

Алексей Дмитриевич заметил мой удивлённый взгляд.

— Да, — гордо сказал он. — У нас нет печей, а отапливаемся мы от совхозной котельной. И знаете — это намного удобнее. И мусора меньше.

Надо думать! Если в каждом классе топить печку — сколько же надо истопников?

— Ну, идёмте наверх! — пригласил меня Воронцов. Там, в актовом зале у нас что-то, вроде клуба. Я летом всё равно в отпуске — вот и присматриваю за ребятами, пока их родители на работе. А они мастерят, общаются или просто играют. С девяти часов утра до семи вечера этот клуб открыт для всех.

Мы поднялись по лестнице и оказались в коридоре, по обеим сторонам которого тянулись ряды дверей.

Алексей Дмитриевич потянул на себя ближайшую из них.

— Прошу!

Мы вошли в небольшой актовый зал. В одном углу девочки увлечённо спорили над столом, заваленным обрезками материи всех цветов. Кажется, они изобретали фасоны кукольных платьев, но твёрдо поручиться за это я не мог. Лица спорщиц были очень серьёзными. Возможно, я видел перед собой будущих модельеров.

Только одна девочка не принимала участие в споре. Она увлечённо строчила на швейной машинке, сшивая вместе два разноцветных лоскута.

Возле девочек мальчишка лет трёх, не больше, сидел на полу и катал машинку с отломанным колесом.

— Вжух! Вжух! — приговаривал мальчишка.

Прямо посреди зала двое умельцев чинили пыльный велосипед «Орлёнок», перевернув его кверху колёсами.

— Я тебе говорю — цепь надо подтянуть! — внушительно басил один. — Иначе так и будет слетать.

— И педаль шатается, — соглашался второй.

На полу рядом с велосипедом валялись всевозможные ключи, пассатижи, молоток и даже ножовка по дереву. Видно, мастера предпочитали пользоваться всем доступным инструментом.

— Ты держи велик, а я буду натягивать цепь, — распорядился первый.

Он ухватился за заднее колесо и стал тянуть его на себя. Второй мальчишка встал на руль.

— Закручивай! — пропыхтел первый.

Второй потянулся за ключом.

Велосипед встал на дыбы и с грохотом рухнул на пол вместе с первым слесарем.

...! — выругался первый, барахтаясь на полу, в обнимку с велосипедом.

Ругательство вышло сочным и чётким.

— Ты зачем отпустил?!

— Ты же сам сказал «закручивай»! — оправдывался второй.

— Я сказал «держи»! — кипятился первый. — Ой! Здравствуйте, Алексей Дмитриевич!

— Дубов! — строго сказал Алексей Дмитриевич. — Ты почему ругаешься?

Здоровяк Дубов потупил глаза.

— Я больше не буду, Алексей Дмитриевич! Отцу только не говорите!

— Сегодня дежуришь по клубу. Протрёшь подоконники и вымоешь пол. Понял?

— Понял, Алексей Дмитриевич! — с облегчением выдохнул мальчишка.

Стоило нам отвернуться, как за спиной послышался звонкий шлепок подзатыльника и свистящий шёпот:

— Всё из-за тебя, Линь! Будешь со мной дежурить!

В дальнем углу двое парней постарше колдовали над макетом ракеты.

Я подошёл поближе.

Ребята стояли спиной, и были увлечены спором, а я рассматривал их творение.

Видно было, что парни немало потрудились. Корпус они согнули из листа кровельного железа и склепали. Нижние стабилизаторы тоже были приклепаны.

Ракета была аккуратно выкрашена белой эмалью. На боку нарисован красный флаг. Под ним надпись «Союз-18».

— Отражатель нужен, Тимка! Иначе разорвёт.

— Да у нас корпус крепкий!

— Ха, крепкий! Это же тебе не пугач! Если взрыв ненаправленный получится — точно разорвёт!

— Ну, и как этот отражатель сделать?

— Конусом. Вставим внутрь, а гранату привяжем к нему. Тогда взрыв будет направлен вниз. Только ручку надо отпилить — слишком длинная.

Я насторожился. Заглянул через плечи ребят, и внутри похолодело.

Из-за стабилизатора ракеты торчала деревянная ручка противопехотной гранаты.

Чтобы не пропустить важную информацию, подпишитесь, пожалуйста, на мой профиль: https://author.today/u/tonganets

Глава 18

Тимка обернулся и увидел меня. Его рука метнулась к гранате.

Не знаю, что он хотел с ней сделать. Спрятать, или выбросить в окно с перепугу. Счастье, что у него ничего не вышло.

Я перехватил его руку, а плечом оттолкнул второго парня. Не хватало ещё, чтобы он устроил какую-нибудь ерунду.

Тимка попытался выдернуть руку, но я перехватил его за плечо и толкнул прямо к Алексею Дмитриевичу. Хорошо, что подросток оказался лёгким. Он врезался в Воронцова, но тот сумел устоять на ногах и схватил своего ученика.

— Уводите детей, быстрее! — крикнул я. — У них здесь граната!

Алексей Дмитриевич оказался молодцом. Он схватил Тимку за шиворот так, что на парне затрещала рубаха. Затем директор сделал страшные глаза и прошипел парню в лицо:

— Уводи отсюда девочек, только тихо и спокойно! Скажи, что я велел пока всем поиграть на улице. Понял?

Тимка отчаянно закивал. Его лицо побелело, на нём ярко проступили рыжие веснушки.

Алексей Дмитриевич тихонько подтолкнул его в направлении девочек.

— Давай! И не вздумай напугать их!

Помощник Тимки вдруг бросился бежать. Зайцем вильнул мимо директора, хотя Алексей Дмитриевич и не пытался его схватить. Затем парень выскочил за дверь. Раздался отчаянный топот ног по лестнице, хлопнула входная дверь.

Я приобнял обоих велосипедистов, которые продолжали отчаянно спорить и не обращали внимания на происходящее.

— Ребята, давайте-ка на улицу, минут на десять!

— А велик? — спросил здоровяк Дубов. — Мы ещё колесо не прикрутили!

— Потом прикрутите!

Я сделал строгое лицо.

— Дубов, ты опять со старшими споришь?

Дубов мгновенно изобразил привычно-виноватый вид, схватил своего приятеля за руку, и они исчезли за дверью.

Всё это время я шестым чувством ощущал лежавшую за спиной гранату. А может, просто разыгралось воображение.

Наконец, в актовом зале остались только мы с Алексеем Дмитриевичем. Я особенно остро почувствовал, как в приоткрытые окна задувает тёплый летний ветер.

— Что будем делать, Андрей Иванович? — спокойно спросил директор.

Вариантов у меня было несколько, и один из них мне не нравился.

Будь я уверен в полной исправности гранаты, всё было бы куда проще. В армии нас всех, как ни крути, чему-то да учили.

Но неизвестно, где подростки взяли эту гранату. Скорее всего, нашли в лесу. А если так — то кто знает, сколько времени она пролежала в земле. Она могла взорваться в любой момент.

Запереть двери в актовый зал, поставить охрану и вызвать специалистов из района? Но за такое ЧП по шапке прилетело бы всем — и Фёдору Игнатьевичу, и директору школы, и родителям подростков.

Так. Школа находится почти на краю деревни. Дальше только совхозные мастерские и котельная. А потом — пустая дорога через лес. Справа к самой дороге подходит моховое болотце, заросшее чахлыми кривыми сосенками.

— Алексей Дмитриевич! Уведите ребят подальше. Когда я выйду из школы — найдите участкового и скажите, что я жду его возле указателя в конце деревни.

— Хорошо, Андрей Иванович!

Воронцов скрылся за дверью, и я остался с гранатой один на один.

Я стоял возле верстака с ракетой и поглядывал на наручные часы. Минутная стрелка словно прилипла к циферблату. А секундная двигалась так медленно, как будто воздух вокруг неё сгустился до состояния киселя.

Чтобы не терять времени даром, я внимательно разглядывал гранату. Она не была похожа на те, которые я видел во время службы. Ни предохранительной чеки, ни скобы, ни вывинчивающегося запала.

Гладкий цилиндрический корпус с ребордой по нижнему краю и навинченная на его выступ толстая деревянная рукоятка. На конце рукоятки — металлическая крышка.

На сером корпусе белой краской была нанесена надпись по-немецки. Но прочитать её я не мог.

О конструкции гранаты я также не имел ни малейшего представления. Где в ней запал, по какому принципу он срабатывает?

Скорее всего, запал находится внутри рукоятки. Если только это не ударная граната. Может быть, попробовать отвинтить ручку?

Это была совершенно идиотская мысль — попытаться разобрать взрывное устройство непонятной конструкции. Но какая только ерунда не придёт в голову, пока просто стоишь и ждёшь.

Ободряло то, что граната выглядела, как новая. На выкрашенном серой краской корпусе — ни следа ржавчины Рукоятка гладкая, крепкая.

Если она не взорвалась, когда пацаны тащили её сюда — я как-нибудь вынесу её из здания.

Я снова посмотрел на часы. Прошло десять минут с тех пор, как ученики покинули зал. Наверняка они уже отошли на безопасное расстояние.

Я прислушался — ни звука шагов, ни голосов.

Поглубже вдохнул, затаил дыхание и протянул руку к гранате.

Аккуратно взялся за гладкую тёплую рукоятку. Граната оказалась довольно тяжёлой. Центр тяжести ожидаемо был смещён к металлическому корпусу.

В карман она, естественно не помещалась, а идти по деревне с гранатой в руках мне почему-то не хотелось.

Подумав, я засунул её за брючный ремень, отодвинув корпус подальше от самого ценного. И прикрыл полой пиджака.

В душе возник странный раздрай. С одной стороны, я хотел как можно быстрее избавиться от гранаты. Но шёл при этом медленно и осторожно.

Считая ступеньки, спустился по лестнице. У входной двери снова прислушался — тишина.

Алексей Дмитриевич стоял поодаль от входа, крепко держа за руки обоих виновников происшедшего. Увидев меня, он кивнул.

Остальные дети, забыв обо всём, гоняли мяч на площадке.

А я медленно двинулся вдоль школы в сторону дороги.

В голове неотвязно крутился детский стишок:

Дедушка в поле гранату нашёл,

Сунул в карман, к сельсовету пошёл.

Дедушка бросил гранату в окно —

Дедушка старый, ему всё равно.

И хотя шёл я вовсе не к сельсовету, а совсем в другую сторону, но моя походка и впрямь напоминала старческую.

Главное, чтобы никто из знакомых не попался мне навстречу, подумал я.

Мне повезло — улица была пуста.

Рукоятка гранаты упиралась в низ живота. Пола пиджака топорщилась, и я придерживал её рукой. А сам всё шагал и шагал по дороге подальше от деревни.

Да так, что чуть не прошёл мимо указателя, у которого сам же назначил встречу с Павлом.

Оглядевшись по сторонам, я осторожно вытащил гранату из-за пояса и положил её на склон придорожной канавы. А сам отошёл на противоположный край дороги и, наконец-то, вздохнул с облегчением.

Мелькнула мысль просто зашвырнуть гранату подальше в болото, и покончить с этим делом. Будь здесь трясина с открытыми окнами воды — я бы, наверное, так и поступил. Но на моховых кочках граната осталась бы валяться до тех пор, пока кто-нибудь не нашёл бы её на свою беду.

Я присел на травянистый откос и стал дожидаться Павла. Зачем? Да по той простой причине, что именно он представлял в посёлке правоохранительные органы и лучше меня знал, что делать в такой ситуации.

Далеко за лесом послышалось тарахтение тракторного двигателя. Поначалу я не обратил на него внимания. Но звук приближался, становился громче, и я насторожился.

Ярко-оранжевая машина медленно выползла из-за поворота.

Чёрт!

Это был грейдер. И сейчас он неторопливо ровнял ту самую обочину дороги, на которой лежала граната. Блестящий нож грейдера врезался в почву. В канаву сыпались комья земли и куски дёрна.

Я вскочил на ноги. Перебежал через дорогу, схватил гранату и принялся торопливо запихивать её за пояс, повернувшись спиной к грейдеру. Кто знает — какое там зрение у тракториста! Вдруг разглядит, чем я здесь занимаюсь.

Я перешёл обратно, на другую сторону дороги и стал старательно делать вид, что рассматриваю зацветающее картофельное поле. Грейдер приближался. Я отчётливо слышал скрежет отвала по булыжникам, которые изредка попадались в полотне дороги.

Тарахтение перешло в оглушительный грохот и внезапно смолкло. От наступившей тишины зазвенело в ушах.

— Эй, парень! — окликнул меня молодой весёлый голос.

Только этого мне не хватало!

Я повернулся, застёгивая пиджак.

— Привет!

Широченный грейдер хоть и прижался к обочине, но всё равно занял почти всю дорогу.

Тракторист выскочил из кабины, захлопнул дверцу. Он был словно с плаката — молодой, светловолосый, с широкой улыбкой.

— Привет!

Мы пожали друг другу руки.

— Не подскажешь — где вашего егеря найти? Он неделю назад, говорят, приехал, что ли.

— Я и есть егерь. Андрей.

— Витя. Я в Сарье живу. Слушай, у тебя лицензии остались ещё? Я не успел на собрание — дела по хозяйству были.

— Есть пара бланков. Но лицензия выдаётся на троих охотников. Сможешь найти компанию?

Виктор погрустнел и полез пятернёй в светлые кудри.

— Один я охотник в Сарье. Есть ещё Максимыч, но он только на утку ходит. А с вашими, черёмуховскими я не сильно в ладу.

Краем глаза я увидел Павла, который быстро шагал в нашу сторону.

— Ладно! Завтра вечером заезжай ко мне. Знаешь, где старый егерь жил?

— Знаю.

— Ну, вот! Что-нибудь придумаем!

Витя повеселел.

— Спасибо! Завтра, часам к восьми заеду!

Он залез в кабину. Грейдер завёлся, выстрелив вонючим сизым дымом, и неторопливо покатил дальше в Черёмуховку.

Фух!

Павел подошёл ко мне.

— Ну, здорово, партизан! Что там у тебя, показывай!

Я распахнул пиджак.

— Вот!

— Ничего себе! — присвистнул участковый. — Умеешь обращаться? Смело ты её в штаны запихал.

— Не умею. А что делать было? Шум бы поднялся на весь район.

— Бери выше. На всю область могли бы прогреметь. Что думаешь делать?

Я пожал плечами.

— Отнести её подальше и взорвать. А потом надо пацанов расспросить. Узнать, где они взяли гранату в хорошем состоянии.

— Дай-ка мне её, — попросил Павел.

Я вытащил гранату из-за пояса и протянул Павлу. Павел повертел её в руках, а потом открутил ручку и вытряхнул на ладонь серую трубку.

— Не только в хорошем состоянии, но и снаряженную, — задумчиво сказал он. — Капсюль. Ну, идём. Тут в лесу воронка от авиабомбы есть.

Мы прошли метров триста по дороге, и свернули в лес. Минут через десять добрались до старой круглой воронки, в которой скопилась тёмная торфяная вода. На поверхности воды плавали бурые листья, рыжая прошлогодняя хвоя, ветки и прочий лесной мусор.

— Фейерверк устраивать не будем, — сказал Павел и с громким плеском бросил гранату в воду. По воде пошли круги, в них закачалось безмятежно-голубое небо.

Капсюль Павел швырнул отдельно.

— Она точно не взорвётся? — спросил я.

— Точно, — успокоил меня Павел. — А теперь идём. Надо разобраться с этими юными подрывниками.

Алексей Дмитриевич и два несостоявшихся пиротехника поджидали нас в кабинете директора школы.

Это была небольшая комнатка с оштукатуренными стенами, выкрашенными в светло-зелёный цвет, и с дощатым полом. Под потолком вместо лампы дневного света висела уютная трёхрожковая люстра.

Из мебели в кабинете были только письменный стол и два стула, да ещё короткий диван. Оба подрывника тихо сидели на диване, а Алексей Дмитриевич что-то писал за столом.

Увидев участкового, пацаны постарались вжаться в диван. Кажется, они даже цветом слились с зелёной обивкой.

Павел придвинул себе свободный стул, сел. Не торопясь, открыл кожаную папку с документами. Закрепил на ней чистый лист бумаги. Долго и придирчиво выбирал из трёх авторучек лучшую.

Парни, затаив дыхание, следили за ним.

Павел сдул с чистого листа невидимую пылинку. Вздохнул. И поднял строгий взгляд на замерших пацанов.

— Итак, молодые люди. Где вы взяли гранату?

Глава 19

— Она лежала в дупле, — пробурчал Тимка, глядя на свои сандалии. Сандалии были коричневые, все в пыли. Ремешки на сгибах потрескались. Наружу торчали грязные Тимкины пальцы.

— В каком дупле? — спокойно уточнил Павел.

— Мы яйца искали, для коллекции, — объяснил второй мальчишка.

Его звали Митькой.

— Я хотел яйцо дятла. Такого ни у кого нет.

— Дятлы не строят гнёзда в старых дуплах, — сказал я. — Каждый год выдалбливают новое.

— Правда?

Митька с облегчением перевёл глаза на меня, чтобы не смотреть на участкового.

— Правда, — подтвердил я.

— Где это дупло? — повторил вопрос Павел.

Лицо его стало собранным, серьёзным.

Митька осёкся и оглянулся на Тимку.

— Не врать мне! — пригрозил Павел. — Всё равно узнаю.

— А вы родителям не скажете? — умоляюще протянул Митька.

— Пока не знаю, — откровенно признался Павел.

Алексей Дмитриевич впервые поднял голову от бумаг.

— Дима, Тимофей! Помните, в прошлом году мы с вами проходили Древнюю Спарту? Вы ещё собирались стать спартанцами?

Судя по лицам ребят, намёк попал в цель.

— Ладно, — вздохнул Тимка. — Это в Вязнике.

Вязником назывался большой лес в семи километрах от Черёмуховки. Это был уже не мой обход.

Черёмуховские туда ходили редко — больно уж далеко. А грибов и вокруг деревни хватало. А ребята, видно, забрели в поисках приключений.

Лицо Павла было мрачным.

— Показать это дупло сможете? — спросил он Тимку.

Ребята растерянно переглянулись.

— Не знаем. Мы его случайно нашли. Оно же в лесу.

— Ну, а примерно? Опишите — как вы шли. Андрюха, запоминай!

— Может, попробовать нарисовать маршрут по карте? — предложил я.

— А у тебя есть? Вы в картах разбираетесь, шпана?

— Конечно, — кивнул Тимка, — что мы — малолетки, что ли?

— Идём ко мне, — предложил я. — Заодно и поужинаем. Алексей Дмитриевич, вы с нами?

Воронцов отложил бумаги и поднялся из-за стола.

— Благодарю, Андрей Иванович, но я, с вашего позволения, отправлюсь домой. Да и школу мне ещё закрывать. Спасибо вам за помощь с этими хулиганами.

— Алексей Дмитриевич, — предупредил его Павел. — Вы пока из родителям ничего не говорите.

— Я не скажу, Паша, — кивнул Воронцов. — Но другие ребята могут проболтаться.

Павел задумался.

— Ну, если такое случится, вы всем говорите, что граната была учебная. Муляж.

— Хорошо, — согласился Воронцов. — Ещё раз большое спасибо!

— Так, парни, — скомандовал Павел. — Сейчас мы пойдём домой к Андрею Ивановичу. Вы на карте как можно точнее покажете, где нашли гранату. А Андрей Иванович за это накормит вас ужином.

— Мне домой надо, — насупился Тимка. — Мама велела огурцы полить к её приходу. Ругаться будет.

— Значит, покажешь место и бегом домой. Чего расселись? Идёмте быстрее.

Дома я разложил на кухонном столе карту обхода. Соседние участки она тоже захватывала, так что лес Вязник был на ней показан. Неровным клином шириной около семи километров в основании он далеко вдавался в топкое болото, почти достигая берегов Елового озера.

— Так, — сказал Павел. — Вот Черёмуховка. Вы шли по этой дороге. Вот здесь кончаются поля, и начинается лес. Соображаете?

— Конечно! — с обидой ответил Тимка.

— В каком месте вы свернули в лес? — спросил Павел.

— Вот здесь. Там тропинка есть. И через канаву мостик — два осиновых бревна.

— Ага. Вот эта тропинка?

Палец Павла указал на тонкую пунктирную линию, которая тянулась вглубь леса.

— Наверное.

— Так. И сколько вы шли по тропинке.

— Я не знаю. Там сначала лес такой мрачный, сырой. Ёлки и осины. А потом сосны начинаются, и мох красивый — белый с красным. У самой тропинки — кривая сосна с двумя макушками. А в ней — дупло. Только его с тропинки не видно, оно с другой стороны. Там ещё холм и песчаный обрыв вниз, к болоту.

— Песчаный обрыв? — удивился Павел. — Приметное место должно быть. Как думаешь, Андрюха — сможем найти?

Я пожал плечами.

— Думаю, сможем.

— Ну, и отлично! Марш по домам, герои!

— Дядя Андрей!

Митька с надеждой посмотрел на меня.

— А пороху для ракеты можете дать?

— А ремня тебе не всыпать? — строго спросил Павел. — Бегом домой!

Я услышал, как за ребятами захлопнулась калитка. Поставил на стол тарелки, разлил по ним разогретый вермишелевый суп. Порезал хлеб. Мелко покрошил на блюдце зелёный лук.

Павел смотрел в окно, барабаня пальцами по столу.

— Ты чего такой смурной, Паша? — спросил я его, высыпая в суп щедрую щепоть лука.

— Не понимаешь, Андрюха? — усмехнулся он.

— Нет, — признался я. — Вроде же всё обошлось.

Павел снова усмехнулся.

— Я тоже не сразу понял. А теперь уже поздно.

— Да что случилось-то?

Павел попробовал суп, чуть подсолил его и тоже посыпал зелёным луком. Откусил хлеб и проглотил ложку супа.

— Наваристый! Смотри, Андрюха! Это немецкая граната, времён войны. А выглядела она, как новенькая. Значит, хранилась в сухом месте.

Я пожал плечами, не переставая хлебать суп.

— Ну, в дупле дерева, обычно, сухо.

— Вряд ли она тридцать лет пролежала в дупле. Но главное даже не это. В ней запал был!

— Паша, я не понимаю. В любой гранате есть запал.

— В гранаты этого типа запал вставляется только перед боем, понимаешь? А после боя, если гранату не использовали — вынимается и хранится отдельно.

— Ну, мало ли, какая там ситуация была... — возразил я. — В конце концов, она могла случайно в дупле оказаться. Но сейчас-то всё в порядке.

Паша покачал головой.

— В том-то и дело, что нет. Есть большая вероятность, что граната оказалась в дупле неслучайно. Вполне возможно, что она — вещдок. А я её в воронке утопил.

Только в этот момент я осознал серьёзность произошедшего и попытался успокоить Павла.

— Послушай, Паша! Это всего лишь выводы. Они могут быть и неверными, так?

— Ну, так, — неохотно признал Павел.

— Ничего плохого не случилось, в конце концов. Ну, нашли парни в лесу гранату. Ну, сохранилась она каким-то чудом. Но не взорвалась. Все живы-здоровы. Тебе добавки налить?

— Налей.

Я плеснул ему в тарелку ещё супа, вопросительно посмотрел на Павла.

— Хватит. Спасибо, Андрюха!

Он снова принялся хлебать суп.

— Ну, а если всё так, как ты говоришь? Что тогда положено делать?

— Вызвать оперативную группу, обыскать лес. Получить от начальства втык за хреновую работу.

Я поёжился, понимая, как неприятно это Павлу. И ту мне в голову пришла мысль.

— Может, мы сначала сами осмотрим лес? Если что-нибудь найдём — тогда и вызовем оперативную группу.

— Не знаю, — пожал плечами Павел. — Надо подумать. Спасибо за суп, Андрюха! Ты завтра что делать собираешься?

— С утра буду начальству дозваниваться. Хочу получить разрешение на строительство избушки у озера. Заодно спрошу — когда мне обещанных помощников из Ленинграда пришлют на отработку.

— Слушай... Загляни потом ко мне. Может, всё же смотаемся в лес, посмотрим на это дупло.

— Давай! — обрадовался я. — А хочешь — я знакомому генералу в Ленинград позвоню? Посоветуюсь с ним.

— Этого ещё не хватало! Если моё начальство узнает, что я через их голову с генералами советуюсь — точно шкуру спустят.

Проводив Павла, я уселся мастерить удочку. Само удилище ещё неделю назад вырезал из орехового прута, очистил от коры, выпрямил и зафиксировал гвоздями к стене сарая. За неделю хлыст подсох и стал совершенно прямым.

К тонкому концу прута я привязал кусок лески. Сама снасть была простейшей конструкции — крючок, грузило-дробинка и поплавок из гусиного пера с кружочком пробки.

Земляные черви нашлись под толстым, наполовину вросшим в землю бревном, которое лежало возле сарая. Я перевернул его и собрал в жестяную банку из-под консервов десяток бледно-розовых червей.

Прихватил с собой ведро для добычи и отправился на мостки возле бани.

Лёгкий взмах удочкой. Грузило и крючок с тихим всплеском ушли в воду. Поплавок закачался на поверхности. Выпрямился, и почти сразу дрогнул, резкими толчками уходя вглубь и в сторону.

Коротким движением кисти я подсёк клевавшую рыбу. Ореховый прут согнулся, кончик его дрожал. Рыба стремительными зигзагами бросалась то вправо, то влево.

Я подтянул её к мосткам и вытащил из воды. Это оказался окунёк, весом около двухсот граммов. Ярко-зелёный, с тёмными полосками и светлым брюхом, он топорщил колючие плавники и широко разевал рот с застрявшим в нём крючком.

Осторожно, чтобы не уколоться, я снял окуня с крючка и бросил его в ведро, наполовину наполненное водой. Есть начало!

Через полчаса в ведёрке плескались восемь окуней и одна плотвичка. Этого вполне хватало на ужин.

Я вытащил снасть из воды и тщательно очистил крючок от остатков наживки. Натянул леску, а крючок вколол в рукоятку удилища.

— Милай!

Голос так неожиданно раздался за спиной, что я чуть не подпрыгнул.

Оглянулся — у самых мостков стояла соседка. Та самая старушка, которой я доставал закатившееся в угол курятника яйцо.

Морщинистое лицо глядело на меня из-под плотно повязанного ситцевого платка. Рядом с соседкой стояла непременная табуретка с металлическими ножками и фанерным сиденьем.

И как только она умудрилась так тихо подойти? Правильно говорят — за рыбалкой ничего не замечаешь.

— Что случилось, баба Таня?

— Рыбалишь? — спросила она. — Ну, рыбаль, я подожду.

— Да я уже всё, — ответил я, подхватывая ведро. — Наловил, сколько надо. Так что у вас случилось?

— Случилось-случилось, — закивала баба Таня. — И где я только недоглядела? Ведь и не выпускала, вроде. Один раз только вырвалась, так почти сразу обратно прибежала. И вот — поди ж ты!

— Что там у вас? — улыбаясь, уточнил я. — Курица убежала, что ли?

Мы потихоньку пошли к дому старушки. Ведро с рыбой и удочку я оставил возле мостков. Здесь, в деревне, никуда они не денутся.

— Вота, погляди-ка! — сказала старушка, проводя меня вокруг дома во двор. — И как только она умудрилась-то?

Я отодвинул ветку яблони, которая дотянулась до самой стены дома.

Ничего необычного. Заросший травой двор, обнесённый посеревшим штакетником. Возле забора — клумба с малиновыми соцветиями «кошачьей лапки». По другую сторону забора — густые заросли отцветшей сирени.

— Гляди! Ишь — кормит! — проворчала баба Таня.

В углу двора стояла собачья будка. Перед ней — полукруг вытоптанной земли с бесчисленными отпечатками собачьих следов. Две алюминиевые миски — одна с водой, другая — с остатками каши.

Из будки на нас с подозрением смотрела Найда — бело-рыжая дворняжка.

— Иди-иди, глянь!

Баба Таня поманила меня к будке. Найда беспокойно завозилась, заскулила.

Я осторожно заглянул в будку. Возле набухших розовых сосков Найды копошились шестеро слепых щенков.

— Ну-ну, — сказал я.

Это прозвучало глупо. Но что ещё тут скажешь?

А ещё — я почувствовал, о чём меня сейчас попросят.

— Дел бы ты их куда-нибудь, а? — попросила баба Таня. — Не прокормлю я столько на свою пенсию.

Она не говорила, куда я должен был деть щенков. А я не спрашивал. И так всё было понятно.

— А я тебе яичков дам! — просительно сказала баба Таня.

Я неуверенно кашлянул.

— Баб Таня! Вы это... покормите их пока. Я вам крупы принесу, и мяса. А сам что-нибудь придумаю.

— Да что тут придумаш?

Старушка безнадёжно махнула рукой.

— Лучше уж щас, пока маленьки.

— Не надо, баба Таня, — твёрдо сказал я. — Я обязательно придумаю, кому их отдать.

Окуни шипели на сковороде, покрываясь вкусной и хрустящей румяной корочкой. Я не стал счищать с них плотную чешую. Просто надрезал рыбёшек вдоль хребта и снял вместе со шкуркой. Белое мясо обвалял в муке, смешанной с солью, и бросил на сковороду, в раскалённое подсолнечное масло.

По кухне шёл густой запах жареной рыбы. Я открыл форточку. За окном сгущались сумерки. Квадраты света из окна косо падали на траву у стены дома.

Когда рыба поджарилась с одной стороны, я перевернул её деревянной лопаткой, помогая себе ножом. Ещё три-четыре минуты — и можно ужинать!

За спиной тихо скрипнула дверь.

Я обернулся.

В кухне стояла Лида. В том же самом синем платье в белый горошек, что и вчера. На плечи накинут белый вязаный платок. Его углы Лида неуверенно мяла рукой.

— Здравствуй, Андрей! А я вот... решила зайти.

Глава 20

Я проснулся от ощущения пустоты рядом. Открыл глаза — Лида стояла посреди комнаты, белея в темноте обнажённым телом.

Я пошевелился, и кровать скрипнула. Лида бросила на меня быстрый взгляд.

— Куда ты? — хриплым со сна голосом спросил я.

— Побегу, пока не рассвело, — ответила Лида.

Наклонилась, коснувшись тёплыми сосками моей груди, и быстро чмокнула меня в губы.

— Не нужно, чтобы кто-то про нас знал, Андрюша.

— Почему?

— Ты уедешь, а я останусь, — ответила она, натягивая бельё. — А я ведь и так уже один раз брошенка. Да ещё с ребёнком. Осудить, может, и не осудят. А судачить будут. Зачем мне это?

— У тебя есть ребёнок?

— Сын, три года.

— А с кем он сейчас?

— С моей мамой. Помоги застегнуть.

Лида повернулась спиной и присела на край кровати.

Я послушно застегнул крючки бюстгальтера. Одной рукой обхватил Лиду за мягкий живот, другой провёл по холодному плечу. Погладил спутавшиеся волосы.

— Не надо, Андрюша! — тихо сказала она. — Пора мне. Я ещё приду, хочешь?

— Хочу, — ответил я, целуя её гладкую кожу.

Лида мягко освободилась. Встала и через голову натянула платье.

— У тебя расчёска есть? — спросила она.

— Нет, — улыбнулся я.

Не включая свет, Лида рукой расправила перед зеркалом волосы. Набросила на плечи платок.

— Всё, побежала. Андрюша, там, на столе кофе индийский в банке — вчера в магазин завезли.

И лёгкой тенью выскочила из комнаты.

Входная дверь тихо закрылась. Я не услышал это, скорее, почувствовал по лёгкому дуновению воздуха.

Ещё немного полежал, чувствуя приятную опустошённость внутри, затем поднялся. Шлёпая босыми ногами по холодному полу, прошёл в кухню.

Привычными движениями растопил печку, посмотрел, как разгорается огонь, жадно пожирая сосновые лучины.

Так и мы с Лидой горели сегодня ночью, чтобы дать друг другу немного тепла и заслонить от одиночества. Немного тепла — по большому счёту, это и всё, что нужно любому человеку.

Я налил в чайник воды и поставил его на конфорку. Поёживаясь, умылся холодной водой из рукомойника. Остатки сна сразу слетели.

В углу, неудержимо трясясь, затарахтел холодильник.

Я открыл его, секунду подумал. Поставил на вторую конфорку ковшик, плеснул в него воды и опустил вариться сразу шесть яиц.

Черенком чайной ложки подковырнул тугую крышку кофейной банки. Она открылась со звонким щелчком. Я отодрал серебристую фольгу, поднёс банку к лицу и втянул восхитительный запах кофе. Как же, оказывается, я от него отвык за это время!

Насыпал в чашку две ложки кофе и столько же сахара, залил кипятком и размешал. На поверхности запузырилась светло-коричневая пенка.

За окном только начинало светлеть. У меня была редкая возможность неторопливо подумать о будущем.

В первую и самую главную очередь надо было решить, что делать с будущей болезнью отца.

В груди шевельнулась робкая надежда. А вдруг в этой жизни всё будет по-другому, и он не заболеет? Несколько секунд я позволил себе тешиться этой мыслью, а потом решительно задвинул её подальше.

Итак, какие выходы у меня есть на медицину, кроме официальных?

В первую очередь — Катя.

Неважно, что она всего лишь фельдшер. Наверняка, Катя сможет подсказать профильные институты, может быть, назовёт фамилии медиков, которые занимаются проблемой рака.

Во-вторых — Георгий Петрович. Я не знал, есть ли у генерал-майора какие-то связи в области медицины. Станет ли он помогать простому егерю, которого видел всего раз в жизни. Но это была возможность, и я не собирался её упускать.

Допив кофе, я оделся и отправился в сельсовет. Нужно было позвонить Тимофееву.

Несмотря на ранний час, Фёдор Игнатьевич был на месте. Я услыхал это ещё на подходе к сельсовету — председатель громко распекал кого-то. Заглянув к нему в кабинет, я увидел, что Фёдор Игнатьевич говорит по телефону.

— У меня половина фонарей в деревне не горит! Да, половина! Снова совхозного монтёра привлекать? А кто ему будет оплачивать эти работы, и по какой ведомости? А материалы? Да, я понимаю, что вам ехать далеко. Но и мы вас не каждый день дёргаем. Когда можем — справляемся своими силами. А сейчас — извините, но будьте любезны выполнить свою работу, товарищ Рыбальченко! Да! До свидания!

Фёдор Игнатьевич бросил трубку на рычаги.

За стеной негромко мурлыкал знакомый радиоприёмник. До этого его заглушал громкий баритон председателя.

— Здравствуй, Андрей Иванович! Ты по делу?

— Доброе утро, Фёдор Игнатьевич! Мне бы в Ленинград позвонить.

— Звони, не стесняйся! Я покурю пока.

Он поднялся из-за стола и вышел на улицу.

Я сел на его стул, придвинул к себе телефон и набрал номер Тимофеева. Со второй попытки я услышал в трубке:

— Слушаю, Тимофеев!

— Александр Сергеевич, здравствуйте! Это Андрей Синицын, егерь восьмого обхода!

— А, здравствуй, товарищ Синицын! Случилось что?

— Нет, Александр Сергеевич, всё в порядке. Я вот по какому делу — появилась мысль поставить на моей стороне Елового озера охотничий домик. Чтобы не только на базу Жмыхина могли охотники приезжать, но и ко мне. Хочется успеть к началу сезона.

— Охотничий домик? — переспросил Тимофеев. — Хм... Идея неплохая. Но фонды, согласования... Материалы надо закупать.

— Домик можно из подручных материалов поставить, силами самих охотников, — сказал я. — Только с лесхозом согласовать вырубку деревьев.

— Из подручных материалов? — оживился Тимофеев. — Это можно попробовать. Вот что, Андрей Иванович! Я этот вопрос провентилирую и завтра-послезавтра тебе позвоню. Скажи там, чтобы тебе передали информацию.

— Хорошо, Александр Сергеевич!

— А что у тебя с работами по участку?

— Работы идут. Сена накосили, осталось только сметать в стога. Солонцы тоже готовы. Произвёл учёт утиных выводков.

— Ну, молодец, молодец! Жди — может, на следующей неделе мы с Георгием Петровичем нагрянем в гости.

Я повесил трубку, и тут же вернулся Фёдор Игнатьевич. Движением бровей согнал меня со своего места.

— Ну, Андрей Иванович, рассказывай — что там у вас вчера приключилось?

Я замялся. Всё-таки, дело в большей степени касалось не меня, а Павла. Но тут в дверь кабинета постучали, и Павел появился на пороге.

— Доброе утро! Андрюха, ты готов?

— Привет, Паша! Готов. Только за ружьём надо зайти.

— Ну-ка, присядьте, добры молодцы!

Фёдор Игнатьевич хлопнул ладонью по столу.

— Рассказывайте!

Мы коротко рассказали ему о вчерашнем происшествии в школе.

— Вот оно что! Я смотрю — бежит Алексей Дмитриевич! Лица на нём нет, а в чём дело — не говорит! Ладно, думаю — сам всё узнаю. Вы заканчивайте с этим — от председателя такие вещи таить! Мы все здесь на одно дело поставлены.

Мы с Павлом закивали, как провинившиеся школьники.

— Ну, и что вы собираетесь делать?

— Хотим осмотреть место, которое описали ребята. Очень уж оно приметное. Может быть, что-то то найдём. А если нет — так на душе спокойнее будет.

— Понятно, — кивнул Фёдор Игнатьевич. — Ну, вот что. Пешком в Вязник идти — это вы целый день потеряете. Семь километров туда, и семь — обратно. Поедем на моём «Газике». Готовы, говорите? Так пошли грузиться! Сейчас я только счетовода предупрежу.

Председатель постучал в соседний кабинет. Радиоприёмник ненадолго затих.

— Виктор Ильич! Я отъеду с участковым по важному делу. Вернусь к обеду. Ты пока здесь за старшего побудь, ладно? Будут спрашивать — скажи, что на территории деревни.

«Газик» стоял возле сельсовета.

— Ну, залезайте, чего стоите? Андрей Иванович, сначала к тебе заедем, за ружьём?

Я кивнул.

Фёдор Игнатьевич сел за руль. Мы с Павлом тоже забрались в машину.

Мы доехали до леса. Наезженная грунтовка закончилась, дальше пошла колея в траве. Слева тянулся выкошенный совхозный луг, справа — густой ельник с редкими вкраплениями берёз.

Я вылез из машины и пошёл впереди, высматривая тропинку, а Фёдор Игнатьевич медленно ехал за мной.

Пройти пришлось около километра. Наконец, я заметил два осиновых бревна, перекинутых через канаву, и узкую тропку среди высокой осоки.

Я махнул рукой Фёдору Игнатьевичу. Он съехал на обочину и заглушил мотор.

Перебравшись через канаву, мы углубились в лес. На случай, если тропинка потеряется, я засёк направление по компасу.

Сначала, как и говорили ребята, шёл сырой тёмный ельник. Стволы и нижние ветки ёлок густо поросли сизым лишайником. Солнце едва проглядывало через густую хвою.

В сырых местах тропинка была видна отчётливо — на тёмной земле остались отпечатки сандалий.

Недалеко от тропинки с шумом вспорхнула тетёрка. Громко хлопая крыльями, она рыжим пятном мелькнула в густом подлеске.

Постепенно местность повышалась. Ельник остался позади. К небу потянулись стройные сосны с медными стволами, на которых играло солнце. Вместо сырой лесной подстилки под ногами пружинил мягкий зелёный мох. В редких кустиках черники виднелись красные и жёлтые шляпки сыроежек. Повсюду валялись прошлогодние шишки с растопыренными чешуйками.

Мы шли, словно по самому гребню невысокого хребта. Влево и вправо спускались песчаные откосы, поросшие соснами. Дальше среди деревьев виднелись просветы — там, в опушке из мелкого густого березняка, лежало открытое болото. Ветер свободно продувал редколесье — здесь даже дышалось легче, чем в ельнике.

— Смотри, Паша!

Впереди стояла толстая сосна с раздвоенной от середины ствола макушкой. Одна макушка засохла — на голых ветках ещё сохранились остатки рыжей хвои. Вторая упрямо зеленела.

Мы обошли дерево. Со стороны склона в стволе, на высоте человеческого роста темнело глубокое дупло. Видно, когда-то здесь рос толстый сук, но со временем отгнил и выпал. А потом уже дятел выдолбил мягкую древесину.

— Не обманули ребята, — сказал Павел. — Ну, и как ты думаешь, Андрюха — могла граната попасть сюда случайно?

Я покачал головой.

— Вряд ли. Хотя, дерево старое. Войну оно застало точно. Но вот дупло, наверняка, появилось намного позже.

Я запустил в дупло руку. Оно уходило вглубь и вниз. Дно было усыпано мягкой древесной трухой и перьями. Чтобы его нащупать, я почти по плечо запустил руку внутрь дерева.

Пальцы наткнулись на клочок бумаги. Я подцепил его ногтями и вытащил.

— Смотрите!

Это был листок в клеточку, вырванный из небольшого карманного блокнота. На листе шариковой ручкой было написано:

9.07 в 17-00 у М.

Павел помрачнел и расстегнул клапан кобуры.

— Надо всё здесь обыскать. Чёрт, похоже, мы на что-то нарвались!

Человека мы увидели издалека, метров за сто пятьдесят. Он спускался по склону к болоту. За его спиной висел рюкзак.

Павел побежал к нему. Я рванул следом.

— Стоять, милиция!

Человек пригнулся и вскинул руки. Раздался звук короткой автоматной очереди. Над моей головой со свистом прошли пули.

Павел рухнул на землю.

Ничего не успев сообразить, я тоже упал и больно ударился коленом о торчавший из-под земли корень.

Ещё одна очередь, а за ней резкий свист.

Земля под нами дрогнула. Небо расколол оглушительный грохот. В голове зазвенело, лес перед глазами дрогнул и поплыл в сторону.

Я разинул рот, словно вытащенная из воды рыба. Сверху на меня сыпались комья земли и песка.

Метрах в семи от меня беззвучно наклонилась и рухнула высокая сосна.

Уважаемые читатели! Поздравляю вас с наступающим Новым годом! Желаю счастья, здоровья и любви вам и вашим близким!

Глава 21

Я чувствовал удары комьев грунта по телу, ощущал, как содрогается земля. Но совершенно ничего не слышал. Голова нестерпимо болела. Внутри черепа раздавалось низкое гудение, словно меня засунули в колокол. Я приподнял голову и попытался сосредоточить взгляд на коре ближнего дерева. Трещины и неровности на ней расплывались перед моими глазами, как ни пытался я сфокусировать взгляд.

Через неумолчный звон в голове упрямо пробивалась какая-то мысль. Я сосредоточился на ней.

«Опусти башку. Застрелят к хренам!»

Почему-то это показалось мне неважным. Куда важнее было разглядеть кору проклятого дерева во всех подробностях. Я уже испугался, что до конца дней буду видеть мир размытым туманным пятном.

Наконец, дерево перестало расплываться. Земля больше не тряслась, не взлетала фонтанами в небо. Я с облегчением опустил голову и почувствовал, что меня трясут за плечо.

Сильная рука вцепилась в штормовку и перевернула меня на спину. Надо собой я увидел обеспокоенное лицо Фёдора Игнатьевича. Он, видимо, что-то говорил. Губы председателя шевелились, но слов я не слышал.

Фёдор Игнатьевич оставил меня в покое. Я повернулся набок, приподнялся на локте и увидел, как он о чём-то спрашивает Павла.

Павел смотрел вокруг ошалевшим взглядом, часто моргая. Лицо его было перемазано землёй.

Постепенно звон в голове утих, и слух вернулся.

— Как ты, Андрей Иванович? — спросил меня председатель.

— Нормально, — ответил я, и сел. — Что случилось?

— Эти гады схрон взорвали! Я-то подальше стоял, а вам с Пашей досталось. Хорошо, что вы не добежали немного. Иначе тут бы и полегли. У них там, видать, боеприпасов было на роту, не меньше!

— А где они? Сколько их было?

— Я двоих видел. Болотом ушли, с автоматами.

Павел тоже сел, наклонил голову набок и потряс, словно пытался вылить воду из ушей.

Я поднял с земли ружьё, вынул патроны и посмотрел стволы на свет — не забиты ли землёй. Стволы оказались чистыми, но я всё равно продул их. В тот момент, когда я дунул в нижний ствол, в ушах словно что-то щёлкнуло, и слух окончательно вернулся.

— Первый из автомата по нам полоснул. — рассказывал Фёдор Игнатьевич. — Но, видно, специально выше стрелял. Вы залегли, я тоже на землю упал. А тут из-за откоса второй выбежал, и сразу — взрыв! Деревья повалило. За первым взрывом — второй. Боеприпасы рваться пошли, патроны. Я ползком-ползком — и к вам. Гляжу — эти двое прямо болотом уходят. Да и чёрт с ними, думаю — лишь бы вы живы остались!

Мы с Павлом кое-как поднялись на ноги. Он тоже проверил и перезарядил пистолет.

— Андрюха, ты же говорил, что здесь болото топкое, — спросил меня Павел. — Как они могли уйти?

Я пожал плечами.

— А чёрт его знает! Фёдор Игнатьевич! Вы точно видели, что стрелки ушли?

— Точно, — подтвердил Фёдор Игнатьевич. — Они по пояс в воде уходили.

— Интересно, — удивился я.

Мы осторожно выглянули из-за песчаного гребня и увидели огромную яму на месте взрывов. Это была не воронка, а именно яма — неправильной формы, с неровными, осыпающимися краями. Диаметром она была метров семь-восемь, и глубиной около двух метров. Над ямой крест-накрест лежало несколько сосен с ободранной корой. С вывороченных камней до сих пор струйками осыпался песок.

— Близко не подходим! — предупредил нас Павел. — Сюда сапёров нужно вызывать. Чёрт его знает — всё ли там взорвалось.

Мы отошли подальше от ямы.

— Фёдор Игнатьевич, — сказал Павел. — Покажите, где ушли эти двое.

— Вот у того куста, — я точно помню.

Фёдор Игнатьевич показал на густой тёмный куст можжевельника, похожий на мужика в тулупе.

— Пойдём, посмотрим, Паша? — взглянул я на участкового.

— Идём, Андрюха! — кивнул Павел. — Только осторожно. И под ноги смотри. Эти разбойники могли какой-нибудь сюрприз оставить.

Держа оружие наизготовку, мы спустились с откоса вниз.

Болото начиналось почти сразу, словно мы были на острове. Вот под ногами песок и сосновая хвоя. Вот я делаю два шага по ярко-зелёному мху, и под сапогами неприятно чавкает. А на третьем шаге нога проваливается почти по колено.

Дальше, сколько видел глаз, шла самая настоящая трясина. Между отдельными моховыми кочками тут и там проглядывали зеркальца открытой воды.

Сунуться в такое болото я бы не рискнул.

— Как они могли здесь уйти? Тут утонуть проще простого.

Фёдор Игнатьевич в сомнении покачал головой.

— Я видел, как они в болото бросились. У них этот путь давно нахожен.

Я вернулся на сухую землю. Вынул нож и срезал молодую берёзку толщиной в запястье. Очистил её от веток, отрубил верхушку. Получилась жердь.

Я зашёл в болото, насколько позволяли сапоги, и принялся тыкать жердью в тёмную, покрытую ряской воду перед собой. На четвёртый или пятый раз жердь уткнулась во что-то твёрдое.

Я ткнул ещё несколько раз и убедился, что под водой лежит узкая гать, сделанная из брёвен. Шагнул на неё. Гать лежала прочно, не колыхалась и не тонула.

Я снова потыкал жердью и обнаружил продолжение тропинки. Глазу она была совершенно не видна. С непривычки каждый шаг приходилось нащупывать жердью.

До противоположного края болота было километра два. Как же они тут пробирались? С такой скоростью далеко не уйдёшь.

Я снова огляделся и увидел лежавшую на кочке палку с примотанным к ней пучком сухой травы.

Вешка. Понятно.

Тропинка была размечена этими вешками, идти от одной вешки к другой было удобно. Убегая, бандиты выдёргивали за собой вешки.

Я снова нащупал жердью гать и сделал её несколько шагов вперёд. Так и есть. Следующая вешка валялась чуть в стороне.

Я оглянулся — до берега уже было около тридцати метров. Фёдор Игнатьевич и Павел молча смотрели на меня.

— Тут под водой настил из брёвен, — крикнул я. — По нему они и ушли. Надо бы выяснить — куда он ведёт.

— А тут и выяснять нечего, — ответил Фёдор Игнатьевич. — К ближайшему сухому месту. А там они выбрались на дорогу, которая идёт из Светлого к Еловому озеру.

— Андрюха, вылезай оттуда! — вмешался Павел. — Надо как можно быстрее добраться до телефона и вызывать сюда опергруппу!

* * *

Пока мы выбирались из леса, возбуждение постепенно спадало. Идти становилось всё труднее. Павел несколько раз присаживался передохнуть. У него не проходили тошнота и головокружение.

Поэтому, как только мы добрались до Черёмуховки, и участковый поговорил по телефону с РОВД, Фёдор Игнатьевич взял его под локоть и усадил обратно в «Газик».

— Поехали в медпункт, Паша!

— Так мне теперь опергруппу дождаться надо, — запротестовал Павел.

— Вот там и дождёшься. А пока фельдшер тебя осмотрит. И ты, Андрюха, с нами! У тебя вид тоже тот ещё.

В медпункте Катя осмотрела Павла и быстро поставила диагноз:

— Сотрясение мозга. Показан постельный режим.

— Вот ещё! — запротестовал, было, Павел.

Но Фёдор Игнатьевич был неумолим.

— Паша, или ложись в палату. Приедут твои — мимо тебя не проедут! Ты посмотри на себя — белый, как простыня!

Павел, и впрямь, выглядел плохо. Бледный, он то и дело морщился от головной боли и пару раз переспрашивал, жалуясь на шум в ушах. Без споров проглотил таблетки, которые дала ему Катя.

Закончив с Павлом, Катя осмотрела меня.

— У вас всё в порядке, Андрей. Но лучше день-два отдохнуть, выспаться.

— Спасибо, Катя! Можно с вами поговорить?

— Чаю?

Катя едва заметно улыбнулась.

— Да, спасибо!

Фёдор Игнатьевич поднялся со стула.

— Ну, я поеду! Считай, целый день прокатались, а дела не деланы. Андрей Иваныч! Ты держи меня в курсе, пожалуйста!

— Хорошо, Фёдор Игнатьич!

Проводив председателя, Катя поставила чайник. Я на секунду заглянул в палату — Павел спал, раскинувшись на узкой кровати.

— Ты дала ему снотворное? — спросил я Катю.

— Да, — кивнула она. — Отдых — лучшее лечение при сотрясении мозга. Вам, Андрей, я тоже советую отдохнуть.

— Вы уже говорили, — улыбнулся я.

— Так о чём вы хотели поговорить? — спросила Катя, разливая по чашкам горячий чай.

И тут я испытал затруднение.

Как объяснить Кате, откуда у меня подозрения?

— Вы можете посчитать это простым любопытством. Скажите — как сейчас обстоят дела с ранней диагностикой раковых опухолей?

Катя встревоженно взглянула на меня.

— Вы подозреваете, что больны? Какие симптомы, ощущения? Говорите всё, как есть, ничего не скрывайте! Это очень серьёзное дело, Андрей! Но если вовремя поставить диагноз — есть шансы на успешную операцию.

— Нет, Катя! Дело не во мне. Я подозреваю, что мой... что один из моих знакомых может заболеть. Но это неточно. Чёрт!

Я потёр рукой лоб.

Катя терпеливо ждала.

— Скажем так — сейчас никаких симптомов нет. Но я опасаюсь, что через год или два они могут проявиться.

— Через год или два? — удивлённо спросила Катя. — Но с чего вы вообще это взяли, Андрей?

И что я мог ей ответить?

— Хотя... кажется, я понимаю, — продолжила Катя. — Эту тему мы в училище затрагивали только вскользь. У вас фобия, верно, Андрей? Вы боитесь заболеть?

— Нет, — с жаром запротестовал я.

Но потом одумался. Все остальные версии, объясняющие моё любопытство, вызывали ещё больше вопросов, на которые я не могу ответить.

— Ну... в общем, есть такое, — опустив взгляд в чашку, признался я.

— И вы думаете, что знакомство с научной стороной вопроса поможет вам преодолеть страх, — продолжила Катя.

— Да, мне так кажется.

— Вы совершенно правы, Андрей! Но я мало что могу вам рассказать. Думаю, вам лучше съездить в районную поликлинику и поговорить с онкологом. Думаю, он сможет развеять ваши опасения.

— Спасибо, Катя! Я обязательно съезжу. Вот только время выбрать трудновато. А всё-таки — что можете сказать по этому поводу вы? Ведь вы недавно учились. Может быть, есть какие-то новые технологии, способы диагностики.

— Ну, — задумалась Катя. — Вспомнила! Кажется, в шестьдесят седьмом году наши советские учёные открыли ранний метод диагностики. По маркерам. Да! Одному из них ещё вручили Нобелевскую премию. Только я забыла его фамилию.

Уши Кати покраснели.

— Но я непременно уточню в конспектах. Знаете, я очень тщательно вела конспекты, всё записывала.

— Спасибо, Катя! — поблагодарил я.

— Не за что, Андрей, — серьёзно сказала она. — Я уверена, что вы совершенно здоровы. И помните — вам нечего стесняться. Многим людям свойственны иррациональные страхи. Я, например, раньше очень боялась пауков.

— А сейчас? — поинтересовался я.

— А сейчас не боюсь. Знаете, как я этого добилась?

— Как?

— Завела себе ручного паука! — торжествующе воскликнула Катя. — И наблюдала за ним. Он жил у меня в комнате почти полгода.

За раскрытым окном затарахтел и смолк автомобильный двигатель. В дверь кабинета постучали.

— Войдите! — ответила Катя.

— На пороге появился усталый капитан из РОВД. Его чёрные усы раздражённо топорщились.

— Ну, что тут у вас опять случилось? — спросил он.

* * *

День казался бесконечным.

Допросив меня, а потом Фёдора Игнатьевича, капитан правильно оценил ситуацию и по телефону запросил подкрепление.

Через два часа в Черёмуховку прикатил автобус, битком набитый милиционерами, «ПАЗ» с криминалистами и два грузовика солдат из ближайшей воинской части. А над крышами разрывал винтами небо вертолёт.

Затем милицейское начальство потащило меня обратно в Вязник — показать оперативной группе место взрыва и перестрелки. Выручила Катя, которая категорически заявила, что моё здоровье не выдержит такой нагрузки.

Посовещавшись, высокие чины согласились на то, чтобы я показал нужное место с вертолёта. Но тут вмешался Фёдор Игнатьевич и твёрдо сказал, что полетит сам.

А Павел всё это время спал в палате. Катя заперла дверь на ключ, ключ положила в карман халата и не отдала его даже целому полковнику с красным от осознания собственной значимости лицом.

— Больной Вольнов нуждается в отдыхе, — заявила она. — Приходите завтра, я посмотрю — что можно сделать.

Полковник изумлённо посмотрел ей вслед и вытер лысину большим белым платком.

— Кремень-девка!

Улучив момент, я напомнил взмыленному капитану про дорогу, в сторону которой ушли бандиты.

— Туда уже выехали, — кивнул он и тут же отвернулся от меня.

— Семёнов! Ну, куда ты собаку повёл? — закричал он. — Нам же ехать сейчас!

— Пописать, товарищ капитан! — отозвался Семёнов. — Идём, Пират!

Я подёргал капитана за рукав.

— Ну, чего тебе? — обернулся он.

— Я могу идти?

— Да, конечно! Но, если что — будь пока дома.

Я, собственно, так и собирался.

Но дома меня поджидал сюрприз.

Возле моей калитки стоял знакомый «УАЗ» с ленинградскими номерами. Улыбающийся Рустам вытаскивал из машины раскладушку.

Глава 22

Нежданно-негаданно в моём доме образовался целый штаб операции. Генерал-майор Георгий Петрович Вотинов оказался не простым армейским генералом.

— Я как услышал, что ЧП в твоём районе — даже обрадовался! — улыбнулся он. — Такой повод на денёк вырваться из города. А то всё в кабинете, да в кабинете. Не стесню, Андрей Иваныч?

— Не стесните, Георгий Петрович, всё в порядке!

— «Чёрные копатели» — это дело как раз по нашему профилю. Незаконный оборот оружия, сам понимаешь, штука серьёзная. Это не курицу на рынке украсть. Расскажи-ка мне в двух словах — что ты видел, что слышал.

Я подробно пересказал Георгию Петровичу историю с найденной местными пацанами гранатой. Он только головой покачал.

— Ох, отчаянные ребята! Ремнём бы их отходить. Сколько таких уже подорвалось по стране — не перечесть! Как, ты говоришь, их зовут?

— Георгий Петрович, можно с ними как-то помягче? Они уже осознали.

— Осознали?

Георгий Петрович, улыбаясь, покачал головой.

— Разберёмся.

В кухню без стука вбежал армейский лейтенант.

— Товарищ генерал-майор, разрешите? Вертолёт ждёт!

— Хорошо, сейчас иду. Рустам! Возьми у Андрея Ивановича адреса ребят и к двадцати ноль-ноль доставь их сюда!

— Слушаю, товарищ генерал-майор!

— Андрей Иваныч! Неловко тебя просить, но больно уж баня у тебя хороша! А я из города теперь неизвестно, когда вырвусь.

— Сделаем, Георгий Петрович!

Вертолёт, словно деловитая стрекоза, улетел в направлении Вязника. А я подхватил рюкзак и отправился в магазин. Гостей надо было чем-то кормить.

В прохладном помещении магазина было пусто. Лида, накинув на плечи лёгкую кофту, читала книжку.

— Здравствуй, Андрюша! — улыбнулась она мне.

— Здравствуй, Лида!

Я наклонился над прилавком. Лида потянулась мне навстречу, и я поцеловал её мягкие тёплые губы.

— У тебя сегодня полный дом народу, да? — спросила она.

— Так уж вышло. Ещё и ночевать останутся. Вот думаю — чем их всех кормить?

— Ну, давай, посмотрим! А что генералы едят?

— Этот генерал всё ест, — ответил я.

— Хлеба я тебе отложила — как чувствовала, что ты придёшь. Вот, ещё возьми тушёнки. Макароны есть и гречка. Конфеты к чаю. И вот!

Лида наклонилась и поставила на прилавок трёхлитровую банку солёных огурцов.

— Спасибо! — сказал я. — В прошлый раз твои огурцы Георгию Петровичу очень понравились.

— Правда? — улыбнулась Лида.

— Правда.

Я наклонился и снова поцеловал её. Лида прижалась щекой к моей руке, и я почувствовал, что её волосы пахнут цветами.

Через полчаса я вышел из магазина с полным рюкзаком продуктов.

Вдвоём с Рустамом мы начистили большую кастрюлю картошки. Поставили её на огонь. Рустам остался готовить ужин, а я отправился топить баню.

* * *

— А вы настоящий генерал, да?

Митька даже рот открыл в ожидании ответа.

Тимка толкнул товарища локтем.

— Ты чего дурацкие вопросы задаёшь? Ешь давай!

Сам он жадно уплетал горячую картошку с тушёнкой.

— А где ваши погоны? — не унимался Митька.

— На штатской одежде погоны не положены, — улыбнулся Георгий Петрович. — Только на форменной.

— Товарищ генерал-майор, а правда, что у нашей сосны бандиты оказались? И вы их всех перестреляли?

— Это военная тайна. Вы мне лучше вот что скажите — часто вы в этот лес ходите?

Митька отвёл глаза, а Тимка, честно глядя на генерала, ответил:

— Нет, мы один раз только.

Георгий Петрович прищурился.

— А вот врать — нехорошо. Ты знаешь, что любой генерал враньё за версту чует?

Тимка покраснел. А Митька, наоборот, заинтересовался:

— А верста — это сколько километров, товарищ генерал-майор?

Георгий Петрович легонько пристукнул ладонью по столу.

— Ну, вот что! За информацию — спасибо. Но в Вязник больше не ходить. Делать вам там нечего. И не вздумайте искать оружие или патроны! Там будут работать сапёры, не смейте им мешать. Ясно?

— Ясно, — вздохнул Тимка.

— Ну, вот и хорошо.

Я налил ребятам чая, придвинул поближе конфеты.

— Угощайтесь!

Когда мы вышли на улицу, я спросил ребят:

— Можете помочь?

— А что случилось, дядя Андрей?

— У бабы Тани Остроуховой Найда щенков родила. Побегайте по деревне, поспрашивайте — может, кому-нибудь нужны.

— Хорошо, мы спросим!

В сумерках мы с Георгием Петровичем сидели на крыльце. Генерал, тщательно расчёсанный, раскрасневшийся после бани, прихлёбывал горячий чай.

Над кружкой звенели комары, привлечённые теплом. Георгий Петрович отгонял их взмахами свободной руки и рассказывал:

— У них там настоящий склад был, Андрей Иваныч. Сапёры одних автоматов насчитали больше пятидесяти экземпляров. Гранаты, ящики с патронами, немецкое обмундирование. Многое уничтожило взрывом, но наши эксперты разберутся.

Отчаянный комар с лёту нырнул в чашку, затрепетал прозрачными крыльями и замер мокрой съёженной букашкой. Георгий Петрович выловил его пальцами.

— Есть у меня подозрение, что это знакомая группа. В прошлом году мы их чуть не прихватили на сбыте. А теперь, похоже, и второй конец ниточки нашёлся.

— Ушли они? — спросил я, хотя и так всё было ясно.

— Ушли. Их на дороге машина ждала. По следам — легковая. Точнее эксперты сказать не могут.

Георгий Петрович сделал ещё глоток чая и достал папиросу.

— Ничего, поймаем! — сказал он, чиркнув спичкой.

Запахло ароматным табачным дымом.

— Поймаете, — согласился я. — Георгий Петрович! Вы ложитесь на кровать — я там свежее бельё постелил. А я на раскладушке.

— Спасибо, Андрей Иваныч!

Я помолчал и спросил:

— Георгий Петрович, у вас врачи знакомые есть? Онкологи?

— А что у тебя случилось, Андрей Иваныч? Есть подозрения?

— Мне бы отца хорошему специалисту показать. Тревожусь я за него.

— Хм...

Георгий Петрович простецким жестом почесал затылок.

— Попробую поговорить кое с кем...

* * *

Георгий Петрович и Рустам уехали на следующий день после полудня. Милиция и солдаты прочесали все окрестности, но время было упущено — бандиты успели скрыться. Что дал осмотр взорванного схрона, я не знал. Кто будет делиться такой информацией с егерем?

Перед отъездом Георгий Петрович снова собрал нас троих: Павла, Фёдора Игнатьевича и меня. Генерал попросил ещё раз подробно рассказать ему о нашем походе в Вязник.

Павел чувствовал себя намного лучше, чем вчера. Но никаких новых деталей мы не вспомнили.

После разговора сели обедать. Участковый и председатель остались с нами.

— Паша, — вспомнил я, — Помнишь ружьё, которое мы конфисковали у старика Худоярова? Отец звонил, сказал, что договорился с мастером, он посмотрит. Надо ружьё к нему отвезти. Ты сможешь?

— Не знаю, Андрюха. Начальство рвёт и мечет. Столько дел навалили — я до зимы не разгребу. Делай, говорят, упор на профилактику! Почему у тебя на участке пацаны без пригляда по лесам шастают и гранаты в деревню тащат?

Георгий Петрович незаметно усмехнулся.

— А что там за история с конфискованным ружьём? — спросил он.

— Пришлось конфисковать ружьё у одного пожилого человека. А оно — память о сыне. Сын на фронте погиб у него.

Генерал помрачнел.

— Ребята, как же так? — тихо и спокойно спросил он. — Неужели нельзя было сделать исключение?

Фёдор Игнатьевич тоже разочарованно покачал головой.

— Георгий Петрович, так он стрелял из этого ружья! Там несчастный случай запросто мог произойти. Вот мы и решили найти мастера. Подремонтировать, что можно, залить патронники свинцом и вернуть ружьё владельцу. Пусть хранит на память!

— А по-настоящему починить? — поинтересовался Георгий Петрович.

Павел растерянно взглянул на меня.

— Вряд ли это возможно, — примирительно сказал я. — Но я не мастер — точно судить не могу.

— Вот что, друзья, — решил генерал. — Ружьё я заберу. Покажу одному знающему человеку. А вы пока хозяина успокойте — он же переживает.

Проводив гостей, я без сил плюхнулся на завалинку. За последние сутки мне ни минуты не удалось побыть наедине с собой. Вот тебе и спокойная жизнь в тихой деревне!

Время летело, утекало, словно вода сквозь пальцы. Ежедневные хлопоты, заботы и происшествия затянули так, что времени подумать совсем не оставалось. А подумать было о чём.

Я до сих пор мало что мог вспомнить из прошлого Андрея. Иногда в памяти всплывали разрозненные картинки, но они почти сразу перебивались моими воспоминаниями из прошлой жизни. Получалась такая мешанина, в которой я никак не мог разобраться.

Но хуже всего было то, что многие знания вообще скрывались под чёрным пятном. Например, учёба.

Из документов я знал, что являюсь студентом лесотехнического института. Но не помнил ни предметов, ни преподавателей, ни сокурсников. Как я учился, что мне давалось легко, с чем возникали трудности?

А между тем, приближалась осень. Не успею оглянуться — как придётся заканчивать с практикой и возвращаться к учёбе. Как я войду в аудиторию?

Оставался один-единственный шанс. Поехать в Ленинград и прийти в здание института. Может быть, его стены помогут мне вспомнить хоть что-то. Кроме того, я хотел правдами и неправдами выпросить в библиотеке учебники по основным предметам.

Если необходимые знания были в моём мозгу — видимо, им нужен был толчок, чтобы проявиться. Если же это не поможет — придётся упирать на амнезию.

— Добрый вечер, Андрей Иванович! Уехали ваши гости?

Возле калитки стоял Алексей Дмитриевич Воронцов.

— Да, Алексей Дмитриевич, уехали. К сожалению, почти ничего не нашли.

Алексей Дмитриевич махнул рукой.

— Не нужно ничего мне рассказывать! Меня не интересуют чужие тайны. Знаете, столько своих накапливается, за жизнь, что... Прошу прощения, что потревожил вас во время медитации.

Выдумает тоже — медитация!

— Да я просто отдыхал, — улыбнулся я. — Знаете, столько событий за последние сутки, что дух перевести некогда.

— Прекрасно понимаю вас, Андрей Иванович! И ещё раз прошу прощения за причастность моих учеников к вашим хлопотам. Может быть, мы можем сделать для вас что-то полезное?

Я немного подумал.

— Знаете, Алексей Дмитриевич — пожалуй, да. Не могут ли ваши ребята помочь мне изготовить дуплянки для птиц?

— А что это такое? — заинтересовался Алексей Дмитриевич.

— Приметно то же, что и скворечники, — объяснил я, — только выдолбленные из целого обрезка бревна. Такие домики получаются суше и теплей, птицы селятся в них гораздо охотнее, чем в скворечниках.

— Это же прекрасная идея, Андрей Иванович! — воодушевился Воронцов. — С вашей помощью я смогу занять ребят нужным и полезным делом. А ведь это чрезвычайно важно — чтобы человек понимал пользу своих усилий. Только у меня к вам будут две просьбы.

— Слушаю вас, Алексей Дмитриевич!

— Во-первых, не сочтите за труд сделать для меня чертёж этих дуплянок. Можно схематический набросок, от руки.

— Конечно!

— А во-вторых — возьмите нас с ребятами на установку этих домиков. Заодно и проведёте экскурсию по нашим лесам.

— Согласен, Алексей Дмитриевич.

— Но пока вам надо больше отдыхать, Андрей Иванович. Я правильно понял, что с медитацией вы не знакомы?

Я рассмеялся.

— Насколько я знаю — это что-то религиозно-мистическое, Алексей Дмитриевич.

— Не совсем, — покачал головой Воронцов. — Медитации используются в религиозных практиках. Но в самом этом упражнении нет ничего мистического. Как физические упражнения используются для укрепления тела, так техники медитации укрепляют психику. Это давным-давно доказали наши советские учёные. Хотите попробовать?

— А где этому научились вы, Алексей Дмитриевич?

— В молодости мне довелось несколько лет провести в Бурятии. Даже пожил какое-то время при одном из дацанов. А потом — много читал. Вы знаете, что по этой теме есть научные труды?

— Нет, — удивился я.

— А ведь методики аутотренинга используются даже в милицейской подготовке. И вам они пригодятся.

Алексей Дмитриевич весело рассмеялся.

— Знаете, буддийские монахи говорят, что при правильной медитации можно даже вспомнить свою прошлую жизнь. Вам это вряд ли пригодится. Но эффективно отдыхать научитесь. Показать вам основы?

— Если вам не трудно, — отозвался я.

— Для начала разберёмся с вашей стихией. Монахи придают этому большое значение. Что вас больше привлекает — горящий огонь, вода, плывущие по небу облака или зелень деревьев?

Я задумался.

— Наверное, вода.

— Прекрасно! — кивнул Воронцов. — Тогда идёмте к реке. Кстати, когда у вас день рождения?

— Десятого ноября, — ответил я.

— Ну вот, всё верно, — сказал Алексей Дмитриевич. — Вы водный знак. Хотя, это не всегда совпадает.

Мы спустились к речке.

— Если медитируете в помещении — достаточно повесить на стену изображение близкой вам стихии. Но сейчас у нас есть самая настоящая река. Что может быть лучше? Садитесь лицом к воде. Только подложите что-нибудь, чтобы не сидеть на земле.

Я бросил на землю обрезок сухой доски.

— Поза не имеет значения. Садитесь так, чтобы вам было удобно. А теперь просто смотрите на воду в течение пяти минут и постарайтесь ни о чём не думать. Если посторонние мысли начнут вас сбивать — считайте дыхание.

Я сел на доску, скрестил ноги перед собой, а руки положил на колени. Поверхность воды рябила от лёгкого ветра, временами на ней вспыхивали и гасли солнечные блики.

Непрошеные мысли лезли в голову, словно назойливая мошкара. Сначала я старался отогнать их, а потом просто перестал обращать внимание. Сидел и любовался водной рябью и вспышками солнца.

И через какое-то время в памяти словно приоткрылась маленькая дверца...

Глава 23

В следующую субботу, рано утром, прикатил автобус из Ленинграда. Из него вылезли сразу восемнадцать человек. Все с рюкзаками, весело переговаривались — видно было, что хорошо знакомы друг с другом.

Руководил ими Тимофеев.

— Знакомьтесь, товарищи! Это местный егерь, Андрей Иванович Синицын. Он отведёт нас на место и покажет фронт работ! Командуйте, Андрей Иванович! С лесхозом я договорился, порубочные билеты выписал.

Накануне Тимофеев предупредил меня звонком о приезде. Но восемнадцать человек!

Кое-кто, поопытнее, захватил с собой топор или лопату. Но большинство было без инструмента.

Выручил Фёдор Игнатьевич. Он бросил дела, съездил на «Газике» к себе домой и привёз три остро наточенных топора и столько же ломов, сделанных из толстой гладкой арматуры.

— Таким коллективом, Андрей Иваныч, вы за день управитесь, — пошутил он. — Завтра новоселье можно будет справлять! Пригласишь?

— С удовольствием, — отшутился я. — А вы с нами не хотите, Фёдор Игнатьевич? Вы человек деревенский, опытный. Проследите, чтобы мы не напортачили.

— Да у меня дел... — скривился Фёдор Игнатьевич.

А потом махнул рукой.

— Ладно, поехали! Не убегут дела. Ты большой дом-то затеял, Андрей Иваныч?

— Думаю, четыре на четыре метра хватит. В Черёмуховку же не автобусами на охоту приезжают.

Охотники, слушавшие наш разговор, разочарованно загудели.

— Ерунда какая-то получается! К Жмыхину на базу не пробиться — то у него начальство, то лодок нет, то все места заняты! И тут домишко только для своих получится.

— Имейте совесть, товарищи! — попытался угомонить недовольных Тимофеев. — Вы на охоте наездами бываете, а егерю когда за всем следить? Он один на обходе.

Он повернулся ко мне.

— Но я думаю, Андрей Иванович — домик маловат. Да и в лесхозе я пятьдесят кубометров леса выписал. А порядок пользования помещениями в охотничий сезон мы можем установить и дополнительного человека назначить.

Я вовремя вспомнил, что лишь временно исполняю обязанности егеря, и пожал плечами.

— Давайте на месте решим, Александр Сергеевич.

Автобус довёз нас до опушки леса и остался ждать. А мы разобрали инструменты и отправились пешком вдоль Песенки к Еловому озеру.

— Я вот что думаю, товарищ Тимофеев, — вмешался в наш разговор Фёдор Игнатьевич. — Пятьдесят кубометров леса — не шутка. Можно два отдельных домика рядом поставить. А ещё один — прямо в деревне. Насчёт земли потолкуем, есть у нас пустые участки. Вам ведь там не пахать, не сеять — много земли не надо. А каждый раз ночевать у егеря в доме — тоже неудобно. Вдруг Андрей Иваныч семью завести решит!

Я насторожился. С чего вдруг председатель заговорил на такие темы? Да и наверняка он помнит, что я в Черёмуховке ненадолго.

Но усмешка Фёдора Игнатьевича показала мне, что он всего-навсего шутит.

Общим голосованием решили поставить домики ближе к озеру.

— Всё-таки, у нас народ и рыбалку любит, — сказал Тимофеев. — Со временем, как позволит бюджет — купим лодки, оборудуем причал. Будут у нас две полноценные базы на озере.

Я только пожал плечами. Задумка Тимофеева не совсем согласовалась с моими планами. Но какое это имело значение?

Фёдор Игнатьевич сразу отобрал восемь мужиков покрепче.

— Возьмите ломы и пару лопат. Поглядите по окрестностям — тут часто попадаются валуны. Какие сможете одолеть — катите сюда, они на фундамент пойдут. Да и мелкие камни вдоль озера посмотрите — тоже пригодятся.

Мы разметили траншеи под фундамент. Домики решили ставить поодаль друг от друга.

— Не дай бог, пожар, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Так чтобы не всё разом погорело.

Ещё четверо охотников встали на лопаты. Копать было не трудно — берег озера был песчаным. Мешали только корни деревьев, которые приходилось обрубать топором и вытаскивать.

Двоих отправили с большими мешками на ближайшее болото — драть длинный белый мох-сфагнум для конопатки пазов между брёвнами.

— Ну, Андрей Иванович — сказал мне председатель. — А мы вчетвером айда брёвна заготавливать.

Мы выбирали нетолстые сосны, двадцати пяти-тридцати сантиметров в диаметре у комля. Делалось это с таким расчётом, чтобы из одного дерева выходило два бревна, а верхушку можно было пустить на жердь.

Мы с Фёдором Ильичом подрубали дерево сперва с одной стороны, потом — с другой и валили на землю, в просвет между другими деревьями, чтобы сосна не повисла на их ветках. Ещё двое охотников очищали макушку от сучьев и разделывали ствол на брёвна.

Тем временем, неглубокие траншеи под фундамент были выкопаны. В них в промежутками уложили собранные валуны. Камни старались повернуть ровной стороной кверху и расположить на одном уровне. Самые крупные валуны пошли под будущие углы домиков.

Если бы не большое количество народу — пришлось бы ставить домики без фундамента, просто подложив под них брёвна потолще. Но, пользуясь ситуацией, мы решили всё сделать основательно.

Закончив с фундаментами, часть народа принялась валить деревья, другие стаскивали готовые брёвна в штабель и очищали их от коры. В ход пошли не только топоры, но и лопаты — благо, свежая кора легко снималась со стволов.

С болота натащили целую гору мокрого, напитанного водой мха. Мох раструсили тонким слоем по земле — сушиться. А сверху поставили навес, крытый еловым лапником.

Спина у меня давно взмокла от пота, мышцы рук ломило от топора. На ладонях вздулись мозоли. А Фёдор Игнатьевич только покрикивал:

— Ровнее руби, Андрей Иваныч! Топор поправь — вишь, плохо берёт!

Около двух часов дня устроили перерыв — развели костёр, повесили над огнём разномастные котелки. Сидели на поваленных брёвнах, делились бутербродами и консервами.

Кое-кто потащил, было, из рюкзака бутылку. Но Тимофеев строго посмотрел на мужиков.

— В автобусе — пожалуйста, если милиции не опасаетесь. А на работе чтобы ни капли.

После чаепития в охотку поработали ещё пару часов. Поясницу ломило не на шутку, перепачканные сосновой смолой ладони липли к гладкому топорищу.

Но мы ещё раз проверили, насколько надёжно лежат камни в фундаментах. Потом дотащили все брёвна к месту стройки и очистили их от коры.

Самому не поверилось, когда Фёдор Игнатьевич, выпрямившись над очередным поваленным деревом, вдруг сказал:

— Всё, Андрей Иваныч, хватит на сегодня! Всё равно тут одним днём не управишься.

* * *

В клуб я решил не ходить. Какой, к чёрту, клуб после таких трудовых подвигов? Проводив автобус с охотниками, я заглянул в холодильник, с удовольствием обнаружил там остатки вчерашней картошки. Поглядел на неё и понял, что помыться мне хочется гораздо больше, чем поесть. Хлопнул дверцей холодильника и отправился топить баню.

Воды в бочку и в котёл я натаскал заранее. Как чувствовал, что сегодня будет не до того. Сунул в топку два сухих полена, зажёг между ними приготовленную бересту. Огонь разгорался медленно, а кожа под сырой от пота одеждой зудела уже невыносимо. Да ещё и комариные укусы чесались.

Не выдержав пытки, я скинул с себя одежду и голышом побежал к реке. Плюхнулся с мостков в парную воду, окунулся с головой. Вынырнул, отфыркиваясь, и тут же нырнул снова.

Доплыл до противоположного берега, развернулся. А потом разлёгся на воде и раскинул руки в стороны.

В небе надо мной плыли белые кучевые облака. Донышка у них были синеватые, словно наполненные водой. Облака от этого казались тяжёлыми и двигались медленно-медленно.

Как там говорил Воронцов? На что больше нравится смотреть? С водой я уже пробовал, почему бы не попробовать с облаками?

Я расслабился. В воде это было нетрудно — усталое тело невесомо парило. Выгнал из головы мысли, оставил только ощущение лёгкости и счастья.

В мозгу сами собой стали появляться картинки из прежней, неведомой мне жизни.

Вот я сижу на лекции. Арнольд Борисович — пожилой сутулый профессор — скучным голосом читает лекцию по зоологии. Большая голова профессора втянута в широкие плечи, ворот серого пиджака режет ему затылок. Голос у профессора монотонный, словно жужжание одинокой мухи.

Я не вслушиваюсь в слова Арнольда Борисовича. Куда больше меня интересует коротко стриженая брюнетка, которая сидит передо мной. Наклонив голову, она делает какие-то пометки в конспекте. В задумчивости ерошит волосы, и я вижу узкую ладонь с длинными пальцами и крошечный золотой гвоздик серёжки в мочке уха.

Вот мы с приятелями покупаем пышки. В крохотном помещении всего три высоких столика, около которых надо стоять. На наше счастье крайний, возле окна, свободен.

Продавщица кладёт на бумажные тарелки горячие, воздушные, пропитанные маслом кольца. Щедро посыпает их сахарной пудрой. Пудра немедленно тает в масле, пальцы, губы и щёки делаются липкими. Пышки проглатываются одним движением челюстей.

Вот я еду в электричке. Сижу возле окна на жёстком деревянном сиденье и считаю столбы. Ехать мне больше двух часов, и почему-то очень важно не пропустить ни одного столба. А они, как назло, попадаются совершенно разные. Высокие бетонные цилиндры, к которым крепятся провода от тяговой подстанции. Шестигранные фонарные столбы.

За окном мелькает решетчатая опора, и я не понимаю — считать ли её тоже...

— Андрей!

Я вздрогнул и с громким плеском перевернулся в воде.

Ого!

Незаметное течение отнесло меня метров на семьдесят от мостков. А на мостках, с тревогой глядя на меня, стояла Катя.

— С вами всё в порядке, Андрей?

— Да, в полном, — отозвался я и поплыл к мосткам.

— Извините, — смутилась Катя. — Просто вы лежали неподвижно, и я подумала...

— Задумался, — улыбнулся я.

Нащупал ногами илистое дно. Ступни мягко тонули, пока не упёрлись в крупный шершавый песок, который лежал под слоем ила.

Стоя по грудь в воде, я взглянул на Катю. Катя прижимала к груди толстую тетрадь.

— Помните, вы спрашивали про раннюю диагностику раковых опухолей? Вот, я нашла!

Катя быстро пролистала тетрадь. Нашла нужную страницу и начала с выражением читать:

— В одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году профессором Зильбером и профессором Абелевым открыт метод маркерной диагностики раковых заболеваний... Вам это нужно?

— Да, Катя, спасибо.

Воодушевлённая Катя прочла ещё несколько строчек, из которых я мало что понял. Потом нерешительно подняла глаза от тетради и снова посмотрела на меня.

— А почему вы не вылезаете из воды? Я вам мешаю, да?

Хороший вопрос! Может быть, потому, что вся моя одежда осталась в бане.

— Катя, — осторожно сказал я. — Вы можете пройти в дом? А я приду через десять минут, и угощу вас ужином.

Уши Кати залились краской. Со стороны это выглядело очень мило.

Катя развернулась и легко побежала по мосткам. Надеюсь, она не убежит совсем?

Вытянув шею, я увидел, как приоткрылась дверь дома.

Отлично!

Я опёрся ладонями о тёплые шершавые доски, вытянул тело из воды и быстро побежал в сторону бани. Прикрыл за собой заедающую дверь. Кстати, надо бы её поправить, как будет время.

Обжёгшись о раскалённую дверцу, подбросил в печку ещё дров. В голове невольно промелькнула мысль — ведь не просто так Катя ко мне ходит. А что, если пригласить её попариться?

Откажется же, дурак!

А если нет?

Перед глазами сами собой поплыли картинки. По телу прошла волна возбуждения.

Фух!

Я забежал в нагретую парную, зачерпнул ведро холодной воды из бочки и вылил на себя.

Остынь, Андрюха! Что ты как подросток, в самом-то деле?

Холодные струйки текли по лицу и телу, заставляя ёжиться. Ещё ведёрко, чтоб охолонуть?

Я улыбнулся, и тут же столкнулся с новой проблемой.

Надевать обратно грязную потную одежду категорически не хотелось. А вся чистая одежда осталась в доме.

Несколько секунд я размышлял над возникшим затруднением. Ну, не голышом же идти?

Потом махнул рукой на условности и завернулся в большое вафельное полотенце. Сунул босые ноги в сапоги, вышел из бани и нос к носу столкнулся с Лидой.

— Привет, Андрюша! — улыбнулась она. — Почему не пришёл сегодня в клуб? Занят был?

— Э-э-э... — ответил я и покосился на раскрытое окно кухни.

Лида перехватила мой взгляд и увидела в окне изумлённое Катино лицо. Снова перевела глаза на меня. Оценила мой наряд из сапог и полотенца и коварно прищурилась.

— Катюша, и ты здесь? А ты разве не домой пошла после фильма? Я слышала, у тебя голова разболелась.

Катя снова залилась краской и отпрянула вглубь комнаты. Через минуту она появилась на крыльце, крепко прижимая обеими руками к груди тетрадь.

— Я пойду. Я только на минутку забежала, кое-что подсказать Андрею по медицинской части.

Не глядя на меня, она решительно зашагала к калитке.

— Подожди меня, Катюша! — улыбнулась Лида. — Я ведь тоже только на минутку зашла. Андрюша, ты спрашивал, не привезут ли в магазин шпроты? Сегодня с базы позвонили, огорчили — не привезут. Придётся селёдочкой утешаться. Ну, идём, Катюша! Не будем мешать Андрею отдыхать с работы — а не то у него банька перестоится!

С этими словами Лида подхватила Катю под руку, и девушки выбежали за калитку.

— Как у тебя голова, всё болит? — услышал я. — а может, на танцы? Там Кирилка новую пластинку достал, заграничную!

Чёрт!

Я плотнее обвязал полотенце вокруг талии и пошёл в баню.

* * *

— Ничего себе, вы тут наворочали дел!

Отец весело улыбался, оглядывая штабель брёвен и фундаменты, сложенные из громадных булыжников.

— И всё за один вчерашний день? Слушай, Андрюха! А нельзя ли мне такую бригаду в деревню на денёк? Там старый сарай разобрать надо — хочу вместо него цистерну для полива поставить. Насос уже купил.

Отец приехал неожиданно, ранним воскресным утром. И разбудил меня решительным стуком в окно.

— Вставай, егерь! Всю работу проспишь!

Я едва уговорил его попить чаю — так он рвался посмотреть, что за стройку мы затеяли на берегу Елового озера.

— Батя, — попытался я образумить отца. — Ну что мы будем там вдвоём биться? Тимофеев на следующих выходных обещал ещё людей прислать. Это ведь общественная база будет.

— Брось! — отмахнулся отец. — Идём, научу тебя, как топор в руках держать!

В ранней молодости отец два года плотничал на севере — строили бригадой двухэтажные деревянные бараки в стремительно растущих тогда посёлках за Полярным кругом.

Я вспомнил, как в детстве удивлялся его рассказам о солнце, которое сутками висело в небе, и о тучах комаров и гнуса, которые облепляли человека, стоило тому выйти на улицу.

Сейчас отец развязал рюкзак и вытащил из него туго замотанный в тряпку острый плотницкий топор, продолговатый оселок и плотницкую черту с деревянной ручкой и четырьмя изогнутыми острыми крючками. Рядом положил двуручную пилу с хищно блестевшими зубьями, набор широких стамесок.

— Я смотрю, вы комли и вершинки отдельно разложили? — одобрительно кивнул он. — Молодцы! Или кто опытный руководил?

— Фёдор Игнатьевич вчера с нами работал, — ответил я. — Председатель.

— Вот и отлично! Не придётся весь штабель перекатывать. Вот здесь место ровное — тут и будем сруб собирать начерно. А на фундамент потом переложите, когда готов будет — так проще. Тогда и мох проложите в пазы. Давай-ка, сынок — достанем вон то бревно.

Мы осторожно сняли несколько верхних брёвен и выкатили нужное. Отец придирчиво осмотрел его.

— Ровное. В нижний венец пойдёт!

Поднатужившись, мы подняли бревно и отложили его в сторону.

— Рубить будем в лапу — так угол теплее выйдет, и простоит дольше.

— Бог в помощь! — раздалось за моей спиной.

Я вздрогнул от неожиданности и обернулся.

Сзади стоял Дмитрий Константинович Жмыхин — егерь с Елового озера. Цепким внимательным взглядом он смотрел на нашу стройку.

— Добрый день, Дмитрий Константиныч! — поздоровался я.

— Привет, Андрей Иваныч!

Жмыхин протянул мне руку.

— А в гости ко мне так и не зашёл, — укорил он. — Что строить затеяли? Уж не новую ли базу для охотников?

В его голосе мне послышалось недовольство.

— Именно так, Дмитрий Константиныч, — ответил я.

Егерь снова окинул взглядом штабель брёвен, кучу мха и фундаменты.

— То-то я вчера слышал — целый день топоры стучали. Да по хозяйству был занят, не мог подойти. Вы тут бригадой работали, похоже?

— Охотники из Ленинграда приезжали вместе с Тимофеевым.

— С Александром Сергеичем? Что же ко мне-то не зашли? Ведь не так далеко.

Жмыхин махнул рукой в сторону своей базы.

— Я бы чаем угостил. Да и чем покрепче.

Он опустил на землю рюкзак, из которого торчало топорище.

— Ты не надумал ли из деревни к озеру перебраться, Андрей Иваныч? Может, теперь соседями будем? Вот хорошо было бы.

И снова мне показалось, что Дмитрий Константинович кривит душой.

— Ну, раз уж я здесь — берите в бригаду, — неожиданно сказал егерь. Чем смогу — помогу.

Глава 24

— Автобус прибыл на конечную станцию «Автовокзал»!

— Сынок, тележку выкатить не поможешь?

Пожилая женщина безуспешно пыталась поднять с сиденья тяжёлый рюкзак. Сквозь его грубую ткань во все стороны выступало что-то продолговатое.

Рядом с женщиной стояла двухколёсная тележка, а на ней — большая клетчатая сумка.

Я подхватил рюкзак — он весил килограммов тридцать, не меньше! И как только хозяйка с ним до автобуса добралась?

— Что там у вас? Камни?

— Кабачки, будь они неладны! Уродились в этом году — девать некуда! Вот, домой везу, буду икру крутить.

Свой пустой рюкзак я держал в руке, а рюкзак женщины закинул за спину. Свободной рукой ухватил ручку тележки.

Женщина заохала:

— Спасибо, сынок!

Я спустился по ступенькам автобуса, волоча за собой тяжёлую тележку.

— Куда вам теперь?

— На электричку, — ответила женщина. — Дача у нас с дедом в Киселёво. Дед остался клубнику поливать, а я в город на пару дней. Перекручу кабачки, и обратно.

— Что же вы в Киселёво на автобус до Ленинграда не сели? Зачем через Волхов-то поехали?

— Да мне от автобуса до дома неудобно добираться. А тут сын встретит на вокзале, если не забудет. Я уж говорила ему, да ведь он как — закрутится с работой, и позабудет всё.

Равномерно причитая, женщина спешила за мной в сторону пригородной платформы. Я вкатил тележку на пандус и покатил вдоль белой полосы, которая отмечала опасную зону.

— Вам в какой вагон удобнее?

— Мне бы поближе, сынок — в первый, или во второй.

— Ну, идёмте!

Мы миновали длинное здание вокзала с широкими арками, выводящими с перрона на привокзальную площадь. Дальше был небольшой сквер. В восьмидесятом году здесь установят паровоз, который доставил в Ленинград первый эшелон с хлебом после прорыва блокады.

Мой дед работал машинистом на таком паровозе. Он тоже водил в Ленинград эшелоны с мукой. Его паровоз был не первым, а последним. Последним перед тем, как кольцо замкнулось.

Полтора страшных года дед провёл в осаждённом городе. Я не слышал его рассказов — он умер, когда мне исполнилось полтора года. Знаю только, что дедушку вывезли по льду Ладожского озера в кузове полуторки. И едва он встал на ноги — как снова пошёл на паровоз.

После войны у него появилась странная привычка. Он пил кипяток. Ставил на плиту алюминиевую кружку с водой. Когда вода закипала и начинала булькать — бросал в неё щепоть заварки, брал кружку за ручку голыми пальцами и сразу пил. А если чай хоть немного остывал — ставил его на плиту и снова грел.

Об этом мне рассказала мама. И я тогда подумал, что блокадная зима каким-то странным образом поселилась внутри дедушки и не уходила до самой его смерти...

— Спасибо, сынок! Вот здесь тележку поставь! На скамейке электричку подожду.

— А когда она будет?

— Да, вроде, через час.

Я опустил на скамейку тяжёлый рюкзак. И вдруг словно что-то стукнуло в голову. Перед глазами, как наяву, встала картинка.

Комната небольшого дома. Яблони в саду шелестят листьями, тихо скребут ветками по стеклу. По дощатому полу мечутся блики утреннего солнца.

Дед сидит за столом, опустив голову, и спит. Возле его локтя лежит форменная фуражка. Рядом стоит та самая кружка с чаем.

Дед только что из поездки, он устал. Мама с отцом на работе, а меня на лето забрали из садика и отдали на попечение бабушки. У бабушки хорошо — у неё есть пёстрые куры и чёрный с рыжим пёс Полкан. Я его уже не боюсь и даже кидаю ему кусочки хлеба. Полкан жадно глотает их и просит ещё, неистово виляя хвостом, а мне смешно.

Я тихо катаю по полу трёхколёсную машинку, которую подарила мне тётя из Ленинграда. Тётя Рая — жена старшего брата мамы.

Вообще-то, у машинки было четыре колеса, но одно отломалось. Теперь машинка ездит плохо и заваливается набок.

Бабушка на кухне моет посуду. Я слышу, как звенят тарелки и гулко падает вода из рукомойника на дно жестяного ведра.

— Б-ж-ж, — говорю я и толкаю машинку.

Машинка едет по дуге и ударяется в ножку стола.

Дедушка вздрагивает и просыпается. Берёт кружку с чаем, делает глоток, морщится.

— Кеня! — зовёт он бабушку, — Чай-то совсем остыл!

Мою бабушку зовут Акулина. Она ставит тарелку в стопку и входит в комнату.

— Сейчас, Саша! — говорит бабушка.

Берёт кружку с остывшим чаем и уносит. Через открытую дверь я вижу, как бабушка ставит кружку на плиту. И ручка у кружки вовсе не голая — она плотно обмотана подпалённой тряпочкой.

Бабушка приносит кружку обратно, но дедушка уже снова спит. Бабушка вздыхает, ставит кружку на стол и гладит деда по седым кудрям.

— Андрюша, — говорит она мне, — шёл бы ты на улице поиграл!

— Молодой человек, вам плохо? — услышал я встревоженный голос.

Открыл глаза и обнаружил, что сижу на скамейке рядом с рюкзаком, полным кабачков. Надо мной склонилась испуганная женщина.

— Вам плохо? — повторила она. — Может, врача позвать? Здесь, на вокзале есть медпункт, они могут вызвать «Скорую».

По лицу женщины было видно, что она уже и не рада, что попросила меня помочь. Наверняка подумала, что я надорвался под грузом её кабачков.

Я помотал головой.

— Спасибо, не нужно. Всё в порядке. Я немного посижу, и всё пройдёт.

— Вы уверены? — переспросила женщина.

— Да, уверен.

Чтобы убедить её, я поднялся на ноги. Это далось мне с трудом. Но я пересёк сквер, повернул за угол вокзала и медленно пересёк площадь. Здесь находилась пустая стоянка такси.

На стоянке были две лавочки без спинок. Я опустился на одну из них.

Андрюша.

Так назвала меня бабушка. Значит...

Значит, я только что вспомнил эпизод из своего детства. Из детства того человека, которым являюсь сейчас.

Как же сложно-то...

Рядом остановилась бежевая «Волга» с зелёным огоньком. Пожилой таксист с гладко зачёсанными назад седыми волосами опустил боковое стекло.

— Куда едем?

Я помотал головой.

— Никуда, спасибо.

Поднялся на ноги и пошёл в сторону продуктового магазина.

В Волхов за продуктами я поехал не только потому, что собирался повидать родных. Мне хотелось отложить объяснение с Лидой.

Ситуация складывалась неоднозначная.

Лида мне нравилась. Она была очень славной девушкой — тихой, спокойной, уютной. Нам было хорошо вместе — ну, по крайней мере, мне так казалось. Она ничего не требовала, казалось, ей просто нравится бывать со мной.

Но при мысли о Лиде сердце у меня билось абсолютно спокойно. Не захватывало дух, за спиной не вырастали крылья.

Мы встречались, как это свойственно молодым людям, не связанным семьёй и обязательствами. Но завязывать скоропалительные отношения я не собирался.

Именно об этом и надо было поговорить. Я понимал, что этот разговор, скорее всего, закончится расставанием. Но откладывал его не из трусости, а из желания подобрать слова, чтобы не обидеть Лиду.

Да и Фёдор Игнатьевич подталкивал меня к тому, чтобы принять решение. Прямо он ничего не говорил — вмешиваться в деликатные отношения было совсем не в его характере. Но однажды, зайдя ко мне вечером в гости, председатель как бы невзначай рассказал случай из своей жизни.

— Такая история вышла, Андрей Иваныч — и смех, и грех, — посмеивался он, пыхтя папиросой на завалинке.

— Я тогда только с войны вернулся. В деревне всего два дома уцелело, бабы с детишками в землянках да сараях жили. А мужиков и вовсе не было. Трое нас только и вернулось — я, да Василий Ильич покойный, да старик Худояров. Из пепла деревню поднимали, вот как было...

Фёдор Игнатьевич аккуратно стряхнул пепел в подставленную ладонь, чтобы не мусорить возле крыльца. Я сходил в дом и принёс ему пустую банку из-под сардин.

— Спасибо, Андрей Иваныч! Так вот, о чём я? Да. Когда первую баню поставили — все толпой мылись, не разбирая. Завшивели, почернели. А я на фронт совсем молодым уходил — жениться не успел ещё. Ну, и понесла нелёгкая. С Машкой своей хороводиться начал, а кроме неё ещё с двумя бабами сразу. Их-то понять можно — время такое, мужиков нет. Хоть плачь. Ну, и вышла история.

Фёдор Игнатьевич затушил папиросу. Усмехаясь, посмотрел в сторону речки.

— Сговорились мы как-то с Нюркой встретиться на сеновале. Я пришёл пораньше, сижу, жду. И вдруг они являются все втроём — Марья, Нюрка и Ангелина, царствие ей небесное. И как подступили ко мне — выбирай, и всё. А не выберешь, говорят — тут вилами и заколем.

Я недоверчиво хмыкнул.

— Зря не веришь, Андрей Иваныч, — усмехнулся председатель. — У нас бабы отчаянные. Особенно, когда дело любви касается. К чему я это говорю-то? Лучше самому выбрать, не доводить до сеновала. Понимаешь? Ты человек молодой, думай головой, наперёд смотри.

Фёдор Игнатьевич попрощался и ушёл. А я ещё долго сидел и думал, но так ни до чего и не додумался. А увидеть Лиду и вести себя, как ни в чём ни бывало — тоже не мог. И на следующий день с утра поехал в Волхов.

* * *

Дома меня поджидал ещё один сюрприз. Точнее, целых два.

— Андрюшка!

Дверь в ответ на мой звонок распахнулась, и мне на шею кинулась младшая сестрёнка Оля.

— Где ты пропадал столько времени? Я соскучилась!

Олька вцепилась руками мне в шею и повисла. Я подхватил её под коленки.

— Смотри, как выросла! Скоро меня догонишь.

— Я Серёжку почти догнала! — похвасталась сестрёнка. — Смотри!

Она вытянулась возле косяка, на котором виднелись полустёртые отметки карандашом.

— Видишь? Вот моя новая отметка, а вот Серёжкина, когда ему десять лет было. Смотри, насколько я выше! А вот и твоя метка!

Еле заметная чёрточка на белой эмали. Я бы и не заметил её, если бы не вгляделся. И множество других чёрточек, более свежих.

Даже когда во всей квартире делали ремонт, этот косяк не трогали. Белили потолки, переклеивали обои, проходили свежей краской двери, окна, батареи и полы. Но косяк у двери в гостиную оставался таким, как был. Традиция.

— Андрюша! — крикнула с кухни мама. — Иди, мой руки, и ужинать!

Её голос прервал воспоминания, которые вот-вот готовы были проснуться. Ну, ничего! У меня ещё будет время.

Простой ужин — отварная картошка и минтай, тушёный с морковкой и луком. Но до чего же вкусно! Вот потому нам так остро и помнится детство. Сколько раз я в прошлой жизни пытался приготовить минтай с овощами? Без счёту. Вроде, и делал всё так, как мама когда-то учила. А всё равно — не то.

Я поддевал вилкой чуть суховатую рыбу, с удовольствием окунал в соус разваренную картошку и сладкую соломку моркови.

Мама сидела напротив, смотрела, как жадно я ем.

— А ты, мам? — спросил я её.

— Я уж напробовалась, пока готовила, — улыбнулась она. — Ты ешь, ешь.

И снова стала внимательно смотреть на меня.

— Андрюша, — сказала мама. — А тебе звонили из Ленинграда. Девушка, между прочим. Очень приятный голос. Зовут Таней.

— Таня? — растерянно спросил я. — Из Ленинграда?

— Ты даже не помнишь своих подружек?

Мама покачала головой.

— Ну, какие подружки, мам? — возразил я. — Просто сокурсница. Ты записала её номер?

— Да, возле зеркала, чёрным карандашом.

Я доел, поставил в раковину тарелку и пошёл в прихожую.

Семь цифр, записанные ровным маминым почерком. Таким красивым почерком могут похвастаться те, кто учился писать чернильной ручкой. У сестрёнки Оли почерк куда небрежнее, и мама часто ворчит, проверяя её тетради. Но учителя не снижают отметки — теперь шариковые ручки разрешены в школе.

Я не стал звонить девушке Тане. Пока это имя ничего мне не говорило. Вот если бы попытаться вспомнить...

Ночью, лёжа на разложенном диване, я слушал тихое тиканье настенных часов и повторял про себя наставления Воронцова.

Расслабить сначала одну ступню. Потом другую. Затем пальцы и кисти рук. Предплечья. Голени, бёдра. Мышцы живота и спины.

Добиться того, чтобы всё тело стало тёплым, расслабленным — ясного ощущения, что не можешь пошевелить даже пальцем.

Закрыв глаза, представить себе медленно текущую воду. Она переливается под летним солнцем, разбивается на струйки, закручивается крохотными водоворотами. По гладкой поверхности, преодолевая едва заметную рябь, скользят длинноногие водомерки. От воды пахнет свежестью, ветер над речкой чуть прохладнее, чем на берегу.

Вот плеснула мелкая рыбёшка, ухватила на лету толкущуюся над водой мошкару. А вот целая очередь всплесков, словно вода вскипела. Это окунь кормится, гоняет стаи мальков.

А теперь прогнать в сторону мысли и просто смотреть. Смотреть и вспоминать то, что само всплывёт из памяти, словно из водных глубин...

* * *

В конце недели из Ленинграда позвонил Тимофеев.

— Привет, Андрей Иванович! — весело закричал он в трубку. — В субботу утром жди гостей!

— Хорошо, Александр Сергеевич! Приедете утром, на автобусе, как в прошлый раз?

— Да нет! Дмитрий Константинович Жмыхин предложил нам разместиться на его базе. Оттуда идти намного ближе. Ну, и отдохнём заодно, рыбки половим. На два дня будем в твоём распоряжении. Так что в субботу утром подходи прямо на место. Инструмент мы с собой привезём.

— Понял, — ответил я.

План был дельный. От Черёмуховки до озера почти двенадцать километров. А база Жмыхина — вот она, рукой подать. И переночевать на ней можно. Несколько часов времени экономится, так стройка пойдёт гораздо быстрее.

Но внутри что-то неприятно царапнуло.

Дмитрий Константинович постарался, не иначе. Решил заманить к себе охотников, показать своё радушие и деловитость.

Ну, а мне-то какая разница? Я здесь временный работник. Ещё полтора месяца — и уеду в Ленинград, поминай, как звали. Неизвестно — вернусь ли вообще когда-нибудь в Черёмуховку, увижу Еловое озеро, или нет.

Рано утром в субботу я был на месте. Один из срубов уже был готов полностью — оставалось пронумеровать брёвна, заново собрать сруб на фундаменте, да выпилить окна и двери. После этого можно было браться за крышу и настилать полы.

В этот раз Тимофеев привёз десяток охотников. Мужики с утра выглядели помятыми. Покрасневшие глаза и запах перегара не оставляли сомнений — вчера они хорошо отметили приезд.

Работа шла вяло. К обеду лишь кое-как разобрали сруб, да положили на фундамент первые два венца. Пазы между брёвнами и углы тщательно прокладывали высохшим мхом, чтобы холод не проникал в щели.

Такими темпами мы за два дня сделаем меньше, чем за одну прошлую субботу.

Чтобы не выдать своё раздражение, я без остановки ворочал брёвна, раскладывал мох. Ненадолго прервавшись, выстругал топором две конопаточные лопатки и дал охотникам постарше. Такими лопатками удобно трамбовать мох в узких пазах между брёвнами.

Ко второму срубу не стали и притрагиваться. Плотников среди мужиков не было, а запороть сруб по неопытности я не хотел. Ничего. На неделе приедет отец — с ним и закончим рубить начерно.

Дмитрий Константинович работал без устали, по-хозяйски покрикивая на охотников.

— Давайте, ребята, давайте! Общее дело делаем. Вечером баньку вам истоплю и стол накрою. Не подводите товарища Тимофеева!

Видно, очень уж хотелось Жмыхину показать, как он болеет душой за общее дело.

Когда вскипятили чай, Жмыхин подсел к нам с Тимофеевым.

— Хорошее место для новой базы выбрали, Александр Сергеевич, — похвалил он, наливая Тимофееву в кружку горячий, крепко заваренный чай. — Здесь и утки много, и рыбалка хорошая. В тростнике всегда щука стоит. А самое главное — с моей базы домики хорошо видно. Я сегодня в бинокль глядел — всё как на ладони. Смогу приглядывать, если что.

Жмыхин налил чаю себе, достал из кармана куртки свёрток с бутербродами.

— Андрею Ивановичу-то недосуг будет сюда каждый день мотаться. Всё-таки, двенадцать километров — не ближний свет.

Тут он округлил глаза, будто ему в голову только что пришла интересная мысль.

— А может, здесь филиал моей базы сделать? А, Александр Сергеевич? Как вы думаете? Мне здесь приглядывать удобнее. Можно угодья перераспределить. Андрею Ивановичу отдать мой дальний угол вдоль трассы. А мне — всё озеро полностью.

Тимофеев с сомнением покачал головой.

— Ну, не знаю.

Жмыхин не стал наседать.

— Как решите — так и будет. Вечером за ужином всё и обсудим.

Глава 25

До вечера охотники не продержались. Нетерпеливо поглядывали на часы, присаживались, демонстративно утирая со лба пот, вызванный не столько работой, сколько похмельем. Несколько раз я слышал негромкое ворчание:

— Вроде, отдохнуть приехали, а тут хуже, чем на работе.

Жмыхин легко воткнул топор в бревно.

— Ну, и хватит на сегодня! — по-хозяйски распорядился он. — Теперь можно и отдохнуть. Идёмте на базу! Баню истоплю, да и порыбачить успеете на вечерней зорьке. Без рыбы домой не уедете!

Охотники оживились. Откуда и силы взялись — мигом покидали в рюкзаки кружки и топоры, затушили костёр.

Тимофеев смущённо поглядел на меня, но спорить не стал.

— Завтра ещё день будет, — успокаивающе шепнул он мне. — Наверстаем.

— Ты с нами, Андрей Иваныч? — спросил Жмыхин.

Я собрался отказаться, но он не дал мне этого сделать.

— Прошу в гости! Сколько тебя уговариваю — а ты всё никак не соберёшься. Идём!

Теперь отказываться выглядело глупо и нарочито. Я подхватил рюкзак.

— Спасибо, Дмитрий Константинович! С удовольствием. Давно я на хорошей рыбалке не был.

— Вот это дело! — улыбнулся Жмыхин. — У тебя там на Песенке одна мелочь, я-то знаю. А здесь рыба — так рыба. Караси по килограмму, у самого причала берут. Я их там специально прикармливаю.

— Обратите внимание, Александр Сергеич, — по дороге говорил Жмыхин Тимофееву. — Здесь можно по самому берегу дорогу накатать от одной базы к другой. Очень удобно! Прямо на машинах будете к домикам подъезжать. Кстати, у меня в Светлом знакомый человек есть — можно его нанять на выходные, когда народу много, чтобы за порядком присматривал. И надёжно выйдет, и недорого. А из Черёмуховки сюда добираться несподручно — я точно вам говорю. Да и с транспортом там беда. Автобус два раза в сутки только. Чуть опоздал — и кукуй до утра. Разве это дело?

Вкрадчивый голос Жмыхина напоминал осторожное, усыпляющее жужжание мухи. Тимофеев кивал на ходу, показывая, что слушает, но ничего не отвечал.

Через час неторопливой ходьбы по берегу озера мы подошли к базе Жмыхина. Здесь лес отступал от воды, образуя большую поляну, на которой стояли база и дом егеря.

В обтянутом сеткой вольере зашлись лаем две серые лайки. Мастью они напоминали волков, но были меньше, компактнее. И пушистые хвосты не висели меж задних лап, а задорными кольцами ложились на мощные собачьи спины.

Жмыхин на ходу заглянул в вольер, озабоченно нахмурился.

— Лена! — позвал он.

Из дома выглянула полная женщина. Её круглое лицо когда-то было красивым, но с возрастом чуть оплыло, потеряло форму. Длинные русые волосы были заплетены в толстую косу, которая скорее подошла бы молодой девушке. Серые глаза недовольно взглянули на Жмыхина.

— Ну, что?

— Ты воду собакам давала?

— С утра ещё.

— Так у них миски пустые! В такую-то жару.

— Возьми и налей сам. Ведро у колодца. А мне некогда — с обедом бы управиться.

Женщина скрылась в доме.

Жмыхин закусил губу, но ничего не сказал. Повернулся к нам.

— Проходите пока в дом, отдохните! Я сейчас.

Охотники сбрасывали с плеч рюкзаки, рассаживались — кто на лавке, а кто и просто на траве. Закуривали.

Жмыхин снял со стены дома два брезентовых поводка с толстыми кожаными ошейниками и пошёл к вольеру. Собаки радостно забегали, залаяли с визгом.

Я опустил рюкзак на траву.

— Помочь, Дмитрий Константиныч?

Жмыхов мельком глянул на меня.

— Спасибо.

Я взял у него из рук один поводок, вслед за Жмыхиным вошёл в вольер. В колени мне ткнулся упругий шерстяной ком. Я наклонился, поймал собачью голову и почувствовал, как горячий мокрый язык лижет мою ладонь. Застегнул ошейник на крутой холке, с трудом продев язычок в отверстие грубого толстого ремня.

— Ну, идём!

Оказавшись на свободе, пёс рванул так, что чуть не сбил меня с ног. С трудом удерживая в руках поводок, я повёл его вслед за Жмыхиным к озеру. Собака забежала в воду и, энергично молотя лапами, проплыла, сколько позволял поводок, а потом повернула обратно к берегу. На воде закачались клочья серой шерсти.

Вдоволь наплававшись, пёс принялся жадно лакать озёрную воду длинным красным языком.

Баня у Дмитрия Константиновича была основательная. Срубленная из осинового бревна, на летнем солнце она отливала мягким серебром. Просторная, с большим предбанником, в котором мог свободно разместиться десяток человек. Внутри квадратная печь с большой каменкой, сваренная из стали толщиной в четыре миллиметра и покрытая чёрной огнеупорной краской. В огромную топку запросто могли влезть расколотые пополам берёзовые чурбаки.

Выше каменки обнимал стальную трубу бак для горячей воды. На глаз, в него помещалось не меньше двухсот литров. Под холодную воду хозяин использовал три дубовые бочки, рядком стоявшие вдоль стены.

— Видал, Андрей Иваныч? — похвастался мне Жмыхин. — Сейчас затопим, воду накачаем из озера. Через два часа уже париться можно.

Я сам вызвался помочь Жмыхину с баней. Хотелось получше узнать, как живёт этот человек, чем дышит.

Насколько я мог видеть, весь свой быт он подстроил под удобство гостей базы. Ничего плохого в этом не было — любит человек свою работу, вот и старается. И охотникам в радость приезжать на хорошо обустроенное место.

Но с большим хозяйством и расходов больше. Взять хоть баню. Протопить такое строение — дров нужно куда больше, чем для иного дома. Может быть, дрова в лесу — не проблема. Но всё равно их надо выписать, напилить, привезти. Да и сама баня явно построена не на взносы в охотобщество. А Дмитрий Константинович её не жалеет, гостеприимно пускает париться всех.

Эти мысли вызывали во мне смешанную реакцию. Приятно было видеть крепко стоящее на ногах, обустроенное хозяйство. И самому хотелось сделать в Черёмуховке не хуже. В конце концов, нельзя же запретить человеку жить хорошо?

С другой стороны, я ясно понимал, что на зарплату егеря так не развернуться. Но — это уже с третьей стороны — у работящего человека в деревне всегда есть возможность заработать.

И ещё внутри копошился странный стыд. Уж не зависть ли это к человеку, который нашёл своё место в жизни и крепко стоит на ногах?

Пока я растапливал печь, Дмитрий Константинович протянул от озера длинный резиновый шланг и провод с вилкой. Со стороны причала послышалось негромкое жужжание насоса. В бак с бульканьем полилась струя воды.

Жмыхин придавил шланг тяжёлой стальной крышкой, чтобы не выскользнул и с улыбкой повернулся ко мне.

— Приглядишь за шлангом, Андрей Иваныч? Главное, чтобы бак не перелился, а то потом в сырой бане париться тяжело. Как наполнится — ты перекинь шланг в бочки, ладно?

— Хорошо, Дмитрий Константинович, — кивнул я.

— А я пока пойду, помогу супруге стол накрыть. Проголодались мужики. Хоть в парилку на полный желудок и не ходят, но червячка заморить надо.

Он, пригнувшись, исчез за низкой дверью.

Жмыхин вернулся минут через сорок. К тому времени горячий бак, и все бочки были полны водой, а в бане стало жарко до пота.

Я сообразил выдернуть провод насоса из розетки, и жужжание умолкло.

Жмыхин приоткрыл дверь в парную. Пощупал горячий бак, брызнул водой на лениво зашипевшие камни. Удовлетворённо кивнул:

— Ну, ещё часик, и готово! Можно париться. А первый пар гостям. Не взыщи, Андрей Иваныч — мы с тобой последними пойдём. Потерпишь?

— Потерплю, — кивнул я.

Жмыхин, видно, слегка выпил с охотниками. Его тянуло поговорить.

— В бане, как и в жизни, всё должно быть устроено разумно. Вот смотри, Андрей Иваныч!

Он похлопал ладонью по бревнам стены.

— Осина! От неё дух лёгкий, и не гниёт она совсем. Но не в этом дело. Осина смолу не выделяет в тепле, вот что ценно! Потому у меня всё из осины — о стены, и пол, и потолок. А на пол взгляни!

Жмыхин наклонился и приподнял толстую доску пола.

— Видишь? Доски не приколочены. Всегда можно поднять, просушить. И внизу под досками не земля — чёрный пол с утеплителем и гидроизоляция. Сам делал!

Пол под осиновыми досками, и впрямь, был приколочен под наклоном и плотно закрыт промышленным линолеумом. В дальнем углу был виден слив для воды.

— Сюда хоть из шланга поливай — ничего этому полу не будет! Вода утечёт, а пол просохнет. И зимой через щели холодом не тянет. А то видал, небось, такие бани — голове жарко, а ноги мёрзнут? А у меня не так.

Он опустил доску на место, встал на неё.

— Теперь печь и бак. Сделай бак маленьким — и воды всем не хватит, и кипеть будет. Воздух в бане сырой получится, париться тяжело. А слишком большой сделаешь — лишний расход дров. У меня же всё посчитано — только баня истопилась, а уже и вода горячая, и камни накалились.

Жмыхин принялся сматывать шланг. Делал он это аккуратно, основательно.

— Ты иди пока в дом, Андрей Иваныч. Пообедай. Спасибо, что присмотрел за баней.

На обед была огромная кастрюля наваристой ухи и тушёная картошка с курицей. Жмыхины расстарались — наготовили на всю большую компанию. Мало того — на столе стояла трёхлитровая банка домашнего самогона.

— Андрей Иваныч, а ты где пропадал? — встретил меня вопросом Тимофеев.

— Набирался опыта, — улыбнулся я. — У Дмитрия Константиновича хозяйство поставлено на славу.

— Это да, — согласился Тимофеев. — База у него в идеальном порядке, и угодья не заброшены. Лучший егерь хозяйства, можно сказать.

Довольная жена Жмыхина хлопотала у стола.

— Кушайте, не стесняйтесь! Кому добавочки положить?

Тимофеев хвалил Жмыхина, а сам цепко поглядывал на меня. Проверял, какую реакцию вызывают его слова.

Я с удовольствием съел тарелку ухи и поддержал Тимофеева:

— Порядок в хозяйстве — это замечательно. Считаю, что и другим работникам необходимо перенимать передовой опыт.

— Это верно, — хитро улыбнулся Тимофеев. — А что ты, Андрей Иванович, думаешь о предложении Жмыхина передать новую базу ему?

— Знаете, я думаю, что правлению охотничьего общества виднее, — ответил я Тимофееву. — Это решать не мне.

Я отдал хозяйке тарелку, поблагодарил за угощение и вышел на улицу.

Баня затянулась до позднего вечера. В предбаннике накрыли стол и долго сидели, периодически возвращаясь в парилку.

Я попросил у хозяина удочку и отошёл подальше по берегу. Хотелось спокойно посидеть, привести в порядок мысли.

Насадил на крючок шарик из хлебного мякиша и забросил снасть в воду. Поплавок покачался на зеркальной глади и замер неподвижно. В воде отражалось алое небо с тёмной полоской леса над ним.

Я сидел и думал, что Дмитрий Константинович ловко расставил мне ловушку. Не пойти к нему в гости я не мог, чтобы не противопоставлять себя коллективу. А придя сюда, невольно попадал в некоторую зависимость от хозяина.

Поплавок дрогнул и неторопливо пошёл в сторону. Я выждал, пока он окончательно нырнёт в воду, и сделал короткую подсечку. На крючке забился толстый золотой карась шириной с ладонь.

— С почином, Андрей Иваныч!

Жмыхин незаметно подошёл ко мне. От него сильно пахло самогоном, но он твёрдо стоял на ногах и не был пьян. Видно, Дмитрий Константинович умел держать себя в руках.

— Разрешишь?

Жмыхин присел рядом со мной.

— Андрей Иваныч, хочу поговорить с тобой откровенно.

— Давай попробуем, Дмитрий Константиныч, — подумав, ответил я.

— Да, я хочу оставить озеро за собой, — усмехнулся Жмыхин.

Это прозвучало честно. Я даже удивился.

— И конкурентов мне здесь не надо, — продолжал Дмитрий Константинович.

Он искоса взглянул на меня и поправился:

— Это я не про тебя. Ты, Андрей Иваныч, человек неплохой. Да и сам говорил, что здесь временно. А вот кого на твоё место пришлют — неизвестно.

А вот сейчас явно слышалась фальшь. Врал Жмыхин — наша неприязнь была взаимной.

— Ты пойми — я здесь уже больше десяти лет. Обжился, привык. Охотники ко мне с удовольствием ездят. Но ведь и я для этого стараюсь. Да, порой и нарушаю кое-что. А как без этого? Закон законом, но человеческие отношения никто не отменял. Ведь закон для людей, а не наоборот. Верно, Андрей Иваныч?

Этим вопросом он словно старался перетянуть меня на свою сторону. Ну, или хотел, чтобы я обозначил свою позицию.

— Тот браконьер, с женщиной, который на резиновой лодке плавал — он с вашей базы был? — спросил я напрямик. — Вы знали его?

Жмыхин отвёл глаза.

— Нет, — твёрдо ответил он. — Не знаю, кто это был. А узнаю — ноги вырву.

И опять он соврал. Это было понятно нам обоим.

— Думаю, что вопрос о принадлежности базы будет решать правление, — сказал я. — Моё мнение роли не играет. К вам начальство прислушается скорее.

Жмыхин ещё посидел возле меня. Небо почти погасло, поплавок был еле виден на тёмной воде. Последние охотники из бани переместились в помещение базы. Судя по весёлым выкрикам, там продолжалась гулянка.

— Ладно, Андрей Иваныч, — наконец, сказал егерь, — пойдём, определю тебя на ночлег.

* * *

Мне всё-таки пришлось зайти в магазин к Лиде. Избегать разговора выглядело глупо. К тому же, я разрывался между повседневными егерскими обязанностями и работой по постройке базы. Ездить за продуктами было просто-напросто некогда.

Я потянул на себя железную дверь магазина. Лида была одна — сидела за прилавком и что-то читала по своей привычке. Увидев меня, она спрятала книжку.

— Здравствуй, Лида, — начал я, но девушка не дала мне договорить.

Она выбежала из-за прилавка и обняла меня, прижавшись всем телом.

— Андрей! Прости, пожалуйста! Я такая дура! Какое право я имела лезть в твою жизнь, да? Ведь я тебе никто, ты ничего мне не должен. Просто... просто мне очень хорошо с тобой, понимаешь? Вот я и заревновала, глупая баба. Ты простишь меня?

Её глаза были полны слёз, я видел в них невысказанную мольбу, на которую не мог ответить. Поэтому молча обнял девушку и гладил её по голове и плечам.

— Кхм! — кашлянул кто-то сзади.

Лида стремительно отпрянула от меня.

Я обернулся — сзади стоял Фёдор Игнатьевич.

— Андрей Иваныч, — сказал он. — Тебе там опять Тимофеев из Ленинграда звонит. Говорит — дело срочное.

Я с облегчением вышел из магазина, оставив председателя с Лидой.

Не с первого раза я дозвонился в Ленинград. Тимофеев взял трубку, и я услышал его голос, прерываемый треском помех.

— Андрей Иванович? Здравствуйте! Мы провели заседание правления, и у меня к вам есть предложение. Надеюсь, оно вас заинтересует. Но об этом не по телефону. На выходных мы приедем вместе с Георгием Петровичем — он хочет посмотреть вашу базу. И тогда я вам всё объясню.

Вешая трубку на рычаги, я против воли счастливо улыбался. Несмотря на таинственность Тимофеева, я догадывался, о каком предложении он говорит. И моя догадка мне нравилась.

База была наполовину готова. Вместе с отцом мы подвели оба сруба под крышу. Крышу предполагали сделать простую, односкатную. Фёдор Игнатьевич помог достать в лесхозе необрезную доску для обрешётки. Доски выгрузили на базе Жмыхина — подъехать ближе было невозможно. Теперь предстояло на лодке перевезти их к месту строительства.

Несмотря на послеобеденное время, я решил отправиться на озеро. Вечера летом длинные. Можно поработать до темноты и переночевать прямо в лесу. А завтра с раннего утра пойду к Жмыхину и договорюсь насчёт лодки. Отказать мне он не сможет.

Насколько легче шагается привычной дорогой! Я последний месяц я столько раз ходил из Черёмуховки на озеро, что знал на пути каждый изгиб Песенки, каждое моховое болотце. Даже деревья — и те казались знакомыми. Вот огромная старая ель темнеет широкой густой кроной. Вот толстая сосна, возле которой начинается еле заметная тропинка к пожням. А если за тем молодым ельником повернуть влево — выйдешь к старой вырубке, на которой сейчас густо рассыпаны крохотные зелёные ягоды брусники. Ещё месяц — и они покраснеют, нальются кисло-сладким, чуть горьковатым соком.

На подходе к озеру я уловил горьковатый запах дыма.

Рыбаки жгут костёр на берегу?

Я невольно прибавил шагу.

Ветер переменился. Он подул прямо мне в лицо, и я чуть не зашёлся кашлем — воздух был напитан дымной горечью.

Пожар!

Последние двести метров я бежал. Добежал и увидел, что один из недостроенных домиков полыхает огнём! Брёвна трещали и лопались, бесцветные языки пламени рвались к небу. Хвоя на ближних ёлках почернела и трещала, осыпаясь. Пожар грозил перекинуться на лес!

Угол второго домика тоже тлел от невыносимого жара. Именно в этом срубе мы с отцом спрятали инструменты, чтобы не носить их каждый раз с собой. Там же стояло новое ведро, которым черпали из озера воду для чая.

Задыхаясь от дыма, я бросился внутрь. Первый домик уже было не спасти, но можно было отстоять второй. Если быстро залить тлеющий угол и как следует облить водой брёвна — постройка уцелеет!

Дверной проём был ещё не опилен, окон тоже не было. Я запнулся о высокий порог и чуть не растянулся. Устоял на ногах, пытаясь в дыму рассмотреть хоть что-нибудь.

Пол мы ещё не настелили — несколько досок были брошены на балки для удобства ходьбы. Я сделал шаг, другой.

Левая нога соскользнула с доски. Я взмахнул руками, стараясь не упасть. Лодыжку пронзила острая боль.

Глава 26

Кажется, я упал. Больно ударился коленом, а потом ребрами. В груди что-то хрустнуло. В глазах от боли заплясали искры. Я хотел вскочить и тут же со стоном рухнул обратно на горячие доски. На ногу невозможно было ступить.

Перелом, или сильный вывих? Да какая, к чёрту разница? Надо скорее выбираться отсюда!

Едкий дым сочился из щелей между брёвнами, залетал сверху через прорехи в незаконченной кровле. Дым лез в нос, отвратительным горьким привкусом оседал во рту. Дым разъедал глаза, они слезились. Слёзы вперемешку с потом текли по моим щекам.

Прямо за стенами ревело и гудело пламя. Даже слабый ветер раздувал его. Лопаясь от огня, трещали брёвна и доски. Я случайно прикоснулся ладонью к стене и отдёрнул руку. Брёвна нагрелись до того, что обжигали. Снаружи они уже тлели.

Давно я не испытывал такого страха! Мне казалось, что строение вот-вот вспыхнет, и я сгорю, не успев выбраться.

Давай, Андрюха, выбирайся! Животный страх перед огнём комком стоял в горле, не давая дышать. Ну же, к выходу, чёрт!

Но вместо этого я пополз в угол, где лежали инструменты. Упрямство — моё второе имя, не иначе!

Я схватил ведро, дотянулся до пилы и матерчатого пояса со стамесками. Пересилив страх, я развернулся и стал швырять инструменты в дверной проём. Я видел, как ведро покатилось по траве. Вслед за ним на улицу вылетел топор. Двуручная пила зацепилась за край проёма и, зазвенев, упала возле самого выхода. Чёрт!

Выбросив всё ценное, я сам пополз к двери. До неё было совсем недалеко, но мне потребовалась целая вечность, чтобы уцепиться пальцами за нижнее бревно, подтянуть тело и высунуть голову наружу.

Я жадно сделал несколько глотков воздуха. Затем перевалился через порог, прикрывая голову руками, и упал на землю снаружи. Отшвырнул прочь чёртову пилу. Не пробуя больше подняться на ноги, встал на колени и пополз подальше от пожара.

Стены полыхающего домика с треском провалились вниз. К небу взметнулись языки пламени и снопы искр. Волна горячего воздуха настигла меня. Я обернулся и увидел, как сразу вспыхнула высокая ёлка, стоявшая рядом с домиками. Измученная жаром хвоя устала сопротивляться огню и загорелась мгновенно, словно даже с каким-то облегчением.

В груди похолодело. На мгновение мне показалось, что это конец. Между мной и озером гудел огонь. Пытаясь обползти его, я потеряю время. Со сломанной ногой не убежать. Да и куда убежишь от пожара? Огонь быстрее, он мгновенно набросится на высушенный летним солнцем лес.

Оставалась река. Если доползти до неё и переправиться на другой берег — можно спастись. Я отвернулся, закусил губу и пополз в сторону Песенки.

Колючие прошлогодние иголки впивались в ладони. Под колени то и дело подворачивались твёрдые прошлогодние шишки. Я хватался руками за траву и упрямо полз вперед.

— Эй, парень! Что с тобой? Встать можешь?

Голос был хриплым, он напоминал горловой медвежий рык.

Я поднял голову и уткнулся взглядом в стоптанные кирзовые сапоги, в которые были заправлены старые выцветшие штаны защитного цвета. На коленях штаны были грязными.

— Можешь встать?

Я отчаянно замотал головой.

— Нет! Нога...

— Ясно.

Крепкие руки подхватили меня подмышки, потянули вверх. Я упёрся здоровой ногой в землю и кое-как поднялся.

— Обопрись на меня, давай!

Незнакомец оказался ростом ниже меня, но широк в плечах и силён. Я почти повис на нём, кое-как хромая на одной ноге. А он без всяких видимых усилий тащил меня в сторону реки.

Спуститься по крутому откосу к воде я не мог. Поэтому просто сел на землю и съехал вниз, поджимая повреждённую ногу.

Какого чёрта мы попёрлись сюда? Справа и слева берега ниже.

— Здесь перекат, мелко, — ответил спутник, словно услышав мои мысли.

Он ловко сбежал вниз и снова подхватил меня, помогая подняться.

— Давай, паря! Держись за меня и прыгай, как можешь. Но учти — на дне камни. Если споткнёшься — не бойся, я удержу.

Мы ступили в воду. Я неловко прыгал на одной ноге, вцепившись руками в фуфайку незнакомца. Течение в этом месте было довольно сильным — река преодолевала скрытый водой каменный порог.

На середине реки глубина дошла до пояса.

— Дальше отмель, — сказал незнакомец. — Считай, перебрались.

Возле самого берега под ногу мне подвернулся большой булыжник, скрытый водой. Я ступил прямо на него. Камень покачнулся, я взмахнул руками, машинально опёрся на повреждённую ногу. Острая боль ударила в лодыжку. Я взмахнул руками, рухнул плашмя и ударился затылком. В глазах потемнело.

* * *

Я открыл глаза и увидел над собой низкий потолок из плотно пригнанных сосновых жердей. Я лежал на чём-то твёрдом. Похоже, это были деревянные нары. Пощупал рукой — точно. Нары были сколочены не из досок, а из тех же самых жердей.

Лодыжка болела. Боль была не острой, а тянущей и неприятно пульсировала. Я приподнял голову и увидел, что до подбородка укрыт грязным и рваным ватным одеялом.

Брезгливо отбросив его в сторону, я приподнялся на локте и осмотрел помещение.

Небольшое строение, примерно три на три метра, напоминало сарай. Стены из поставленных вертикально сосновых брёвен вызвали какое-то смутное воспоминание, но я не смог за него зацепиться. Стены не были вертикальными, а расширялись кверху. Брёвна в углах были затёсаны и тщательно пригнаны друг к другу. В пазах виднелся крепко забитый мох.

Напротив меня стояли деревянные нары, точно такие же, как те, на которых лежал я. Скомканная подушка, тонкий тюфяк, набитый высушенной травой.

Над нарами, под самым потолком в стене было выпилено узкое длинное окошко. Его закрывало мутное, прижатое загнутыми гвоздиками стекло. Сквозь стекло сочился неяркий дневной свет.

Между изголовьями нар к стене крепился небольшой столик. Его свободный край подпирали две толстые ножки из цельных брёвнышек. Перед столом, вместо табурета стоял толстый сосновый чурбак.

Над столом висела большая старая икона. От времени и копоти она потемнела так, что изображение невозможно было разобрать. Я смутно угадал контуры строгого лица, потускневший пурпур одежды и стёршийся позолоченный ободок нимба.

В противоположном конце помещения я увидел низкую дверь. Крепко сколоченная из толстых плах, она для тепла была обита ещё одним ватным одеялом.

Справа от двери стояла печь. Даже не печь — очаг, сложенный из обмазанных глиной речных камней. Сверху очаг был накрыт толстой железной пластиной. В потолок уходила жестяная труба.

Я полностью отбросил одеяло и уселся на жёстком ложе. Сапоги валялись рядом, я был бос. Левая лодыжка сильно распухла и покраснела.

Я подтянул ногу к себе и стал бережно ощупывать её.

Слава богу, ни перелома, ни вывиха не было. Сильное растяжение связок. Возможно, надрыв. Но это ерунда — через неделю-другую смогу ходить.

Мне не давал покоя еле слышный мерный шум с улицы. Затем я услышал стук топора и треск раскалываемого дерева.

Я пустил ноги и попытался встать на холодный земляной пол. Сначала опёрся на правую ногу, потом осторожно поставил левую. Чуть-чуть надавил на пятку. Больно, но терпимо. В сапог ступня, конечно, не влезет. Но если обмотать ногу портянкой и обвязать, да ещё вырезать крепкий деревянный костыль — вполне можно доковылять до деревни.

Если понадобится — я и два костыля сделаю! Двенадцать километров — ерунда! Не за день, так за два я этот путь одолею. Сейчас не зима, не замёрзну.

Я вспомнил про базу Жмыхина. Нет, вот уж куда я точно не пойду! Никаких доказательств у меня не было, но я не сомневался, что пожар устроил именно Жмыхин. И обращаться к нему за помощью я не стану. Мне бы только добраться до деревни, а там уж есть и телефон, и участковый.

Странный мерный шум за дверью усилился. Стекло в окошке жалобно звякнуло.

Я поднял голову и понял — это дождь. Даже не дождь, а самый настоящий ливень. Вон, как шумит!

Ну, хоть что-то хорошее! Такой ливень промочит лес насквозь. Значит, есть шанс, что пожар потух, не успев разгореться. Только бы дождь не прекратился, шёл подольше.

Но где я нахожусь? И где тот незнакомец, что помог мне спастись от огня? Судя по прекратившемуся стуку топора, он где-то неподалёку. Надо выглянуть наружу и оглядеться!

Не успел я подойти к двери, как она открылась. Шум дождя усилился, в лицо ударил свежий мокрый ветер.

В помещение вошёл тот самый человек. Вода ручьями стекала с его фуфайки. В руках незнакомец держал охапку дров.

Его коричневое от загара лицо густо заросло чёрной бородой, в которой сверкали капельки воды. В давно не стриженых волосах пробивалась изрядная седина. Человек бросил на меня внимательный взгляд цепких глаз, но ничего не сказал. Молча свалил дрова возле печи. Снял с плеч мокрую фуфайку и повесил её на вбитый в стену толстый гвоздь. Повернулся лицом к иконе, трижды перекрестился и поклонился в пояс. Затем присел на корточки и стал растапливать печь.

— Кто вы? — спросил я.

Человек не ответил.

Я вернулся к нарам и присел на край.

Растопив печь, человек поставил на железную пластину помятую алюминиевую кастрюлю с водой. И только потом повернулся ко мне.

— Трифон.

Необычное имя очень подходило его внешности. Было в нём что-то старинное, основательное — неторопливая походка, широкие косые плечи, и то, как естественно, не нарочито он перекрестился на икону.

— Спасибо за помощь, — сказал я.

— Бога благодари, а не меня, — просто ответил Трифон.

Он мельком взглянул на мою ногу, снова надел фуфайку и вышел под дождь. В просвете двери я успел заметить мокрый глиняный откос возле входа.

Через минуту Трифон вернулся с полным ведром холодной воды. Поставил ведро передо мной.

— Ногу опусти — легче станет.

Я опустил ступню в холодную воду. Боль сразу утихла, нога начала неметь от холода.

— Держи, сколько сможешь, — добавил Трифон. — Я пока похлёбку сварю.

От печки шло приятное тепло. Трифон положил на стол широкую доску в чёрных ножевых зарубках. Вытащил из сапога сточенный нож и принялся крошить им на доске какие-то толстые корневища. Плотная белая мякоть привлекла моё внимание.

— Что это? — спросил я.

— Лопух, — ответил Трифон.

Он ссыпал измельчённый корень в кипящую воду. Туда же отправилась мелко порезанная зелень крапивы и несколько тщательно вымытых картофелин. Картошку Трифон чистить не стал, просто порезал крупными кусками.

— Вы здесь живёте? — снова попробовал я завязать разговор.

Ответ на мой вопрос был очевиден. Но мне хотелось разговорить Трифона. К моему удивлению, он ответил.

— Живу.

Он помешал похлёбку деревянной самодельной ложкой. Добавил соли из стеклянной литровой банки, которая стояла на полке.

— Покажи ногу!

Я вытащил ногу из ведра, вытянул вперед. Трифон наклонился, подхватил мою ступню широкой мозолистой ладонью. Я непроизвольно напрягся в ожидании боли. Но прикосновения грубых пальцев были острожными, почти невесомыми.

— Растяжение, — кивнул Трифон, подтверждая мою догадку. — Вечером компресс сделаю. Через два дня опухоль спадёт, сможешь ходить.

Через два дня? Но словам Трифона верилось против воли.

Трифон отпусти мою ногу и выставил на стол две алюминиевые миски. Деревянным половником разлил по ним похлёбку и протянул мне ложку.

— Держи!

Сам он снова повернулся лицом к иконе.

— Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матери и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь!

Затем Трифон поклонился иконе, перекрестил миски с похлёбкой. Сел на сосновый чурбак и принялся хлебать варево.

Я зачерпнул деревянной ложкой из миски. Горячая, чуть подсоленная вода с травяным вкусом. Корень лопуха почти не разварился и похрустывал на зубах. Крапива липла к стенкам миски тёмно-зелёными клочками.

Весь день я пролежал наедине со своими мыслями, глядя в низкий деревянный потолок. Трифон сразу после обеда куда-то ушел и вернулся только к вечеру. За стенами его дома мирно шумел дождь, нагоняя сонливость, делая мысли ленивыми и неповоротливыми. Я думал о том, что нужно добраться до Черёмуховки. Позвонить в Ленинград предупредить Тимофеева о пожаре, который устроил Жмыхин.

Затем я стал думать о Трифоне. Что этот молчаливый человек делает в лесу? Почему он живет здесь один? Есть ли у него еще какое-то место жительства, работа, документы? Ответов на эти вопросы у меня не было. А спрашивать Трифона я не решался. Он и без того очень помог мне. Если хочет молчать — это его дело. Значит, так тому и быть.

Трифон вернулся только к вечеру, когда в маленьком окошке уже начало темнеть. Достал с полки толстую свечку, зажег её и закрепил в деревянном подсвечнике перед иконой. Дрожащий огонек осветил помещение.

Трифон снова поставил на печь кастрюлю. Налил воды, сунул в воду большой пучок какой-то травы, которую принёс с собой, и долго варил. Затем он разложил на столе длинную хлопчатобумажную тряпицу. Ровным слоем выложил на неё травяную кашицу, перед тем сильно отжимая из неё воду.

— Давай ногу, — обратился он ко мне.

Меня неприятно царапнуло, что Трифон до сих пор не поинтересовался моим именем.

— Меня зовут Андрей, — сказал я.

Трифон еле заметно пожал плечами, словно говоря — а какая разница? Но потом всё же отозвался.

— Давай ногу, Андрей. Перевяжу.

Я протянул ногу, и он туго обмотал её тряпкой с травяной кашицей. Кончик тряпки разорвал, сделал оборот вокруг лодыжки и закрепил. Было видно, что накладывать бинт для него не в диковинку.

Закончив с перевязкой, он молча кивнул. Наклонился, вынул из-под стола деревянную заготовку. Достал из-за голенища нож, сел на свою постель и принялся строгать. Я увидел, что он делает деревянную ложку. Провозившись около часа, Трифон убрал поделку. Помолился перед иконой, погасил свечу и улёгся. Почти сразу я услышал его мирное сопение. Трифон спал.

* * *

Через день опухоль спала. Нога ещё болела, но осторожно ступая на неё, я мог медленно передвигаться. Воспользовавшись этим, я обулся, потянул на себя тяжёлую дверь и вышел на улицу.

К моему удивлению, за дверью оказались ступеньки, ведущие наверх. Ступеньки были вырыты в крутом земляном откосе и укреплены каркасом из жердей. Я поднялся по ним.

Так вот оно что! Трифон жил не в избушке, как я сперва подумал, а в землянке. Землянка была глубоко врыта в небольшой холм. Крыша и стены обложены зеленеющим дёрном. Вход тоже скрывался за специально устроенным бугром земли. Отойди на два шага в сторону — и не заметишь, что рядом с тобой человеческое жильё.

Только теперь мне стали понятны стены из вертикальных брёвен — они предохраняли землю от осыпания.

Рядом с землянкой был крепко вкопан деревянный крест. Подножие обложено серыми валунами, то ли принесёнными с реки, то ли собранными в лесу. Поодаль — куча дров, прикрытая еловыми лапами то ли от дождя, то ли от постороннего глаза. И больше ничего. Ни сарайчика, ни какого-нибудь другого строения.

Дождь, который шёл двое суток непрерывно, к этому времени утих. В лесу перекрикивались птицы. Я различил далёкое кукование кукушки и дробный перестук дятла.

Втянул в себя воздух — он был свежим, без горького привкуса дыма или гари. Значит, пожар всё же затих.

Я беспокойно оглянулся и увидел еле заметную тропинку, которая вела вглубь леса. Пройдя по тропинке, я наткнулся на яму, поперёк которой были уложены два толстых бревна. Никакой загородки — вот такие вот «удобства». Ну, что поделать...

Когда я вернулся к землянке, Трифон уже был там. Поставив торчком толстый чурбак, который до этого валялся в высокой траве, он чистил на нём рыбу. Десяток небольших плотвичек лежал рядом.

Трифон искоса взглянул на меня, оценил мою прихрамывающую походку и кивнул.

— Хорошо. Завтра сможешь вернуться домой. А сегодня похлебаем ухи во славу Господа.

— Спасибо, Трифон, — ответил я. — За то, что помог, приютил и вылечил. Что я могу для тебя сделать?

Трифон сгрёб в широкую ладонь рыбьи головы и потроха и молча понёс их к яме в лесу. Вернулся, вытер руки о траву.

— Господь надоумит. Об одном прошу — никому не говори обо мне ни слова. Но и врать не надо. Господь не одобряет враньё. Просто молчи, если не станут спрашивать.

— Хорошо, — согласился я, обрадованный тем, что он мне ответил.

До сих пор Трифон словно не слышал моих вопросов.

— Но пойми и ты меня. Здесь мой обход, я тут работаю. Отвечаю за этот участок леса. Потому и интересуюсь.

Трифон снова помолчал. Я искоса наблюдал за ним — он дышал легко и свободно.

— Никаких тайн у меня нет, — наконец ответил он. — Ни загадок, ни преступлений. Я просто ушёл от мира, вот и всё. Живу здесь, молюсь богу. Собираю ягоды и грибы. Иногда выхожу к людям, чтобы продать то, что собрал, и купить самое необходимое. Да, ещё ловлю рыбу. Но немного, только на еду. А зверей не трогаю — мясо я давно не ем. Хватит тебе этого?

— Да, — кивнул я. — Спасибо, что объяснил. Так чем я могу отблагодарить тебя за помощь? Инструменты, консервы, лекарства?

Трифон еле заметно улыбнулся в густую седую бороду.

— Господь надоумит, если понадобится, — повторил он.

Затем собрал вычищенную рыбу и молча ушёл в землянку.

Глава 27

На следующее утро я собрался домой. Выбрался из землянки и сидел на травянистом холме, тщательно наматывая портянки. Рядом Трифон вытёсывал мне костыль из толстой суковатой берёзы.

— Ну-ка, примерь!

Я поднялся на ноги. Размер Трифон выбрал идеально — крепкий сук ложился как раз в подмышку. Верхний обрубок ствола упирался в плечо, крепко фиксируя костыль.

— Хорошо!

Но Трифон нахмурился.

— Хорошо, да не очень. Намнёт тебе подмышку через час. Погоди!

Он спустился в землянку и тут же вернулся, неся в руках обрезок ватного одеяла и капроновую верёвку. Обмотал одеялом сук и обрезок ствола.

— Подержи!

Я зажал одеяло, а Трифон плотно обмотал его верёвкой, сделав побольше витков.

— Ну, вот! Другое же дело. Теперь точно доберёшься до своей Черёмуховки.

Трифон произнёс это с усмешкой, но по-доброму.

Я тоже улыбнулся и поднял глаза. В синем утреннем небе медленно плыли белые кучевые облака. Дождь кончился ещё позавчера, но воздух до сих пор пах сырой свежестью. Даже трава не высохла до конца — настолько высока была влажность.

— Иди прямо в деревню, — сказал Трифон, глядя прямо на меня. — Обратно к базе не возвращайся.

— Что там? — спросил я. — Всё сгорело?

Трифон сурово кивнул.

— Слава Богу, огонь на лес не перекинулся. Дождь помог — погасил пламя. Инструменты, которые ты выкинул, я собрал. Увидишь ближе к реке поваленную ель с выворотнем — я там их под ствол подпихнул.

Он помолчал и добавил:

— Не моё это дело, но скажу. Видел на пожаре другого егеря. У него ещё база на дальнем конце озера.

— Жмыхина? — уточнил я.

Солнечный день словно потемнел.

— Я его фамилию не спрашивал, — просто ответил Трифон.

— Как думаешь, мог он поджечь домики?

Этот вопрос мучил меня всё время. Я просто не мог не задать его.

— Не знаю. Господь говорил: «Не судите, да не судимы будете». Вот я и не сужу.

— Но ты же здесь живёшь, — не отставал я. — Наверняка что-то видел. Можешь мне рассказать — что происходит у Жмыхина на базе?

По изменившемуся лицу Трифона я понял, что сплоховал. Не станет он мне ничего рассказывать.

— Прости, Трифон, — вздохнул я. — Понимаю.

— Не понимаешь, — возразил он. — Пока не понимаешь. Но пытаешься, и это тебе зачтётся.

Он наклонился к густой траве. А когда выпрямился — на его широкой ладони алело несколько ягод крупной земляники.

— На вот, угостись на дорожку. Да и шлёпай себе.

Я осторожно принял ягоды в пригоршню и ссыпал их в рот. Проглотил сладкую, сочную земляничную мякоть.

— Спасибо!

— Не за что. Ну, прощай, Андрей.

Трифон повернулся и, ничего больше не говоря, ушёл в землянку.

Глядя на его широкую спину, я поймал себя на мысли, что завидую ему. Он жил невообразимо суровой, но очень простой и понятной жизнью. В этой жизни не было места слабостям, страхам или сомнениям.

Интересно, смогу ли и я когда-нибудь жить вот так?

Я ещё минуту постоял, потом опёрся на костыль и похромал в сторону реки.

Песенка после дождя сильно вздулась. Мутный поток с громким журчанием бежал в глинистых берегах. Торчавшие из воды большие камни бесследно скрылись.

Чёрт, а как же я буду переправляться? Или идти по этому берегу? Это, конечно, вариант. Вот только тропинки здесь нет, а пробираться сквозь лесную чащу я буду гораздо дольше. Если же на пути попадётся заболоченная заводь — замучаюсь обходить стороной.

Хорошенько поразмыслив, я всё же решил перебраться на нужный берег. Спустился к реке и ступил в воду, осторожно нащупывая дно костылём.

Пускаться вплавь не пришлось. На середине реки вода почти доставала до груди, но течение не сбивало с ног, и я благополучно добрался до берега. Только в одном месте пришлось обходить здоровенный камень, который я заблаговременно нашарил костылём.

Выбравшись на берег, я снова призадумался. По-хорошему, стоило бы разуться, выжать и перемотать портянки. Но смогу ли я потом натянуть сапог на больную ногу?

В задумчивости я сделал несколько шагов и махнул рукой на переобувание. Сапоги сидели плотно, не ёрзали. Риск натереть мозоли был минимальным. Чёрт с ним! Доберусь до деревни, а там разберёмся.

Упираясь костылём в размякшую от дождя лесную почву, я упрямо шёл вперёд. Сначала пытался считать шаги. Потом плюнул на это дело и просто шагал, механически переставляя ноги.

Неожиданные порывы ветра стряхивали с деревьев тяжёлые холодные капли. Капли падали мне за воротник, заставляя ёжиться. Ветер лез холодными ладонями под вымокшую штормовку. А я всё шагал и шагал.

Неизвестно откуда на ум пришли слова:

Ангел-хранитель, служитель Христов, крылатый и бестелесный,

Ты не знаешь устали в своих путях-дорожках.

Молю тебя быть спутником моим по моей же путь-дорожке.

Предо мной дорога дальняя, трудный путь выдался рабу Божию.

Пробормотав их в первый раз, я сильно удивился. Откуда? Верующим я не был ни в прошлой жизни, ни в этой. В церковь заходил от силы пару раз — поставить свечку, да помолчать перед иконами. И вот тебе!

Но потом до меня дошло, что именно эту молитву вчера вечером читал Тихон. Я не особенно вслушивался в его тихий монотонный голос, а вот, пожалуйста — запомнил! И сейчас, когда монотонное движение выматывало, а до цели было далеко — слова сами собой всплыли в памяти.

И опасаюсь я сильно опасностей, что честного путника в дороге ждут.

Обереги меня, святый ангеле, от сих опасностей.

Так и в жизни, неожиданно подумал я. Сколько бы разных и удивительных событий с тобой ни происходило — в конце концов всегда оказывается, что ты просто прохожий на дороге. И всё, что нужно делать — шагать, шагать, шагать...

Пусть ни разбойники, ни непогода, ни звери,

Ничто иное, аще только есть, не помешает мне в пути.

Смиренно молю тебя о сем и уповаю на помощь твою.

Ноги скользили по сырой земле. Левая лодыжка всё больше болела. Я хромал, всем телом налегая на костыль, и всё чаще приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть. Мокрая одежда неприятно липла к телу. Расстояние до Черёмуховки казалось бесконечным.

Солнце перевалило за полдень. Я всерьёз начал задумываться о том, чтобы развести костёр, высушить одежду и отдохнуть.

— Андрюха! Чёрт, нашёлся! — неожиданно закричали сзади.

Вздрогнув, я обернулся — ко мне бежал Павел. На бегу он повернул голову, крича кому-то:

— Сюда! Здесь он!

Добежал и облапил меня.

— Живой! Чёрт, мы уже не знали, что и думать! А почему с палкой?

Он снова обернулся и закричал:

— Сюда! Сюда!

Оказывается, меня искали. Георгий Петрович и Тимофеев приехали вчера вечером и очень удивились, не застав меня дома. Отыскали Фёдора Игнатьевича. Председатель поднял Павла. Общими усилиями выяснили, что меня уже три дня никто не видел.

Поначалу никто не встревожился. Решили, что я доделываю базу, а ночую у Жмыхина. Георгий Петрович с Тимофеевым поехали к нему. Доехали и узнали, что домики сгорели дотла, а меня Дмитрий Константинович не видел.

По словам Тимофеева Жмыхин выглядел очень взволнованным. Сам привёл их к месту пожара и уверял, что обыскал всю округу, но меня не видел. На вопрос, кто мог поджечь стройку, только пожимал плечами и повторял:

— Да откуда же я знаю? Здесь и мальчишки бывают, и рыбаки заезжают. За всеми не уследишь!

Георгий Петрович хотел подключить к поискам солдат из ближайшей воинской части. Но решили сначала сами обыскать тропинку между озером и Черёмуховкой, чтобы не поднимать преждевременный шум. Вернулись в деревню, захватили с собой Фёдора Игнатьевича, Павла и Катю на случай, если понадобится медицинская помощь. И двинулись на поиски.

Огонь костра жадно облизывал сухие дрова. От высыхающей одежды шёл пар. Вода в котелке булькала, закипая.

Георгий Петрович отодвинул котелок от огня, всыпал в кипяток горсть заварки. Чаинки, постепенно намокая, ровным слоем разошлись по поверхности. Запахло крепким чаем.

Фёдор Игнатьевич и Тимофеев, постелив на землю плащ, раскладывали на нём бутерброды.

— Разувайся, Андрей! — решительным голосом сказала Катя. — Я осмотрю твою ногу.

Я послушно стянул сапоги. Размотал мокрые портянки. Кожа на ноге была бледной от сырости и отдавала синевой. Но в целом, ступня выглядела на удивление прилично.

Катя тщательно ощупала ступню и щиколотку. Прикосновения её рук были удивительно приятными. Я прикрыл глаза. Не знаю, заметила ли это Катя, но чуткие пальцы задержались на ноге. Или мне показалось?

— Кхм!

Георгий Петрович подошёл и сел рядом со мной.

— Расскажешь, где пропадал четыре дня, Андрей Иваныч?

Я отвёл глаза. Ведь обещал Трифону никому не рассказывать о нём. Но как тут промолчишь?

— Георгий Петрович!

Я оглянулся, но все были заняты своими делами. Тимофеев разливал чай по кружкам. Павел лежал на спине, беззаботно глядя в небо. Катя убирала в наплечную сумку так и не понадобившийся бинт.

— Георгий Петрович! — тихо повторил я. — Я вам потом расскажу, что смогу.

Генерал удивлённо поднял брови.

— Ну, хорошо. А как ты думаешь — кто устроил пожар?

Я помедлил.

— Не знаю. Доказательств у меня нет, а без них обвинять человека не хочу.

Генерал кивнул.

— Понимаю. По следам мы тоже вряд ли что-то выясним. Так за последние две недели столько народу перебывало, что...

Не договорив, Георгий Петрович махнул рукой.

— Подозрительно другое. Знаешь, зачем мы к тебе приехали? Впрочем, пусть лучше Александр Сергеич расскажет.

Генерал кивнул Тимофееву.

— Жмыхин на прошлой неделе приезжал в Ленинград, — сказал Тимофеев. — Пытался устроить так, чтобы новую базу передали в его ведение. У него много сторонников в правлении общества. По их инициативе мы провели заседание.

— И что решили? — спросил я.

— Решили оставить всё, как есть. Кроме того, руководство общества очень довольно твоей работой, Андрей Иваныч. Постановили предложить тебе постоянную работу в должности егеря. Что ты об этом думаешь?

— Не знаю, — растерялся я. — А как же моя учёба?

— Можно учиться заочно, — вмешался Георгий Петрович. — На сессии Александр Сергеич тебя отпустит, не сомневайся. Ну, что скажешь?

Я задумался, прихлёбывая горячий чай и с аппетитом откусывая бутерброд с колбасой.

А ведь это выход! Мне нравилась эта жизнь, эта работа. Возможность быть ближе к семье, но, в то же время, жить отдельно и самому стоять на ногах. Нравилось жить в Черёмуховке. Я с нетерпением ждал открытия осенней охоты. Так хотелось закончить к этому времени базу на озере. Не судьба. Ну, что ж! Это не повод опускать руки. Отстроим домики заново.

Была и ещё одна причина согласиться на предложение Тимофеева. Несмотря на то, что воспоминания потихоньку возвращались, я не был готов к встрече с сокурсниками. Только-только освоившись в новой жизни, я не хотел стремительно менять её на другую — непонятную, полную своих сложностей.

Мне предлагали простой и хороший выход. Всего-то и надо было съездить в деканат, написать заявление о переводе на заочное обучение.

Я, как наяву, представил долгие зимние вечера, которые можно спокойно и интересно проводить над учебниками, неторопливо вникая в материал. За окном будет завывать вьюга, будут уютно потрескивать поленья в печи, зафыркает закипающий чайник. Я заварю кружку крепкого индийского кофе и примусь старательно вникать в какую-нибудь классификацию позвоночных.

Хорошо!

— Согласен! — улыбнулся я.

Бутерброд кончился, и я с сожалением вздохнул. Но Тимофеев тут же протянул мне огромный кусок белого хлеба с толстым ломтем сыра.

Эх, вкуснотища!

— Вот и отлично, — кивнул Георгий Петрович. — Теперь закончим по Жмыхину. Никаких доказательств против него у нас нет. Да, он потерпел неудачу в попытке объединить базы. И пожар случился сразу после его возвращения из Ленинграда. Но это вполне может быть совпадением. Тем не менее, я попрошу тебя, по возможности, приглядывать за ним. Думаю, это вполне безопасно — он не рискнёт тебе мешать. А домики мы отстроим, как можно скорее. Подключу кое-какие связи.

— Договорились!

Из леса мы выбрались только к вечеру. Как ни крути, шёл я медленно, постоянно опираясь на свой костыль. Всем остальным приходилось подстраиваться под мой медленный темп.

На опушке леса нас дожидался «Газик» председателя и «УАЗ», за рулём которого скучал Рустам. Увидев, как мы выходим из леса, сержант заулыбался и выскочил из машины.

— Нашёлся? Вот здорово!

— Что у тебя с продуктами, Андрей Иваныч? — спросил председатель. — Есть, чем гостей кормить?

Я пожал плечами.

— Садись ко мне, — предложил Фёдор Игнатьевич. — Я тебя до магазина довезу. А гостям дай пока ключ от дома.

— Да у меня денег с собой нет, — возразил я.

Но председатель только махнул рукой.

— Разберёмся!

Катя и Павел забрались назад. Я вскарабкался на переднее сиденье, а Фёдор Игнатьевич сел за руль.

— Сначала, Катюша, мы тебя завезём, — обернувшись, сказал он. — Небось, больные заждались уже.

— Хорошо, Фёдор Игнатьевич, — согласилась Катя.

Это были едва ли не первые слова, которые она произнесла за всё время дороги.

«Газик» фыркнул двигателем и, подпрыгивая, покатился по полю.

Через десять минут мы въехали в деревню. Я с удовольствием вдыхал сладковатый запах навоза от совхозной фермы и рассматривал идущих по улице людей.

Как, оказывается, можно соскучиться, всего за четверо суток!

Мы подъехали к медпункту и высадили Катю. На скамеечке у входа её уже дожидались две бабульки, несмотря на жару, наглухо укутанные в пуховые платки.

Катя торопливо попрощалась с нами и поспешила к пациенткам. Фёдор Игнатьевич внимательно посмотрел ей вслед.

— Паша, ты тоже шёл бы, — неожиданно сказал он. — Мне с Андреем Иванычем поговорить надо.

— Так и мне надо, — улыбнулся Павел.

— Значит, подойдёшь к магазину — там и поговорите, — хмуро отрезал председатель. — А сейчас вылезай.

Павел, ничуть не обижаясь, выскочил из «Газика».

— Увидимся, Андрюха! — сказал он мне и пошёл по улице в направлении сельсовета.

Я удивлённо посмотрел на Фёдора Игнатьевича.

Председатель достал из кармана папиросу, размял её и закурил. Сизый дым пополз по кабине, защекотал ноздри.

— Тут такое дело, Андрей Иваныч, — без обиняков начал он. — К Лиде муж приехал.

Я непонимающе поднял брови. Но через секунду до меня дошло, о чём говорит председатель.

— И что? — внезапно охрипшим голосом спросил я.

— А то, — строго ответил Фёдор Игнатьевич. — Был он на северах, за длинной деньгой погнался. И теперь вот решил вернуться.

Председатель глубоко затянулся. Облако дыма окутало его коренастую фигуру.

— Лида приняла его? — снова спросил я.

— А это не наше с тобой дело, — покачал головой Фёдор Игнатьевич. — У них семья. И пока они сами между собой не разберутся — я прошу тебя не вмешиваться. Понял, Андрей Иваныч? Никаких прав на Лиду у тебя нет. А поломать всё можешь в один миг. Вот и прошу тебя — дай ей самой решить, как лучше. Вот сделает Лида свой выбор — тогда и будешь думать дальше. А до тех пор — ни-ни. Понял?

Он повторил это с нажимом.

Я задумался только на секунду. Как ни крути, Фёдор Игнатьевич был абсолютно прав. И слова его справедливы. Нельзя вмешиваться в чужую жизнь, если ничего не решил сам.

— Понял, — кивнул я. — Вы правы, Фёдор Игнатьевич.

Напряжённое лицо председателя разгладилось.

— Вот и хорошо, — с облегчением сказал он. — Спасибо, что понял меня, Андрей Иваныч.

Он протянул мне руку.

— Поехали в магазин. С Лидой я сам поговорю.

Возле магазина Фёдор Игнатьевич оставил меня сидеть в машине, а сам скрылся за тяжёлой железной дверью.

Я откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза. Летнее солнце светило сквозь пыльное стекло, нагревало кабину.

Меня потянуло в сон, а ещё со страшной силой захотелось есть. Вышедший из стресса организм требовал отдыха. Пожар, землянка Трифона, долгая дорога по лесу — всё это воспринималось смутно, отстранённо. Словно не случилось совсем недавно, а просто приснилось, да и забылось, отошло прочь за реальными заботами.

— Дядя Андрей! Дядя Андрей!

Я вздрогнул и открыл глаза.

Возле машины стояли двое пацанов. Я узнал Тимку с Митькой. Это они нашли в дупле гранату, из-за которой началась недавняя история с бандитами.

— Дядя Андрей, смотрите!

Тимка протянул мне рыжего с белой грудкой щенка. Щенок скулил и вырывался, смешно болтая лапами и виляя коротким хвостиком.

— Это от Найды, помните? Всех раздали, последний остался, — похвастался Тимка. — Мне мать разрешила его себе взять. Хотите погладить?

Я протянул ладонь и осторожно подхватил щенка под тёплое брюхо. Щенок заскулил громче, не желая расставаться с хозяином.

Я положил его на коленку и погладил по жёсткой шёрстке спины. Щенок ещё повозился и вдруг зевнул, показывая розовое нёбо и крохотные острые зубы.

Глава 28

Фёдор Игнатьевич довёз меня до дома.

— Зайдёте? — спросил я.

— Некогда, — отмахнулся председатель. — И так целый день потеряли с этими поисками.

Он сурово хмурился, но чувствовалось, что суровость эта напускная.

— Значит, останешься у нас, Андрей Иваныч? — вдруг спросил он.

— Похоже на то, — рассеянно ответил я.

Мне самому пока не верилось в такой резкий поворот. Я крутил эту мысль и так, и этак, словно ощупывал, проверял на прочность. Очень важно было убедиться, что порыв остаться в Черёмуховке не случаен, и я не пожалею о принятом решении.

— Это хорошо, — сказал Фёдор Игнатьевич. — Правильный ты человек, Андрей Иваныч. Будем рады тебе в нашей деревне. Единственно — с девками поосторожнее. Выбери одну, и надолго. Ну, иди. Гости заждались уже.

Слова Фёдора Игнатьевича необъяснимым образом вызвали заставили меня вспомнить Кольку — бесшабашного Катиного ухажёра.

— Фёдор Игнатьевич, а что там с Колькой и его дружком? Не узнавали?

Председатель помрачнел.

— Пока сидят, — неохотно ответил он. — Суд ещё нескоро будет. Но надежды на снисхождение мало. Я на днях ездил в район, характеристики на них отвозил. Может, и смягчат суд.

Он докурил папиросу, поискал взглядом, куда выбросить окурок. Не нашёл, и сунул его в карман.

— Поеду я. Марья заждалась уже.

— До свидания, Фёдор Игнатьевич. И спасибо.

Я протянул ему руку. Председатель пожал её, потом залез в «Газик» и укатил. А я, прихрамывая, побрёл домой.

Дома уже был накрыт стол. Дымилась отваренная картошка, на тарелке громоздилась горка нарезанной колбасы. Посреди стола стояла бутылка дорогого армянского коньяка.

— Мы тут у тебя похозяйничали, Андрей Иваныч, — весело сказал генерал, разливая по разномастным стопкам янтарную жидкость.

— На здоровье, Георгий Петрович, — улыбаясь, ответил я.

— Вот для здоровья давай-ка примем в меру. Переночевать у тебя позволишь?

— Конечно.

— Спасибо! Рустам! Бросай свой чай и давай к нам. Сегодня за руль садиться не надо.

Рустам сверкнул белозубой улыбкой.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант!

— Без чинов! — махнул рукой Георгий Петрович и повернулся ко мне.

— Да, вот и у меня радость — присвоили очередное звание.

— Поздравляю, Георгий Петрович! — искренне обрадовался я.

— Учись, Рустам! Ну, давайте!

Мы выпили. Ароматный коньяк огненной струйкой прокатился по пищеводу, ухнул в желудок. В груди почти мгновенно потеплело, голову слегка повело — сказывались усталость и голод. Травяная похлёбка Трифона насыщала плохо.

— Закусывай, Андрей Иваныч! — распорядился генерал. — У тебя уже щёки ввалились. А нам здоровые бойцы нужны.

Я наложил в тарелку горячей картошки, растолок её и посолил. Вилкой подцепил с тарелки ломтик колбасы.

— Бери больше, не стесняйся! — улыбнулся Георгий Петрович. — Сейчас консервы откроем и тушёнку.

Мы выпили ещё по рюмке коньяка.

— Георгий Петрович, — спросил я. — А что с теми бандитами, которые устроили схрон в лесу? Или это не моё дело?

Генерал помрачнел.

— Пока ищем. Похоже, залегли они на дно. Оружие не всплывает — значит, прикрыли торговлю. Ну, ничего. Рано или поздно, а объявятся. Ну, а ты не беспокойся. В твои края они вряд ли сунутся — нечего им тут делать.

Он взял полупустую бутылку и снова разлил по рюмкам.

— Давайте выпьем за охоту! За эту древнюю страсть, которая владеет мужскими сердцами.

Эта фраза могла бы прозвучать напыщенно, но генерал произнёс её так просто, что сразу стало ясно — он, действительно, так думает.

Мы в третий раз выпили.

— Георгий Петрович, — спросил я. — А зачем вы приехали?

Только ляпнув свой вопрос, я понял, насколько невежливо он прозвучал.

— Ох, простите! Я очень рад вас видеть. Но вы же приехали не на охоту, верно?

Генерал совершенно не обиделся.

— Соображаешь, Андрей Иваныч, — весело ответил он. — Я узнал, что товарищ Тимофеев едет уговаривать тебя остаться, и решил присоединиться к нему. А заодно отвезти заказ.

— Какой заказ? — не понял я.

— Рустам, принеси! — кивнул Георгий Петрович своему водителю.

Рустам кивнул и выскочил за дверь. Через минуту он вернулся, неся в руках новенький кожаный ружейный чехол.

— Смотри, Андрей Иваныч!

Генерал вытащил из чехла воронёные стволы и приклад. Колодку украшала причудливая вязь золотого тиснения. Ружьё было в идеальном состоянии и показалось мне смутно знакомым.

— Не узнаёшь? — усмехнулся генерал. — Это та самая «тулка», которую вы с участковым изъяли у фронтовика. Хорошо мастера постарались?

У меня просто не было слов. Ружьё выглядело так, словно только что вышло из-под рук оружейника.

— Держи!

Генерал протянул мне «тулку».

— Вернёте хозяину. Пусть гордится сыном.

Приняв ружьё, я не удержался и заглянул в стволы. Внутри сияли безупречно-ровные кольца света.

— Как они это сделали? — не удержался я от вопроса.

— Не перевелись ещё умельцы на земле Русской, — усмехнулся генерал. — Чехол тоже возьми. Подарок старику от меня. И не забудь привет передать.

— Так, может, вы сами, — предложил я.

— Нет уж, — отказался Георгий Петрович. — Вы изымали — вы и возвращайте. Всё, мужики — давайте спать. Завтра рано в город возвращаться.

* * *

На следующий день я потихоньку расхаживал ногу, занимаясь хозяйственными делами. Наколол и сложил дрова. Скосил отросшую во дворе траву и граблями сгребал её в кучу, когда за оградой послышался треск мотоцикла.

Мотоцикл подъехал поближе и смолк. Я поднял глаза — возле моей калитки стоял Жмыхин. В руках он держал большую тряпичную сумку.

С нашей последней встречи егерь как-то осунулся. Глаза запали и смотрели настороженно. Кожа обтянула широкий лоб. Челюсти сжимались до желваков.

— День добрый, Андрей Иванович! — поздоровался Жмыхин. — Войти пригласишь?

Я помедлил и кивнул.

— Входите, Дмитрий Константинович. Вы по делу?

— по делу, — непонятно кивнул он, мельком оглядывая двор.

— Ну, пойдёмте в дом. Я чайник поставлю.

Я пропустил Жмыхина вперёд, а сам старался угадать — зачем он приехал. И как мне теперь себя с ним вести?

Ничего особенного не придумал, и решил вести себя спокойно, по-деловому. На контакт не идти, но и на возможные провокации не поддаваться.

Впрочем, Жмыхин и не собирался меня провоцировать. Сгорбившись над чашкой, он прихлёбывал чай, с хрустом разгрызая сухари, которые я поставил на стол прямо в пакете, за неимением вазочки. Глаза Жмыхина беспокойно перебегали с меня на убранство кухни.

Я тоже взял сухарь. По детской привычке макнул его в горячий чай и сразу же вытащил, чтобы не размок. Чуть передержишь — чай станет мутным, в нём поплывут неприятные крошки.

Жмыхин хрустнул сухарём и потянулся за следующим. Я не выдержал. Вряд ли он приехал ко мне, чтобы по-соседски попить чайку.

— Слушаю вас, Дмитрий Константинович!

Жмыхин снова оглянулся, а потом впился глазами в моё лицо.

— Думаешь, я твои постройки сжёг?

Молчать под его неотрывным взглядом было трудно. Врать тоже не хотелось. Какого чёрта? Жмыхин мне не кум, не брат, не сват. Чем меньше между нами недоговорённого — тем лучше.

Я кивнул.

— Думаю. Но доказать не могу. Поэтому беспокоиться вам не о чем.

Жмыхин положил на стол недоеденный сухарь и выпрямился.

— Вот именно! — с нажимом сказал он. — Нет доказательств. Потому что не я это. А приезжают ко мне. Допрашивают меня!

Последние слова он почти выкрикнул.

— Ты знаешь, сколько я здесь живу? Шестнадцать лет! Меня все знают! Ко мне из Ленинграда охотиться ездят. Ты был у меня, видел — всё для людей построено! А теперь что?

Я молча смотрел на него.

— Теперь получается — я преступник! Люди так говорят! А я шестнадцать лет — всё для них. Справедливо это?

Он снова сгорбился, не отводя от меня взгляда.

— Третью ночь не сплю. Делать ничего не могу. Воздуха будто не хватает. Хочу вдохнуть — а нечего! Пусто!

Словно в подтверждение этого он со свистом втянул в себя воздух.

— Сочувствую, Дмитрий Константинович, — сказал я.

— А не надо! — выкрикнул Жмыхин. — Только об одном прошу — не ври!

— В каком смысле? — не понял я.

— Доказательств нет? Вот и не ври. Не выдумывай. Мне здесь жить ещё, понимаешь?! И тебе тоже!

— Так я и не вру! — возмутился я.

Вывел всё-таки из себя, чёрт!

— Вот и хорошо! — внезапно успокаиваясь, кивнул Жмыхин.

Он коротко стукнул толстыми пальцами по столу. Внезапно лицо его скривилось.

— С животом что-то. Где у тебя туалет?

— В коридоре, направо, — сказал я.

Не хотелось отпускать его одного, но и идти вслед за гостем в уборную мне показалось глупым.

Жмыхин вышел, прикрыв за собой дверь. Я решительно убрал со стола чашки. Хватит с ним чаёвничать!

Вернулся Жмыхин минут через десять, повеселевший и успокоившийся.

— Как твоя нога, Андрей Иваныч? — спросил он. — Слышал — ты повредил её.

— Ничего, проходит потихоньку, — ответил я, не понимая — к чему этот вопрос. — Обычное растяжение.

— Проходит — это хорошо, — кивнул Жмыхин. — Я вот тут тебе гостинца привёз.

Он поднял с пола свою тряпичную сумку. Вытащил и поставил на стол трёхлитровую банку с мутноватой жидкостью. Рядом лёг промасленный свёрток в шуршащей бумаге.

— Что это? — машинально спросил я, хотя и так всё было понятно.

— Набор для поправки здоровья! — коротко хохотнул Жмыхин.

Смех его, как и крик, был нервным, неприятным.

— Не надо, — сказал я. — Заберите, Дмитрий Константинович.

— Подарки назад не забирают, — сурово ответил Жмыхин. — Не нравится — вылей сам, или выброси.

Он сложил сумку и сунул её в карман брюк.

— А я поеду. Дел много.

Я вышел вслед за ним.

Жмыхин оседлал запылённый «Урал» с коляской. Привычно ударил ногой по стартеру. Мотоцикл взревел.

Жмыхин отпустил сцепление, круто развернулся и с треском покатил вдоль улицы.

Я посмотрел ему вслед и пошёл в дом. Надо было сегодня же вернуть ружьё старику Худоярову.

* * *

— Может, ты сам, а? — спросил меня Павел.

— А что случилось? Дела?

— Да нет, — участковый отвёл глаза. — Чёрт, ладно! Пойдём.

Он рывком поднялся из-за стола. Привычным движением поправил кобуру на поясном ремне и нахлобучил фуражку. Почти вытолкал меня на улицу и с досадой захлопнул дверь пункта охраны правопорядка.

— Что с тобой, Паша?

— Да Катерина Худоярова. Здороваться со мной перестала. Я ей «здрасьте», а она смотрит, как на пустое место.

Я вспомнил высокую неулыбчивую невестку Худоярова. Кажется, мы виделись только раз, когда изымали ружьё у её тестя. И больше не встречались.

— Степан Владимирович, говорят, слёг, — продолжал Павел. — А Катерина нас с тобой винит. Мол, когда мы ружьё забрали — тогда и поплохело старику.

— Чёрт!

Я почувствовал себя виноватым.

— Что ж ты раньше-то молчал, Паша?

Участковый пожал плечами.

— А что толку говорить? Ружьё мы забрали по закону. Оставить не могли — это уже должностное преступление получалось. А слёг старик — так, мало ли, от чего он слёг. Возраст же.

Но я чувствовал, что Павел сам не верит тому, что говорит.

— Ладно, — успокоил я его. — Сейчас вернём ружьё. Обрадуется старик.

Мы подошли к дому Худояровых. Во дворе никого не было. Мы нерешительно помялись возле калитки.

— Ну, идём, что ли? — сказал Павел и первым шагнул во двор.

Сейчас же дверь дома приоткрылась. На крыльцо вышла невестка Худоярова. Тяжёлым взглядом, без улыбки посмотрела на нас.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна!

Павел зачем-то снял фуражку.

— Разрешите войти?

— Что вам нужно? — не здороваясь, спросила женщина.

— Мы к Степану Владимировичу, — вмешался я.

— Лежит он. Не встаёт. И нечего беспокоить старика.

— Мы его ружьё обратно принесли. Хотим вернуть.

Екатерина Васильевна осеклась на полуслове. Постояла, затем повернулась и молча ушла в дом, оставив дверь открытой.

Павел посмотрел на меня и кивнул головой в сторону двери.

В комнате старика меня настигло ощущение безнадёжности. Не было типичного запаха больницы — лекарства, хлорка и немытое тело. Просто тишина и тёмные, худые пальцы рук, бессмысленно перебирающие край пёстрого шерстяного пледа. Рядом, на стуле — пепельница, в ней два окурка «Беломора».

Павел молча стал у двери. Было слышно, как невестка Худоярова раздражённо гремит посудой на кухне.

— Степан Владимирович! — позвал я.

Глаза Худоярова неотрывно глядели в потолок. Услышав своё имя, он не пошевелился.

— Степан Владимирович, мы принесли обратно ваше ружьё. Его починили. Теперь из него снова можно стрелять.

Я хотел поставить чехол у стены. Но вдруг понял, что когда мы уйдём — он так и останется стоять. Без толку, без всякого смысла.

И ещё понял, что не могу этого допустить. Иначе всё, что сделал Георгий Петрович, станет напрасным.

Я расстегнул латунную пряжку чехла. Достал стволы и приклад. Одним движением отсоединил цевьё и вставил стволы в колодку. Они мягко щёлкнули. Мастера постарались на славу — стволы плотно сидели в колодке. Я присоединил цевьё.

— Взгляните, Степан Владимирович!

Веки старика чуть дрогнули.

Тогда я положил ружьё прямо поверх одеяла и осторожно взял сухую прохладную руку.

— Попробуйте!

Пальцы Худоярова бережно ощупывали оружие. Они скользнули по стволам, задержались на гравировке колодки. Прошлись по куркам и спусковым крючкам.

Я поднял голову — старик смотрел прямо на меня.

— Оно исправное, — зачем-то повторил я. — Можно стрелять теперь.

Сухие губы в густой седой щетине разомкнулись, и я услышал:

— Спасибо.

Голова старика снова лежала на подушке.

Чёрт! Не так. Всё не так!

— Степан Владимирович, где у вас патроны?

Старик шевельнул глазами в сторону деревянного платяного шкафа. Я открыл дверцу и увидел на полке банку дымного пороха, начатую коробку с капсюлями, изрубленный валенок и огарок стеариновой свечи. Остальное снаряжение беспорядочно громоздилось в глубине полки.

Рядом со свечой лежал порыжевший от времени патронташ с кожаным клапаном. Я открыл его — он был наполовину полон. Неизвестно, чем заряжены патроны, но тут уж делать было нечего. На всякий случай я заглянул в латунные гильзы и увидел залитые стеарином картонные пыжи.

— Андрюха, ты чего? — в недоумении спросил Павел.

Я улыбнулся.

— Паша, принеси Степану Владимировичу обувь. Стрелять пойдём.

Павел открыл было рот, чтобы возразить, но промолчал и вышел из комнаты. Я потянул ружьё из рук старика.

— Пойдёмте на крыльцо, Степан Владимирович! Я вам помогу. Сами попробуете.

Я помог старику сесть в кровати. Павел стоял рядом с большими, подшитыми войлоком и кожей валенками. Степан Владимирович опустил в них тощие ноги в узлах синих вен и, опираясь на меня, встал. Чёрные сатиновые трусы доходили ему почти до колен. Заношенная майка обвисла на худых плечах.

— Да куда же ты голым-то, отец? — изумлённо воскликнула Екатерина Васильевна.

Но старик только молча махнул рукой.

— Ничего, мы ненадолго, — сказал я.

На крыльце я взвёл курки «тулки» и помог старику приставить её к плечу. Прижал покрепче, чтобы смягчить отдачу. Стволы уставились в летнее небо высоко над крышами соседних домов.

— Давайте, Степан Владимирович!

Два выстрела грохнули, один за другим. Двор заволокло густыми клубами сизого пахучего дыма. В ушах зазвенело.

Я осторожно придержал ружьё.

— Пойдёте в дом, Степан Владимирович? Или хотите на воздухе посидеть? Давайте, я ружьё отнесу к вам в комнату.

Я сказал это и осёкся.

По морщинистой щеке старика, застревая в седой поросли, одна за другой текли слёзы.

* * *

Поздним вечером я грустно стоял над эмалированной раковиной, полной грязных тарелок. И в прошлой-то жизни не любил мыть посуду, и в этой не задалось. В деревне, при отсутствии водопровода, это настоящая головоломка.

На улице мягко заурчал автомобильный двигатель. В окне метнулись огни фар. Я услышал, как скрипнула калитка, а несколькими секундами позже кто-то осторожно постучал в дверь.

Кого там принесло, на ночь глядя?

На улице стояла женщина. Светлые кудри, уложенные с помощью химической завивки, она прятала под широким лёгким шарфом. Одета по-городскому — тёмно-синие джинсы в обтяжку и светлая куртка.

Женщина испуганно смотрела на меня.

Я взглянул поверх её головы и увидел возле калитки белые «Жигули» третьей модели.

— Здравствуйте.

Я перевёл взгляд на женщину.

— Здравствуйте, — торопливо ответила она. — Вы егерь? Мне сказали, что он здесь живёт...

— Да.

Я посторонился.

— Проходите.

— Нет-нет!

Женщина испуганно замотала головой.

— Я только на минуту. Вы меня не узнали?

Я всмотрелся в её лицо. Определённо, где-то я её видел. Но где?

— Месяц тому назад, на озере, — сказала женщина. — Мы с мужем охотились на уток, а вы хотели нас задержать. Помните?

Глава 29

Ленинград. Накануне днём

— Валентин Григорьевич! Она снова за нами едет!

Водитель покосился в салонное зеркало, ловя выражение лица Самохвалова.

— Да ну! Где?

Самохвалов с трудом обернулся. Он не был толстым — скорее, плотно сбитым. Но крепкая короткая шея с трудом позволяла повернуть голову назад.

— Вон, через три машины!

Плюнув на приличия, Валентин Григорьевич повернулся к заднему стеклу всем телом, благо, широкое сиденье служебной «Волги» позволяло это сделать.

В редком потоке попутных машин он, действительно, разглядел знакомые белые «Жигули». Машина ехала за «Волгой» Самохвалова, словно привязанная.

— Ах, ты…

Валентин Григорьевич грязно выругался, совершенно не стесняясь присутствием водителя.

Ванька был свой человек, преданный лично Самохвалову. Валентин Григорьевич подобрал его на подведомственной автобазе и долго присматривался. Потом, когда пришло время, с большим трудом пропихнул на должность личного водителя. Сейчас даже вспоминать не хотелось, чего стоило усыпить бдительность грозного тестя.

Да, и хрен с ним! Кончилось его время!

— Оторваться, Валентин Григорьевич?

Водитель слегка добавил газу. «Жигули» тоже ускорились, нервно вильнув.

Первым желанием Самохвалова было согласиться. Надо же, эта дура вздумала за ним следить! Вот на кой чёрт он подарил ей машину?

Но тогда по-другому было нельзя. Тесть ещё был в силе. Чтобы ублажить его, Самохвалов вывернулся из кожи и сумел купить жене «Жигули» вне очереди. Эх, знать бы тогда, что через полгода тестя вышвырнут на заслуженный отдых!

— Погоди, Ваня! Не надо. Пусть едет за нами. Знаешь что — поезжай-ка прямо. И не торопись. Мне нужно подумать.

В самом деле, давно пора было показать всем, кто в доме хозяин. На работе Валентин Григорьевич завоевал репутацию непререкаемого авторитета. Директор завода никакие решения не принимал без одобрения парторга. Трудовой коллектив ходил по струночке — выполнял и перевыполнял планы, вовремя и без споров брал встречные обязательства, активно участвовал в общественной жизни.

Даже в городском комитете партии Самохвалов был на хорошем счету. Осталось завоевать соответствующий авторитет в своём доме.

Несмотря на внешнюю солидность, в душе Валентин Григорьевич остался всё тем же циничным юношей, который когда-то отчётливо осознал, что путь к хорошей жизни лежит через партийную карьеру. С тех пор Валентин прошёл немало унижений — кланялся до земли, бегал по поручениям, говорил льстивые тосты на юбилеях. Настало время пожинать плоды.

Вот, к примеру, про любовниц главного знают все. Всем известно, что у него не одна женщина, и даже не две. Знают — но помалкивают! Боятся говорить. Вот, в чём сила! Вот где обаяние власти!

И Нине давно пора понять, что всесильного папочки больше нет. Теперь он — персональный пенсионер, и единственное его занятие — копаться на грядках в Репино. А у Нины осталась только одна опора и защита — это муж. Он, Валентин Григорьевич Самохвалов! И в благодарность неплохо было прикрыть глаза на кое-какие его грешки.

— Знаешь что, Ваня! А поехали-ка к Жанне.

— Вы уверены, Валентин Григорьевич? А как же ваша супруга?

— А ничего! Бабе полезно знать своё место. Увидит соперницу — крепче любить будет!

Валентин Григорьевич довольно хохотнул. Аккуратные чёрные усики приподнялись над верхней губой.

Водитель тоже рассмеялся, видя хорошее настроение хозяина.

«Волга» вывернула на набережную. Проехала мимо моста Александра Невского, по которому катился одинокий троллейбус, и свернула на Таллинскую улицу. Здесь, в пятиэтажном доме сталинской застройки жила Жанна — секретарша и любовница Валентина Григорьевича.

«Волга» припарковалась возле тротуара. Через заднее стекло Валентин Григорьевич с удовольствием следил, как неподалёку паркуются белые «Жигули».

Что ж, дорогая! Ты сама хотела узнать всё о тайной жизни своего мужа. Так смотри теперь!

— Ваня, сходи, поторопи Жанну!

— Вы точно уверены, Валентин Григорьевич? — спросил водитель.

— Ваня! — Самохвалов удивлённо нахмурился.

— Простите! Это я за вас беспокоюсь. Сейчас схожу.

Ваня вылез из машины и быстро пошёл во двор дома.

Валентин Григорьевич, покрутив ручку, опустил стекло задней двери. Откинулся на сиденье, наслаждаясь теплым ветерком. Здесь, в стороне от проспекта воздух был свеж. В нём чувствовался запах цветущих лип и нагретого солнцем асфальта.

Самохвалов потянулся и, с усилием вращая ручку, опустил второе стекло.

Говорят, в заграничных машинах давно уже есть специальные кнопочки! Нажал на неё — и стекло ползёт вниз при помощи маленького моторчика. Нажал ещё раз — закрывается. Но то заграница! Там культура, цивилизация. Там всё для людей. А у нас только танки умеют делать!

Разумеется, эти крамольные мысли Самохвалов никому не высказывал. Да он и набрался-то их от своих знакомых. А сам за границей пока не бывал — не доводилось. Ну, ничего! Он ещё молод, всё у него впереди!

А хорошо было бы, если б жена сейчас подошла к нему! Спросила бы, что он тут делает. Вот тогда Валентин Григорьевич с наслаждением высказал бы ей всё, что думает про неё, про её дурацкую слежку и драгоценного папашу.

Но — не подойдёт. Не осмелится! Ушло то время!

Валентин Григорьевич открыл глаза и вздрогнул. Возле «Волги» стояли двое мальчишек и нахально разглядывали его через открытое окно.

— А ну, пошли прочь! — прикрикнул на них Валентин Григорьевич. — Школу прогуливаете? Вот я вас!

Мальчишки сорвались с места и бегом нырнули во двор.

Какая школа, июль на дворе, одёрнул себя Самохвалов. Совсем заработался, мысли путаются. Надо, надо отдохнуть! Попариться в баньке, вдоволь потискать тёплую послушную Жанну. Посидеть с удочкой на берегу озера, а утром, на туманной зорьке — пострелять влёт осторожных уток!

Валентин Григорьевич перегнулся через переднее сиденье и повернул салонное зеркальце. Белые «Жигули» по-прежнему стояли позади «Волги». Самохвалов усмехнулся. Сейчас, дорогая, тебя удар хватит!

Из двора вышли Жанна и Ванька. Жанна шла впереди. Чёрные волосы свободно распущены по плечам, подол лёгкого летнего платья вьётся вокруг загорелых ног.

Сзади Ванька тащил сумку с её вещами.

Ванька поставил сумку в огромный багажник «Волги» и открыл для Жанны заднюю дверцу. Девушка скользнула на сиденье и гибким движением прижалась к Самохвалову.

— А почему сам не зашёл, Валик? — игриво спросила она. — Я приготовила для тебя сюрприз, а ты прислал своего водителя. Представляешь, если бы сюрприз достался ему?

Валентин Григорьевич увидел, как напряглась шея Ваньки. В этом была вся Жанна — одной фразой она могла заставить мужика растеряться, а сама при этом невинно хлопала глазами, изображая полную дуру. За это Валентин Григорьевич и любил её.

— Тогда бы я убил вас обоих! — нахмурившись, сказал он. — Из ревности, как Отелло.

Жанна радостно засмеялась и снова прижалась к нему.

— Поехали, Ваня! — ухмыльнулся Самохвалов, щекоча усами розовое ушко Жанны.

— Куда, Валентин Григорьевич?

— К Жмыхину, на базу. Отдыхать будем! Ты ружьё-то моё забрал из ремонта?

— Простите, Валентин Григорьевич! — ответил Иван, поворачивая зеркало обратно. — Мастер не успел. Сказал, ещё два-три дня надо.

— Вот чёрт! — выругался Самохвалов.

— Не ругайся, Валик! Тебе это не идёт.

Жанна чмокнула его в щёку.

— Ладно!

Самохвалов махнул рукой.

— Одолжу ружьишко у Жмыхина. Не откажет по старой дружбе. Поехали, Ваня!

«Волга» мягко тронулась с места. Белые «Жигули» остались стоять возле тротуара.

Черёмуховка. Дом егеря. Поздний вечер

Теперь я вспомнил эту женщину. Точно! Такое же испуганное выражение лица было у неё, когда её муж усиленно грёб, удирая от меня к острову. Интересно, зачем она явилась среди ночи?

Я не стал долго раздумывать, а прямо так и спросил.

В ответ женщина разрыдалась.

Слёзы текли по её щекам, оставляя тёмные дорожки поплывшей туши. Рот некрасиво кривился.

— Он сейчас там… С ней.

Не знаю, бывают ли на свете мужчины, которые не теряются при виде плачущей женщины. Я не из них, это уж точно.

Постояв несколько секунд в растерянности, я развернулся и пошёл в дом за водой. Как оказалось, это было правильное решение. Потому что женщина пошла за мной.

Я налил в стакан тёплой воды из чайника и протянул ей.

— Выпейте. И успокойтесь, пожалуйста.

В ответ, она разрыдалась ещё сильнее. Видимо, на улице сдерживалась, опасаясь случайных прохожих. А сейчас её отпустило.

Стакан дрожал в тонких пальцах, украшенных одним-единственным золотым кольцом. Обручальным. Вода выплескивалось на пол, золото кольца постукивало по стеклу. Но женщина всё же сделала несколько глотков и судорожно вздохнула.

— Чаю хотите? — спросил я.

Она кивнула и принялась размазывать по щекам слёзы вместе с тушью. Затем спохватилась и достала из кармана носовой платок.

— У вас есть зеркало?

Я кивнул в сторону умывальника.

Пока женщина приводила себя в порядок, я подогрел чайник и заварил чай. Рассудив, что пить чай одна она постесняется, поставил на стол две чашки. Достал вазочку с сухарями и конфетами.

Со стороны мы могли бы показаться семейной парой, которая мирно чаёвничала за столом. Эта мысль заставила меня встать и тщательно задёрнуть занавески. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь с улицы нас увидел. Хватит с меня случайных встреч и неожиданных происшествий.

— Так что у вас случилось? Расскажите, — предложил я, когда женщина сделала несколько глотков чая и потянулась за сухарём.

Её рука дрогнула.

— Не знаю, должна ли я была приезжать, — всхлипнула она.

— Не должны, — согласился я. — Но приехали.

— Мой муж сейчас там, — она стиснула сухарь, словно хотела раскрошить его. — Со своей секретаршей.

— Откуда вы знаете?

Не сумев раскрошить сухарь, женщина опустила его в горячий чай. Прямо вместе с пальцами, украшенными аккуратным маникюром.

— Обожжётесь, — заметил я.

— Ай!

Она отдёрнула руку и принялась дуть на пальцы. На глазах снова выступили слёзы.

Видимо, это оказалось последней каплей. Подув на пальцы, женщина решительно вытерла слёзы и приступила к делу.

— Мой муж — крупный партийный работник! — веско сказала она.

Потом поглядела на меня и поправилась:

— Ну, не очень крупный. Пока. Но он на хорошем счету. Он работает…

Она снова осеклась.

— Это неважно.

Ложечкой она выловила из чая остатки размокшего сухаря и отправила их в рот.

— Чего вы от меня хотите? — прямо спросил я.

— Я хочу, чтобы вы их поймали, — заявила она.

— В каком смысле? Я не общественник и не милиционер.

— Но вы егерь! А они наверняка занимаются там браконьерством!

— С чего вы взяли?

Насколько я понимал, мужчина с женщиной, скорее всего, занимались бы чем-то другим. Вслух я это говорить не стал, но гостья прекрасно меня поняла.

— Вы не знаете моего мужа. Он специально взял её с собой, чтобы похвастать перед ней, какой он охотник. Он и меня для этого с собой таскал. А теперь вот её!

Женщина говорила уверенно. И даже чай она теперь прихлёбывала по-другому, деловито.

— И вы хотите отомстить? — спросил я.

— Нет!

Она решительно тряхнула головой. Лёгкий шарф соскользнул на пол. Светлые кудряшки рассыпались по плечам.

— Я хочу, чтобы вы его поймали. У него будут неприятности. Тогда эта мымра бросит его, и он вернётся в семью.

Я вспомнил красное уверенное лицо её мужа. Его щегольски подстриженные усики. И усомнился.

— И вы для этого приехали из Ленинграда? Вы ведь из Ленинграда?

— Да, — подтвердила женщина. — Я следила за ним, когда он собрался на охоту. Увидела, как он заехал за своей секретаршей прямо к ней домой. И сразу же поехала к вам.

— Неужели нельзя решить всё как-то проще? — спросил я.

— А как? — возразила она.

— Ну, не знаю. Поговорить, хотя бы.

— Вы видели моего мужа?

Да, я его видел.

— Разговаривать с ним бесполезно! — заявила она.

И я был склонен с ней согласиться.

— Только не говорите мне, что я приехала зря, — просительным тоном произнесла женщина.

Нет, она приехала не зря. Но говорить ей это я не стал.

— Я думаю, вам надо вернуться домой. Вы сможете ехать ночью?

— Смогу, — сказала она. — Это моя машина. В смысле, муж мне подарил, но езжу я сама.

В то время подарить жене машину? Нет, её муж был очень непростым человеком. Связываться с таким?

Но я вспомнил, как он торопливо удирал от меня на своей резиновой лодке. И почувствовал, что внутри поднимается азарт.

— Скажите честно, — спросил я женщину. — Ведь вы в прошлый раз останавливались на базе у егеря? И он знал, что вы охотитесь?

— Ну да, — удивлённо кивнула она. — Мой муж всё время ездит к этому Жмыхину. Я думала, он ездит один, или с друзьями, а иногда берёт меня. А оказалось…

— Понятно. Хорошо, вы поезжайте. А я разберусь.

— Вы поймаете его? — настойчиво спросила она. — Если поймаете, то вот…

Она полезла в карман и вытащила оттуда несколько пятидесятирублёвых купюр.

— Вы с ума сошли? Уберите деньги и поезжайте домой.

— Хорошо, — кивнула женщина.

Встала из-за стола, наклонилась и подняла с пола шарф.

— Спасибо за чай.

Я проводил её до двери и посмотрел, как она садится в машину. Мотор завёлся мягко, почти бесшумно. Фары прочертили огненные линии по стене дома. Машина развернулась и покатила к выезду из деревни.

* * *

— Паша! Паша!

Я осторожно постучал в окно участкового и прислушался. В доме было темно. Вот ведь крепко спит! А ещё милиционер.

Немного выждав, я снова постучал в окно.

— Паша! Проснись!

Я почувствовал за спиной какое-то движение и резко обернулся.

Участковый стоял в трёх метрах от меня. Он был босиком, в трусах и в майке.

— Фу, чёрт!

— Ты чего, Андрюха? — вполголоса спросил Павел. — Пьяный, что ли?

— Срочное дело. А ты чего подкрадываешься?

— Да так, — пожал плечами Павел. — Мало ли. Ну, говори — зачем разбудил?

Я в двух словах пересказал ему, что случилось.

— Хочешь прижать Жмыхина? — сразу сообразил Павел.

Я на секунду задумался, а потом кивнул.

— Хочу. Если он виноват — то хочу.

— Ну, нормально.

Павел хлопнул меня по плечу.

— Только как мы доберёмся до озера? Пешком, ночью, по лесу?

Вообще-то, я именно так и предполагал. Потому и отправился к Павлу сразу, не дожидаясь утра. И очень обрадовался, что он согласился мне помочь.

— Если они и будут охотиться — то скорее всего, на уток. На утренней зорьке. А как вернутся на базу — тут мы их и прихватим с поличным.

Павел покачал головой.

— План хорош, но у тебя нога ещё не прошла. Это раз. И вдвоём туда соваться не стоит — это два.

— Почему? — удивился я.

— Потому, Андрюха, что дело серьёзное. Партийный работник — это тебе не хухры-мухры. Ну, прихватим мы их с поличным. Пока до телефона доберёмся, пока я наряд вызову — они от добычи избавятся. И будет наше слово против их слов. А чьё слово перевесит — ты знаешь? Вот и я не знаю. Есть и третье. Если они сегодня утром на охоту не пойдут? Получается, мы зря ноги будем бить туда-сюда.

— А что ты предлагаешь, Паша?

— Идём к Фёдору Игнатьевичу, — решительно заявил участковый. — Он нас на машине на базу подкинет. И свидетелем будет, если что. Погоди тут, я оденусь быстро.

Я присел на завалинку. Павел сполоснул ноги в корыте с водой, которое стояло у крыльца, и ушёл в дом, оставляя за собой мокрые следы.

Яркая звезда, дробясь, отражалась в дрожащей воде. На юге висела полная, чуть розоватая луна, похожая на ухмыляющееся лицо. Пахло яблоками и сырой землёй.

Павел вернулся через десять минут. Он был одет в милицейскую форму, только фуражку оставил дома. На поясном ремне висела кобура.

— Ну, идём!

* * *

На мосту через Песенку стояла тёмная сутулая тень. Мы подошли ближе. Тень повернулась, и я узнал Алексея Дмитриевича Воронцова.

— Доброй ночи, молодые люди! — приветливо поздоровался учитель. — Тоже выбрались посмотреть на Персеиды? Изумительное зрелище!

— На что? — удивился Павел.

— Ну, как же! — укоризненно воскликнул Воронцов. — А ведь я вам рассказывал о них на уроках? Неужели всё забыли? Глядите, вот они!

Алексей Дмитриевич внезапно протянул руку к небу. Я взглянул туда и увидел стремительный росчерк метеора. Яркой линией он прорезал чуть ли не половину неба. Не прошло и секунды, как вспыхнул ещё один росчерк, а за ним ещё и ещё.

— И ведь это лишь начало потока, — прищёлкнув языком, сказал Алексей Дмитриевич. — А что будет через неделю? А знаете что? Предлагаю понаблюдать за ними вместе. Разделим небо на сектора обзора и посчитаем — сколько метеоров войдёт в атмосферу за час. Это очень важные научные данные.

— Извините, Алексей Дмитриевич, — сказал я. — Нам некогда.

— Всё торопитесь? — покивал Воронцов. — Это свойственно людям. Только вечное небо с улыбкой глядит на нашу спешку. Как ваша стройка, Алексей Иванович?

— Сгорела, — ответил я. — И сейчас у нас есть шанс поймать того, кто это сделал.

— Так вот оно что! — задумчиво протянул Воронцов. — Моя помощь не будет лишней? Я с удовольствием помогу вам.

— А как же Персеиды? — улыбнулся я.

— Куда они денутся? — отмахнулся Алексей Дмитриевич. — Как минимум, до середины августа мы сможем наблюдать их в каждую безоблачную ночь. Лучше введите меня в курс дела.

Мы с Павлом переглянулись.

— Может быть, не надо, — спросил я.

Но Воронцов был настроен серьёзно.

— Что значит «не надо»? Ваша работа касается каждого, Андрей Иваныч! Даже такого далёкого от земли человека, как я.

— Поедемте с нами, Алексей Дмитриевич! — решительно кивнул Павел. — Останетесь в засаде и сможете наблюдать Персеиды, пока ждёте сигнала.

— Ого! — с воодушевлением сказал Воронцов. — Засада, сигнал! Чувствую, у вас есть восхитительный план. Словно в шпионском фильме!

— Есть, — усмехнулся Павел.

Конец первой книги

Вторая книга находится здесь: https://author.today/work/247471

Content

Рудин Алекс Егерь: назад в СССР [СИ]

Часть 1: Здравствуй, Союз! Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2: Подранок Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть 3: Редкая птица Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29