Аркадий Дыкман

Записки научного работника

Дизайн обложки: Ангелина Белова

© Аркадий Дыкман, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Моим внукам посвящаю я эту книгу

Введение

Я — научный работник, более пятидесяти лет работаю в отраслевых научно-исследовательских институтах. С большим сожалением и горечью могу констатировать, что наука, во всяком случае отраслевая, переживает сегодня нелучшие времена, а некоторые области исследований просто прекратили существование.

Уверен — когда-нибудь наша наука возродится в прежнем величии. Вот только когда это будет?!

Несколько лет назад судьба свела меня в одном купе «Красной стрелы», по всей вероятности, с крупным московским чиновником. После напряженного трудового дня мы оба были голодными и усталыми, поэтому предложение проводницы организовать хороший ужин приняли с восторгом. После первых двух завязалась непринужденная беседа, и мы заговорили о состоянии науки в стране. Не знаю, почему я коснулся крайне неприятной для меня темы — о банкротстве ВНИИНефтехима[1]. Уничтожение такого крупного отраслевого института, одного из грандов отечественной и мировой нефтехимии и нефтепереработки, было, по моему мнению, большой потерей для всего научного сообщества нашей страны. В конце разговора собеседник (назовем его Иваном Ивановичем) неожиданно спросил меня:

— Скажите, Аркадий Самуилович, если бы мне удалось убедить очень больших людей выделить средства на восстановление института, через какое время он мог бы начать функционировать?

— Видите ли, Иван Иванович, для успешной деятельности любой научно-исследовательский институт должен иметь квалифицированных научных работников, которые умеют выполнять поставленную перед ними задачу, а также оборудование и помещения, где можно работать. Я уверен, что если вы поставите перед собой цель возродить институт, то сможете убедить больших боссов найти деньги на этот проект.

Но просто так деньги сейчас не дают — не советские времена. Значит, вам нужно гарантировать инвесторам, что интеллектуальная собственность, создаваемая институтом, является товаром, который можно продавать и получать прибыль. А для этого полученные деньги нужно потратить на… — И я стал загибать пальцы на руке: — Прежде всего на создание бизнес-плана и определение тематики института, так как просто продолжать работу в направлениях, развивавшихся во ВНИИНефтехиме, бессмысленно. Институт перестал существовать как научное предприятие лет за десять до своего официального закрытия.

Сделать это очень трудно, но возможно, хотя я позволю себе напомнить, что при создании ВНИИНефтехима его тематику определил величайший ученый прошлого столетия академик Ипатьев, которого научное сообщество справедливо считает Менделеевым XX века. Он мало известен в нашей стране, так как в тысяча девятьсот тридцать первом году уехал из СССР в Германию, и государство вместе с послушной научной общественностью предало его анафеме.

В общем, выбор научной тематики института — задача сложная, но решаемая.

Далее необходимо купить или построить здание, а также приобрести оборудование для работы. При наличии финансов это происходит легко и быстро. Затем надо решить самую трудную задачу — найти людей для проведения исследований, результаты которых можно продать с прибылью.

— Это как раз легче всего, — безапелляционно возразил Иван Иванович. — Если объем выделяемых средств будет достаточным для покупки зданий и оборудования, то предложить лучшим выпускникам химфака нашего университета и Технологического института условия, от которых они не смогут отказаться, не составит труда.

— Это будут сержанты, максимум младшие лейтенанты, а для победы в сражениях нужны майоры и полковники, я уже не говорю о генералах.

— Аркадий Самуилович, а где же старшие офицеры? Неужели Ельцин со своей командой нанес такой удар по научным кадрам, что мы не найдем нужных нам специалистов? Не могу поверить в такую пессимистическую картину при всем уважении к вам.

— Хотите, Иван Иванович, я расскажу вам, почему считаю состояние нашей науки весьма безрадостным? Правда, слушать меня придется около часа, если не больше.

— С удовольствием узнаю вашу точку зрения. И не торопитесь, раньше восьми тридцати мы все равно не приедем, а этот вопрос для меня очень важен.

— Хорошо, Иван Иванович. Прежде всего, хочу подчеркнуть, что все мои выводы касаются отраслевой науки, хотя ситуация в академических институтах, наверное, такая же, — ответил я. — Начну издалека. В 1962 году я начал проходить производственную практику лаборантом в институте «Механобр»[2]. Это были еще хрущевские времена — «золотой век» отечественной науки.

Я не знаю, как относились к людям исследовательского труда при Сталине, но, скорее всего, плохо. Можете ли вы вспомнить хотя бы один фильм, героем которого был научный работник, с которого хотелось бы брать пример? Я уже не говорю о своеобразном способе повышения производительности труда научных работников, созданном в те годы: их просто сажали в тюрьму под названием «шарашка»[3], где они и работали. Удобно: зарплату платить не надо, тратить время на поездки на работу — тоже, и сотрудники трудились без отпусков двенадцать месяцев в году. Если сделал что-нибудь хорошее, тебя могут досрочно выпустить. Ничего не получается — сиди, твори дальше. Причем, как я понимаю, это было достаточно массовым явлением. Например, процессы, которыми я занимаюсь, — производство изопренового каучука[4] и получение фенола[5] — разрабатывались в «шарашках». После прихода к власти Хрущёва ситуация изменилась коренным образом. Прежде всего, закрыли все «шарашки», и сидевшие в них ученые получили возможность работать в нормальных условиях. Вся мощь государственной пропаганды заработала на повышение престижа отечественной науки.

Мое поколение, вступавшее во взрослую жизнь в шестидесятых, зачитывалось такими книгами, как «Иду на грозу» и «Искатели» Гранина, «Электрический остров» Асанова, «Замужество Татьяны Беловой» Дементьева. Мы смотрели и пересматривали «Всё остается людям», «Девять дней одного года», и нам хотелось походить на героев картины «Ещё раз про любовь» с блистательной Татьяной Дорониной в роли красавицы стюардессы и Александром Лазаревым в роли блестящего ученого. Талантливый, сильный, обаятельный, с собственной однокомнатной квартирой, где на полу лежала шкура белого медведя, как хотелось думать — убитого лично великим физиком во время какой-нибудь очень нужной стране научной экспедиции.

Мы благоговели, слушая его разговоры с коллегами:

«— Где Семёнов?

— Уехал на Альфу».

Сколько великой и важной тайны было в жизни этих ребят!

Все ученые в книгах и кинофильмах превосходили окружающих умом, скоростью принятия решений, смелостью, умением постоять за правое дело. Они были элитой того времени. Кто же не мечтает стать таким?! Вот с кого хотелось делать жизнь.

В те годы начали строить крупные научные центры в Новосибирске, Черноголовке и других городах России. Уровень жизни народа повышался, при этом средняя зарплата научных работников была больше, чем у трудящихся в других отраслях народного хозяйства. И наука отблагодарила сторицей: первый в мире искусственный спутник Земли, первый полет в космос, первый атомный ледокол… Построили огромное количество химических предприятий, которые использовали технологии, разработанные нашими учеными, а не купленные за границей.

С приходом к власти группы «Брежнев со товарищи» все — пусть очень медленно, особенно на первых порах, — стало меняться. Образ талантливого ученого как «героя нашего времени» размывался и замещался «деловым человеком», имеющим деньги и дефицитные вещи. При этом производимых в стране продуктов питания и качественных товаров народного потребления было явно недостаточно.

Люди, работавшие в торговле и в сфере услуг, стали самыми уважаемыми в обществе. А доходы научных работников, особенно не обладающих степенью кандидата или доктора наук, заметно снижались по сравнению с доходами работников торговли.

Помните, Иван Иванович, кем были главные герои художественных фильмов шестидесятых? Правильно, научными работниками и заводскими инженерами, пытающимися создать что-то новое. А в восьмидесятые на экраны вышел фильм «Блондинка за углом» с очаровательной Татьяной Догилевой в главной роли. И кем была ее героиня? Научным работником? Нет, Иван Иванович! Догилева играла продавщицу из большого гастронома, владелицу дефицита. Замуж героиня вышла за ученого-неудачника, который, чтобы не бедствовать, устроился подсобником в гастроном. На свадьбе у них были как уважаемые люди, которые могут достать билеты в театр, на самолеты, поезда, так и люди менее уважаемые — академики, профессора и прочие малопочтенные члены общества.

Именно тогда науке был нанесен сокрушительный удар, от которого она до сих пор не оправилась. В конце семидесятых, во времена брежневского застоя, начало меняться сознание молодежи. Помню, как в шестьдесят девятом году я с группой однокурсников был на практике в Будапештском университете. Мы поразились, что в летние каникулы студенты не едут в стройотряды, как это было принято у нас, а спокойно подрабатывают в ресторанах официантами. Причем (о ужас!) не стыдятся брать чаевые. Мы же с хрущевских времен твердо знали, что чаевые оскорбляют человека. Ведь к концу пятидесятых практически в каждом ресторане (их тогда было очень мало) висели таблички «У нас чаевые не берут» или что-то вроде «Не оскорбляйте персонал чаевыми». А тут спокойно протягивают руку и ждут, когда посетитель удосужится подать пять — десять форинтов. Так и подмывало спросить: «Куда смотрит комсомольская организация?» Ведь в те годы ей до всего было дело: вспомните прекрасный фильм «Разные судьбы». Муж уличает жену в неверности, дает ей пощечину, и куда она бежит жаловаться? В милицию? Нет, в комсомольскую организацию. И на собрании комсомольцев курса народ требует, чтобы были рассказаны подробности семейного скандала. А иначе им, видите ли, не вынести правильного решения. Даже тогда мне хотелось спросить ретивых борцов за нравственность: «Ну почему у вас нет ни такта, ни совести, почему вы грязным сапогом лезете в чужую жизнь?!»

Как-то в конце семидесятых я рассказал о своей поездке в Венгрию сотруднику — выпускнику Ленинградского технологического института семьдесят седьмого года, и он мне спокойно ответил: «Знаешь, в чем разница между моим и твоим поколением? Вы хотите получать за работу, прежде всего, почет и другие нематериальные ценности, а деньги для вас — не главное. А наше поколение согласится на любую работу, если за нее хорошо заплатят и она не грозит реальным сроком тюремного заключения».

Как следствие, начал падать авторитет научного работника, число желающих стать студентами технических вузов пошло на убыль. В шестьдесят пятом году, когда я поступал на химфак Ленинградского университета, конкурс был шесть-семь человек на место, на физфак — десять, а учиться на матмехе хотели пятнадцать абитуриентов на одно место. Через десять — пятнадцать лет конкурс в технические вузы упал более чем в два раза. И куда двинулся народ, Иван Иванович? Правильно, в первую очередь в торговые и экономические институты. Если не ошибаюсь, конкурсы там поднялись до пятнадцати человек на место.

Поймите меня правильно, Иван Иванович, я считал и считаю, что высококвалифицированные специалисты в торговле нужны всегда. Имея почти тридцатилетний опыт работы в бизнесе, я прекрасно понимаю, что экономика — такая же наука, как и химическая технология.

В советские годы, услышав, что в капиталистических странах научный работник получает меньше бизнесмена, я был искренне возмущен. Как же так?! Ведь бизнесмен просто торгует — подумаешь: берет в одном месте подешевле и продает в другом подороже. Научный же работник придумывает что-то новое, и поэтому он должен получать больше торгаша. Теперь я думаю иначе: в среднем доход бизнесмена должен быть выше, чем у научного работника, хотя бы потому, что первый рискует своими деньгами, а второй — чужими.

В те годы мне приходилось общаться со многими ребятами, которые либо учились, либо уже работали в торговле. К сожалению, основной движущей силой в плане выбора профессии у них была не модернизация торговли, а желание быть поближе к дефициту и денежным потокам, чтобы выиграть что-то лично для себя. «Если от многого взять немножко, это не кража, а просто дележка»[6]. Как следствие, во ВНИИНефтехиме, где я работал, и в другие институты стали реже приходить молодые сотрудники, которые хотели и могли бы учиться, набираться опыта и создавать что-то новое и полезное.

Раньше в науке существовала преемственность поколений. На примере ВНИИНефтехима это выглядело так. Фундамент института состоял из профессоров, родившихся в начале века. В семидесятых годах это были маститые ученые с мировым именем. Каждый из них — интереснейшая личность как в науке, так и в жизни. За ними шло поколение их учеников, пришедших в институт в конце пятидесятых — начале шестидесятых и к семидесятым ставших вполне сложившимися учеными. Как правило, они были кандидатами и докторами наук, занимали должности заведующих лабораториями или старших научных сотрудников. Эти ученые являлись становым хребтом института и учили молодежь, пришедшую в институт в шестидесятых — семидесятых годах. Иными словами, существовал конвейер по подготовке научных кадров.

В начале восьмидесятых приток молодежи в институты уменьшился. В мои годы после окончания вуза был стимул идти в науку, так как, если в течение пяти — десяти лет сотрудник защищал кандидатскую диссертацию, он получал специальную надбавку, и его зарплата увеличивалась как минимум до двухсот рублей, что по тем временам было вполне приемлемо. Впереди — следующий стимул: если сотрудник плодотворно работал, то через несколько лет получал должность старшего научного сотрудника, а это уже триста рублей в месяц. На эти деньги достаточно неплохо могла прожить семья из трех-четырех человек. Но такое успешное движение по служебной вертикали требовало способностей и трудолюбия.

В конце семидесятых годов сто пятьдесят — сто семьдесят рублей можно было заработать не слишком напрягаясь. Как следствие, многие молодые люди после вузов не хотели идти в науку. Зачем горбатиться несколько лет по двенадцать — пятнадцать часов в сутки, чтобы в отдаленной перспективе иметь то, что можно получить сразу по окончании института? Поэтому в начале восьмидесятых образовательный конвейер начал давать сбой.

Я не хочу сказать, что начавшаяся тогда деградация науки была обусловлена только политикой брежневского руководства. Конечно, большую роль сыграло и общее «загнивание» социалистической системы хозяйствования в СССР, стремительно набиравшее скорость.

Иван Иванович, я не утомил вас своими рассказами? Может, пора на боковую, хватит уже?

— Что значит «хватит уже», Аркадий Самуилович? Вы же не объяснили мне главное: почему нельзя восстановить институт при наличии финансирования? — возразил Иван Иванович. — Мало ли что было сорок лет тому назад. Продолжайте, пожалуйста, мне очень интересно услышать новую для меня точку зрения о причинах развала нашей науки.

— Дальше — больше. Почти в самом начале перестройки появился закон о кооперации. Было ясно, что работать в кооперативы пойдут энергичные, способные люди, желающие и умеющие создавать новое и полезное. Соответственно, при удачном стечении обстоятельств их доход при этом мог значительно вырасти. Например, мой сотрудник, кандидат наук, чрезвычайно способный парень, во ВНИИНефтехиме получал сто восемьдесят пять рублей. (А я, ведущий научный сотрудник, кандидат наук с шестнадцатилетним стажем работы, — триста пятьдесят рублей.) Поэтому при первой же возможности он ушел в кооператив, где стал заниматься определением содержания нитратов в продуктах питания — очень модная по тому времени тема. Конечно, это была лаборантская работа абсолютно без каких-либо творческих перспектив, но в неделю у него выходило около пятисот рублей. Что я мог ему сказать, когда он мне принес заявление об уходе по собственному желанию? Что работать нужно на благо науки, а не за деньги? Или что лет через десять он имеет шанс стать доктором наук? Но в те времена такие сентенции могли вызвать в лучшем случае улыбку.

Я абсолютно не против организации кооперативов. Но закон был «сырой», с многих точек зрения, и нанес науке достаточно ощутимый удар: из института ушли несколько способных сотрудников, которые находились в прекрасном трудоспособном возрасте — от тридцати до сорока лет.

А в начале девяностых руководство страны и вовсе нанесло зубодробительный удар по науке. В Советском Союзе науку, в частности отраслевую, финансировали министерства. Например, ВНИИНефтехим получал деньги от Министерства нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности. Вопросами финансирования в институте занимались генеральный директор и экономические службы, а не научные работники, например завлабы. Однако первого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года отраслевые министерства перестали существовать, институтам пришлось самим искать себе пропитание. Внутри них это автоматически становилось задачей завлабов, поскольку генеральный директор и два его зама не могли прокормить все сорок пять лабораторий института.

Трудность заключалась в том, что большинство завлабов имели крайне слабое представление об экономике и финансах. Вероятно, по замыслу руководства страны источником финансирования отраслевых институтов должны были стать промышленные предприятия. Но сами предприятия в тот период находились в отчаянном положении: кризис неплатежей, резкое сокращение рынков сбыта, закрытие нерентабельных производств, диктат монополистов — железнодорожников, энергетиков, газовиков. И как при этом кормить науку, иногда, к величайшему сожалению, очень далекую от срочных производственных нужд?..

А что было делать бедным завлабам и руководителям института, за спиной которых стояли сотни сотрудников с семьями в затруднительном материальном положении? Для меня в то время особо тяжелым испытанием стали ученые советы, где постоянно обсуждались две темы: где взять деньги на существование института и когда всех уволят, если денег не будет. На сотрудников больно было смотреть: потрепанная одежда, купленная до прихода к власти Горбачёва, резкое старение большей части коллектива. Ведь девяностые оказались для многих научных работников не только лихими, но и голодными.

Наверное, сильнее, чем нищета, научных работников мучила ситуация, когда существовавшие всю жизнь устои перевернулись с ног на голову. Например, то, что раньше называлось спекуляцией, за которую светила уголовная статья, стало называться заморским словом «бизнес». Бизнесменами, особенно в начале перестройки, стали люди, которых в советское время в ходе рейдов ДНД (добровольной народной дружины) мы отлавливали за нарушение правил торговли и отводили в милицию. Теперь же эти люди в большинстве своем стали не только самыми обеспеченными, но и уважаемыми членами общества.

А доценты с кандидатами — гордость советской науки бедствовали, так как, по большей части, были людьми в возрасте, овладевать другим ремеслом не могли и не хотели. Ученые мало что умели делать в жизни, кроме выполнения своей непосредственной работы — производства научно-технической продукции, которая, словно по мановению волшебной палочки, стала никому не нужна. Если продукция никому не нужна, значит, ее никто и не покупает. Поэтому шестого и двадцать первого числа каждого месяца перестали выдавать зарплату и аванс. В общем, грустная получилась картина.

Государство всю жизнь опекало научных работников, создавая им условия для относительно безбедного существования, и вдруг опекун исчез. Это стало трагедией для большей части сотрудников, особенно пожилого возраста.

Профессор Марк Семёнович Немцов — лауреат Ленинской премии, разработавший и внедривший четыре крупнотоннажных промышленных процесса, — просидел около пяти лет в так называемых шарашках. Он рассказывал, что даже там заключенных технарей кормили досыта, хотя и без изысков. При этом меню заключенного жестко соответствовало месту, занимаемому им в служебной иерархии. Так, профессора вечером к ужину получали кусочек масла, а академики — тот же кусочек масла и стакан сметаны. Марк Семёнович по характеру был боец. Поэтому, столкнувшись с такой несправедливостью, отправился к тюремному начальству, и ему удалось добиться сметаны на ужин и для профессоров.

В начале девяностых все было по-другому — ни пайка, ни возможности трудиться. Правда, я хочу сразу же оговориться: из сорока пяти существовавших в нашем институте лабораторий до девяносто первого года дожило всего шесть. Произошло это потому, что в середине семидесятых из-за проводившейся тогда политики партии и правительства молодые и перспективные выпускники вузов не пришли в научно-исследовательские институты. Сохранившиеся шесть лабораторий возглавляли сотрудники в возрасте от сорока до пятидесяти лет, то есть ученые, поступившие на работу в институт в конце шестидесятых или в семидесятых. Их способности, энергия, воля к жизни позволили сохранить лаборатории в безумно трудные девяностые годы. Если бы таких людей было больше, институт сохранился бы. Конечно, это мое субъективное мнение, Иван Иванович, но я в нем уверен.

Как я уже говорил, ВНИИНефтехим был основан в 1929 году академиком Владимиром Николаевичем Ипатьевым — ученым с мировым именем. При советской власти институт гордо назывался головным. В начале девяностых гордость и «головитость» испарились одновременно с прекращением государственного финансирования науки.

Потихоньку сотрудники некогда прославленного института стали расходиться, а потом и разбегаться кто куда. Самые энергичные и способные пытались организовать собственный бизнес, базируясь на научных знаниях и производственном опыте, который приобрели в институте. Как правило, свои предприятия организовывали либо заведующие лабораториями, либо ведущие научные сотрудники. При этом они забирали с собой наиболее работоспособную часть коллектива, что еще больше ослабляло институт. Ну а дальше, как вы знаете, Иван Иванович, пришли злодеи — рейдеры, и остатков агонизирующего института не стало.

Что мы имеем сегодня? Молодежь после учебных заведений охотно идет в науку, конечно, при условии мало-мальски достойной зарплаты. Но из вуза выходит не подготовленный специалист, а, извините за грубость, полуфабрикат. Его надо учить. По моему опыту, в семидесятых и восьмидесятых годах прошлого века на «доработку» молодого специалиста уходило где-то от пяти до десяти лет. Но тогда были учителя — сформировавшиеся ученые, люди, достигшие сорока — пятидесяти пяти лет, становой хребет науки, как я их называю. В наше время ученых этого возраста мало, так как они должны были прийти в науку в девяностых, когда институты рушились. Процесс передачи знаний от одного поколения к другому оказался нарушен.

Люди более старшего поколения (после шестидесяти лет) работают, но их мало, почти все они истерзаны нищенской пенсией, маленькой зарплатой, неполной занятостью и невостребованностью, а главное — неопределенностью. Вот завтра закроют лабораторию или, еще хуже, институт, и поди проживи на пенсию. В таком состоянии сложно думать, как растить учеников. Не должен человек науки, творческой профессии быть нищим. Ни к чему хорошему это не приводит.

Вот поэтому, Иван Иванович, я считаю, что только финансирование — без наличия квалифицированных специалистов — приведет к потере денег, вложенных в проект «воссоздание института». Конечно, можно пойти по другому пути: найти иностранных специалистов и предложить им условия, от которых они не смогут отказаться. Но, с моей точки зрения, это будет одеяло, сшитое из лоскутков, а для успешных исследований нужна сплоченная и сработавшаяся команда. Самое трудное при этом то, что ее нужно создавать на голом месте, а это процесс длительный, затратный и без гарантии достижения успеха. А деньги, к тому же очень большие, без уверенности в их возврате, да еще и с прибылью, никто, как известно, не дает.

Кстати, Иван Иванович, кто-то из знакомых дал мне почитать выступление Путина на заседании Совета по науке и высоким технологиям девятого февраля две тысячи четвертого года в Институте биоорганической химии РАН. Если вам интересно, я пересказал бы несколько особо интересных моментов.

— Не интересно, а даже очень интересно, Аркадий Самуилович. Сделайте милость.

— Пожалуйста, начнем.

Фактом остается то, что с тысяча девятьсот девяностого по две тысячи второй год общая численность занятых научными исследованиями и разработками сократилась более чем наполовину. И основной «кадровый обвал» пришелся на период с девяностого по девяносто четвертый год.

Тем не менее кадровый потенциал науки оказался востребованным и в новом государственном строительстве, и в нарождающемся отечественном бизнесе. Однако политиками, чиновниками, предпринимателями стали люди, таланты которых могли наиболее ярко проявиться именно в науке, люди, которые при других условиях обязательно бы в ней остались.

В науке наметилась реальная опасность утраты преемственности поколений, — это тоже одна из проблем. Особенно быстро уменьшалась доля ученых и специалистов молодого перспективного возраста. Вы знаете проблему старения науки: в настоящее время средний возраст работающих в России исследователей составляет сорок девять лет, кандидатов наук — пятьдесят три года, докторов наук — шестьдесят один год.

При этом все соцопросы показывают: падения интереса к науке у молодых в России нет. Растут конкурсы в институты, университеты, аспирантуру. Российские вузы ежегодно готовят десятки тысяч молодых специалистов для научной работы. Очевидно, что молодежь хочет идти в науку, но реализовать себя по-настоящему часто не может.

Производство и наука по-прежнему существуют в разных измерениях. Есть определенные движения к сближению, тем не менее проблема эта остается. Мы крайне медленно учимся извлекать выгоду из собственных научных идей. Доля российской инновационной продукции на мировом рынке крайне низка.

Вот что сказал глава государства по обсуждаемому нами вопросу.

Надеюсь, я убедил вас, Иван Иванович, в своей правоте?

— Да, к сожалению, убедили, Аркадий Самуилович.

— Я специально не искал материалы о втором десятилетии нашего века, так как не думаю, что ситуация окажется существенно лучше. Вижу, что я вас уже утомил, Иван Иванович, и пора закончить мою невеселую лекцию.

— Что вы, что вы, Аркадий Самуилович, мне было очень интересно и любопытно услышать вашу точку зрения. Если хотите что-нибудь добавить, я с удовольствием вас послушаю.

— Добавить… — Я задумался. Хотел продолжить, но потом понял, что и так чрезмерно злоупотребляю временем занятого человека. — Да нет, Иван Иванович, эту тему можно обсуждать сутками, но, скорее всего, ничего не изменится. Могу сказать только, что, кроме денег, здесь нужен талантливый ученый и прекрасный организатор, подвижник, чьей целью станет воссоздание утерянного научного потенциала, а не освоение бюджета. Думаю, такого найти можно. Не оскудела же окончательно земля русская! А вот за короткий срок найти и подготовить кадры будет трудно.

— Хорошо, Аркадий Самуилович, а чем вы можете помочь выполнению этой задачи? Вас ведь выучили, то есть за вами в определенной мере долг.

Тут я взорвался:

— Давайте сразу же расставим все точки над «i»! Те усилия и денежные средства, которые были потрачены страной на мое обучение, я вернул сторицей, так что долгов за мной нет. И вообще, наверное, пора, что называется, на покой.

— Нет, что вы! Я ни в коем случае не хотел вас обидеть! — встрепенулся Иван Иванович. — Извините, если что не так, Аркадий Самуилович. Просто я пытаюсь найти выход из положения. Хотя, может, я не учел ваш возраст. Вы же не молодой человек, а я…

Я резко прервал Ивана Ивановича:

— Давайте не будем обсуждать мой возраст. И вообще, запись в паспорте ни о чем не говорит. Вы знаете, я как-то слушал выступление человека, который гораздо старше меня, — известного телеведущего Познера. На вопрос, не чувствует ли он себя стариком в свои восемьдесят лет, он ответил: «Нет. По трем причинам. Первая причина — я работаю». Как вы знаете, я тоже работаю. «Вторая — я два раза в неделю играю в теннис». А я, Иван Иванович, по будним дням проезжаю на велотренажере пять-шесть километров, а в выходные — по пятнадцать. «И третья причина, — сказал Владимир Владимирович, — на меня еще заглядываются молодые девушки». А вы знаете, Иван Иванович, на меня тоже заглядываются молодые девушки, и будем надеяться, что хотя бы некоторые без корыстных побуждений. Так что я тоже молодой.

— Хорошо, Аркадий Самуилович, договорились. Ваши возражения принимаются. Я действительно, без шуток согласен с тем, что вы молодой. Но тогда обещайте мне подумать, что можно сделать для ускорения обучения молодых специалистов. Не во всероссийском масштабе — в рамках отрасли. Это тоже будет прекрасно.

— Обещаю, — сказал я. — Я серьезно подумаю и, если придумаю что-нибудь требующее вашей помощи, обязательно вам позвоню.

После знакомства с Иваном Ивановичем я долго не мог успокоиться. Наверное, он задел меня за живое, упомянув о возрасте. Я всегда искренне считал и считаю, что дело не в арифметическом количестве прожитых лет. Как говорится, дело не в дате выпуска, а в сроке годности. Но уж больно дело труднорешаемое. У меня в ушах звучали слова моего дорогого друга, одного из мудрейших и умнейших сотрудников нашего института Ефима Борисовича Цыркина: «Я никогда не берусь за неподъемные дела и вам не советую, Аркадий Самуилович». Однако я понимал, что мне никогда не забыть разговора с Иваном Ивановичем, и я обязательно должен что-нибудь сделать.

Эта мысль терзала меня несколько дней. Чтобы успокоиться, я решил посмотреть на воду и отправился гулять по набережным Невы. Устав, зашел в ресторан, заказал целый чайник чая и, глядя на величавую гладь реки, попытался придумать какое-нибудь дело, которое мог бы выполнить. Но, как назло, ничего не шло в голову. «Думай же, черт возьми! — говорил я себе. — Ты же заслуженный изобретатель страны, автор почти двухсот патентов, ты должен что-то придумать!»

Вдруг меня осенило. Сколько раз в жизни приходилось сталкиваться с тем, что эффективность работы научных коллективов во многом определяется взаимоотношениями учителя и его учеников. Конфликт между ними не то что мешает, а иногда просто останавливает работу больших коллективов.

С моей точки зрения — я попытаюсь пояснить ее позднее — в какой-то момент конфликт между учеником и учителем неизбежен. Разгорится он или нет и насколько окажется острым и ранящим, зависит в основном от воспитания его участников. И я решил написать книгу о моих взаимоотношениях с учителем — Олегом Ефимовичем Баталиным, чтобы попытаться научить молодежь избегать распрей, так как при дружной работе ученика и учителя шансов достичь успеха в научных исследованиях гораздо больше. Судя по недовольному взгляду официантки, я понял, что нужно либо освободить прекрасный видовой столик, либо заказать что-нибудь подороже, чем чайник чая, который я выпил за это время. Я уже полез в карман за бумажником, чтобы рассчитаться, но сознание нерешенной задачи остановило меня. Я понял, что, как бы ни была хороша планируемая книга, она вряд ли в полной мере поможет «встать на крыло» молодым ученым.

Чувствуя спиной неприязнь официантки, я подозвал ее и заказал рюмку хорошего коньяка с закуской, а еще попросил принести лист бумаги. Я вспомнил, как много раз умнейший Ефим Борисович Цыркин учил меня: «Если решение не находится, напишите на листе бумаги, что вам известно и что нужно найти. Максимум полчаса размышлений — и все будет в порядке». Так я и поступил. Сначала написал задачу, которую надо решить, а именно: создать инструкцию, обучающую выпускников вузов, как из молодого специалиста превратиться в зрелого ученого.

Что есть у меня для выполнения этой нелегкой задачи? Есть собственный опыт подобной трансформации, который я получил, в первую очередь, общаясь со своим шефом. Кроме того, моими учителями стали коллеги по лаборатории и институту, которым было что передать молодому специалисту. Несомненно, частые поездки на заводы, встречи с интересными людьми на конференциях мне много чего дали, и все это сформировало меня как ученого.

Наконец я сообразил, что делать. Нужно изложить свою профессиональную биографию, выделив жизненные ситуации, которые помогли мне стать зрелым научным работником. Кроме того, в этой книге я должен рассказать о людях, у которых многому научился и благодаря которым сам могу быть учителем. И, если планируемая книга поможет хотя бы одному из прочитавших ее молодых ребят, можно считать, что я трудился не зря и поставленную перед собой задачу выполнил.

В первую очередь я хотел бы рассказать об Олеге Ефимовиче Баталине — моем шефе, человеке, сыгравшем огромную роль в становлении меня как ученого, и о наших непростых взаимоотношениях на протяжении многих лет.

Глава первая

С моим учителем, Олегом Ефимовичем Баталиным, я познакомился в мае 1970 года, когда искал работу после окончания химического факультета Ленинградского университета. Я испытывал вполне конкретные трудности при трудоустройстве. Проще говоря, меня никуда не брали, несмотря на диплом с отличием. Более подробно расскажу об этом ниже.

Поэтому я очень волновался, идя к нему на собеседование, — это было вполне обоснованно. В то время университет давал сильную подготовку, но, выпускаясь, мы обладали чисто академическими знаниями — неплохо ориентировались в теоретических вопросах химии и могли работать с литературой. А вот к решению практических задач, особенно технологического характера, были абсолютно не готовы.

Однако все мои опасения исчезли минут через пять после начала разговора. Баталин резко пресек мою попытку похвастаться свидетельством об окончании школы с медалью и зачеткой, пестревшей оценками «отлично»:

— Показывай все это лучше девицам. Может, на них подействует, хотя сомневаюсь. Ведь женщины не любят былых заслуг — им сегодняшние свершения подавай.

Потом я неоднократно убеждался в правоте его слов, к тому же от рассказов о былых заслугах веет чем-то пенсионным. Еще я решил показать ему мой диплом химика-лаборанта второй категории, полученный в химической школе, на что получил вполне резонный ответ:

— Я же тебя не лаборантом беру, мне твоя голова нужна. Так что подколи эту ксиву к предыдущим двум и держи в семейном архиве. А мне расскажи, что ты на дипломе делал.

Только после того, как Баталин услышал подробный рассказ о моей работе, касающейся вязкости растворов фосфатов калия, и задал несколько вопросов, обозначивших его интерес к данной тематике, он по-другому взглянул на меня.

— Так, — после непродолжительного раздумья сказал он, — нам с тобой предстоит сделать кальций-фосфатный катализатор для процесса получения изопренового каучука, который используется для производства автопокрышек и резинотехнических изделий. Притом он должен быть существенно лучше, чем ныне существующий. Времени — года полтора, не больше, иначе за ненадобностью выкинут на самую вонючую помойку. Если страшно — лучше сразу откажись, если нет — вперед.

Не колеблясь ни секунды, я согласился на малопонятную тогда для меня работу и даже не испугался перспективы оказаться на самой вонючей помойке. Больше всего мне понравилось, что Баталин сказал «мы», — это означало, что он уже включил меня в свою команду.

Дорогие научные руководители, я пишу эту книгу не только для учеников, но и для учителей, то есть для вас. Никогда не считайте зазорным подчеркивать, что вы и ваш ученик — единое целое. Поверьте, если корона на голове сидит заслуженно, она не свалится. Но за это, извините за цинизм, вы получите существенную прибавку производительности труда вашего ученика. Кроме того, ведь это еще и справедливо. Наука, особенно отраслевая, давно двигается коллективными усилиями ученых, а не посредством подставления лба под падающее с дерева яблоко. Время Ньютонов давно прошло.

— Ну ладно, если согласен, когда можешь выйти на работу? — спросил мой будущий шеф.

— А когда надо? — ответил я вопросом на вопрос.

И тут же получил крайне емкий ответ:

— Вчера.

Это «вчера» стало девизом моей рабочей жизни. Сотрудники никогда не спрашивают меня, к какой дате нужно что-то сделать, потому что знают, какой получат ответ: «Вчера». Поверьте мне, это верный подход. Это был один из важнейших уроков, который я получил от Баталина при первом же свидании и усвоил на всю жизнь. Он сказал это так, что мне захотелось иметь машину времени, с помощью которой можно было бы перемещаться из «сегодня» во «вчера».

С того дня прошло больше пятидесяти лет, но я как сейчас помню это короткое и энергичное «вчера» и до сих пор благодарен своему учителю за науку.

Предлагаю отвлечься от основной канвы моего повествования и убедиться в верности подхода Баталина к сроку выполнения работы, которую нужно было сделать вчера. Всю профессиональную жизнь я, в числе прочего, занимаюсь процессом получения изопрена — исходного сырья для получения изопренового эластомера, аналога натурального каучука.

Наш процесс начали разрабатывать в середине 1940-х и внедрили в 1964 году сразу на двух заводах мощностью по сорок тысяч тонн каучука каждый, а в начале 1980-х вдогонку пустили еще два завода общей мощностью двести сорок тысяч тонн готовой продукции. На строительство этих предприятий государство потратило огромные деньги. Причем оценить капвложения в действующей сегодня финансовой системе координат невозможно, но, поверьте, это были очень большие деньги. И эти средства, по словам одного из создателей процесса Марка Семёновича Немцова, выделены были достаточно легко. Почему? Решение о строительстве каучуковых заводов и, соответственно, об их финансировании принималось во второй половине 1950-х годов. Экспорт продукции СССР на Запад был невелик, соответственно, валюты в страну поступало не много. И примерно треть этой суммы тратилась на закупку натурального каучука. Кроме того, в самый разгар «холодной войны» была велика вероятность введения эмбарго на поставки в СССР натурального каучука. Поэтому работа шла на ура, страна изыскала средства на разработку и строительство каучуковых предприятий. Создатели процесса после его внедрения были удостоены высшей награды страны — Ленинской премии.

Представьте, если бы Немцов с коллегами разработали процесс на двадцать — тридцать лет позднее, когда на мировом рынке резко возросли цены на нефть и газ, а их экспорт на Запад увеличился, то есть в стране появилось больше валюты! Кроме того, в лексикон политиков прочно вошло слово détente — «разрядка», и можно было, как тогда казалось, не бояться прекращения поставок натурального каучука. Стало бы в этих условиях государство вкладывать огромные деньги в строительство каучуковых заводов? Не знаю. Скорее нет, чем да.

Еще один пример на ту же тему. Как я уже отмечал выше, суммарная мощность двух первых каучуковых заводов составляла восемьдесят тысяч тонн в год. Каучука в стране не хватало, ведь СССР должен был снабжать полиизопреном не только свои заводы, но и шинные и резинотехнические производства стран социалистического лагеря. Поэтому в конце шестидесятых было принято постановление об увеличении выпуска изопренового каучука на построенных заводах в два раза. Это могло быть достигнуто двумя способами: увеличением количества оборудования на действующих предприятиях или повышением его производительности.

Первый способ обходился дорого и требовал наличия свободных площадей. Мы с Баталиным в начале 1970-х годов пошли вторым путем, и нам удалось разработать новые, более производительные катализаторы серии КФ-КБФ для производства каучука. Они были приняты на ура как на заводах, так и в министерстве. Их внедрение действительно позволило повысить производительность заводов более чем в два раза по сравнению с первоначальным проектом, к тому же почти без дополнительных капитальных затрат.

Внедрение любого нововведения в производственных условиях не проходит гладко. Однако и руководство заводов, и министерства, несмотря на различные трудности, сопутствующие промышленному освоению новых катализаторов, помогали нам решать возникающие проблемы.

А если бы мы с Олегом Ефимовичем предложили наши катализаторы на десять — пятнадцать лет позже, в середине 1980-х годов, после пуска еще двух заводов по производству полиизопрена, когда уже не было дефицита каучука? Я не уверен, что мы внедрили бы наши разработки так же быстро, как в начале семидесятых. Наверное, нам удалось бы убедить заводы в целесообразности применения новых катализаторов: они улучшали экономические показатели процесса. Но главный козырь — увеличение производительности заводов — уже не был бы столь актуален.

С катализаторами для получения каучука нам повезло, мы успели сделать их вовремя, а вот с другим нашим процессом — переработкой отходов (фенольная смола) производства фенола и ацетона — опоздали. Разработка началась в середине 1980-х, когда на заводах остро стояла проблема утилизации этого крайне вредного продукта, а технология была готова к внедрению в 1990-м, когда заводы из-за новой экономической ситуации уменьшили производство фенола. Следовательно, уменьшился и выпуск смолы. Финансовые возможности страны в то время тоже были гораздо скромнее. Сыграл свою роль и ряд субъективных факторов. В итоге внедрить процесс, пусть он и был хорош, не удалось, а готовый регламент на технологию разложения фенольной смолы лежит у меня на полке в лаборатории и тоскует. Просто надо все делать вовремя, то есть «вчера», как сказал Баталин.

Мне кажется, скорость течения времени за последние пятьдесят лет увеличилась. Если в 1970 году Баталин мудро сказал мне, что работу нужно начинать «вчера», то сегодня правильный ответ: «Позавчера». Я благодарен моему учителю за то, что он первым объяснил мне громадную ценность времени.

Первое, чему меня научил Баталин, когда я пришел на работу, — необходимости читать литературу, чтобы понимать, что уже сделано по интересующей тебя тематике предшественниками, дабы не изобретать велосипед. В те годы очень немногие научные работники систематически штудировали профессиональную литературу. Тому имелось несколько причин.

Во-первых, очень мало кто удовлетворительно знал основные языки международного научного общения: английский и немецкий. Во-вторых, трудно было получить необходимую литературу. Даже в прекрасной по тем временам библиотеке нашего института многие журналы не выписывали. Приходилось ездить в Публичную библиотеку или в Библиотеку Академии наук, на что уходил целый день. Был еще один способ — заказ научного журнала или книги по межбиблиотечному абонементу: делаешь заявку в библиотеке института и через месяц, а то и два получаешь интересующие тебя материалы.

К величайшему сожалению, даже в таком сильнейшем вузе, каким был тогда Ленинградский университет, не учили работать с источниками. Каждый постигал эту науку самостоятельно, что непросто.

В первый же день работы Баталин поставил передо мной задачу:

— Ты должен собрать всю литературу о фосфатах кальция. Даю тебе на это месяц-другой. Потом встретимся и поговорим. Запишись в Библиотеку Академии наук или Публичку, а лучше туда и сюда.

На вопрос, нужно ли с утра приезжать в институт и где-нибудь удостоверять факт выхода на работу, я получил ответ, который мне очень понравился:

— Если совсем делать с утра нечего, то приезжай.

Я был в восторге. Шеф, совершенно не зная меня, полностью мне доверял. Лишь потом, много позднее, я понял, что дело было не в доверии, хотя, конечно, и в нем. Просто Баталин был уверен, что, ознакомившись с результатами моих трудов за эти два месяца, поймет, работал я или валял дурака. В то время считалось, что такой подход к управлению сотрудниками присущ в основном выпускникам университета. Там действительно существовал порядок: приходи когда хочешь, уходи когда хочешь, только сделай работу. Тогда мне такой режим очень нравился, но позднее, уже став руководителем, я понял, что свободный распорядок рабочего дня может привести к дезорганизации коллектива и самого трудового процесса. Один из наших лабораторных механиков, выпрашивая по утрам пятьдесят граммов спирта на опохмелку, приговаривал:

— Соблазн велик, а человек слаб.

В научно-исследовательском коллективе позволять работать по свободному расписанию можно единицам, обладающим обостренным чувством личной ответственности за результат и, конечно, добросовестностью, свойственной, как известно, далеко не всем.

Меня такой подход устраивал, и, не хвалясь, скажу, что в те два месяца не было дня, когда я около девяти утра не пришел бы в библиотеку. А уходил, как правило, гораздо позднее положенных пяти часов вечера — по двум, нет, — скорее, по трем причинам.

Первая — чувство долга. Вторая — с первого дня работы я привязался к Баталину, как к родному. Он напоминал мне отца, который ушел из жизни за восемь лет до того, как я окончил университет. Рядом с шефом я чувствовал себя защищенным, будто с отцом, — они оба были большими и надежными. Поэтому обмануть ожидания Баталина для меня было так же неприемлемо, как подвести родного отца. Третья причина — с каждым днем работы мне становилась все интереснее изучаемая тема.

Когда почти через два месяца, после командировок и отпусков, появился Баталин, я шел к нему на встречу, волнуясь не меньше, чем перед вступительным экзаменом в университет. У меня перед глазами маячил образ Феликса, одного из героев фильма «Ещё раз про любовь», и звучали его слова: «Школа с золотой медалью, университет с отличием, аспирантура, а дальше ни-че-го».

Минут через тридцать после того, как Баталин стал внимательно читать собранные мной материалы, он вдруг остановился, с удовольствием глубоко затянулся сигаретой и с выражением произнес:

— Как долго я вас ждал, Аркадий Самуилович!

Для меня это были не просто слова, а лучшая в мире музыка. Образ Феликса мгновенно исчез, и мы начали обсуждать материалы вдвоем, осмысливая то, что я накопал. После этого я стал работать еще интенсивнее: днем ставил эксперимент, а после пяти вечера и по выходным пропадал в библиотеках. Раз в неделю я приходил к шефу, и мы обсуждали прочитанное и сделанное. Я не ждал от него никаких материальных поощрений, да и не было в семидесятых у заведующего лабораторией возможности экономически стимулировать молодого специалиста. Искренне скажу крамольную вещь: оно мне было и не нужно. Высшей наградой я считал слова шефа: «Да. Тут ты прав» или, например: «Дело говоришь». Это свидетельствовало о том, что шестнадцать лет в школе и университете я потратил не зря и моим учителям не должно быть стыдно за меня. Я чувствовал, что, благодаря собственному изнурительному труду и помощи Баталина, постепенно становлюсь научным работником.

Менее чем через год наша напряженная работа с утра до вечера и почти без выходных дала эффект: у нас родился первый катализатор, который мы назвали КФ-70. Я говорю о нем, как о ребенке, потому что мы с шефом вложили душу в появление на свет нашего изобретения не меньше, чем родители в свое дитя. Прошло сорок восемь лет с того дня, когда я получил первый образец нового катализатора, но я до сих пор помню его в деталях.

Не буду утомлять читателя техническими подробностями и очень коротко расскажу о рождении нашего первенца. Представьте себе большой сосуд с мешалкой. В нем перемешивается раствор фосфата кальция; pН[7], или, иными словами, концентрация водородных ионов в растворе, как сейчас помню, 9,5[8], то есть раствор щелочной. На основании прочитанной литературы мы с шефом предположили, что, если раствор подкислить, то выделенный из него осадок — наш катализатор — будет превосходить по показателям существующий контакт. До какого значения pН его нужно подкислять, мы не знали. И вот я добавляю в пятилитровую емкость раствор фосфорной кислоты: сорок кубиков — вроде мало, добавил еще двадцать — тоже кажется маловато.

Ну, думаю, добавлю еще двенадцать кубиков, всего получится семьдесят два. Добавил. Значение pН — 6,0. Вроде бы ничего. И тут рука будто сама открыла кран бюретки и добавила еще восемь кубиков: pН стал равен 5,56. А дальше меня словно ударили по руке, и я остановился. Как оказалось, мы получили прекрасный катализатор. Уже потом, исследовав эту систему вдоль и поперек, я узнал, что, если бы я остановился на pН = 6,0, по показателям катализатор был бы близок к существующему. А если бы сделал pН меньше 5,5, получил бы просто никому не нужный порошок.

Что двигало моей рукой, когда я манипулировал с pН? Не знаю. Мне кажется, что нас с Баталиным просто наградили за огромный труд и душевные силы, вложенные в эту работу. В общем, ничего нового: кто рано встает — а я бы еще добавил, и поздно ложится, — тому Бог подает.

Хочу вернуться к вопросу о пользе чтения профессиональной литературы. До 1968 года лабораторией, разрабатывающей процесс получения изопрена — сырья для производства изопренового каучука, — руководил один из ее создателей, профессор Немцов. В шестьдесят восьмом лабораторию разделили на три части: две лаборатории и группу поисковых исследований, так называемую ГПИ. Одну лабораторию, курировавшую первую стадию процесса, возглавил ученик Марка Семёновича и к моменту моего прихода в институт его злейший враг — Сергей Кириллович Огородников. Другой, которая занималась второй стадией процесса, руководил мой шеф Баталин, а группа поисковых исследований подчинялась непосредственно Марку Семёновичу. О работе этой группы я расскажу ниже.

В состав нашей лаборатории входила группа ученицы Немцова — его верная сподвижница Римма Владимировна Качалова. Она занималась созданием катализаторов для получения изопрена. На разработку этого же направления Баталин взял и меня. Мы были конкурентами. Не вдаваясь в технические подробности, скажу, что Немцов и Римма Владимировна исповедовали идею, что катализатор для получения изопренового каучука, состоящий из фосфатов кальция, должен содержать незначительное количество кислых фосфатов. Мы же с Баталиным, наоборот, считали, что катализатор должен быть намного более активным, чем существующий, и предлагали увеличить его активность за счет повышения содержания в нем кислых фосфатов. Немцов и Качалова с яростью критиковали нашу позицию.

С Немцовым я познакомился в мой первый рабочий день в кабинете Баталина. Шеф представлял меня руководителям групп, как вдруг в кабинет вошел человек, удивительно похожий на очень популярного в то время артиста Ростислава Плятта. Услышав, с каким уважением сотрудники приветствуют вошедшего, я понял, что гость занимает какое-то высокое положение в служебной иерархии института. Поймав мой вопрошающий взгляд, сидевший рядом со мной сотрудник шепнул:

— Это лауреат Ленинской премии профессор Немцов.

Это был первый лауреат Ленинской премии, которого я увидел воочию. И тут совершенно неожиданно (во всяком случае, для меня), вместо какого-нибудь дежурного приветственного обращения к такому важному гостю, Баталин сказал:

— Вот, Марк Семёнович, наш новый сотрудник Аркадий Самуилович, и мы вместе с ним сделаем катализатор, который будет намного лучше вашего.

Мне стало немножко не по себе: в университете я не привык, чтобы так обращались к профессорам. Но Немцов за словом в карман не полез, и я до сих пор помню его ответ:

— Олег Ефимович, катализатор на основе кислых фосфатов кальция работать не будет. Максимум, что вы получите, — диссертацию для этого мальчика, — кивнул он в мою сторону. — Больше ничего. Поверьте мне.

Мне опять стало не по себе. Конечно, я очень хотел защитить кандидатскую диссертацию. Кроме почета, был и материальный стимул сделать это — зарплата увеличилась бы более чем на треть. Но уж больно презрительными были голос и взгляд маститого профессора, поэтому мысли о защите диссертации быстро отошли на задний план.

Кстати, о стиле разговора Немцова и Баталина: оба были невоздержанны на язык и могли в разговоре хамить друг другу без всяких ограничений. Потом я к этому привык.

Забегая вперед, хочу сказать, что правы оказались мы с Баталиным, создавшие кислый фосфатный катализатор, а Немцов ошибался. Почему? Он был, несомненно, одареннейшим человеком, имя которого должно быть вписано аршинными буквами в историю химии XX столетия. Ведь Марк Семёнович входил в число создателей двух сложнейших нефтехимических процессов — получения изопренового каучука, а также фенола и ацетона. Однажды я забавы ради прикинул, на какую сумму выпущено продукции по технологиям, разработанным Марком Семёновичем, за все время их эксплуатации. Можете себе представить, дорогой читатель, — больше чем на пятьсот миллиардов долларов!

Я не сомневаюсь, что, если бы Марк Семёнович или Римма Владимировна прочитали ту же литературу о фосфатах кальция, что и я, они по-другому отнеслись бы к предложенному нами с Баталиным способу использования кислых фосфатных катализаторов. Но история не терпит сослагательного наклонения, а выражение «Наверное, мог, но не сделал» не служит оправданием.

Я хочу еще раз подчеркнуть, что эта недоработка Немцова и Качаловой отчасти была вызвана отношением к чтению литературы, царившему в научных кругах Советского Союза того времени. Помню, месяца через четыре после поступления на работу я делал лабораторный семинар по кальций-фосфатным катализаторам. В ходе обсуждения моего доклада одна очень умная женщина сказала:

— Но ведь все, что изложил докладчик, основано только на литературных данных. Сделанного собственными руками у него ничего нет. А чего стоят литературные данные? Да ничего!

Я ни в коем случае не осуждаю отношения Риммы Владимировны Качаловой и второй сотрудницы к ознакомлению с научной литературой. Они обе родились в 1912 году, то есть начали работать во второй половине тридцатых, когда чтение иностранной литературы могло привести к печальным последствиям. Ну а потом наступила война, во время которой они занимались приготовлением серной кислоты для аккумуляторных батарей. То есть нужно было в большой чан вылить несколько бутылок серной кислоты (это тридцать пять килограммов), добавить дистиллированной воды и размешать полученный раствор деревянной палкой. А затем — расфасовать полученную кислоту в имевшуюся тару. Естественно, что все испарения доставались бедным женщинам. Конечно, тут было не до литературы. После войны все зарубежное начало подвергаться анафеме — даже французскую булку стали называть городской. Поэтому лучше было литературу не читать.

Сегодня ситуация в корне изменилась, так как практически на каждом рабочем столе стоит компьютер с доступом в Интернет — вот тебе и Библиотека Академии наук, и Публичка прямо перед глазами!

Тем не менее, мои дорогие коллеги-ученые, особенно молодые специалисты, прежде чем начать что-то делать самостоятельно, читайте литературу! Ведь расходы на проведение экспериментов выросли, наверное, в тысячу раз по сравнению с тем временем, когда начинал работать я. Поэтому, чтобы не потратить деньги зря и не наделать лишнего, прежде всего, читайте. Ведь только дураки учатся на своих ошибках, умные — на чужих, а мудрые вообще их избегают.

В школьные и студенческие годы под влиянием фильмов о научных работниках я считал: «Придумал, попробовал, получилось» — и все лавры на стол. Но оказалось, что после экспериментального подтверждения пришедшей в голову идеи работа лишь начинается.

Опыта перехода от успешного лабораторного эксперимента к промышленному внедрению ни у меня, ни у Баталина не было. Я несколько раз повторил первоначальный удачный эксперимент: все в порядке, результаты воспроизводятся. На душе стало спокойнее. И мы решили, что можно предлагать полученные результаты заводу для промышленного внедрения.

Баталин поехал на Куйбышевский завод синтетического каучука (КЗСК). Нашу идею создать катализатор, который позволит увеличить выработку каучука, приняли на ура. Вернувшись, Баталин сказал:

— Готовься ехать в Тольятти. Начальники цеха и центральной заводской лаборатории (ЦЗЛ) хотят обсудить с тобой возможности получения катализатора в заводских условиях. Пиши пропись приготовления — и вперед!

Какой прекрасной музыкой звучали эти слова в ушах двадцатичетырехлетнего пацана, донашивающего университетские штаны! Начальник цеха и начальник ЦЗЛ ждали меня! Гордости моей не было предела!

Началась интенсивная работа по подготовке к внедрению катализатора. Надо было составить пропись его приготовления, а затем выпустить регламент[9], описывающий технологию процесса. Трудность заключалась в том, что и Баталин, и я были выпускниками университета, где инженерные предметы не преподавали. Для нас обоих эти вещи оказались в новинку. Но ничего: глаза боятся, руки делают. И работа пошла, причем достаточно быстро. По институтским меркам того времени на выпуск прописи и регламента отводилось два года. Мы разработали оба документа меньше чем за год. Я считаю, что одной из главных причин эффективной работы моей группы были прекрасные отношения с Баталиным — как личные, так и производственные. Обычно почти каждый вечер после работы я ездил в библиотеку, и, если находил какую-нибудь статью или патент по интересующей нас тематике, для меня это было счастьем. Ведь на следующий день я мог поехать к шефу, чтобы обсудить то, что удалось накопать, и подумать, как приспособить новые знания к нашей работе.

В ходе создания нормативной технической документации для внедрения нашего катализатора мне стали приходить в голову мысли о том, насколько лабораторный процесс может быть воспроизведен в промышленных условиях. Сложнейшая наука, скажу я вам, и ее нигде не преподают. Я начал задумываться: а можно ли в производственных условиях за три-четыре часа, как это происходит в лаборатории, синтезировать катализатор? Хотя все опыты удавались, какое-то чувство на уровне подсознания заставило меня увеличить продолжительность эксперимента в полтора раза. И вдруг оказалось, что при увеличении времени получения катализатора он представляет собой не прочные «червяки»[10], а пыль. Все. Конец. Процесса нет.

Согласно институтским, министерским и райкомовским планам и соцобязательствам, внедрение нашего детища было намечено на ноябрь-декабрь 1972 года. Но теперь выяснилось, что никакого внедрения быть не может. Впереди бесчестье и позор, а их виновник — я.

И я отменил группе и, естественно, себе даже намеки на выходные. Каждые сутки мы работали с девяти утра и до девяти вечера — и ни-че-го. Удача покинула нас. Я снова стал часто вспоминать Феликса из знакового кинофильма и его слова («Школа с золотой медалью, университет с отличием, аспирантура, а дальше ни-че-го»). И конечно, в ушах регулярно звучали слова Немцова в первый день моей работы («Максимум, что вы получите, — диссертацию для этого мальчика»).

Самое худшее, я не мог понять, почему катализатор теряет прочность, и отсутствовал даже намек на то, как нормализовать процесс. И тут подошло время давно запланированных двух недель моего отпуска еще за прошлый год. Я, естественно, хотел от него отказаться. И от путевки в дом отдыха — тоже. Но шеф, видя мой измученный вид, сказал:

— Поезжай, тебе надо дней на десять забыть о существовании фосфатов кальция. Нет их в природе. Лучше не вылезай с танцплощадки и думай о девицах, а по утрам плавай в свое удовольствие в Оредеже. Приедешь и все сделаешь.

На мои попытки возразить шеф жестко, но вполне определенно, с использованием ненормативной лексики, которой он, бывший детдомовец, был большой любитель, послал меня сначала по известному в России адресу, а затем в поселок Сиверское под Ленинградом.

В сложившихся обстоятельствах шеф поступил не только по-человечески, но и рационально: я выглядел как загнанная лошадь, а уставший человек вряд ли способен придумать что-то дельное. К величайшему сожалению, в дальнейшем, с повышением научного статуса, человеческое отношение к сотрудникам у моего шефа стало проявляться все реже.

Помню, как в начале 1980 года, перед пуском процесса переработки отходов на КЗСК, Баталин пытался отозвать меня из отпуска, хотя конкретная дата еще была неизвестна. Я не в обиде на шефа, как не был и тогда, — он сильно нервничал перед ответственным внедрением. Однако необходимости прерывать мой отпуск не было никакой. Просто в семьдесят втором он думал как о моем состоянии, так и о производственной необходимости, а в восьмидесятом его мысли были заняты только работой.

Я часто размышляю о том, почему человек, взойдя по карьерной лестнице, в девяноста пяти процентах случаев забывает, что его подчиненные так же дороги своим родителям, как дети начальника — своему отцу; что сотрудники состоят из тех же костей, тканей и нервов, что и руководитель. У меня нет вразумительного ответа на этот вопрос. Поэтому я призываю руководителей видеть в своих подчиненных не только сотрудников, но и людей, которым иногда требуется и помощь, и поддержка. При этом не надо рассчитывать на какую-то особенную благодарность за это.

Прошло два-три дня. Лежа на пляже у речки Оредеж с моим университетским другом, тоже сотрудником ВНИИНефтехима, в компании двух очаровательных ундин, я лениво думал: почему питейно-закусочные забегаловки поблизости от домов отдыха и санаториев почти всегда называются «Ветерок», «Уголек», «Солнышко»?

Девушки приглашали нас к себе на ужин, и мы оживленно обсуждали, хватит ли имеющихся трех бутылок портвейна для намеченного вечера сиверского танго или надо сбегать на вокзал и подкупить горючего. Как вдруг…

Помните старый двухсерийный фильм «Два капитана» по роману Вениамина Каверина? Главный герой, Саня Григорьев, загорает на берегу реки, и к нему подъезжает мотоциклист с известием о начале войны. И на воде якобы появляются горящие цифры «1941». В моем случае на воде появилась химическая реакция, которую я недавно увидел в одной статье. Глядя на эту реакцию, можно было мгновенно сообразить, почему появляется непрочный катализатор, а главное — стало абсолютно ясно, как сделать катализатор прочным. Это было так просто, даже элементарно, что я захохотал. Весь послеобеденный пляж с недоумением уставился на громко смеющегося мужика, но мне было на это плевать.

Я понял: надо срочно ехать в Ленинград, чтобы проверить идею на практике. Впрочем, в успехе я не сомневался.

— Ребята, — обратился я к другу и девушкам, — извините меня, но мне срочно нужно в Ленинград. — И добавил: — По работе.

— Ты что, озверел?! — хором спросили все трое.

Но я их уже не слышал, хотя прекрасно понимал, что испортил им запланированный вечер танго под прекрасный портвейн по три рубля двадцать копеек. Однако мне было все равно. Тогда я опьянел без алкоголя — от предчувствия успеха, которое вызывает в каждой клеточке тела дрожь, гораздо более сильную, чем самое лучшее вино. Под громкие обвинения в эгоизме я двинулся к станции.

Если говорить откровенно, мне, конечно, не очень хотелось ехать — уж больно многообещающими были взгляды ундин. Но я был приверженцем сформулированного мной правила Полякова. Вот что это было за правило. На окончание университета кто-то из друзей подарил мне прекрасную книгу братьев Вайнеров «Визит к Минотавру», где рассказывалось о похищении бесценной скрипки Страдивари у известного советского скрипача Полякова. По всей вероятности, прототипом Полякова стал легендарный Давид Ойстрах. У Полякова был товарищ, вместе с которым они учились скрипичному мастерству и рука об руку шли наверх к вершинам славы, — Иконников. Как-то раз они выступали на престижном международном конкурсе. Друзья исполнили сложные произведения так хорошо, что жюри не смогло определить победителя и присудило им совместно первое и второе место. После окончания конкурса, как это водится, был роскошный банкет, который Поляков спешно покинул. Когда Иконников в полтретьего ночи возвращался к себе в номер, он услышал звуки музыки. Они доносились из номера Полякова. Услышав музыку, Иконников понял, что его друг и соперник раз за разом играет ту небольшую часть концерта, которая ему не удалась. Поляков прекрасно понимал, что шероховатость в его исполнении мог услышать только Иконников благодаря своему огромному таланту. Для зала и жюри, для всех, кроме двоих скрипачей, это было безукоризненно исполненное произведение. И Иконникову стало страшно. Он понял, что никогда не превзойдет своего друга, что ему никогда не хватит сил отказаться от присутствия в местах, где воздают заслуженную хвалу, и глубокой ночью раз за разом играть неудавшийся фрагмент концерта. В ту ночь Иконников увидел свое будущее, которое оказалось для него очень трагичным.

В детстве я прочел высказывание великого русского летчика В. П. Чкалова: «Если быть, то быть первым». Этот девиз мне очень понравился, и сейчас это девиз компании НПО «Еврохим», которую я создал почти тридцать лет назад. Тогда, в молодости, я назвал это правилом Полякова, которое доныне искренне исповедую.

Я почти бежал к вокзалу, чтобы успеть на ближайшую электричку…

Когда на следующий день мое предположение с блеском подтвердилось, я понял, что, если задуманное свершается, это и есть высшая мера удовольствия, которое ученый может испытать в жизни. Все остальное: награды, успех, деньги, признание, любовь женщин — потом. Перечисленное хотя и очень приятно, но вторично. Первично же осознание того, что именно ты придумал и оказался прав, вырвав у природы еще одну тайну. Это самый ценный профессиональный бонус за сделанную работу, который можно получить.

Всем молодым исследователям я искренне желаю испытать то незабываемое сочетание радости и торжества, которое почувствовал тогда я. Еще тогда я понял, что заниматься наукой — значит быть в определенной степени наркоманом. Уверен: когда идеи и предложения ученого превращаются в реальность, он получает более сильные ощущения, чем наркоман, принявший дозу.

В 1990-х я видел ученых, которые были вынуждены бросить науку и стали успешными бизнесменами. Однако в их глазах читалась такая безысходная тоска, когда я рассказывал, что продолжаю заниматься наукой и по-прежнему являюсь заведующим востребованной лабораторией. Они все как один жалели, что в свое время ради куска хлеба оставили любимое дело. Так что если микроб научной деятельности попадет в вас, то уже никогда не покинет.

Не помню, где я читал про одного офицера КГБ высокого звания в отставке, который сказал, что бывших чекистов не бывает. С моей точки зрения, и бывших научных работников тоже не бывает. Конечно, речь идет о настоящих ученых, а не о примкнувших, которых, к сожалению, немало. В нашем институте до перестройки работали полторы тысячи человек, и, думаю, если бы процентов тридцать перестали ходить на работу, кроме уменьшения фонда заработной платы, ничего бы не произошло. Ведь каждый из оставшихся семидесяти процентов коллектива работал, по крайней мере, за двоих.

Внедрение нового катализатора на КЗСК мы начали в январе 1973 года. Дело шло непросто и тянулось достаточно долго. Основная причина заключалась в отсутствии и у Баталина, и у меня опыта переноса технологии из лаборатории в производственные условия. Мы пытались точно воспроизвести лабораторные регламентные параметры, но промышленный катализатор получался худшего качества. Начались мои первые разногласия с шефом. Мы прекрасно понимали, что заводские условия отличаются от лабораторных, но это значило, что нужно заниматься не наработкой катализатора, а подбором режимов его получения. Без разрешения руководства это было невозможно сделать, а начальство в основном интересовалось сроком изготовления опытной партии. В таких условиях идти к главному инженеру завода Израилю Марковичу Белгородскому, очень уважаемому человеку, и просить о возможности поэкспериментировать в производственных условиях, потому что именно так прозвучала бы просьба, для Баталина с его непростым характером было неприемлемо. Я же настаивал, что нужно идти и говорить все как есть. В противном случае в реактор будет загружен катализатор не с лучшими показателями по качеству. Кто из нас был тогда прав, сказать трудно. Теперь для меня, прошедшего огромную школу внедрений различных процессов в производственных условиях, ясно одно — договариваться всегда и обо всем следует на берегу, а не стоя по колено в воде. Если бы мы, а вернее, Баталин (я в тот момент занимал не тот пост, чтобы разговаривать с главным инженером завода на такие темы) поставил заводское начальство в известность о необходимости десяти дней или даже двух недель для уточнения параметров технологического режима, Белгородский, несомненно, согласился бы на это условие. Он был разумным человеком и прекрасно понимал разницу в получении катализатора в пятилитровой колбе в лаборатории и в двадцатикубовой емкости на заводе. Но тогда у нас с Баталиным такого опыта не имелось, на режим мы вышли только при получении тридцать девятой партии катализатора. Помог нам Его Величество Случай: сломался насос, и мы не смогли в рекомендованное время отфильтровать раствор катализатора. Продолжительность выдержки суспензии возросла, и… получился катализатор с теми же показателями, что и в лаборатории. Повезло, скажете вы. Конечно повезло! Но успех был основан на великолепном знании химизма процесса.

На основании полученного опыта я могу сказать, что внедрение научной разработки возможно только при стечении трех обстоятельств:

— прекрасное знание процесса «внедряльщиком»;

— удачливость создателей процесса (то, что в студенческие годы мы называли «прухой»);

— огромная трудоспособность разработчика процесса, творящего по принципу «все ради достижения цели».

При разработке и внедрении нашего детища эти «три звезды» сошлись, и в 1974 году цех получения изопрена на КЗСК перевели на эксплуатацию нового катализатора. Был получен большой экономический, а также экологический эффект, хотя понятие «экология» тогда лишь входило в обиход.

Я хочу рассказать три истории, произошедшие во время внедрения катализатора КФ-70. Это может оказаться полезным для разработчиков новых технологий.

Если приготовление первых двух партий катализатора проходило под нашим неусыпным контролем, то третью завод выпускал уже самостоятельно. Сначала все шло хорошо, но вдруг в институт пришла тревожная телеграмма (электронной почты тогда даже в сказках не существовало): «Качество получаемого по вашей прописи катализатора не отвечает техническим условиям. Срочно просим командировать вашего представителя на завод для исправления создавшейся ситуации». И полетел представитель института, то есть я, на завод в тот же вечер.

Я целый день просидел в лаборатории. Катализатор действительно был плохим. На следующее утро я облазил четырехэтажную установку для получения катализатора раз двадцать; просмотрел все журналы операторов, где регистрировались режимные параметры процесса синтеза, — ничего. При этом наши рекомендации безукоризненно выполнялись.

В полном изнеможении я добрался до девушек-операторов:

— Девчонки, напоите чаем и дайте хоть кусочек хлеба, а то с утра маковой росинки во рту не было.

С умилением глядя на появляющуюся на столе скатерть-самобранку, да не простую, а даже с домашними пирогами, я вытянул не гудящие, а звенящие от усталости ноги, которые вдруг наткнулись на лежавший под столом мешок, заполненный белым порошком.

— Девчонки, что вы за склад под столом устроили? — скорее промычал, чем спросил, я, так как рот был набит вкусным пирогом.

— Осадок у нас получился в емкости, когда мы растворяли диаммонийфосфат, — ответила мне старшая аппаратчица Нина.

Чуть не подавившись произведением кулинарного искусства, я быстро заговорил:

— Подождите-подождите! Диаммонийфосфат при такой температуре практически неограниченно растворим в воде. Кроме того, в регламент я заложил возможность использования только пищевого диаммонийфосфата. Уж он-то всяко при растворении в воде не дает осадка.

— А у нас вот образовался осадок, — настаивала на своем Нина.

Усталость, голод и желание выпить стакан крепкого чая прошли мгновенно. Через полчаса с мешком неизвестного осадка я находился в центральной заводской лаборатории. Еще через час у меня на руках был результат анализа. Как выяснилось, осадок содержал небольшое количество примеси, которая могла «отравить» катализатор. Параллельно в отделе снабжения завода мне удалось выяснить, что для приготовляемой партии катализатора закупили диаммонийфосфат не у Куйбышевского химзавода, как обычно, а у другого поставщика. Дальнейшее было делом техники.

На следующий день я поставил в заводской лаборатории опыт по получению нового катализатора с добавлением, кажется, 0,1 % найденного мной осадка. Испытания этого катализатора показали непригодность контакта для нормальной эксплуатации, и стало ясно, что даже мизерные количества примеси отравляют фосфат кальция, используемый для получения изопрена. Через два дня главный инженер завода добыл на Куйбышевском химзаводе новую партию диаммонийфосфата, и мы снова начали получать катализатор с нормальными показателями эксплуатации. Руководство завода искренне поблагодарило меня за хорошо сделанную работу. Чувствуя себя героем, я полетел домой.

Хочу обратить ваше внимание, мои молодые друзья, что вся нормативно-техническая документация — и на «хороший» диаммонийфосфат, и на «плохой» — была одинаковой. Из этой истории я извлек важный урок: в исследовательской работе нужно всегда использовать сырье, в качестве которого ты уверен.

Этот принцип — нет, скорее, закон — проведения исследований помог мне лет двадцать назад получить контракт по улучшению качества ацетона с «General Electric Plastic», одним из основных производителей фенола и ацетона в мире. Так как нашим американским коллегам было лень посылать образцы своего сырья для исследований в Россию, они предложили купить его на одном из отечественных заводов. Следуя утвержденному у меня в лаборатории «закону» о проведении исследований, я заявил партнерам, что ацетон ацетону рознь. В ответ получил рекомендацию изучить основополагающие законы химии — что-то вроде закона постоянства состава Ж. Л. Пруста: «Каждое вещество имеет постоянный состав независимо от способа его получения». Однако я настоял на своем, и партнеры прислали требуемый образец. Результаты анализа их и нашего образцов шокировали заказчиков: они оказались абсолютно разными по составу примесей, и контракт (я считаю, справедливо) получила моя лаборатория.

Другая поучительная история случилась в конце февраля 1973 года, когда мы наработали первую промышленную партию нового катализатора и в ночь с субботы на воскресенье начали его заводские испытания. У меня было много пусков в моей рабочей жизни, и, как правило, они происходили в ночь с субботы на воскресенье в жуткие морозы.

Так вышло, что мою работу по получению катализатора забрал себе для диссертации один большой институтский начальник. Я не знаю, жив ли этот человек, поэтому буду называть его Боссом.

Подобное несправедливо, но, к сожалению, происходило в науке тогда и происходит сейчас. Протестовать было абсолютно бессмысленно. С таким же успехом можно иметь претензии к солнцу по поводу того, что оно восходит по утрам. Теплоты в мои отношения с Боссом данный факт, конечно, не прибавил.

Босс приехал на пуск катализатора — требовалось продемонстрировать свою причастность к этой работе. Он собирался участвовать в пробегах первые два-три дня, и, конечно, ему были необходимы хорошие результаты испытания катализатора, которые он мог бы предъявить в дирекции, доказывая, что эффективно руководил внедрением процесса, а не только поглощал горячительные напитки в особо крупных количествах. По его рекомендациям стали ужесточать режим работы катализатора. Естественно, это дало увеличение выхода изопрена, но могло привести и к необратимой дезактивации контакта через несколько десятков часов. В присутствии аппаратчиков я начал жестко спорить с ним, настаивая на необходимости снизить температуру эксплуатации. В ответ был послан по известному в России адресу, причем с угрозой разобраться со мной по приезде в Ленинград.

Чтобы не смотреть на все это, Баталин ушел курить в кабинет к начальнику цеха. Я пошел к нему за поддержкой, прекрасно понимая, что с Боссом моему шефу не справиться. Тот действительно был тогда большим начальником в институте, поэтому бороться с ним Баталину было бесполезно. Но уж больно душа болела за наше детище. Правда, у меня теплилась надежда, что Баталин позвонит главному инженеру завода. Для него Босс был не указ.

Даже при своем тогда еще небольшом опыте работы на заводе я прекрасно понимал, что производственники не любят втягиваться в конфликты между учеными и делают это лишь в самом крайнем случае. Мой поход к Баталину был следствием молодости и горячности, которые с годами прошли. Увидев мое расстроенное лицо и выслушав сбивчивый рассказ, Олег Ефимович нашел единственно правильный и убедительный ответ. Он сказал:

— Послушай, Аркаша, неужели ты сделал такой плохой катализатор, что он не выдержит одного «чудака» в течение пары дней?

И все встало на свои места. Действительно, на следующий день Босс уехал, мы скорректировали режим, и все пошло как по маслу.

Для себя я сделал очень важный вывод, который использую уже почти пятьдесят лет: любая технологическая разработка, предлагаемая для внедрения в производство, должна выдерживать значительные отклонения от рекомендованного режима, которые с большой долей вероятности могут иметь место в заводских условиях.

Наконец, история возвращает меня в лето 1973 года, когда завод с нашей помощью наработал вторую партию катализатора и мы, сотрудники института и завода, должны были со дня на день начать его испытания.

Перед началом испытания второй партии вдруг выяснилось, что один из руководителей министерства — назову его Начальником — предложил обработать катализатор раствором поташа, чтобы уменьшить избыточную кислотность. С нашей точки зрения, идея была провальной. Но административный ресурс действовал тогда даже более эффективно, чем сейчас. Руководство завода выполнило указание Начальника, не оповестив нас. В институт пришло сообщение по телетайпу (было такое средство связи в те годы) с вызовом Баталина и меня на завод для нормализации работы катализатора, потому что он почему-то плохо работал.

Мы с Баталиным были в бешенстве. Что называется, без меня меня женили и при этом обвиняют в плохом выборе. Но выхода не было: пришлось ехать, и уже вечером мы тряслись в поезде «Ленинград — Куйбышев», чтобы через день добраться до Тольятти. Достать летом два билета на самолет из Ленинграда в день отъезда было практически — и даже теоретически — невозможно.

Баталин сидел и, судя по выражению его лица, думал о чем-то неприятном. Вдруг, словно выплевывая что-то гадкое изо рта, он сказал:

— Да, если не удастся улучшить работу катализатора, придется свою задницу подставлять.

Мою голову спасло лишь то, что нам достались билеты в спальный вагон и надо мной не было второй полки. В порыве возмущения от его слов я подпрыгнул, наверное, на полметра вверх:

— Олег Ефимович, ну мы-то тут при чем?! Захотелось Начальнику побыть изобретателем, ничего не понимая в сути вопроса, — флаг ему в руки и барабан на шею. — Это выражение было модным в то время. — Пусть сам теперь отвечает за свои вредоносные предложения. Может, и партбилетом, — мечтательно закончил я.

Вместо того чтобы обматерить задиристого парнишку, Баталин затянулся сигаретой и с сожалением произнес:

— Эх, Аркаша, Аркаша… Начальник по должности не будет ни за что отвечать. Что ты ему предъявишь? Он не отдавал распоряжений — просто высказал предположение, что если наш катализатор обработать поташем, то его показатели улучшатся. Никаких приказов, тем более письменных, о модифицировании катализатора не было. Ведь, если я выскажу предположение, что неплохо было бы ограбить сберкассу, а ты после этого ее грабанешь, отвечать будешь ты, а не я. Конкретно приказ о выполнении отдавал Белгородский. Но, если ты хочешь обвинять в неправильных решениях главного инженера любого завода — неважно, какого, — давай не будем зря тратить свое время и государственные деньги, а сойдем на первой же станции и вернемся в Ленинград. Ты должен понять, что, если мы говорим о виноватых, в этой истории может быть один виновник. Хотя нет — три. Первый — наш катализатор, второй — я, третий — ты. Такой вариант устраивает? Думаю, нет. Перестань мечтать о наказании больших начальников и думай, как улучшить работу нашего детища даже в этих тяжелых условиях. Нам еще часов двадцать трястись. Пока время терпит, как сказал Штирлиц Мюллеру.

Через два дня после приезда на завод мы с Баталиным решили, как выйти из сложившейся ситуации. После реализации нашего предложения удалось резко улучшить показатели работы контакта, и все обвинения в наш адрес были сняты. Более того, используя одну из поговорок Баталина — «Из каждого свинства можно вырезать кусочек ветчины», — мы стали всюду рекламировать катализатор. Мол, несмотря на совершенные над катализатором «издевательства», он сохранил все свои преимущества, по сравнению со старым, то есть является «дуракоупорным», что крайне важно в производственных условиях. Обласканные на прощание заводским начальством, мы вернулись в Ленинград, чувствуя себя победителями.

Этот случай преподал мне один из важнейших уроков в моей жизни: никогда не играть на понижение. Только на бирже так называемые «медведи» могут что-то заработать подобным образом. В реальной жизни такой тренд движения практически всегда приводит к проигрышу. И это правило, которому меня научил Баталин (спасибо ему за это!), я хочу переадресовать моим молодым ученикам.

Прошло чуть больше двух лет, и я убедился, насколько ценным оказался урок. Не получи я его тогда, сколько дров мог бы наломать! Об одном случае расскажу поподробнее.

1976 год. Мы успешно внедрили новый кальцийборфосфатный катализатор для получения изопрена КБФ-76. Отношения с Баталиным были уже не такими теплыми, как в начале семидесятых, но оставались вполне нормальными и уважительными. И вдруг, выступая на ученом совете института, Баталин допустил высказывание, в какой-то мере задевшее мое самолюбие. С тем жизненным опытом, который есть у меня сейчас, я бы над его выступлением просто посмеялся. Но тогда, по молодости, мне было достаточно обидно. Не думаю, чтобы Баталин сделал это специально, но небольшой осадок остался. На следующий день, как на грех, ко мне с очень заманчивым предложением подошла сотрудница нашей лаборатории. Ее муж до недавнего времени работал простым инженером на заводе имени Ленина с окладом сто пятьдесят рублей. Неожиданно ему достался выигрышный «лотерейный билет» в виде предложения места начальника конструкторского бюро (КБ), курирующего работу бань и прачечных Ленинграда. Зарплата, кажется, рублей четыреста, а с премиями и прогрессивками — еще больше. Соответственно, он согласился, а через полгода у него ушел на пенсию начальник отдела сточных вод, и, естественно, он вспомнил обо мне. Молодой энергичный мужик с опытом промышленных внедрений, что еще надо? И зарплату он предложил триста рублей, да иногда можно зайти в горисполкомовский буфет и купить палку колбасы или копченую рыбу. Прошу сегодняшнюю молодежь не смеяться — тогда это было очень важно.

Я не могу объяснить молодежи, что значили в 1976 году триста рублей по сравнению со ста тридцатью, которые я тогда получал. Но увеличьте то, что вы получаете сейчас, в два с половиной раза — и представите масштаб соблазна. А если помножить его на нанесенную мне Баталиным обиду? Повезло, что лестное предложение поступило в пятницу поздно вечером, так что у меня было время все обдумать и взвесить.

Придя домой и выкурив на лестнице полпачки сигарет, я сел за стол и на листке бумаги нарисовал два столбца: «за» и «против». С арифметикой спорить трудно, а значит, увеличение зарплаты пошло в столбик «за» под номером один. Второй номер тоже был ясен: «начальник отдела в конструкторском бюро при горисполкоме» звучит гораздо солиднее, чем «младший научный сотрудник научно-исследовательского института». Правда, что с этой солидностью делать? Разве что на танцах перед девушками козырять. Больше ничего положительного я, как ни искал, в переходе на другую работу не нашел.

Далее я начал заполнять столбец, в котором перечислял минусы от смены места работы. Главным отрицательным моментом для меня была необходимость сказать Баталину, что я увольняюсь. Несмотря на обиду, которая потихоньку начала таять, я прекрасно понимал, что этот человек взял меня к себе на работу, когда другие не брали, и очень многому научил. Я тащил на себе достаточно большую часть работы, и мой неожиданный уход сильно ударил бы по делу, которому мы с ним верно и, судя по результатам, неплохо служили почти шесть лет. Лозунг «незаменимых людей нет», конечно, правилен, но только в определенной мере. Баталин не готовил мне замену или дублера, ни секунды не сомневаясь в моей порядочности. Можно сколько угодно твердить, что рыба ищет где глубже, а человек — где лучше или что своя рубашка ближе к телу, но такой поступок с моей стороны был бы настоящим предательством учителя, а предательство, несмотря на все рубашки и всех рыб, — везде и всегда предательство.

Кажется, Виктор Конецкий в одном из своих романов описал такой случай. Молоденький пэтэушник во время блокады Ленинграда вырывает хлеб у такой же голодной, как и он, девочки. И через длинную цепочку абсолютно незнакомых людей зло, которое он совершил, приходит к нему, но в гораздо большем размере. Так что делать зло другим людям всегда крайне опасно. Для, в общем-то, не очень здорового человека вроде Баталина мой уход стал бы несомненным злом, хотя это чисто эмоциональная оценка моих предполагаемых действий.

Если же разбираться в ситуации без эмоций, я считаю бесспорным, что работа научного сотрудника заключается в ежедневном обучении чему-то новому — с момента прихода на работу и до выхода на пенсию. Для учебы нужны учителя. Еще я прекрасно понимал даже тогда, что любые новые идеи требуют обсуждения с профессионалами в коллективе. А что и с кем можно обсуждать в отделе сточных вод? С двенадцатью лаборантками, которые окажутся у меня в подчинении? Несерьезно, несмотря на искреннее уважение к труду лаборантов. Это был второй жирный минус, который я записал в столбец номер два. Следствием предыдущего был третий минус — мечта о защите кандидатской диссертации могла остаться мечтой или отдалиться на неопределенный срок, а скорее всего, растаять в тумане. Конечно, можно было попытаться поступить куда-нибудь в аспирантуру, провести эксперимент и защититься, но экология в те времена была не в чести — не то что сейчас. Да, все понимали, что загрязнять естественные водоемы плохо, и надо этому препятствовать, но средства на борьбу с загрязнением окружающей среды выделялись мизерные, и, по большому счету, никому до этого не было дела.

И все-таки главным минусом предполагаемого места работы был практически нулевой научный потенциал конструкторского бюро в сравнении с ВНИИНефтехимом. Учиться там мне было бы не у кого и нечему, а это огромный недостаток. Хорошо быть первым парнем на деревне, но только не в том случае, когда в деревне всего один дом.

Решив, что утро вечера мудренее, я попытался заснуть, но почти всю ночь простоял у открытой форточки с сигаретой. Под утро я вспомнил слова Баталина двухлетней давности: «Никогда нельзя играть на понижение, Аркаша». И вдруг память услужливо предоставила еще один аргумент в поддержку правила Баталина. У меня был друг, учившийся на химфаке на курс младше меня. Назовем его здесь Андреем. Прекрасный способный парень, выросший в интеллигентной семье: мама — доцент, папа — профессор, дедушка — профессор, бабушка, воспитавшая Андрея, тоже была доцентом и происходила из известной в России и за рубежом дворянской семьи. Правда, сказала она мне это на ушко и по секрету: времена были такие. У дедушки были два брата — один академик, лауреат Ленинской премии. Как говорил Марк Семёнович Немцов, сидевший с ним в одной шарашке, Нобелевскую премию он не получил только потому, что находился в заключении, когда пришло время анонсировать работу. Второй брат дедушки был известным в стране писателем. Андрей уже с третьего курса с удовольствием начал работать в студенческом научном обществе, и будущее его было абсолютно прогнозируемым для всех окружающих: аспирантура, защита диссертации и служение великой цели — познанию тайн природы. И действительно, после окончания университета он поступил в аспирантуру одного из отраслевых институтов. Но это означало сто рублей в месяц в течение трех лет. Как правило, на защиту диссертации требовалось пять лет, и только после этого можно было получить должность младшего научного сотрудника со степенью, что оценивалось государством в сто восемьдесят пять рублей в месяц. Неплохо, но не шикарно по тем временам.

Андрей женился на своей однокласснице еще до окончания университета. Молодая жена искренне считала, что, если она вышла замуж за парня из такой семьи, то максимум через год после окончания аспирантуры муж должен стать кандидатом наук и старшим научным сотрудником с окладом рублей в триста, а еще через пару лет — профессором с доходом пятьсот рублей в месяц. То есть не хотела Надежда, жена Андрея, так же как и героиня фильма «Москва слезам не верит», скитаться с мужем-лейтенантом по отдаленным гарнизонам, чтобы лет через двадцать стать генеральшей. Ей нужно было все и сразу.

И практически каждый день, когда измученный длительными экспериментами Андрей приходил домой, тут же включалась одна и та же пластинка: «Денег мало, другие мужья тысячи зарабатывают, а ты ничего не можешь. Зачем я, дура, за тебя вышла замуж и испортила себе жизнь?!» Вместо того чтобы прогуляться с женой до ближайшего ЗАГСа и исправить совершенную ошибку, Андрей начал искать возможность дополнительного заработка. Но где можно было тогда заработать много денег, не нарушая закон? Ну, пожалуй, в стройотряде за два летних месяца выходило где-то рублей триста — триста пятьдесят. Но какой же аспирант осмелится прийти к шефу и попросить отпуск за свой счет? За такую просьбу можно было нарваться на очень неприятный разговор с научным руководителем. И тут Андрею «повезло»: один из его друзей летом, на время отпуска, устраивался проводником на железную дорогу. На выгодных маршрутах можно было заработать рублей пятьсот — шестьсот в месяц. И мой друг за первый же месяц добыл, кажется, шестьсот рублей. Я пишу добыл, а не заработал, потому что деньги эти были не совсем праведными. А там, где неправедные деньги, там, как правило, будет алкоголь… ну и другие телесные удовольствия. Кончилось тем, что отношения с женой стали напряженными, а шеф учуял пристрастие своего аспиранта к казенному спирту. Закончилось это все исключением из аспирантуры.

После такого стресса желание заниматься наукой, как правило, проходит. Не стал исключением и Андрей. Кто-то из знакомых помог ему устроиться начальником отдела снабжения на небольшое химическое предприятие. По здравому смыслу, отдел снабжения должен был чисто механически заниматься закупкой сырья. Но это в условиях бездефицитной экономики. При социалистической системе хозяйствования большинство товаров было недоступно. Чтобы получить их в необходимом количестве, нужно было иметь так называемые фонды, номенклатура которых утверждалась министерством, причем только на будущий год. То есть, например, если мне для исследований требовалось получить хлорид натрия, то я писал заявку в отдел снабжения, который должен был выбить фонды на этот продукт на будущий год. Соответственно, исследования я мог провести только через год, когда проведение подобных работ уже стало бы малоактуальным. Предприятия могли обмениваться фондовыми товарами. И, если начальник снабжения был опытным доставалой, он по своим связям добывал то, что нужно родному предприятию, раньше положенного срока. За такого рода услуги было принято дарить друг другу подарки — обычно хорошее спиртное. А если бутылка есть, то она должна быть выпита.

Последний раз я видел Андрея, кажется, летом 1975 года. Это был уже крепко пьющий человек, все его интеллектуальные интересы остались в прошлом. С женой и маленьким сыном он расстался. Поиски лучшей доли моим другом были типичной игрой на понижение.

Вспомнив все это, я в понедельник утром подошел к коллеге, извинился и сказал, что остаюсь во ВНИИНефтехиме. Страшно подумать, что было бы, если бы я сделал глупость и перешел на работу в банно-прачечное КБ. Ведь после 1991 года не стало не только горисполкома, но и КБ, потому что почти в каждой семье появилась стиральная машина, и потребность в таком количестве коммунальных прачечных, как в середине семидесятых, исчезла. Куда бы я пошел работать в сорок четыре года при полной разрухе в стране?

Ухудшение взаимоотношений ученика и учителя на каком-то этапе их совместной деятельности — почти объективная реальность. Как правило, приходит момент, когда ученику начинает казаться, что он такой же умный, как его учитель, а может, и умнее. У меня этот момент наступил лет через шесть после начала работы. К концу 1976 года на заводе в Тольятти мы уперлись в стену. Наш катализатор работал неплохо, — лучше, чем старый, но равенства продолжительности циклов работы катализатора и его регенерации (восстановления первоначальных свойств) достичь не удавалось. Мы считали, что это происходит из-за неудовлетворительных условий эксплуатации катализатора, а заводчане с нами не соглашались и обвиняли во всем нас. Обычный конфликт между производственниками и научными работниками. Но как доказать, что правда на нашей стороне?

Как я уже говорил, изопреновый каучук получали на двух заводах, — в городах Тольятти и Волжском, причем условия эксплуатации катализатора в Волжском были гораздо лучше, чем в Тольятти. Мы с Баталиным были уверены, что, если использовать наш катализатор на Волжском заводе, показатели его работы будут улучшаться. Но заставить завод внедрить наше изобретение оказалось невозможным по двум причинам.

Во-первых, у Олега Ефимовича были, скажем так, достаточно холодные отношения с руководством Волжского завода. Да-да, мои дорогие читатели, прошу обойтись без саркастичных улыбок! Фактор личных отношений имел, имеет да и всегда будет иметь огромное значение в любом виде деятельности и при любой общественной формации.

Во-вторых, на Волжском заводе эксплуатировался катализатор, предложенный Начальником. Тем самым, по предложению которого наш катализатор обработали поташом. Как показали лабораторные и промышленные испытания, этот катализатор был плохой (это я говорю объективно). Но кто из руководителей Волжского завода захотел бы ссориться с большим Начальником, который к тому времени поднялся еще на одну ступеньку по служебной лестнице? Робкие выступления Баталина на эту тему (ему тоже не хотелось ссориться с Начальником) никто не слушал. Из-за не совсем удовлетворительных показателей работы катализатора в Тольятти у нас сложилась не слишком хорошая репутация.

В мои студенческие годы был популярен такой анекдот. На экзамене профессор спрашивает студента: «Какая химия в жизни играет большее значение — органическая или неорганическая?» На что студент ему отвечает: «Политическая!»

И мне в голову пришла идея из области политической химии. Нам было известно, что катализатор Начальника, кроме невысокой производительности, обладает еще одним недостатком — на нем образуется большое количество смол, которые забивают теплообменное оборудование, что приводит к его частым остановкам и необходимости чистки. Отработав шесть лет в тесном контакте с производственниками, я прекрасно понимал, что это им вряд ли нравится. Значит, на заводе у нас будут союзники. Но кто первый встанет и скажет вслух, что катализатор Начальника плох и нужно начать наработку и испытание нашего катализатора? Как говорил мой шеф в таких ситуациях, «на орден Александра Матросова претендентов много не бывает». И тут я сообразил, что цех приготовления кальцийфосфатного катализатора на Волжском заводе находится не в лучшем состоянии. Из-за поломок оборудования и частых остановок катализатора выпускается меньше, чем нужно для нормальной эксплуатации предприятия. Отсюда — перепробег, а значит, снижение выработки, невыполнение плана и лишение руководства премии. А что, если волжане попросят Куйбышевский завод в порядке оказания технической помощи поставить им партию нашего катализатора? Они ведь люди темные, им и невдомек, что соседний завод работает на другом контакте[11]. Что для них главное? План выполнить на сто один процент да кровную премию получить. И в такие мелочи можно даже не посвящать Начальника. Зачем отрывать его от важных государственных дел?

Баталин одобрил идею без особого энтузиазма. На заводе мне удалось найти людей, действительно болеющих за дело, которые с радостью взялись за выполнение моего плана. Договориться с Куйбышевским заводом о поставке необходимого количества катализатора оказалось делом техники: уже в апреле 1977 года восемь тонн катализатора были привезены и загружены в реактор.

Моей гордости не было предела. Несомненно, разработали катализатор мы вместе с Баталиным. Но внедрение на Волжском заводе подготовил я. Мне подчиняется достаточно большая пусковая бригада. На заводе выполняют все мои рекомендации. Чем я не шеф? Не думайте, я ни в коем случае не противопоставлял себя Баталину, но я поставил себя вровень с ним: он шеф и я шеф. По какой-то причине пуск реактора отложили на четыре дня. Наступили дни вынужденного безделья. Баталин не собирался приезжать на испытания — он был уверен, что я сам справлюсь с поставленной задачей. А новоиспеченный шеф перестал нормально спать. Мне все время снились кошмары — подали сырье, а изопрена нет, — и я просыпался в холодном поту. После трех-четырех сигарет засыпал — и снова какой-нибудь кошмар на производственную тему.

Вдруг за день до пуска на заводе появился Баталин. Увидев его, я почувствовал огромное облегчение. Если последние четыре дня, измученный бессонницей, я не ходил, а с трудом волочил ноги, то тут меня будто накачали гелием. Я не ходил, а летал между цехами и центральной заводской лабораторией, с воодушевлением выполняя то, что положено делать за сутки до пуска.

Вечером после ужина я лег спать и проспал до утра без кошмаров и жутких сновидений. Даже во сне я чувствовал, что вместо открытого и простреливаемого со всех сторон поля оказался за надежной спиной своего шефа. Нет, я вовсе не собирался прятаться за Баталина. Но количество неприятностей, которые могли упасть на его голову и на мою в случае неудачного пуска, было неравным. При провале внедрения Олег Ефимович, с учетом его плохих отношений с дирекцией института, скорее всего, потерял бы место заведующего лабораторией. А мне, наверное, достались бы неприятный разговор в одном из высоких кабинетов и потеря имиджа способного научного работника как в глазах коллег, так и в собственных, что немаловажно. Иногда потеря уверенности в своих силах даже хуже потери работы.

Так или иначе чаша, которую пришлось бы испить после неудачи Баталину, была бы больше моей, а само питье — горше.

После этой истории я понял, что я еще не шеф. Шефу не нужно прятаться за кого-нибудь, и ему комфортно на самом простреливаемом участке. Не улыбайтесь — мной впоследствии это было много раз проверено.

Шефом я стал через несколько лет, когда почувствовал, что могу быть надежной — подчеркиваю, надежной — спиной для моих сотрудников. Лет тридцать я работаю руководителем, и, честно сказать, иногда так хочется на несколько дней или часов встать за чью-то спину. Но нельзя, потому что я — шеф.

Хорошо, когда у молодого человека есть амбиции и желание подниматься по карьерной лестнице, но при этом он должен осознавать: чем более высокую позицию ты занимаешь, тем больше доля ответственности, которую несешь перед делом и руководимым коллективом.

Испытания нашей технологии показали ее преимущества по сравнению со способом, предложенным Начальником, и через шесть месяцев после начала пробега по распоряжению руководителя главка завод полностью перешел на новую технологию. Нашу технологию!

С глубоким удовлетворением от прекрасно выполненной работы я вернулся в Ленинград. Сказать, что сильно устал, — ничего не сказать. Ведь, кроме того, что приходилось быстро решать многие производственные и научно-технические проблемы, было еще очень тяжело физически. Наработка катализатора шла в июле, когда температура воздуха в Волжском порой превышала сорок градусов, а в цехе доходила до шестидесяти.

Мне бы после возвращения из командировки взять отпуск на месяц и уехать куда-нибудь в тишину без телефона, созерцать природу и спать. Но у меня и сейчас остался, правда в меньшей степени, один опасный грех, называемый гордыней. Как-то на день рождения моя ближайшая сотрудница и верный друг Элеонора Иосифовна Рубинштейн сочинила для меня стихотворение, где пожелала: «чтоб в год по КФу у вас нарождалось». КФ — марка всех моих катализаторов, начиная с первого, КФ-70, и заканчивая последним, КФ-87[12].

Нам с Баталиным, который был гораздо амбициознее меня, хотелось сделать еще один катализатор, намного превосходящий КБФ-76, например КБФ-78. Забыв об отдыхе, я ринулся в бой. При этом мне очень хотелось стать кандидатом наук, так как материала для оформления работы было достаточно. Даже Босс, как-то встретив меня в институтском коридоре, недоуменно спросил: «Чего не защищаешься? Ты же внедрил катализатор на Волжском заводе, значит, имеешь полное право на диссертацию. Имей в виду, что это мнение дирекции института». И я понял: высочайшее благословение получено.

Писать работу только дома было невозможно — не унесешь же домой бесчисленное множество лабораторных журналов, данные из которых должны войти в диссертацию. Поэтому частично я начал тратить рабочее время на — как казалось Баталину — решение личных дел. Конечно, он не запретил мне прямым текстом заниматься диссертацией в лаборатории, но наши с ним отношения стали портиться. И причина была не только в моей диссертации, но и в отсутствии результатов при создании нового контакта. Все попытки добиться существенно лучших показателей работы катализатора, чем у КБФ-76, ни к чему не привели. Ситуация мучила и меня и шефа — мы оба были достаточно самолюбивыми людьми. Кроме того, заводчане, проектанты и работники министерства уже привыкли, что наша лаборатория чуть ли не каждый год выдает что-нибудь новое. И вдруг пробуксовка. Что делать? Найти виноватого в неудаче. А тут и искать нечего. Руководитель группы, вместо того чтобы заниматься делом, пишет диссертацию. Так что много времени на поиски не нужно — вот он, виноватый, сидит на втором этаже.

Обремененный полувековым опытом работы в научном коллективе, я могу с уверенностью сказать, что главное — никогда не искать виноватого или крайнего, если что-то не получается. От этого будет только хуже. Я говорю не голословно, поскольку видел много коллег, которые в ходе даже не очень удачных внедрений умели гасить эмоции тазепамом и валидолом. При этом перед сотрудниками они выглядели абсолютно спокойными и уверенными в успехе руководителями, умело направляли силы команды на поиски выхода из сложившейся ситуации, а не искали «стрелочника». Как правило, это служило одной из важнейших причин успешной реализации их разработок.

К сожалению, у нас с Олегом Ефимовичем все было по-другому. Баталин нервничал, обвинял меня и моих сотрудников во всех неудачах, и это не способствовало поддержанию созидательной атмосферы в коллективе. Хотя были и положительные результаты. Параллельно с разработкой нового катализатора мы удачно совершенствовали технологию получения изопрена в производственных условиях. Результаты этих исследований были внедрены на Тольяттинском[13] и Нижнекамском заводах синтетического каучука с огромным экономическим эффектом. Так что даром моя группа хлеб не ела. А вот с катализатором у нас ничего не получалось — не было новых идей.

С моей точки зрения, в первую очередь рождать идеи должен руководитель, хотя, конечно, хорошо, когда способный ученик может предложить что-то лучшее, чем шеф. Такое положение вещей — залог того, что наука движется вперед: ведь каждый ученик должен идти дальше учителя.

К сожалению, наши с Баталиным отношения постоянно ухудшались, и особенно быстро этот процесс пошел после того, как я в 1980 году защитил кандидатскую диссертацию. Поймите: я не обижаюсь на Баталина. Все давно прошло, «большое видится на расстоянии», он — мой наставник и многому меня научил.

Думаю, он искренне полагал, будто я виноват, что мы не изобрели новый катализатор, который стал бы лучше предыдущего. Хотя сейчас такая постановка вопроса кажется мне просто смешной. Причем, как было сказано выше, мы делали много важных и полезных вещей. Например, в 1981 году на заводе в Тольятти начали внедрять процесс переработки побочных продуктов производства изопрена в исходные и целевые продукты синтеза, при этом удалось из тонны отходов получить семьсот килограммов ценной продукции. Правда, работали над новой технологией три года. Одна из основных причин длительного внедрения — возникшая между мной и Баталиным неприязнь: если один из нас что-то предлагал, другой сразу же пытался найти в этом предложении изъян и доказать, что оно нереализуемо.

Когда в начале 1970-х внедрялись наши катализаторы, все было иначе — каждый пытался найти в предложении другого рациональное зерно. Поэтому при добрых отношениях за три года мы внедрили три катализатора, а при неприязненных — один процесс за три года.

За более чем пятьдесят лет работы я был свидетелем и участником многих внедрений. Если созидающая команда была дружна — она, как правило, добивалась успеха. Если нет — наверное, девяносто процентов внедрений заканчивались неудачей. Поэтому у меня добрый совет, относящийся не только к научным работникам, но и к людям творческих профессий в целом: если в коллективе начались трения, как можно быстрее соберитесь за столом с хорошей выпивкой и закуской, хотя это не главное, и попытайтесь растворить ваши неприязни в универсальном растворителе, именуемом водкой. Причем проговаривать нужно абсолютно все, что наболело, и друг другу в глаза. Если такой разговор или посиделки не получаются, не теряйте времени и разбегайтесь — для дела и ваших нервов так будет лучше.

Хочу дать еще один совет, основанный на собственном жизненном опыте. Кажется, в 1990 году мы с моим коллегой, в прошлом заведующим лабораторией ВНИИНефтехима, Владимиром Михайловичем Закошанским загубили прекрасный процесс переработки отходов производства фенола и ацетона — фенольной смолы в полезные продукты, которых у нас получалось до семисот килограммов на тонну отхода. Процесс этот был крайне нужен заводам в то время, так как по ряду субъективных причин фенольная смола не имела сбыта. Мы загубили его по очень простой причине — начиная работу, не договорились о правилах игры. Итог — первая неудача, взрыв эмоций, и завод лишился хорошей технологии.

Мои дорогие коллеги, научные работники! Если вы создаете творческий коллектив, не поленитесь найти несколько листочков бумаги и письменно оформить правила совместной работы. И если, не дай Бог, вам придется разойтись, установите четкие правила «развода». Ведь распадается же больше половины браков, так почему не может быть разводов в творческих союзах?

Результаты предложенных моей группой усовершенствований процесса давали огромный эффект — против этого Баталин ничего не мог возразить. Поэтому он придумал новый способ, как мне насолить. Однажды он позвал меня в кабинет и сказал:

— Да, ты хорошо работаешь на заводах и достигаешь неплохих результатов, но в лаборатории у тебя ничего не получается. Значит, ты исчерпал себя как исследователь. Ничего страшного, бывает. Однако я хочу забрать у тебя пятерых из семерых сотрудников и практически все установки для испытания катализаторов. Руководителем новой группы я назначаю одну из твоих сотрудниц. Они будут разрабатывать новые катализаторы, а ты — их внедрять.

Я, конечно, отказался от этого «щедрого» подарка. Если бы Баталин предложил на должность руководителя группы сотрудника сильнее меня, я принял бы рокировку, пусть и очень неприятную для меня. Но предложенная Баталиным сотрудница была обыкновенным исполнителем, без проблесков созидательных идей, и поэтому я не согласился на перестановку.

Кроме того, должен сказать, что тень неудачника Феликса из кинофильма «Ещё раз про любовь» больше не присутствовала в моих мыслях. Я отдавал себе отчет в том, что уже кое-что сделал для науки. В моей кандидатской диссертации указывался официально подтвержденный заводами экономический эффект от внедрения разработанных катализаторов — он составлял восемь миллионов четыреста тысяч рублей. Много это или мало? Я представил себе экономический эффект от снижения расхода сырья и энергоресурсов в сегодняшних ценах, и получилась сумма на уровне десяти миллионов долларов. Кроме того, я прикинул, насколько удалось уменьшить количество грязной сточной воды, образующейся в процессе. И оказалось, что за период эксплуатации наших изобретений (до 1982 года) в бассейн великой русской реки не попало около миллиона тонн химически загрязненной воды. Это куб с длиной стороны сто метров. Поэтому неудачником или научным пустоцветом я себя не ощущал и комплекса неполноценности по поводу своих способностей и возможностей не испытывал.[14] Но, если тебе почти каждый день внушают, что ты иссяк как ученый, вряд ли это увеличит твою творческую результативность.

Как назло, именно в это время мне на глаза попалась повесть Александра Рекемчука «Мальчики». Ее главный герой воспитывался в интернате для одаренных детей — у него был прекрасный голос. Случайно он познакомился с неким, как бы сейчас сказали, представителем теневого шоу-бизнеса, и тот предложил ему участвовать в «левых» концертах. Парню пятнадцать лет, каждый понедельник их класс осматривает врач-фониатр на предмет возможной возрастной мутации голосовых связок. Если такая мутация началась, нужно немедленно прекратить петь, иначе велик риск сорвать связки и навсегда лишиться способности к профессиональному исполнению. После вынужденного перерыва из кого-то получается певец, а из кого-то нет. И вот в один из понедельников врач запретил парню петь. А вечером за ним заехал делец. Когда подросток сказал деляге, что он временно не сможет петь, в ответ услышал: «А, конец». На что мальчик закричал «Нет!», согласился ехать и в финале концерта сорвал голос.

Такой же крик «Нет!» готов был сорваться и с моего языка всякий раз, когда я слышал слова Баталина о моей «изработанности». Но сомнения поселились.

Примерно тогда же мне удалось попасть на спектакль по пьесе Алексея Арбузова «Сказки старого Арбата», а тогда это было трудно сделать. Главный герой пьесы, кукольник, за свою долгую рабочую жизнь сделал много кукол для театров. Каждый раз, создавая новую куклу, он мучился сомнениями: сумеет ли снова сотворить шедевр, не иссяк ли данный ему талант на предыдущей?

Оба эти произведения искусства упали на прекрасно подготовленную Баталиным почву — у меня начали появляться мысли: «Может, я действительно иссяк?» В тридцать пять лет достаточно неприятно услышать от своего учителя, что твоя творческая карьера подошла к концу.

Подводя итог сказанному, хочу дать совет молодым ученым, осваивающим сложное научное ремесло, да и не только молодым. Никогда не думайте, что вы уже все сделали в науке. Если хотите что-то совершить, всегда считайте, что ваши главные открытия впереди. Как сейчас, помню прекрасный апрельский день 1964 года, когда меня вместе с другими победителями школьной олимпиады пригласили в Ленинградский Дворец пионеров на церемонию вручения дипломов. Директор Дворца сказала вступительное слово и уже была готова начать процедуру награждения, как в президиуме появился импозантный пожилой мужчина.

— Толстой… — пронеслось по рядам.

Действительно, это был профессор физфака и сын знаменитого «красного графа», писателя Алексея Толстого. Хотя прошло много лет, я до сих пор помню, что он сказал:

— Будьте уверенными в себе, будьте наглыми, и если кто-то из присутствующих не считает себя будущим лауреатом Нобелевской премии, то он зря терял время на участие в школьной олимпиаде.

Лучше и короче не скажешь. А Баталин старался подорвать мою уверенность в себе, и сейчас я понимаю, что это самое плохое, что может сделать учитель своему ученику. Наоборот, учитель должен ежедневно убеждать ученика, что успех обязательно придет к нему и заслуженные награды уже дожидаются героя.

Мои отношения с Баталиным катились в направлении вполне ожидаемого крупного скандала. Во времена Советского Союза в каждом подразделении была абсолютно бесправная должность — профорг. Был профорг и в нашей лаборатории. Его выбирали на год на общем собрании коллектива лаборатории, чтобы он защищал интересы трудящихся перед администрацией. На самом деле никто никого не защищал. Обычно на эту должность по предложению завлаба выбирался абсолютно покорный человек, который по существующим тогда правилам должен был подписывать малозначимые бумаги типа социалистических обязательств коллектива лаборатории к очередному празднику Великого Октября.

В большинстве случаев на таких должностях находились люди, не обремененные серьезной работой. Их главная обязанность заключалась в безоговорочном выполнении воли начальника.

В сентябре 1982 года мы с Баталиным должны были ехать в командировки по разным городам — как мне казалось, к нашей обоюдной радости. Неожиданно выяснилось, что в отсутствие шефа по графику, спущенному профкомом института, у нас в лаборатории должно пройти отчетно-перевыборное профсоюзное собрание. Перед самым отъездом Баталин вызвал руководителей групп и жестко, даже по-хамски приказал, чтобы мы избрали… допустим, Марию Петровну. И уже в совсем недопустимой форме добавил:

— И не дай вам Бог проголосовать по-другому!

Если бы он сказал это иначе, например «Давайте изберем Марию Петровну», — бог с ним, какая разница. В 1982-м, за три года до перестройки, мы относились к таким собраниям равнодушно. Но стерпеть подобное хамство оказалось достаточно трудно. Вспомнилось раскольниковское «Тварь ли я дрожащая или право имею?», правда, в несколько другой интерпретации, чем у героя Достоевского.

И я решил, что тварью дрожащей перед Олегом Ефимовичем не буду. Мы выдвинули другую кандидатуру, за которую проголосовали большинство сотрудников лаборатории. Дело было не в личностях — какая разница, кто сидит на стуле, которого нет? Просто всем надоел хамский стиль Баталина.

А затем я забыл об этом собрании — мне предстояла очень важная и тяжелая командировка: в Нижнекамске требовалось организовать гарантийный пробег производства изопрена и оформить документы для получения институтом премии. Тогда это называлось «премией за внедрение новой техники». Потом нужно было заехать в Тольятти и найти причины плохой работы цеха. В общем, дел по горло.

Неожиданно я узнал, что после возвращения из командировки Баталин забрал из моей группы четырех человек, большую часть оборудования и велел, чтобы я с остатками группы переселился в неудобную для работы комнату. Еще он потребовал, чтобы оставшиеся у меня сотрудницы в мое отсутствие перенесли на новое место мой стол, лабораторные журналы и даже личные вещи. Это было уже публичным оскорблением. Мне захотелось сесть на самолет, прилететь в Ленинград и швырнуть в лицо Баталину заявление об уходе по собственному желанию. Первый порыв, конечно, самый искренний, но неразумный. Со мной прилетели двенадцать человек, завод готовился к гарантированному пробегу, а я улетел бы решать свои проблемы? Исключено.

Без ложной скромности, я доволен тем, что мне удалось обуздать эмоции. Дело сделали неплохо: мы успешно провели гарантийный пробег, я оформил все документы на получение институтом, а следовательно и сотрудниками лаборатории, очень большой премии, потом разобрался с работой установки на Тольяттинском заводе. Сейчас у меня нет ни нанограмма обиды на Баталина, тогда же я был на него очень зол, поэтому решил уйти из лаборатории, а напоследок сходить на прием к генеральному директору института с жалобой на шефа. Правда, думал я об этой перспективе без особого энтузиазма, так как прекрасно понимал, что в каждой из сорока четырех избушек (лабораторий) института есть свои погремушки. Если генерал, как у нас все звали директора, начнет вмешиваться в дела каждой, у него не хватит времени на выполнение своих основных обязанностей.

Я, естественно, делился своими проблемами с заводскими друзьями. Первым, кто сказал, по моим сегодняшним понятиям, разумную вещь, был начальник техотдела Тольяттинского завода Валерий Андреевич Родионов. И сказал он следующее:

— Я понимаю твои чувства, но летит снаряд, а ты хочешь схватить его руками и прервать полет. Не проще ли дать ему пролететь, упасть, и его дело, взорвется он или нет? А ты подожди и посмотри, что будет.

С логикой Валерия Андреевича я не мог не согласиться, хотя чисто эмоционально мне было бы приятнее попытаться схватить снаряд, то есть прийти и бросить заявление об уходе Баталину на стол.

Прилетев после сорока двух дней труднейшей командировки в Ленинград, я сразу позвонил своему другу Ефиму Борисовичу Цыркину. Он был прекрасным экономистом, одним из ведущих специалистов нашего министерства и очень мудрым человеком. Половина института ходила советоваться к нему, а он не только умел дать мудрый и добрый совет, но и по своей инициативе пытался помочь человеку выйти из сложной ситуации.

В разговоре со мной Ефим Борисович сразу взял быка за рога:

— Так, Аркадий Самуилович, я все уже знаю. Но что случилось? Вас лишили должности или зарплаты? Нет? Хорошо, идем дальше. Вы помните, сколько раз говорили, что тема получения новых катализаторов, по всей видимости, исчерпана и успех маловероятен? Помните? Прекрасно! Как думаете, у олеговских девочек много шансов на успех? А, понятно, вы считаете, что их практически нет. И вы много раз говорили Баталину, что тематика, которой он предлагает заниматься, бесперспективна, и это в какой-то мере подогревало ваш конфликт. Идем дальше. Девочки, наверное, будут слепо выполнять распоряжения Баталина. Они добьются успеха на этом поприще? Вы, как специалист, говорите, что это пустая трата времени? Прекрасно! Я услышал от вас то, что мне нужно было услышать, чтобы найти правильный выход из сложившейся ситуации.

Итак, вы занимались бесперспективной тематикой, которая, как вы уверены, практически исчерпала себя? Правильно! За неуспех этой тематики вы несли ответственность? Несли? Чудесно! У вас ее отобрали, ответственность за катализаторную тематику взял на себя ваш шеф и бывший любимый друг — товарищ Баталин. Так отдайте ему счастливую возможность карабкаться на свою научную Голгофу. Вы помните, что на втором году Первой мировой войны Николай Второй забрал руководство армией у своего дяди, Николая Николаевича, и взял всю полноту ответственности за результат сражений на себя? Напомнить, чем это кончилось для монарха? Надеюсь, вы не хотите такой же судьбы для себя? Не хотите? Вы предупреждали Олега Ефимовича о бесперспективности выбранного им пути? Ваша совесть чиста? Так дайте ему возможность поруководить заведомо проигрышным делом. И кстати, можете поставить ему еще бутылку — за то, что с завтрашнего дня он освободил от обязанности заниматься этим делом вас. Так что я считаю, что вы только в выигрыше от создавшейся ситуации. Согласен, он поступил с вами по-хамски. Но учтите, что вы перечислили ему предоплату, наплевав на его указание выбрать профоргом того, кого он хотел. Зная ваш характер, я думаю, что, если бы кто-то из сотрудников вашей группы поступил с вами так, как вы поступили с собственным шефом, он недолго бы у вас работал.

Теперь о другом, не менее важном. У вас есть мысли заняться чем-нибудь, кроме изопрена? Есть — прекрасно, занимайтесь. Вы знаете, что еще нужно усовершенствовать в изопреновом процессе? В успехе уверены? Замечательно! Экономический эффект будет? Большой, как вы говорите? И поди можно идеи оформить в виде авторских свидетельств? И денежку какую-нибудь за них получить? Так что же вам еще надо, мой дорогой друг?!

Кроме того, Аркадий Самуилович, давайте обсудим еще один вопрос. Я уверен, что на завтра у вас уже подготовлено заявление об уходе или переводе в другую лабораторию. Если после всего, что я вам сказал, вы его все-таки подадите, дело ваше. Но я взываю к вашему разуму. Оставим любовь или нелюбовь к Баталину за скобками. В настоящий момент вы — сотрудник лаборатории. Под ваше руководство была выделена большая группа сотрудников на выполнение определенных задач. В конце концов, на вас были потрачены институтские деньги. Поэтому в первую очередь вы должны отчитаться о проделанной работе, а потом, если захотите, конечно, начинайте бить посуду в лавке. Хотя что-то мне подсказывает, что вы договоритесь.

И в заключение, дорогой мой. Никогда не беритесь за заведомо проигрышные дела. А, как мне кажется, попытка создать новый катализатор — именно такое дело. Ну ладно, отдыхайте после командировки и благоразумия вам завтра. Чао!

Повесив трубку, я надолго задумался. Конечно, Ефим Борисович был прав. Зачем заниматься делом, в котором успех практически невозможен? Но уж больно неприятно было смотреть на Баталина после всей этой истории. Очень хотелось отплатить ему за все его поступки, которые он совершил, пока я зарабатывал для него и лаборатории деньги. (Справедливости ради, и для себя тоже.)

Кроме прочего, меня мучил еще один вопрос. Я знал, что у Баталина есть грех. По сегодняшним временам, просто смешной, а тогда это могло принести ему очень большие неприятности. Я сразу хочу подчеркнуть, что грех этот образовался у него, скорее, не сознательно, а из-за безалаберности.

В момент наибольшего накала страстей мне казалось, что я готов предать грех шефа гласности. Но даже нескольких часов размышлений мне хватило, чтобы понять: я не смогу это сделать. Ведь, как бы ни сложились наши будущие отношения, я хотел иметь возможность прямо смотреть Баталину в глаза, и это для меня дорогого стоило. Другая причина, которая делала для меня невозможным путь мести, заключалась в том, что в 1982 году организация, в которую нужно было обращаться за справедливостью, в глазах нормального человека не обладала и микроскопическим авторитетом.

Как-то в середине восьмидесятых я ехал ночью из Москвы в Ленинград с завлабом нашего института. Спать не хотелось, кроме того, у нас «с собой было», поэтому мы хорошо беседовали в спальном вагоне за неплохо сервированным столиком. В нашем институте на достаточно высокой должности работала жена этого человека — умная и очень красивая женщина. Я знал, что пару лет тому назад они развелись, так как жена, неожиданно вернувшись домой из командировки, уличила мужа в супружеской неверности. Знал, что на следующее утро после возвращения домой жена пошла жаловаться на мужа секретарю парторганизации института.

Неожиданно мой собеседник сам начал рассказывать мне эту историю. Оказывается, через неделю жена предложила мужу вернуть все на круги своя, но он отказался. Я искренне удивился: почему? Он ответил:

— Понимаете, Аркадий Самуилович, если бы жена в тот момент, когда я причинил ей боль, ошпарила меня кипятком или ударила молотком по голове, я бы ее понял и чувствовал себя виновным. Но она пошла искать справедливости у людей, которых мы никогда не уважали и над которыми потешались. После этого стало понятно, что мы больше не сможем быть вместе.

Так же, как и этот завлаб, я достаточно скептически относился и к самой организации, и к людям ее возглавлявшим. Поэтому очень рад, что не пошел к парторгу нашего института, чтобы сделать больно начальнику-самодуру. Я благодарен судьбе, что сидящего в каждом человеке маленького дракончика мне удалось обуздать и не унизить себя доносительством. Если бы я все-таки сделал этот шаг, то постоянно с ужасом ожидал бы от своих друзей и учеников вопроса:

— Аркадий Самуилович, как же вы донесли на своего шефа? Значит, вы доносчик?

И мне было бы нечего ответить. Поэтому я хочу дать прекрасный совет всем моим читателям: как бы вам ни хотелось отомстить, не опускайтесь до доносительства — самим потом легче будет.

Мой тогдашний разговор с Баталиным был достаточно трудным и длился практически целый день. Он пошел на уступки, но катализаторную тематику и установки для их испытания не вернул. Если бы накануне не было беседы с Ефимом Борисовичем, то, наверное, на этом наше примирение и закончилось бы не начавшись. Но во время разговора с шефом я вспоминал совет друга: мысленно поблагодарить Баталина за то, что он отбирает у меня проигрышную тематику и приобретает свое будущее поражение.

Поэтому мы с шефом в конце концов достигли худого мира, который, как известно, лучше доброй ссоры.

До сих пор я очень благодарен Ефиму Борисовичу за мудрый урок, который он мне тогда преподал. Единственное, с чем я не могу согласиться, так это с его советом никогда не браться за заведомо проигрышные дела. Заранее невозможно оценить, проигрышное дело или нет. Поэтому постоянное применение такого жизненного принципа может способствовать получению индульгенции для бездействия при любых обстоятельствах.

У меня в жизни было два дела, которые по всем стандартам полагалось считать безнадежными. Но я вынужденно брался за них и в обоих случаях получил положительный результат.

Итак, согласно договоренностям, достигнутым с Баталиным, из моих обязанностей ушла разработка новых катализаторов для получения изопрена. Работать я меньше не стал — те же десять — двенадцать часов в день. Могу сказать, что за все пятьдесят лет работы задач, которые нужно решать, у меня всегда было больше, чем времени на их выполнение. И это прекрасно! Хуже, когда у научного работника бывает наоборот: свободного времени много, но нет ни понятия, ни идеи, чем заниматься.

В конфликтных ситуациях легко определяется, порядочен человек или нет. После моего выселения из комнаты некоторые сотрудники старались проскочить мимо меня не здороваясь: вдруг шеф увидит и не одобрит их поведение? Справедливости ради, таких было меньшинство. С большей частью коллег сохранились ровные отношения. А Элеонора Иосифовна Рубинштейн, с моей точки зрения, совершила нравственный подвиг. Она работала в моей группе на должности младшего научного сотрудника и, будучи кандидатом наук, получала двести рублей. Шеф, желая добиться ее ухода от меня, предложил ей в случае перевода в другую группу должность старшего научного сотрудника, что привело бы к увеличению ее оклада до трехсот рублей. К тому же она получила бы право на двенадцать дней дополнительного отпуска в год, что было мечтой всех женщин. Но она отказалась — к великому неудовольствию Баталина. Просто есть продажные люди, а есть порядочные.

За год-полтора после холодного примирения с Баталиным мне удалось многое сделать на заводах, при этом наши отношения оставляли желать лучшего. Все усугублялось тем, что синтезировать новый катализатор не получалось. Материально я не страдал, однако не хлебом же единым жив человек.

Может, еще мешало в работе то, что раньше кабинет Баталина был не только местом, где обсуждались и принимались научно-технические решения, но и площадкой для разговоров на другие темы — о книгах, спектаклях и прочих интересных моментах достаточно скудной в то время культурной жизни. Потеря неформального общения не способствовала успехам в работе. Тогда я пришел к выводу, что, наверное, ученикам и учителю или подчиненным и начальнику следует не обсуждать часами Ричарда Олдингтона «Все люди — враги» или романы Виктора Конецкого — мы с Баталиным одинаково любили эти книги, — а просто надо встречаться, решать рабочие вопросы и расходиться для выполнения намеченных дел. Сейчас я менее категоричен и считаю, что люди — не роботы, общаться можно и на другие темы, кроме рабочих.

В один прекрасный день мне все надоело, и я решил переговорить с Баталиным, чтобы окончательно понять, можем ли мы с ним вместе работать.

— Олег Ефимович, — очень спокойно начал я, — в нашей работе меня принципиально не устраивают две вещи. Первая: я неоднократно замечал, что мои неудачи радуют вас больше, чем успехи. Но вы критикуете не мои личные результаты, а нашу совместную работу с заводом. Это наносит вред многолетним связям с производственниками и отрицательно сказывается на их отношении к лаборатории. Ведь у людей со стороны, заводчан, возникает справедливый вопрос: «Эта парочка дерется, но при чем тут мы и наша работа?»

Баталин хотел что-то ответить, но я достаточно резко оборвал его:

— Пожалуйста, попытайтесь изменить свое отношение — не ко мне, а к работе! Если не сумеете, значит, надо прощаться. И второе. Оптимизация процесса эксплуатации катализатора в промышленности неразрывно связана с возможностью испытания его образцов в лаборатории. Все это должно находиться в одних руках. Установки для испытаний катализаторов находятся в руках ваших девочек, и я больше не намерен унижаться, прося их протестировать тот или иной промышленный образец. Можете изменить свое отношение ко мне в создавшейся ситуации — меняйте. Нет — я уйду. Я прекрасно понимаю, что ваш расчет основан на том, что директор института не захочет ослаблять лабораторию и не переведет меня в другое подразделение. Значит, я уйду на сторону. Несмотря на все трудности, найду выход. Не надо отвечать сегодня. Можно поговорить завтра или послезавтра. Обдумайте все. Единственное, в чем я хочу вас заверить здесь и сейчас, — больше так продолжаться не будет.

И я ушел, несмотря на попытки Баталина меня остановить.

На следующее утро у нас был тяжелый многочасовой разговор. В конце концов, как мне тогда казалось, мы искренне договорились спрятать наши обоюдные симпатии и антипатии подальше. Как ни было трудно это сделать Баталину, он снова отдал группу по приготовлению катализаторов под мое оперативное руководство. В итоге — два года потерянного времени, и мы вернулись на круги своя. C’est la vie.

Наверное, года через четыре после скандала с Баталиным мы с Ефимом Борисовичем как-то зацепились языками в столовой. Он рассказал о разработанной им теории предельно эффективных технологий: в силу существующих химических, термодинамических и кинетических ограничений каждый процесс имеет предел улучшения своих технико-экономических показателей. Он не может быть преодолен, сколько его ни усовершенствуй. И тут меня осенило: господи, ведь при получении изопрена этим методом мы достигли всего, чего можно было достигнуть! Поэтому и не можем создать новые, более эффективные катализаторы.

Я хотел пойти и сказать об этом Баталину, но, не уверенный в его реакции, подумал, что ни к чему мотать друг другу нервы. Как говорится, кто сгорел, того не подожжешь.

Мне было очень жаль времени, потраченного на бессмысленные эксперименты. Я подумал: «Не поругайся мы тогда с Баталиным, а мысли в позитивном направлении, может, удалось бы коренным образом изменить технологию получения изопрена не в две тысячи третьем году, а на двадцать лет раньше».

Так мы и работали, наверное, пару лет без потрясений и скандалов. Но вдруг произошли события, выбившие нашу лабораторию, и не только ее, из нормального рабочего ритма года на два, если не больше.

Когда в 1970 году я пришел в институт, у нас в лаборатории работала кандидат химических наук Наталья Николаевна Летова[15]. Красивая и умная женщина, но с очень агрессивным характером. Если у нее происходил с кем-то конфликт, она тут же начинала жаловаться во все инстанции, особенно любила обращаться в партийные органы. Поэтому большинство сотрудников института ее побаивались.

В начале семидесятых, поругавшись с Баталиным, она со своей группой перешла в другую лабораторию, причем уход был достаточно скандальным. И вдруг лет через восемь после громкого хлопка дверью мы узнаем, что Баталин хочет взять ее обратно. Все ведущие сотрудники лаборатории уговаривали шефа не делать этого. Но Баталин уперся и осуществил свое намерение.

Первые три года между Летовой и Баталиным конфликтов не было. Но потом шеф посчитал, что она его чем-то задела, и пошел к директору с просьбой перевести Летову в другое подразделение. Не тут-то было! Наш генеральный директор Георгий Алексеевич Ластовкин был прекрасным, как сейчас сказали бы, менеджером и понимал, что добровольно, без принуждения ни один завлаб не возьмет к себе такого вздорного сотрудника, как Летова, а заставлять кого-либо он не хотел. Поэтому сказал Баталину просто и ясно:

— Купили — пропало.

Здесь я хочу отвлечься, чтобы рассказать две истории, главной героиней которых была Летова. Они прекрасно характеризуют эту неординарную женщину. Представьте себе начало семидесятых годов прошлого века. Город Волжский, в котором было построено больше десяти химических заводов, и один из них, завод синтетического каучука, курировала наша лаборатория. Июль месяц, столбик термометра днем часто поднимается выше сорока градусов. Хочется немного свежести и выпить чего-нибудь холодненького. Но мороженого в магазинах нет, ледяной газированной воды тоже, на прилавках в магазинах в основном какие-нибудь бычки в томате. Правда, есть хлеб и, если повезет, можно купить сто граммов бутербродного масла — больше в одни руки не давали. Насколько оно соответствовало по химическому составу нормальному сливочному маслу, «науке неизвестно».

Двое истерзанных жарой и жаждой командированных — Летова и другой сотрудник нашей лаборатории, Михаил Михайлович Петрунин, — после тяжелого трудового дня чудом пробиваются на обед в ресторан гостиницы «Центральная». Швейцар сжалился над ними и пропустил без очереди. И первое, что они оба увидели в скудном меню, — окрошка. Вот она, награда за изнурительный рабочий день в этом пекле! Но подошедший к ним после получасового ожидания официант быстро разочаровал изнемогающих от жары и жажды посетителей.

— Окрошки нет, потому что нет кваса. Если хотите, могу принести харчо. Другого на первое ничего нет, — глядя поверх их голов, сказал он.

Но сотрудник ресторана еще не знал характера посетительницы.

— Так… — тоном, не допускающим возражений, начала Наталья Николаевна. Властно взяв официанта за руку и подведя к окну, она показала на стоящую метрах в пятидесяти от ресторана бочку с квасом: — Видите? Берите бидончик, идите и покупайте квас.

Если вы пойдете в этой белой форме, то вас пропустят без очереди. — Длина очереди была около ста метров. — Но не несите нам окрошку сразу. Сначала подержите ее в холодильнике с полчасика. Хорошо приготовленная окрошка должна быть холодной. А пока, чтобы мы с моим коллегой не скучали, принесите нам по овощному салатику.

Официант, наверное, минуту стоял молча. А потом, немного придя в себя от наглости незнакомых посетителей, с ненавистью сказал:

— И не подумаю. Вы здесь не одна такая умная. Мне еще пятнадцать человек надо обслужить. А если надо, то я могу вам принести бидончик и идите, стойте в очереди. Правда, наверное, квас до вас закончится…

Он уже хотел повернуться и уйти, но буквально споткнулся о взгляд Натальи Николаевны. Это был взгляд разъяренной тигрицы, правда, почему-то у зверя были не желтые, а голубые, очень красивые, глаза. Летова медленно встала и тихо спросила:

— Не будете ли вы так любезны позволить мне позвонить дежурному по горкому партии? Я поинтересуюсь, почему, если мы приехали в командировку для того, чтобы оказать помощь заводу, а значит и городу, сотрудники ресторана не дают нам возможности нормально поесть, чтобы иметь силы завтра пойти на работу. Идемте, покажете, где у вас телефон.

В ее голосе было столько силы и уверенности, что официант, потоптавшись на месте, растерянно произнес:

— Что же вы сразу не сказали, что командированы?.. Сейчас я вам все принесу. У нас как раз в холодильнике стоит графин с холодным квасом для сотрудников, так я для вас из него отолью на две порции окрошки. Вы уж извините, пожалуйста, за непонимание.

И через двадцать минут Летова с Петруниным за обе щеки уплетали освежающее блюдо. Есть в психологии такое понятие: «разрушение стереотипа». У всех работников советской сферы услуг в сознании существовал стереотип поведения недовольного покупателя, который при конфликте сразу же начинает просить «книгу жалоб и предложений», имеющуюся в каждой забегаловке. Даже фильм такой был: «Дайте жалобную книгу». Как правило, в таком случае на поле боя появлялся администратор, который разводил руками и говорил, что книги нет, она находится на проверке в райпищеторге (была при социализме и такая организация). Но если покупатель хочет, то может зайти через недельку. Обычно после такого ответа посетитель сдавался и соглашался получить то немногое, что ему предлагали.

Но тут был явно не тот случай. Летова собиралась связаться непосредственно с руководством города. Причем в ее голосе ощущалась стопроцентная уверенность, что горком партии будет на ее стороне. Она сломала стереотип отношения официанта к посетителю, и он решил уладить конфликт мирным путем.

На следующий день Наташа улетела домой, а Петрунин пришел обедать один. Все развивалось абсолютно по вчерашнему сценарию до того момента, когда он потребовал сходить за квасом. В ответ перед ним просто поставили на стол бидончик и предложили совершить поход за освежающим напитком самостоятельно. На все его просьбы дать позвонить по телефону в горком партии отвечали, что кабель порван, но пешком до горкома пять минут, а дорогу ему покажут. Пришлось Михаилу Михайловичу довольствоваться позавчерашним харчо вместо окрошки. В общем, «что дозволено Юпитеру, не дозволено быку».

Пользоваться приемом разрушения сложившегося стереотипа на практике меня научил Е. Б. Цыркин. Это была вторая половина семидесятых годов, я занимался зарубежным патентованием наших изобретений, и мне приходилось почти каждую неделю ездить в Москву. Купить заранее нормальный билет в столицу нашей родины было трудно, но можно, а вот приобретение обратного билета в Ленинград оборачивалось почти неразрешимой проблемой. Приходишь на Ленинградский вокзал в Москве, а там стоит огромная неподвижная очередь. Нет билетов. Вернее, они есть, но, как правило, предлагается боковая плацкарта на поезд, уходящий в два тридцать ночи и прибывающий в Ленинград, кажется, в полдень. День приезда оказывается испорченным. Народ называл этот поезд «пятьсот веселым». Мне несколько раз приходилось ездить на таком: складывалось впечатление, что вагон построили еще до Гражданской войны, а туалеты последний раз мыли во времена НЭПа. О качестве белья и подаваемого чая (если, конечно, работал титан) лучше вовсе не говорить. Но, даже продавая билет на этот поезд, кассир пытался всучить один или два лотерейных билетика в нагрузку, что, как правило, приводило к скандальной ситуации. Пассажир не хотел выкладывать ни за что шестьдесят копеек (один лотерейный билет стоил тридцать). Кассиры были тоже не виноваты: им спускали план на продажу этих билетов и при невыполнении плана уменьшали квартальную премию. Поэтому у них сложился стереотип покупателя: злой скандалист, желающий ехать только на «Красной стреле», и жадный, потому что категорически отказывается покупать лотерейные билеты.

Ефим Борисович научил меня элементарному приему, который он называл ломкой стереотипа.

— Аркадий Самуилович, подойдя к кассе, ни в коем случае не заводите разговора о билетах. Протягиваете рубль и с вежливой улыбкой просите: «А не могли бы вы продать мне три лотерейных билетика?» Уже став обладателем этого бумажного хлама и не замечая протянутых десяти копеек сдачи, спрашиваете: «А у вас случайно купейного билетика до Ленинграда не найдется?»

Я последовал совету своего друга и учителя и после этого никогда не ездил в плацкартных вагонах на «пятьсот веселых» поездах.

А вот второй пример борьбы Летовой за справедливость. В семидесятых-восьмидесятых мы ездили в командировки в такие города, где нормально поесть в столовой, за исключением заводской, было невозможно. Поэтому мы везли с собой для завтраков и ужинов масло и сыр, а если повезет, то и палочку сухой колбасы, купленной по случаю в Ленинграде. Но недели через две сидения на заводе припасы заканчивались. Как-то раз в субботу Летова со своей сотрудницей, полностью съев привезенные припасы, пошли искать какую-нибудь общественную точку, где можно было выпить чашку кофе с пирожком. Однако все было закрыто, и девушки сообразили, что сегодня Пасха и народ не работает по вполне определенной причине. Что бы сделали другие командированные? Правильно, поехали бы через весь город на завод, потому что при таком генеральном директоре КЗСК, как Н. В. Абрамов (но об этом ниже), на заводе покушать можно было всегда. Но Наталья Николаевна так легко не сдавалась. Она из первого же автомата позвонила дежурному по горкому партии, представилась, рассказала, что по просьбе завода они помогают предприятию, а значит, и городу. А в это время сотрудники тольяттинского общепита совершают религиозный обряд, то есть разговляются. Причем некоторые, наверное, имеют партбилет в кармане. А двум бедным командированным, бывшим блокадницам, не предоставляют возможности поесть. Практически устраивают второй раз блокаду Ленинграда.

Партийный чиновник мгновенно уловил элемент угрозы для своей организации — люди с партбилетами в кармане исполняют религиозные обряды — и тут же перевел разговор в другое русло:

— Ну что вы, что вы, Наталья Николаевна, не надо путать национальное бедствие, каким была блокада великого города, с нашей бесхозяйственностью! Вы живете в «Волге»? Будьте добры, посидите, пожалуйста, около администратора минут тридцать. За вами заедут.

Через полчаса черная горкомовская «Волга» отвезла двух голодных барышень в какую-то столовую, и, судя по тому, как и чем их кормили, руководство забегаловки получило жесткие указания.

Я могу сказать: молодец, Наталья Николаевна! И вот с таким танком в юбке, как иногда называли Летову в институте за бойцовский характер, Баталин решил вступить в сражение.

И, закусив удила, Олег Ефимович ринулся в бой. Для начала он решил объявить Летовой выговор. А выговор — путь к увольнению. На собрании сотрудников лаборатории Наталью Николаевну попытались осудить, правда, не очень понятно за что.

Как назло, незадолго до этого кто-то рассказал мне о гадостях, которые Летова якобы говорила про меня и мою сотрудницу. Если бы мне сказали об этом сейчас, я бы просто рассмеялся и ответил что-нибудь типа: «На чужой роток не накинешь платок». Но тогда я был молод и еще не бит жизнью, вот и поддержал Баталина на этом прекрасном сборище, именуемом «собранием коллектива». Не ввяжись я в эту бессмысленную драку, Олег Ефимович никогда не рискнул бы начать ее в одиночку. После завершения всей истории я понял, что поступил некрасиво, и как-то подошел к Летовой в институте:

— Наташа, извини меня, пожалуйста, если сможешь. Я совершил тогда глупость, за которую, впрочем, заплатил по полной. Мне до сих пор стыдно перед тобой.

Сейчас мы с Натальей Николаевной нормально общаемся, во всяком случае что касается меня. А тогда разгорелась настоящая война. Мы с Баталиным забыли, что в природе существует третий закон Ньютона, согласно которому сила действия равна силе противодействия, и были за это наказаны.

Летова прекрасно понимала, что при молчаливом нейтралитете дирекции института Баталин хочет подвести ее под увольнение, и начала активную оборону, достаточно быстро перешедшую в нападение. Она пошла в патентный отдел и нашла пять внедренных авторских свидетельств, где авторский коллектив состоял из меня, Баталина и ряда руководителей ОАО «Нижнекамскнефтехим», написала жалобу в Комиссию партийного контроля при Центральном комитете Коммунистической партии Советского Союза. Летова обвинила авторов в создании преступной группы с целью получения двадцати тысяч рублей народных денег за невнедренное изобретение, то есть в хищении государственных средств в особо крупном размере. Так как расстрельная статья в те годы начиналась с хищения десяти тысяч рублей, нас, несмотря на полную невиновность, эта ситуация не могла радовать.

КПК[16] в ответ на заявление Летовой потребовала у Министерства нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности, в состав которого входили и «Нижнекамскнефтехим», и наш ВНИИНефтехим, выяснить, действительно ли имели место финансовые нарушения. Как было принято при советской власти, министерство создало комиссию для рассмотрения жалобы. И началась война, бессмысленная и беспощадная. У Баталина была прекрасная поговорка: «Из каждого свинства можно вырезать кусочек ветчины». Во время нашей войны я все думал: «Свинства в нашей битве пруд пруди, а где же ветчина?» И, только когда все закончилось, я понял, где мой кусок ветчины в изобилии свинства: я получил бесценный урок, как правильно оформлять документы. Я много раз делился с сотрудниками опытом и вижу, что мои уроки не прошли даром. Поэтому расскажу историю битвы с Натальей Николаевной достаточно подробно: она интересна не только для научных работников, но и для всех людей, имеющих отношение к государственному финансированию. Если ты получаешь хоть копейку казенных денег, изволь оформить документы так, чтобы даже при очень сильно недоброжелательном отношении к тебе контролирующие органы не могли тебя обвинить, а если не можешь — не бери денег от государства.

Когда нам стало известно, что в ближайшее время в Нижнекамске начнет работать комиссия, созданная по приказу КПК, я полетел в командировку, чтобы обговорить ситуацию с моим другом — директором изопренового завода Эдуардом Авраамовичем Тульчинским. Было очевидно, что нам с ним уготована роль главных защитников авторского коллектива в надвигающейся войне. Забегая вперед, хочу сказать, что ни Эдуард Авраамович, ни начальник техотдела завода Александр Израилевич Кипер, ни генеральный директор предприятия Гаяз Замикович Сахапов, ни начальник патентного отдела Талия Минибаевна Посадская ни разу не упрекнули нас с Баталиным, что мы привезли свою чуму в их дом. Прошло много лет, а я и сейчас вспоминаю этих людей с глубокой благодарностью.

После того как я поведал «радостную» весть Тульчинскому и Киперу, мы бегло просмотрели документы, обосновывающие выплату нам денежного вознаграждения. Вроде все в порядке. Расчет экономического эффекта от внедрения сделан Цыркиным и утвержден всеми министерскими начальниками. Какие могут быть к нам претензии? Акт внедрения изобретения тоже выглядел нормально и был подписан всеми должностными лицами. Вроде бы все. «Пусть приезжают. Нам бояться нечего», — прозвучал наш единогласный вердикт.

Но на душе у меня было неспокойно, о чем я поведал моим друзьям. И вдруг Эдуард Авраамович взорвался:

— Слушай, Аркадий, мы сделали огромную работу, при этом тяжело и напряженно трудились! И, самое главное, достигли прекрасных результатов в реальных заводских условиях. Завод, а значит, и государство получили реальную прибыль, и эффект можно увидеть даже на цеховых хозучетных приборах. Все документы на выплату авторского вознаграждения подписаны руководством нашего предприятия, а затем прошли через все отделы министерства, утверждены начальником главка. Почему мы должны бояться этой ненормальной бабы?! Пускай шлет свои жалобы в любые инстанции. Если у нее есть какие-то вопросы, милости просим на завод: дадим ей спецовку и отведем в цех. Чего не знает — объясним, если она захочет узнать, конечно. А не хочет, пускай пишет дальше, хоть самому Горбачёву. Я ее не боюсь и не собираюсь специально готовиться к визиту комиссии. Мы с тобой будем заниматься дальнейшим снижением себестоимости каучука.

Это был 1986 год, когда начал дуть слабый ветерок перемен, и мы все стали немножечко экономистами.

— Аркадий Самуилович, ты со мной согласен или нет?

Эдуард Авраамович явно ждал моего положительного ответа. При его способности убеждать сказать «нет» было невозможно, и я сказал «да». Сколько раз я потом жалел об этом «да»!

Я подумал: действительно, зачем волноваться? Ведь документы проверены и подписаны квалифицированными специалистами, которые умеют отвечать за свои действия. Решили: пусть к нам едет какая угодно комиссия — мы ни у кого ничего не украли. Результаты сделанного, то есть свидетельство наших заслуг, налицо.

С относительно спокойной душой я полетел домой. На обратном пути заехал в Москву, где случайно встретил начальника патентного отдела нашего министерства Льва Фёдоровича Клименко. Умнейший был человек. Однажды вместе с ним я участвовал в переговорах с французами на предмет покупки у СССР нашего катализатора для получения изопрена. Как всегда на таких переговорах, покупатель хочет получить максимум информации о процессе, не взяв на себя никаких обязательств о последующей покупке лицензии. В таких случаях бывают и срывы, когда продавец достаточно невежливо обвиняет покупателя в недобросовестном ведении переговоров, а проще говоря — в желании получить интеллектуальную собственность продавца не заплатив за нее ни рубля или ни цента. Лев Фёдорович крайне любезно принудил французов согласиться с тем, что для принятия решения о покупке технологии объем данных, который они уже получили, абсолютно достаточен.

Клименко уже был осведомлен о скандале в нашем институте и предстоящем приезде комиссии в Нижнекамск. Хорошо ко мне относясь, он попытался объяснить, что необходимо иметь четкое обоснование каждой буквы в документах, дающих право на выплату авторского вознаграждения. Вместо того чтобы напроситься к нему на прием со всеми бумагами и получить квалифицированную консультацию, я, будучи под влиянием разговора с Тульчинским, начал доказывать нашу неподсудность:

— Ведь у нас же есть огромный экономический эффект, который очевиден в производственных условиях, поэтому есть и заслуги не только перед заводом, но и перед государством.

В ответ Лев Фёдорович как-то странно посмотрел на меня:

— Ну что ж, Аркадий Самуилович, если есть заслуги перед государством, тогда, конечно, вы правы.

И, сославшись на занятость, он распрощался и ушел.

Я только потом сообразил, каким идиотом выглядел в его глазах со своими представлениями о заслугах перед государством. Как поется в песне: «Боже, какими мы были наивными…» Только через много лет я понял, что, если тебя обвиняют в казнокрадстве, все твои заслуги в лучшем случае складируются где-нибудь в укромном уголке, а в худшем — превращаются в ничто. Некоторые знакомые при встрече с тобой начинают страдать близорукостью и пытаются быстрее проскочить мимо, не поздоровавшись. Это правило действовало при старой социалистической системе и действует при нынешней капиталистической.

Хотя комиссии было приказано прибыть в Нижнекамск в течение недели после подписания приказа о ее создании начальником «Главкаучука», она принялась за работу почти через месяц. И я прекрасно понимаю членов комиссии, состоявшей из руководителей среднего звена — начальника техотдела относительно небольшого завода, начальника установки на опытном заводе, старшего научного сотрудника отраслевого института. Они по определению не могли быть высококвалифицированными специалистами в области патентования и оплаты внедренных изобретений. Волей судеб и руководителей нашего главка эти люди оказались между молотом и наковальней. Наталью Николаевну они боялись, так как были наслышаны о ее боевом характере.

За несколько лет до скандала произошло событие не министерского, а союзного масштаба. В один прекрасный день в «Социалистической индустрии», очень известной газете того времени, вышла статья о заместителе министра Миннефтехимпрома, в которой он обвинялся во вхождении в авторские коллективы изобретателей без всяких на то оснований и, что самое главное, — в неуплате партийных взносов с полученных авторских гонораров. Это одно из самых тяжких обвинений, которое могло быть предъявлено советскому руководителю такого уровня. Поэтому замминистра получил партийный выговор и был переведен на работу начальником отдела проектного института, что означало полное фиаско в служебной карьере. Поскольку Немцов и Летова были в состоянии перманентной войны с жестоко наказанным замминистра, им было приписано авторство этой истории со статьей и последующим низвержением большого начальника. Поэтому члены комиссии вполне обоснованно могли считать Наталью Николаевну «молотом». А роль наковальни, естественно, принадлежала «Нижнекамскнефтехиму». Завод вполне справедливо гордился нашей работой, которая получила первую премию на Всесоюзном конкурсе по энергосбережению. Кроме того, кому приятно, если его обвиняют в пособничестве расхитителям казенных денег? Было понятно, что руководство предприятия начнет стойко отбиваться от навета. Так что проскочить между двумя элементами кузнечного оборудования, не получив сильных болевых ощущений, у членов комиссии не было ни малейшего шанса.

И вот началась проверка документов, связанных с выплатой нам авторского вознаграждения. На заводе мы внедрили пять изобретений. Одно из них касалось введения добавки в сырье, используемое для получения изопрена. Как было показано нами в лабораторных условиях, добавка приводила к улучшению показателей процесса получения изопрена. Ознакомившись с нашим изобретением, Наталья Николаевна узнала, что Нижнекамский завод не закупает это вещество. Значит, изобретение не используется, а мы — наглые хапуги, ворующие кровные народные деньги у государства. Ей было невдомек, что мы гораздо более изобретательные ученые, чем она думает, и, найдя положительный эффект от введения добавки в сырье, установили, что в одном из технологических потоков процесса постоянно присутствует это соединение. Поэтому предложили направить этот поток в сырье для производства изопрена.

К сожалению, мы не проводили анализ на добавку регулярно, чем вызвали вполне справедливые нарекания комиссии:

— Да, есть доказательства присутствия этой добавки в сырье четырехлетней давности. Но вы уже четыре года не делаете такие анализы, хотя деньги получаете. Поэтому мы считаем, что доказательств постоянного использования изобретения нет, а это можно квалифицировать как хищение государственной собственности.

Сделанные во время работы комиссии анализы сырья, подтверждавшие наличие в нем добавки, проверяющие не захотели принять во внимание.

Кроме того, журнал лабораторных испытаний, записи в котором должны были подтвердить положительный эффект от введения добавки в сырье, затерялся. Мои попытки сослаться на официальные документы, ограничивающие сроки хранения лабораторных журналов пятью годами, вначале не были приняты во внимание: уж очень не хотелось членам комиссии гневить Наталью Николаевну, а чтобы избежать этого, требовалось уличить нас в казнокрадстве.

На совещании у генерального директора объединения члены комиссии, стараясь не смотреть нам в глаза, предложили ознакомиться с проектом протокола о своей работе. Первые два пункта гласили, что комиссии не были предоставлены лабораторные данные о положительном влиянии добавки на процесс получения изопрена, поэтому наше авторское свидетельство можно считать недействительным. А дальше — больше:

— В предоставленных заводом данных о составе сырья для получения изопрена за несколько лет эксплуатации наличия добавки не найдено. Поэтому изобретение по авторскому свидетельству «Способ получения изопрена» не внедрено.

Мы возражаем и предлагаем другую редакцию:

— Опыты по интенсификации процесса получения изопрена путем введения добавки в сырье были проведены десять лет назад. Поэтому в соответствии с существующими нормативными документами через пять лет после проведения работ лабораторный журнал был ликвидирован в установленном законом порядке.

Анализ сырья на содержание добавки не проводится регулярно из-за большой загрузки лаборатории. Во время работы комиссии заводской лабораторией проведены пять анализов на содержание добавки в сырье. Они показали, что концентрация этого вещества в потоке соответствует заявленному в авторском свидетельстве. Таким образом, факт внедрения данного изобретения установлен.

В ответ на наше предложение мы получили категорический отказ, причем без объяснения причин. Но, как говорится, «наступление есть лучший способ обороны». Кроме того, я был комсомольским руководителем среднего звена, и в молодые годы мне приходилось произносить много пламенных речей, чтобы «глаголом жечь сердца людей». Благодаря в душе комсомольскую юность за полученный опыт демагогических выступлений, я обратился к членам комиссии:

— Уважаемые товарищи! Я хочу вам сказать, что у нас с Эдуардом Авраамовичем в школьные годы в плане написания сочинений было все в порядке. Писчая бумага и авторучка тоже имеются, поэтому не позднее чем завтра мы обратимся в Комиссию партийного контроля при ЦК КПСС с жалобой на ваши действия. То, что вы пытаетесь сделать, является не чем иным, как дезинформацией высокого партийного органа, то есть вы пытаетесь обмануть партию, а это преступление, за которое вы должны нести ответственность.

Я хотел продолжить в том же духе, но, посмотрев на побледневшие лица членов комиссии, понял, что надо остановиться или придется вызывать врача с ведром валерьянки.

В итоге мы получили протокол в предложенной нами редакции. Конечно, нужно было организовать регулярный анализ на содержание добавки в сырье сразу же после внедрения изобретения, но гордыня нас заела, и в этом мы были неправы.

Прощаясь, Тульчинский сказал мне:

— Ты бы часть вещей оставил у меня в кабинете, ведь месяца через полтора придется возвращаться. Наталья Николаевна, несомненно, снова будет жаловаться, и приедет новая комиссия.

Тульчинский оказался оптимистом — вторая комиссия по жалобе Летовой на работу первой комиссии и на нас приехала через месяц. Она была для нас самой нервозатратной, но, как ни странно, от пяти дней работы с ней у меня остались приятные воспоминания. Председатель комиссии, Владимир Александрович Смирнов, был профессионалом и патентным поверенным от Бога, у него удалось многому научиться. Я вспоминаю нашу первую встречу в кабинете Тульчинского. Передавая ему документы для проверки, мы гордо заявили, что эффект посчитан не полностью. Поэтому какие к нам могут быть претензии? Тогда в среде изобретателей бытовало убеждение, что, если эффект частично занижен, авторы чуть ли не святые люди. В ответ мы услышали фразу, которую невозможно забыть:

— Уважаемые товарищи! Если эффект у вас завышен или занижен, то в протоколе работы комиссии я напишу, что он посчитан неправильно. Не надо снижать или повышать достигнутый экономический эффект — он должен быть посчитан точно. Дважды два всегда должно быть четыре, а не пять или три, в зависимости от обстоятельств. — Смирнов спокойно принял мои объяснения причин отсутствия лабораторного журнала. — Раз есть регламентированный срок хранения лабораторных журналов, вы вправе не хранить их. А ГОСТ, дающий вам право на ликвидацию этих документов, я попросил бы мне предоставить. Что касается отсутствия журнала с анализами на добавку в составе сырья после внедрения этого изобретения — это очень плохо. Да, сейчас вы делаете анализы этого потока и подтверждаете наличие добавки в сырье, но данных, свидетельствующих о том, что такая же картина была, например, три года назад, у вас нет. Правда, вы предъявляете статью, опубликованную десять лет назад во всесоюзном журнале, что добавка в соответствии с химией процесса всегда должна быть в этом потоке. На первый взгляд, мне это кажется косвенным доказательством. В общем, надо подумать.

Зацепил он нас, и совершенно справедливо, на отсутствии документов, подтверждающих дату внедрения.

— Объясните, — обратился Смирнов ко мне и Тульчинскому, — почему вы считаете, что дата внедрения всех изобретений — тридцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят третьего года? Я это трактую так, что еще двадцать девятого июня ваши изобретения не были внедрены. Предъявите мне, пожалуйста, режимные листы, приказы по цеху или заводу, ведомости изменений технологического режима, которые свидетельствуют, что двадцать девятого процесс проводился по старым режимным параметрам, а с тридцатого параметры технологии были изменены в соответствии с вашими изобретениями. И я приму вашу дату внедрения.

«А если не предъявите, значит, не приму», — продолжил я в уме мысль Владимира Александровича.

Как же мы с Тульчинским разбушевались в ответ на эту просьбу! Начали объяснять, что внедрению — и это очевидно каждому, кто хотя бы однажды что-то внедрял, — предшествует опытно-промышленная проверка, поэтому она еще проводилась двадцать девятого июня, а тридцатого мы посчитали ее законченной, так как убедились в правильности выбранных технологических параметров и считаем именно этот день датой внедрения.

Владимир Александрович быстро прервал наши темпераментные речи:

— Так, товарищи, минуту внимания! Либо завтра к двенадцати часам дня вы приносите мне документы, подтверждающие начало внедрения, либо я напишу в протоколе, что установить дату внедрения мне не удалось, со всеми вытекающими для вас плохими, я подчеркиваю — очень плохими, последствиями. Надеюсь, я выразился достаточно ясно. Поэтому займитесь поиском документов, а не спорами со мной.

После такого ледяного душа нам стало очевидно, какую глупость мы совершили в 1983 году, не подтвердив акт внедрения, например, протоколом об окончании опытно-промышленной проверки.

Во всей этой истории больше всего я переживал за сотрудниц техотдела — мы с Тульчинским и начальником техотдела Кипером были наказаны за собственную глупость, а им пришлось искать иголку в стоге сена, или, другими словами, хоть какой-нибудь документ, способный обосновать дату внедрения. Поздно вечером мы уже собирались прервать поиски и разъехаться по домам: головы гудели подобно компрессорам на запредельных давлениях, и хотелось сказать народу, что утро вечера мудренее, лучше соберемся завтра в семь утра. Но сначала Кипер, а потом и его заместитель Азалия Ханафеевна нашли нужные бумаги: Александр Израилевич обнаружил чертеж новой схемы подачи потока, содержащего добавку, в сырье для получения изопрена, утвержденный главным инженером предприятия 27 июня 1983 года, Азалия Ханафеевна — комплект документов по внедрению новой техники, а именно — наших изобретений, тоже датированный концом июня.

Утром, внимательно просмотрев представленные нами документы, Смирнов неожиданно спросил:

— Вы знаете, за что я вас уважаю?

После бессонной ночи нам было трудно ответить на этот вопрос.

Владимир Александрович продолжил:

— Вы действительно сделали большое дело, внедрив эти изобретения. И для меня очень важно, что вы принесли бумаги тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения. Ведь я боялся, что вечером вы лихо все подделаете и мне придется хватать вас за руку, а вы оказались молодцами.

— У нас и в мыслях не было падать так низко, — в один голос сказали мы с Тульчинским.

— Это мне и нравится, но вы, хотя и сделали большое дело, к составлению документов отнеслись легкомысленно, что недопустимо. Оформление результатов внедрения изобретения так же важно, как его создание и само внедрение. Учтите это на будущее. Ну а действия Натальи Николаевны мне неприятны. Она втянула в свой личностный конфликт с Баталиным много занятых и ответственных людей, что, с моей точки зрения, неприемлемо. Ладно, пойду писать протокол.

Поднимая рюмку на посошок в честь моего отлета в Ленинград, мы с Кипером и Тульчинским размечтались, что теперь, после положительного заключения такой авторитетной комиссии, со склоками будет покончено, нас оставят в покое и мы сможем заниматься делом. Какими же мы были наивными! Через три недели мы получили извещение о новой проверке по жалобе Летовой на работу второй комиссии и о решении КПК организовать третью проверку.

На этот раз сформировать комиссию поручили Государственному комитету по науке и технике. Хотя формально ее возглавлял профессор Валерий Кузьмич Дуплякин — заместитель директора Омского филиала института катализа, фактически работой руководил один из заместителей начальника отдела химии Комитета по науке и технике Василий Павлович Крылов[17]. В советской табели о рангах его пост соответствовал должности заместителя главы отраслевого министерства.

Так как Наталья Николаевна в жалобе на предыдущую комиссию обвиняла нас с Тульчинским в подкупе ее членов и оказании давления на них, Василий Павлович, по всей вероятности считая, что комиссия, как и жена Цезаря, должна быть вне подозрений, включил в ее состав в качестве наблюдателя саму Летову. При этом в составе комиссии был и заместитель директора ВНИИНефтехима Борис Львович Воробьёв, наш союзник.

Крылов в первый же день работы занял пролетовскую позицию. Скрепя сердце он принял мои объяснения причин отсутствия лабораторного журнала испытаний. А насчет отсутствия документов об анализах содержания добавки в сырье после внедрения его позиция была бескомпромиссной.

— Я считаю, — сказал он, — что если нет документов о наличии добавки в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году, то нет и факта внедрения, хотя по существующим правилам эти документы могли быть уничтожены. Правда, у Смирнова, непререкаемого авторитета в области патентного права, другая точка зрения.

«После этого можно признать недействительным и экономический эффект от реализации наших изобретений», — подумал я.

На наши с Тульчинским возражения, что акт внедрения изобретения подписан четырьмя материально не заинтересованными лицами, а не авторами, Крылов просто махнул рукой. В этот момент я случайно взглянул на Наталью Николаевну, и мне показалось, что во рту у нее весь шоколад, выпущенный большой кондитерской фабрикой за год работы.

Вечером после отъезда комиссии в гостиницу мы с Кипером и Тульчинским, сидя в кабинете, часа два проклинали… не подумайте, не Летову или Крылова, а Горбачёва, который лишил нас возможности выпить бутылку на троих (антиалкогольная кампания была в самом разгаре) после такого трудового дня. К нашей чести, нужно сказать, что до казенного спирта мы не опустились, хотя очень хотелось.

Где-то около двух часов ночи, наверное, после пятидесятой сигареты мне в голову пришла простая, как апельсин, и прекрасная идея. Комиссии нужна бумага, в которой собраны результаты анализов по содержанию ацетальдегида в сырье в 1983 году. По привычке они просят ведомость заводских лабораторных анализов, которая, согласно действующему ГОСТу, хранится один год, поэтому ее и нет. Но, если человек, выполнявший эти анализы, напишет заявление в комиссию, где подтвердит факт их выполнения и укажет реальное содержание добавки в сырье, эти две бумаги должны быть абсолютно равнодоказательны.

Сказано — сделано. Заспанная телефонистка долго не могла сообразить, с кем меня нужно соединить. Минут через десять мои мольбы ее разбудили, и я услышал голос сотрудницы аналитической группы нашей лаборатории Люды Александровой, которая выполняла анализы при пуске процесса в 1983-м. Несмотря на поздний, а скорее — ранний час, она тут же поняла, что мне надо, пообещала сегодня же написать такое заявление и передать его моей верной помощнице Элеоноре Иосифовне Рубинштейн. Опасаясь летовской реакции, я предусмотрительно попросил написать бумагу в двух экземплярах: вдруг Наталья Николаевна уничтожит первый? На войне как на войне. Я не страдал манией преследования — просто в ходе нашей борьбы такой случай уже имел место: однажды, оставшись наедине с заместителем Баталина Григорием Соломоновичем Идлисом, она вырвала у него из рук и разорвала какой-то второстепенный документ, свидетельствующий о неправильности ее действий. Бедного Гришу после такой атаки пришлось отпаивать корвалолом.

Вечером следующего дня оба экземпляра заявления были у меня в руках. Утром, войдя в кабинет Тульчинского, где работала комиссия, я не мог лишить себя удовольствия разыграть маленькую сцену. Попросил минуту внимания, вытащил из портфеля один экземпляр заявления Александровой и сказал, обращаясь к Дуплякину:

— Валерий Кузьмич, члены комиссии обвиняют нас в отсутствии документов, подтверждающих факт внедрения. Поэтому я прошу вас приобщить к делу заявление сотрудницы ВНИИНефтехима, выполнявшей эти анализы.

Дуплякин бегло взглянул на протянутый мной листок бумаги и отдал его Крылову. По выражению лица Василия Павловича я понял, что попал в десятку. Наверное, он уже видел протокол работы комиссии, где признана правота Летовой, поэтому ее можно не бояться. А мы с Тульчинским — люди интеллигентно-травоядные, нас не надо опасаться. Однако заявление Александровой спутало ему все карты. «Что же делать? Что же делать?» — читалось у него на лице.

И тут ему на помощь пришла Наталья Николаевна:

— Василий Павлович, я категорически против приобщения этой писульки к делу, причем не простому, а к расследованию, которым занимается такой серьезный и всеми уважаемый орган, как Комиссия партийного контроля при ЦК КПСС. Людмила Михайловна Александрова находится в прямом подчинении у одного из подозреваемых по делу о хищении государственной собственности — Олега Ефимовича Баталина. Кроме того, мало ли какие у нее личные отношения с Аркадием Самуиловичем? Он попросил — она и написала. Так что этой бумаге грош цена.

Я раздумывал, как врезать Наталье Николаевне — конечно, словесно, но максимально эффективно, — как вдруг получил неожиданную поддержку. В составе комиссии была женщина, работавшая юристом в одном из институтов Академии наук. Два предыдущих дня она тихо сидела и пересматривала бумаги, которыми мы с Кипером щедро завалили стол, а тут взорвалась:

— Василий Павлович, для меня эти свидетельские показания являются неопровержимым доказательством факта внедрения изобретения, абсолютно равным по своей значимости любому лабораторному журналу анализов. Поэтому прошу при составлении протокола комиссии записать мое мнение как юриста. Вам, Наталья Николаевна, я сообщаю, что, если Аркадий Самуилович и Эдуард Авраамович захотят мараться, они подадут на вас в суд и вы пойдете по сто тридцать первой статье Уголовного кодекса. Потому что, как сказал великий пролетарский писатель, «человек — это звучит гордо», и никому не позволено безнаказанно его оскорблять.

После этой тирады за столом повисло напряженное молчание. На лице Крылова отчетливо читалась одна мысль: «Что же делать? Чью сторону принять?»

Тут я увидел на столе выигрышный «лотерейный билет», хотя выигрыш в лотерею означает только материальные блага, а у нас на кону стояла честь, которая дороже любых денег. Я увидел выписку из отчета нашей лаборатории, содержание которого, по мнению Летовой, противоречило предмету наших изобретений. На обложке выписки стоял гриф ДСП[18]. Все документы с таким грифом полагалось хранить исключительно в сейфах, выдавались они под роспись, и знакомиться с ними можно было только в течение рабочего дня на рабочем месте, не выходя из лаборатории. Наталья Николаевна, пользуясь чьим-то ротозейством, скопировала отчет, что само по себе являлось должностным преступлением, и, положив к себе в сумочку, провезла через пол-России. Материалы же ДСП могли быть отправлены на другое предприятие только спецпочтой и при соблюдении ряда формальных требований.

Я понял, что это наш звездный час и надо показать Крылову, что зубы есть и у нас с Тульчинским. Схватив отчет со стола, я звенящим от негодования голосом обратился к нашему заместителю генерального директора:

— Борис Львович, а как так получилось, что отчет с грифом «Для служебного пользования» выкраден из нашего института и незаконным образом попал в Нижнекамск? Кто дал право Наталье Николаевне перевозить такого рода документы из города в город?

Борис Львович внимательно осмотрел титульную страницу отчета и положил его себе в портфель. Летова тихо попросила:

— Отдайте мне эти документы, я должна передать их в комиссию на рассмотрение.

Наверное, Борис Львович специально взял паузу на несколько секунд, чтобы накопить побольше эмоций. Наконец он взорвался. Тихо, как бы впечатывая букву за буквой в Летову, он сказал:

— Вы, Наталья Николаевна, в первую очередь должны соблюдать законы нашего государства, особенно если они касаются правил документооборота, содержащего конфиденциальную информацию, а не заниматься воровством секретных материалов. С вами мы будем разбираться в институте, и не только.

Он сделал многозначительное ударение на словах «не только», и сразу стало ясно, где будут разбираться с Летовой. Молодец, Борис Львович, блестяще отреагировал на ситуацию!

Я посмотрел на Крылова. Он с огромным интересом читал заводскую газету «Нефтехимик», всем своим видом давая понять, что этот скандал его не касается. Я понял — надо устраивать «вторую часть Марлезонского балета».

— Василий Павлович, — прервал я затянувшееся молчание, — а как вы оцениваете действия Натальи Николаевны? Допустимо ли красть секретные документы института и возить их в ненадлежащем виде через половину страны?

— Ой, Аркадий Самуилович, меня сюда не вмешивайте! Это дело ваше, институтское, пусть Борис Львович с этим и разбирается.

Я мысленно поблагодарил Ленинский комсомол за уроки демагогии, которые он мне щедро преподал в молодые годы. Буквально встряхнул себя, чтобы вызвать ярость, и, стараясь подавить откуда-то возникшее рвотное чувство, пошел в атаку:

— Василий Павлович, мне не только непонятна ваша позиция, но, откровенно скажу, она мне неприятна.

А про себя подумал: «До чего же ты обнаглел, ведущий научный сотрудник, хамишь руководителю рангов на пять-шесть выше твоего!»

Но я прекрасно понимал: если не покажу, что беззащитных слабаков среди нас нет, мы получим жуткий акт и клеймо расхитителей государственных денег со всеми вытекающими отсюда последствиями. Поэтому продолжил:

— Вы, конечно, знаете, Василий Павлович, что диоксановая технология получения изопрена продана румынам за огромные деньги, причем они заплатили не рублями, а твердой валютой. (Слова «доллар» мы тогда еще не знали, говорили «твердая валюта».) Ведь лицензии продают через Комитет по науке и технике, и вы, несомненно, осведомлены, что румынская сторона обратилась к СССР с просьбой продать им усовершенствования, внедренные в процессе, то есть речь идет об изобретениях, которые с упорством, достойным лучшего применения, охаивает Наталья Николаевна. Румыны предложили купить лицензию на усовершенствование технологии за сумму около трех с половиной миллионов долларов. Мы посчитали, что на эти деньги можно приобрести семь миллионов одноразовых шприцов.

С началом перестройки советский народ узнал, что во всем цивилизованном мире шприцы после использования не кипятят по двадцать минут, а используют одноразовые. Сделал укол — и выбросил: это исключает опасность заражения больных. В прессе все ругали наше государство за то, что оно не закупает одноразовые шприцы, так что тема была важной. Я, конечно, не знал, сколько румыны предложили нашей стране за изобретения, — такие разговоры в присутствии ученых тогда не велись: собственником изобретений по закону являлось государство, а не изобретатели. Но мне нужно было заставить Крылова понять, что мы — не беззащитная боксерская груша и сможем опорочить его действия как де-факто председателя комиссии не хуже Летовой.

Поэтому, хотя мне было неприятно это делать, я добавил:

— Назовем вещи своими именами. Сначала Наталья Николаевна похищает эти документы, а потом подвергает их опасности, транспортируя запрещенным законом способом, что делает возможным попадание этих ценных бумаг в чужие недружественные руки. По какому праву она это делает, Павел Васильевич? Или Комитету по науке и технике безразлично, будет продана лицензия за рубеж или нет, получит страна деньги или нет?

Когда Василий Павлович в ответ на мою тираду снова попытался сказать, что это вопрос институтский, я сказал:

— Василий Павлович, а у меня к вам вопрос как к члену партии.

— Да-да, конечно! — поспешил откликнуться Крылов.

— Я прошу вас дать партийную оценку поступку Натальи Николаевны. Допустимо ли для коммуниста выкрадывать из института секретную информацию? Кстати, чтобы не терять время на поиски, дайте мне, пожалуйста, телефон сотрудника КПК при ЦК КПСС, ведущего это дело. Я хочу попасть к нему на прием и объяснить, какие дела наш «борец за правду» творит, прикрываясь авторитетом высокого органа, и как ко всему этому безобразно относятся некоторые члены комиссии.

— Аркадий Самуилович, о чем вы говорите?! Конечно, то, что сделала Наталья Николаевна, недопустимо и требует немедленной реакции руководства вашего института, то есть в месте, где противоправное действие было совершено. Уголовный кодекс, кажется, этому нас учит. Кстати, вы просили телефон сотрудника КПК при ЦК КПСС. Вот, пожалуйста. — Он протянул мне бумажку с номером телефона, а также именем, отчеством и фамилией. — Это заместитель начальника отдела химии ЦК КПК, он ведет ваше дело.

Судя по ласковому тону, которым говорил со мной Крылов, он решил, что мы с Тульчинским для него так же опасны, как и Летова.

— Так, товарищи, все это печально, но нам нужно работать дальше. — Крылов явно хотел поскорее закончить обсуждение вопроса о нарушении режима секретности.

Я же решил поступать как в шахматной игре: если завладел инициативой, старайся ее не упускать:

— Василий Павлович, я хотел бы поговорить о научном аспекте нашего спора с Натальей Николаевной, пользуясь тем, что в составе комиссии есть два прекрасных химика — доктор химических наук Валерий Кузьмич Дуплякин и кандидат химических наук и, как я слышал, без пяти минут доктор наук Евгений Викторович Сливинский — ведущие специалисты в области органической химии и катализа. Поэтому давайте раз и навсегда поставим точку в нашем затянувшемся споре с Натальей Николаевной о возможности улучшить показатели процесса при наличии в сырье добавки. Наталья Николаевна голословно утверждает, что добавка никак не влияет на процесс. Но она же не специалист ни в области катализа, ни в органической химии, всю жизнь занималась ректификацией, вот и не поняла, почему добавка улучшает показатели процесса. Если бы, засомневавшись в изобретении, она пришла ко мне, я бы ей объяснил, в чем дело, и вопрос был бы исчерпан. Но ведь ей не нужна истина, ее цель — опорочить авторов, используя при этом авторитет КПК при ЦК КПСС. Поэтому, вместо того чтобы заниматься делом на работе, мы находимся здесь и тратим на прихоти Натальи Николаевны государственные деньги.

Теперь о сути вопроса. Валерий Кузьмич, вы не возражаете против утверждения, что обработка фосфорной кислотой кальций-фосфатного катализатора приводит к увеличению выхода изопрена?

Дуплякин и Сливинский, не сговариваясь, хором ответили:

— Да, не возражаю.

— Наталья Николаевна, думаю, вы тоже не станете возражать против многократно описанного в литературе факта?

Я говорил чистую правду, но крайне неприятную правду, рассчитывая на то, что наш яростный оппонент «выйдет из берегов». Вряд ли после того, что сегодня произошло, комиссия благосклонно приняла бы ее «взрывы». Я оказался прав. В ответ на мои неприятные для нее, но неоспоримые высказывания Летова закричала:

— Это изобрел Немцов, а не вы с Тульчинским! Мало того что воруете деньги у государства — еще и чужие идеи присваиваете!

И здесь Летова допустила большую ошибку. Практически все время молчавший Дуплякин неожиданно стукнул ладонью по столу и достаточно резко сказал:

— Так, Наталья Николаевна, мы вас слушали почти три дня и ничего, кроме безосновательных обвинений, не услышали. Поэтому, Аркадий Самуилович, как разработчик процесса, изложите нам свое мнение о причине активации процесса добавкой.

— Хорошо, давайте еще раз с самого начала. Все согласны, что подпитка катализатора фосфорной кислотой приводит к увеличению выхода изопрена, причем промотирующее действие кислоты определяется протоном, а не анионом?

Все члены комиссии дружно закивали.

— Мы делали опыты, — продолжал я, — с добавлением серной, муравьиной и уксусной кислот и также наблюдали промотирующий эффект. Мы знаем, что после регенерации катализатора паровоздушной смесью на поверхности катализатора остается кислород, который в случае подачи добавки может окислить его до соответствующей кислоты. Кислоты, как известно, промотируют катализатор. Нами было показано, что при увеличении содержания кислорода на поверхности катализатора увеличивается и выход изопрена при подаче в сырье добавки.

Дуплякин перебил меня:

— Я считаю, что комиссия полностью удовлетворена объяснением о причине промотирующего влияния добавки на катализатор, и мы внесем это в протокол. Василий Павлович, — обратился он к Крылову, — думаю, эту дискуссию можно закончить.

Я подумал, что Летова примет все мои объяснения молча, но не тут-то было.

— Василий Павлович, я категорически не согласна с такой постановкой вопроса, — достаточно жестко и резко сказала Наталья Николаевна. — Я требую, чтобы Аркадий Самуилович предоставил данные о количестве кислорода и кислоты на катализаторе, а также показал, какова степень превращения добавки в кислоту. Иначе все его рассуждения — это домыслы.

Тут уже не выдержал Крылов. Он, в свою очередь, стукнул ладонью по столу:

— Наталья Николаевна, вы не член комиссии, а только наблюдатель, так что оставьте ваши пожелания при себе. И вообще, поскромнее надо себя вести, уважаемая. Вопрос предлагаю считать закрытым. Все, хватит! Мы не можем удовлетворять ваше любопытство вечно.

После работы, когда все разъехались, мы с Кипером и Тульчинским ничего не соображали от усталости. Вдруг Кипер спросил:

— Вы что, думаете, на сегодня все подарки судьбы закончились? А вот и нет. Сейчас приду и принесу, вероятно, главный подарок.

Через две минуты Кипер принес в кабинет бутылку водки, банку соленых огурцов и половину буханки черного хлеба. Это был щедрый дар его сотрудницы, узнавшей о наших не сбывшихся накануне вечером желаниях. После второй рюмки Тульчинский неожиданно сказал:

— Обнаружив на столе отчет ДСП, ты так противно заорал, что мне даже захотелось чуть-чуть тебя ударить.

— Считаешь, я неправильно поступил, Эдуард?

— Нет, ты поступил правильно, хотя обращаться к партии как к третейскому судье… В общем, понимаешь, что я хочу сказать. Но на войне как на войне, и ты сегодня прекрасно бился. Давайте третью, чтобы эта комиссия была последней!

Давно я не пил с таким удовольствием.

На следующее утро Василий Павлович сказал нам, что на данном этапе мы свободны и можем возвращаться домой, а комиссия займется оформлением протокола.

Вернувшись в Ленинград, я позвонил по номеру телефона, который мне дал Крылов, — в КПК. Заместитель начальника отдела химии КПК при ЦК КПСС, услышав просьбу о встрече, чтобы рассказать ему, где ошибается Наталья Николаевна с химической точки зрения, ответил, что мой визит будет бесполезен, так как у него нет химического образования. (У заместителя начальника отдела химии такого авторитетного органа!) Но, если я хочу, он может организовать еще одну комиссию, и я расскажу ей все, что собирался доложить ему. Я вежливо отказался от такого подарка и понял, что в этом заведении правду искать бесполезно.

Недели через три после возвращения в Ленинград меня вызвал в Москву начальник технического отдела «Союзкаучука» Андриан Петрович Троицкий. Человек он был уникальный. Еще в восемнадцать лет, будучи студентом второго курса университета, стал начальником большого цеха на Казанском заводе синтетического каучука, так как накануне все руководство завода и цеха посадили. И ведь справился с работой — на «отлично» справился. Он был прекрасным бюрократом в хорошем смысле этого слова. А хорошие бюрократы нужны всегда и везде.

Вместо обычных, очень интересных воспоминаний об истоках промышленности СК, которые можно было слушать часами, Андриан Петрович сразу перешел к делу:

— Аркадий Самуилович, позавчера нашему заместителю министра звонили из КПК. Комиссия Дуплякина и Крылова дала положительное для вас заключение. Естественно, на шесть страниц текста протокола комиссии Летова написала жалобу, кажется, страниц на двадцать. КПК в бешенстве — они устали от этих дрязг, считают, что министерство отстранилось от проверок жалобы, и в резкой форме высказали свое недовольство нашему замминистра. А он в еще более резкой форме высказал свое неудовольствие мне и начальнику нашего главка Валентину Васильевичу Сазыкину. КПК приказала министерству организовать еще одну комиссию, и мы хотим, чтобы эта комиссия была последней. Результаты ее работы должны быть такими, чтобы ни у кого не могло возникнуть никаких вопросов, — больше нет желающих знакомиться с творчеством Летовой. Я предложил провести пробег, естественно, в присутствии сформированной нами комиссии с попеременным отключением действия каждого изобретения. Если показатели процесса станут хуже, Летова — клеветница, а вы — невинно оболганные жертвы. Если будет иначе, я вам не завидую. Но я уверен, все будет в порядке. В производственных условиях вы должны показать, что изобретения дают экономический эффект. Тогда министерство сможет потребовать у КПК прекратить выяснение отношений.

Я попытался возразить, что заводу трудно в кратчайшие сроки несколько раз перенастраивать технологию процесса, но получил жесткую отповедь:

— Вы с Баталиным начали этот конфликт, ввязав в него массу посторонних людей. Так извольте потрудиться, чтобы его погасить.

К величайшему сожалению, я был полностью согласен с логикой Андриана Петровича, но лишь после завершения этой истории понял, насколько мудрым было его решение подтвердить полезность наших изобретений в производственных условиях.

Председателем четвертой комиссии был назначен заместитель генерального директора Воронежского филиала «Гипрокаучука» Вячеслав Иванович Волков. Он знал изопреновое производство как свои пять пальцев, поэтому, собравшись в Нижнекамске, мы вместе с Тульчинским и Кипером составили программу испытаний, которая при резком изменении режимов получения изопрена минимизировала вредное влияние на технологию в целом. Комиссия должна была работать в присутствии Натальи Николаевны — во избежание, как сказали бы в наше время, коррупционных соблазнов.

Я хочу отметить, что Вячеслав Иванович, в отличие от трех своих предшественников, выбрал абсолютно верную манеру поведения с Летовой. На все ее замечания, высказываемые, как правило, в грубой форме, он отвечал вежливо и тихо:

— Наталья Николаевна, все замечания прошу передавать в комиссию в письменном виде. — И совершенно очаровательно добавлял: — Пожалуйста, если не трудно.

Я помню, как один участник первой комиссии ушел из буфета, не доев завтрак, — он побоялся сидеть со мной за одним столом. Вячеслав Иванович вел себя абсолютно по-другому. Однажды мы оказались с ним в ресторане за одним столиком. Я спросил его:

— Ты не боишься сидеть со мной рядом?

Было очень приятно услышать его ответ:

— Я честно отработал уже тридцать лет и не понимаю, почему должен бояться какой-то кляузницы.

Хорошо, когда рядом с тобой уважающий себя человек.

В ходе пробегов, как и ожидалось, была показана большая эффективность внедренных нами изобретений. Когда мы переходили на старую технологию, показатели процесса существенно ухудшались и заметно падал выпуск изопрена. В итоге из-за навязанных нам экспериментов завод нес большие материальные потери. В это время в стране вовсю дули ветра горбачевской перестройки, предприятия работали на так называемом хозрасчете. Премии сотрудников предприятия были связаны с прибылью, получаемой от производственной деятельности. Наши же эксперименты привели к потере выработки изопрена, что в определенной мере уменьшило премию. Когда Наталья Николаевна приходила в цех проверять, как мы ведем процесс, она слышала в свой адрес немало нелестных высказываний, что вряд ли доставляло ей удовольствие.

В один из дней в кабинет Тульчинского пришел парторг завода Фоат Габдулбарович Фахрутдинов. Он сказал:

— Эдуард Авраамович, если вы не против, мы решили написать письмо в Ленинградский горком партии. Пусть найдут на Летову управу. Сколько можно людей третировать?

Хотя от этого «творчества» тошнило, для нас такое письмо было полезно. Одно дело, когда горком получал жалобы на Летову от сотрудников лаборатории. «Научные работники грызутся между собой от безделья» — так, наверное, думали партийные функционеры. И другое — письмо от рабочих флагмана нефтехимии страны.

Я вспомнил свое комсомольское прошлое и немножко помог Фахрутдинову. Письмо начиналось стандартно: «К вам обращаются рабочие Нижнекамского нефтехимического комбината…» и заканчивалось прекрасным пассажем: «Если вы не призовете к порядку коммуниста Летову, которая мешает нам производить нужный для страны каучук, мы будем вынуждены обратиться с жалобой на бездействие Ленинградского горкома КПСС в Центральный комитет партии. Не мешайте нам работать». Далее шли сорок или пятьдесят подписей аппаратчиков, слесарей, машинистов.

Как мне случайно удалось узнать, на работников горкома это письмо произвело впечатление, и Летовой поставили условие: либо она прекращает кляузничать, либо на нее заводят персональное дело. Ленинградскому горкому партии была абсолютно не нужна жалоба на бездействие его сотрудников в ЦК. Особенно тогда, когда партийных бюрократов не ругал только ленивый.

Летова не досидела на заводе до конца пробега: она поняла, что проиграла. Кажется, через две недели нас вызвали на техсовет «Союзкаучука» для рассмотрения и утверждения выводов комиссии Волкова. Вел техсовет начальник главка Валентин Васильевич Сазыкин. В министерство он пришел с должности заместителя главного инженера Куйбышевского завода СК, был хорошим производственником и за разработку одного из каучуков получил Государственную премию СССР.

Он был умным человеком и, по всей вероятности, подготовил несколько штатных выступающих. После наглядного доклада Волкова о результатах пробега слово дали Летовой. Выступила она недальновидно: стала обвинять членов комиссии Волкова (в основном работников «Гипрокаучука»), проводивших пробег, в подделке результатов.

Ее резко прервал генеральный директор «Гипрокаучука» Владимир Анатольевич Андреев.

— Валентин Васильевич, — обратился он к Сазыкину, — я требую, чтобы моих сотрудников немедленно прекратили оскорблять. Я прекрасно знаю людей, которые проводили этот пробег. Все они отдали промышленности синтетического каучука по несколько десятков лет жизни. Наш каучук — один из лучших в мире благодаря их труду. Они, Наталья Николаевна, много сделали для наших заводов. — Его голос буквально гремел от возмущения.

Летова пыталась что-то возразить, но ее оборвал Сазыкин:

— Вас никто не прерывал, дайте и другим людям сказать!

А голос Андреева продолжал греметь:

— Валентин Васильевич, я не желаю слушать грязную клевету на моих сотрудников. Если это будет продолжаться, я покину заседание и завтра же обращусь в Центральный комитет партии. Думаю, там найдут управу на коммуниста Летову.

Тут же Сазыкин подхватил эстафетную палочку:

— Наталья Николаевна, вы слышали? Если можете что-то сказать по существу вопроса, милости просим, если нет, ваша ложь больше никого не интересует.

Я ожидал, что Летова ответит в своей манере, но она молчала, и мне почему-то стало ее жалко.

Дальше одно за другим пошли выступления типа андреевского. Было видно, как некоторые выступающие боятся Летовой, но еще сильнее они боялись начальника главка, который, по всей вероятности, перед заседанием просил их выступить. В заключительном слове Сазыкин четко расставил приоритеты:

— Наталья Николаевна, вы видите эти графики пробегов? Как только отключили действие первого и второго изобретений, выработка упала на шестьдесят тонн в сутки, третьего и четвертого — на тридцать тонн в сутки, пятого изобретения — на двадцать пять тонн в сутки. При этом завод понес огромные убытки. Товарищи, всем все ясно? — обратился он к залу.

По залу пронеслось:

— Ясно!

— Может, кто-то не согласен с моими выводами?

Опять подал голос Андреев:

— Валентин Васильевич, всем все ясно, нужно заканчивать толочь воду в ступе!

Сазыкин жестом прервал его:

— А вам, Наталья Николаевна, ясно, что вы неправы?

Я думал, Летова промолчит, но она уже, видать, отошла от выступления Андреева, встала и достаточно жестко сказала:

— Я требую, Валентин Васильевич, чтобы провели лабораторные испытания процесса с использованием изобретения и без…

— Аркадий Самуилович, — обратился Сазыкин ко мне, — какова загрузка лабораторного реактора и сколько мы с него получаем изопрена в час?

Я встал и, стараясь говорить как можно медленнее, ответил:

— Обычно мы загружаем пятнадцать граммов катализатора и получаем с него около десяти граммов изопрена в час.

— А на заводе какие величины? — быстро спросил Сазыкин.

— Мы грузим в реактор семнадцать-восемнадцать тонн катализатора и получаем одиннадцать-двенадцать тонн изопрена в час.

Сазыкин будто ждал этих цифр:

— Все, Наталья Николаевна, дискуссия закончена.

Он подошел к доске, где висели графики, как бы обнял их руками и, повернувшись к залу, сказал:

— Вы знаете, Наталья Николаевна, что с этими результатами вы никому не страшны. Пишите, куда хотите, и требуйте эксперимента с использованием пятнадцати граммов катализатора. Пусть читатели ваших жалоб всласть посмеются. Все, товарищи, техсовет закончен!

Лишь тогда я понял всю мудрость Андриана Петровича, предложившего провести заводские пробеги, — спорить с промышленными результатами было бессмысленно!

Когда я шел по министерскому коридору, кто-то хлопнул меня по плечу:

— Аркадий Самуилович, зайди в техотдел и посмотри на свою «подругу». Говорят, в комнате все запасы валерьянки закончились.

Я помотал головой — не хотел видеть Летову в этот момент. Наверное, мне ее было жалко. Но больше всего было жаль потраченных сил и времени, а также несделанных дел.

На выходе из министерства меня ждали Дуплякин с Волковым.

— Ну что, Аркадий Самуилович, вы, наверное, чувствуете себя победителем? — почти хором спросили они.

— Ребята, я себя чувствую безмерно уставшим человеком. У Симонова есть интересные воспоминания: когда он узнал о нашей победе, его начало тошнить. Вот и у меня подобное ощущается — спа́ло двухлетнее нервное напряжение. Поэтому возникла идея. Заявкой на изобретение ее назвать нельзя, но на рацуху[19] потянет. Я предлагаю выпить. Мысль не оригинальна, но трудна в исполнении, так как все мы знаем, что в ресторанах, кроме «Нарзана» и чая, благодаря нашему генсеку[20], ничем не поят. А в гостинице «Россия», где мы с вами живем, на седьмом этаже работает буфетчицей моя давняя подруга Люда, которая обещала в моем номере накрыть нам вечером стол, и не просто стол, а со «Столичной» и хорошей закуской. У вас нет возражений против такого полета моей изобретательской мысли?

— Готовы защищать эту идею не только перед КПК, но и перед самим ЦК, — заверил Волков.

Когда Людочка поставила на стол четыре бутылки водки, Дуплякин попытался ей возразить:

— Зачем так много?

На что Людмила ответила:

— Мужики, судя по вашим радостно напряженным лицам, долго будет брать проклятая, поэтому по одной на брата — как раз, а четвертую завтра утром выпьете, уже как лекарство. Не спорьте со мной, я ведь по профессии психолог с защищенной кандидатской диссертацией — просто на сто пятьдесят рублей в месяц одной трудно ребенка воспитывать, вот здесь и оказалась.

Люда, вероятно, могла стать прекрасным психологом или врачом-наркологом, так как даже после одной на брата мы были абсолютно трезвыми, и в тот вечер нас долго не покидало внутреннее напряжение.

Думаете, что на этом наша война с Летовой закончилась? Ничего подобного! Почти сразу после техсовета в «Союзкаучуке» Наталья Николаевна написала жалобу в Контрольный совет Комитета по делам открытий и изобретений (был тогда такой орган, аналог нынешнего Роспатента) на неправомерность выдачи нам злополучных пяти авторских свидетельств. Естественно, нас вызвали в Москву. После гневной речи Летовой я кратко ознакомил членов Контрольного совета с результатами работы четырех комиссий, и они, оценив содержание поданных нами заявок на патентоспособность и патентную чистоту, отклонили жалобу Летовой.

Тогда меня переполняли только эмоции. Но, чем больше отдаляются по времени те события, тем беспристрастнее становится мое мнение. Сейчас я могу спокойно сказать, что, несомненно, Летова была способным и знающим, энергичным научным сотрудником. Правда, часто эмоциональная составляющая ее характера брала верх над разумом. И мне очень жаль, что до подчинения группы Летовой нашему заместителю директора Б. Л. Воробьёву не нашелся руководитель, который смог бы использовать энергию Натальи Николаевны «в мирных целях». А то, что это было возможно, показывает опыт ее работы под руководством Воробьёва в 1988–1993 годах.

Читатель может поинтересоваться, зачем я так подробно описал историю нашей борьбы с Летовой. Может, вы сочтете меня нескромным человеком, но я рассматриваю эту книгу в определенной мере как учебник жизни и уверен, что органы, подобные Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС, были и будут при всех общественных формациях — рабовладельческом, феодальном, капиталистическом, социалистическом и других устройствах общества. Называться они будут по-разному, но суть останется прежней.

Любое государство заинтересовано в том, чтобы узнавать о грехах своих подданных, получая сигналы от бдительных соседей, «друзей», сослуживцев и даже родственников.

И всегда нужен орган, наделенный такими огромными полномочиями, какие были у КПК, позволяющими ей стоять над правоохранительной системой. Ведь, прими КПК тогда решение не в нашу пользу, думаю, ни один суд или прокуратора не заступились бы за нас. Как показывает история, любая информация подобного рода становится предметом детального изучения. Правила обороны от нападок такого органа, с моей точки зрения, одинаковы во все времена, независимо от того, что использовано для доноса: пергамент, береста, бумага или флешка.

Главный урок, который я извлек из всей этой истории, — все документы, подтверждающие твою правоту и юридическую безупречность действий, должны составляться до, а не после появления жалоб. А их содержание должно быть понятно и непрофессионалу. И, если ты их уничтожаешь по истечении регламентированного срока хранения, будь любезен составить акт об их уничтожении с подписями трех свидетелей.

Ведь если бы мы перед всеми проверками имели полный пакет документов в сегодняшнем представлении, а не гордое сознание собственной правоты, то избежали бы минимум девяноста процентов всех проблем, несмотря на бронебойный характер Натальи Николаевны.

Я считаю, что урок, полученный мной, бесценен. Естественно, я делюсь знаниями с учениками и, наблюдая, как они используют их в своей повседневной деятельности, понимаю, что тратил нервные клетки не зря.

А как мои отношения с Баталиным? Никак. Шла жестокая война, мы с ним находились в одном окопе. Когда сидишь в траншее и на тебя несется бронированная машина в виде Летовой, не до выяснения отношений.

Как только закончилась наша битва с Натальей Николаевной, я узнал, что шеф сказал обо мне какую-то гадость одной из сотрудниц лаборатории, и взорвался. Я победил в этой трудной схватке, а он за моей спиной… Короче, я зашел к нему в кабинет и без вступления заявил:

— Олег Ефимович, если вы еще раз посмеете за моей спиной обсуждать мои действия с сотрудниками, то все свои обязательства по отношению к вам я буду считать аннулированными.

Повернулся и ушел под его крик типа: «Да сядь, да подожди, да ты не так понял!..» Но мне было уже все безразлично.

Выйдя из кабинета Баталина, я вспомнил, как лет через десять после окончания университета встретил в Публичной библиотеке однокурсницу. Хотя мы не были особенно дружны, когда учились, но, наверное, час проболтали в курилке, вспоминая былые добрые и родные студенческие годы. Во время разговора я случайно взглянул в окно, увидел прекрасное ленинградское голубое небо и сказал:

— Послушай, Люда, мы уже, наверное, около часа не курим, а нюхаем выхлопные газы других курильщиков, а ты как химик знаешь, что это вреднее, чем курить самим. Посмотри, какое небо! Пошли отсюда. Кстати, я видел, что в «Север»[21] нет очереди, так что приглашаю продолжить вечер воспоминаний за вкусным обедом и хорошей выпивкой.

После двух или трех рюмок у нас зашел разговор о личной жизни.

Я знал, что Людмила замужем, у нее двое детей-школьников, все прекрасно и замечательно. Но вдруг она ни с того ни с сего сказала, что любила и до сих пор любит другого человека, а за Валентина вышла замуж, наверное, просто потому, что подошло время.

Я так удивился, что уронил вилку на стол:

— Почему же ты тогда не вышла замуж по любви?

— Глупая я была, Аркаша, очень глупая, небережливая, — нетипично грустным для нее голосом ответила Людмила. — У меня была одна плохая привычка — я любила опаздывать, а он был очень пунктуальным человеком. Первое время его сильно беспокоили мои опоздания на свидания, он волновался, не случилось ли что. А мне, дуре, это нравилось, я грелась в его эмоциях и считала это проявлением большой любви. Прошло время, и он начал злиться, когда я опаздывала. Я поняла, что играю с огнем, и пыталась переделать себя, но получалось плохо: я все равно продолжала опаздывать. Потом наши отношения перешли в заключительную стадию: он стал равнодушен сначала к моим опозданиям, а потом и ко мне. И это было самое страшное, так как из этой стадии отношений возврата нет. Нет, Аркаша, нет! Дай Бог тебе никогда не вспомнить мои слова, — настойчиво повторила Людмила, увидев на моем лице недоверчивую улыбку.

Я вспоминал слова однокурсницы, когда мы с Баталиным вступили в эру равнодушных отношений. Раньше мы с ним встречались два-три раза в день, обсуждая какие-нибудь рабочие вопросы, или он приглашал меня покурить и попить чаю в его кабинете.

А при наших новых отношениях нам хватало для общения пяти — десяти минут максимум два раза в неделю. Конечно, это не шло на пользу работе, но ни я, ни мой шеф не могли ничего изменить. Мы жили с ним как давно разведенные супруги, которые вынуждены сосуществовать в одной квартире из-за отсутствия жилплощади и пользуются общим холодильником, но каждый питается своими припасами в одиночку.

В это время Баталин пережил достаточно серьезное потрясение — выборы заведующего лабораторией. Это один из самых вредных горбачевских экспериментов, в соответствии с которым руководители предприятий не назначались, а выбирались на собрании трудового коллектива. Бред, — да еще в кубе.

Я был в командировке в Уфе, когда на одном из огромных химических заводов Башкирии проходили выборы директора предприятия. Выдвинулись, кажется, человек семь, но основных кандидатов было двое: бывший секретарь райкома партии — очень достойный человек и начальник отделения — молодой амбициозный парень. Я посмотрел его программу — просто верх желаемого. Он обещал увеличить зарплату сотрудникам в два раза, каждому выдать участок земли по десять соток, хотя в то время и две сотки в Уфе для большинства сотрудников оставались несбыточной роскошью. И, кажется, кроме того, ежегодно любому сотруднику завода полагалась путевка в санаторий. Как за такого не проголосовать?

Я спросил его:

— Петр, где ты на все это возьмешь деньги? Ведь возможности завода не резиновые.

На что он совершенно серьезно ответил:

— Я вызову своих замов по экономике и соцкультбыту и прикажу им это сделать.

— А если они не выполнят твой приказ? — поинтересовался я, стараясь не рассмеяться ему в лицо.

— А если не сделают то, что я приказал, я их уволю и найму других, которые все выполнят.

Я под благовидным предлогом попрощался, прекратив бесполезную дискуссию. К счастью, с небольшим отрывом на тех выборах победил бывший секретарь райкома. Страшно подумать, что мог натворить на посту директора этот популист. И таких пустомель было много по всему Советскому Союзу.

Я не воспринимал эти выборы всерьез, пока меня не вызвали в дирекцию и не намекнули, что, если я сделаю так, чтобы Баталин проиграл, руководство института предложит меня на должность руководителя лаборатории. Сначала я даже не сообразил, о чем речь, а потом понял, что мне предлагают предать учителя.

Стараясь воздерживаться от ненормативной лексики, я достаточно вежливо отказался от «щедрого» предложения и быстро покинул высокий кабинет.

Конечно, я хотел стать завлабом, но не такой же ценой. Как бы я тогда смотрел в глаза Баталину или своим дочерям и внукам? Прошло тридцать два года с того дня, и я до сих пор рад, что во мне не шелохнулся живущий в каждом человеке маленький дракончик. Как приятно ощущать себя… нет, не порядочным, а просто нормальным человеком. На выборах в лаборатории я сразу попросил слово и сказал, что предлагаю всем голосовать за Баталина по таким-то причинам. Шеф прошел единогласно. Лишь только тогда я понял, какая гора упала у него с плеч.

После выборов в наших отношениях с Баталиным ничего не изменилось: мы по-прежнему старались свести контакты к минимуму. Я все чаще задумывался об уходе из лаборатории с сотрудниками, которыми руководил.

Страна менялась, крепостнические порядки уходили в прошлое, и генеральный директор теперь не препятствовал разделу лабораторий. Меня останавливало одно — я прекрасно понимал, что после развода мы с Баталиным должны будем добывать деньги для своих коллективов самостоятельно. Если есть деньги, ты хороший завлаб, нет — лабораторию могут закрыть.

В свое время один из наших завлабов, Сергей Кириллович Огородников, говаривал: «Корова должна доиться или идти на мясокомбинат. Третьего не дано».

Баталин был способным научным работником, что называется, с искрой Божьей, но не встречалось на свете человека более не приспособленного для добывания денег. Кроме того, Олег Ефимович часто болел, и ездить в командировки ему было трудно. Поэтому я понимал, что мой уход поставит учителя и его сотрудников в достаточно трудное положение. И вдруг я случайно узнал, что около двух месяцев назад в нашей лаборатории появился заместитель заведующего, с которым я бы точно не согласился работать. Зачем Баталин сделал это, не сказав мне ни слова, непонятно — де-факто я давно был его замом, особенно с учетом того, что добывал основную часть средств для жизни коллектива. Хотел уколоть меня? Но я повзрослел за эти годы, и такие уколы были мне совершенно безразличны.

Я понял, что после такого кадрового решения надо уходить. Поговорил со своими сотрудниками, рассказал им, что хочу вместе с ними создать отдельную лабораторию. Они поддержали это предложение. Как мне ни было неприятно, прежде чем пойти к директору, я поставил в известность о принятом решении Баталина.

Я ожидал любой реакции, но он спокойно сказал:

— Решил так решил.

Директор, не спрашивая о причинах ухода, наложил на мое заявление резолюцию «ОК, в приказ». Через неделю в отделе кадров мне вручили большую стопку документов для раздела лаборатории, которые мы должны были подписать вместе с Баталиным.

Я, наверное, день или два собирался с духом для визита к шефу — двадцать два года совместной работы чего-то стоят.

Когда я пришел к Баталину, он спокойно взял документы, стал искать ручку, которой у него никогда не было или в ней не было чернил, — Олег Ефимович отнюдь не отличался аккуратностью. По привычке, как в наши старые добрые времена, он спросил:

— Аркаш, у тебя нет ручки?

У меня запершило в горле и появилось огромное желание выхватить у шефа всю пачку документов и выбросить в туалет — шредеров тогда в помине не было. Но я тут же вспомнил, как однокурсница объясняла мне, что из эры равнодушия обратного пути в прежние отношения нет.

Не в силах смотреть, как Баталин подписывает документы о разделе лаборатории, я уставился на старый пыльный календарь на его столе.

Подписав все документы, он непривычно тщательно для себя закрутил колпачок и, протянув ручку мне, спросил:

— Ну, что еще надо?

Конечно, мне следовало поблагодарить его за все, что он для меня сделал, может, подойти и обнять его, но, честно скажу, у меня не было сил. Просто так уйти я не мог. Понимал — то, что я решил ему сказать, ударит по его самолюбию, но не сказать не мог:

— Олег Ефимович, времена грядут тяжелые и непонятные, и, если у моей лаборатории будет кусок хлеба, он будет и у вас. Вы всегда можете рассчитывать на место ведущего научного сотрудника с нормальной зарплатой. Предлагаю это от чистого сердца.

Я не исключал, что в ответ, в полном соответствии с его взрывным характером, он пошлет меня по известному в России адресу. Но нет, Баталин спокойно выслушал и сказал:

— Спасибо.

И опять в кабинете повисло напряженное молчание. Я понял, что надо уходить, и, чем быстрее, тем лучше.

Через полтора года я узнал, что лабораторию Баталина из-за отсутствия средств сокращают, позвонил ему и повторил свое предложение — он его принял.

Естественно, мне не требовалось, чтобы Олег Ефимович ходил на работу каждый день. Мы общались крайне редко. Конечно, если бы я регулярно обращался к нему, советовался, просил помочь в решении некоторых вопросов, ему было бы приятно. Но в жуткой мясорубке постперестроечных времен, которую устроило для научных работников правительство младореформаторов, мне было не до этого. Как правило, мы с ним перезванивались три раза в год — на наши дни рождения и в Новый год.

Он всегда говорил:

— Похвастайся, Аркаша, своими успехами.

А я отвечал:

— Олег Ефимович, то, что мы существуем, уже огромный успех.

И это было правдой, так как государство забыло о существовании отраслевой науки и не думало, что когда-нибудь она сможет понадобиться.

Большое видится на расстоянии, и я очень благодарен моему учителю за то, что я состоялся как научный работник. А еще — за то, что он сделал все, чтобы наш развод был цивилизованным.

Мои дорогие читатели, ученики и учителя! Относитесь друг к другу бережно, но, если развод неизбежен, сделайте его таким, чтобы при случайной встрече вам не приходилось перебегать на другую сторону улицы. Так вам будет потом спокойнее. Хотя у нас с учителем все закончилось по любви и обоюдному согласию, мне очень жалко, что мы расстались. Будь мы вместе и сумей сохранить наши первоначальные отношения, сделали бы гораздо больше. Но, к счастью или к сожалению, история не терпит сослагательного наклонения.

Глава вторая

Значительная часть моего поколения, к которому я отношу людей, родившихся в первые десять лет после войны, привыкла считать, что «не должно сметь свое суждение иметь» в компании людей старше тебя по званию.

Я никого за это не осуждаю, потому что если Лермонтов писал, что его поколение было «ошибками отцов богато с колыбели», то мои сверстники были богаты страхами отцов. Мои родители никогда мне не рассказывали о своей жизни в 1920–1930-е годы. Если я спрашивал их о том времени, они отвечали немногословно и явно нехотя. Лишь после начала перестройки я понял их поведение: они просто не перестали бояться. Наверное, лет десять назад я случайно нашел две фотографии отца: одна — 1921 года, вторая — 1932-го. На них был один и тот же человек, но его глаза смотрели по-разному: на первой фотографии глаза отца горели, было видно, что он полон сил и желания идти вперед, невзирая на трудности, а на второй сразу же обращает на себя внимание грустный взгляд много пережившего человека, в глазах которого страх.

Я понимал: шансов узнать, что случилось с отцом за эти годы, почти нет. Тем не менее обратился в архив Ленинградского обкома партии в надежде получить хоть какую-то информацию. И мне повезло — я смог ознакомиться с двумя персональными делами отца — 1933 и 1939 года. Прочитав первое дело, я ужаснулся: за то, что отец не обеспечил дополнительными продовольственными карточками участок, которым руководил, он едва не поплатился исключением из партии. Причем вся его организация не получила карточек, но никто ничего не хотел слушать. Спасли правильные ответы на вопросы по уставу и программе партии, а также пролетарское происхождение. В качестве милости он был переведен из членов партии в кандидаты в члены партии. В 1939-м времена стали чуть более вегетарианскими, и по ходатайству парторганизации отца снова перевели в члены партии. А ведь могли исключить. Кажется, в материалах XX или XXII съезда партии я читал, что практически все исключенные из партии до 1937 года потом были расстреляны. Как после этого страху прочно не поселиться в генах человека?

Хотя прошло очень много лет, я до сих пор помню вьюжный февральский вечер 1953 года. Было поздно, когда в дверь позвонили. Открыв, отец увидел дворника нашего дома. Обычно он вел себя достаточно вежливо с жильцами, а тогда достаточно грубо отстранил отца и по-хозяйски обошел обе наши небольшие комнаты. Мы всей семьей с удивлением смотрели на позднего гостя. Быстро завершив обход — смотреть было нечего, жили мы достаточно скромно, — гость как бы на правах хозяина сел за стол и сказал: «Слушай, мужик, ты, конечно, хороший и правильный, воевал и награды имеешь, но вас всех скоро выселять будут. Говорят, на станции уже товарные вагоны подготовлены и списки есть. Это из-за дела врачей[22]. Я, конечно, сам не видел, но надежные люди говорят. А мне в ЖАКТе[23] твое жилье обещали, так что, будешь уезжать, ничего из вещей не бери, все оставляй мне. Только ему зимнюю одежду возьми, — указал он пальцем на меня. — Чего малому дитю мерзнуть? Вас ведь на север повезут. А остальное оставишь». Отец попытался возразить, но дворник жестко его прервал: «Не перечь мне, Абрамыч. Других поселят, будет хуже — они и его вещи заберут». Сказав это, он хозяйским взглядом еще раз осмотрел комнату, зачем-то потрогал треснувшую дверцу буфета и ушел.

После его ухода в комнате на несколько минут повисло напряженное молчание. Отец хотел закурить, но долго не мог зажечь папиросу — руки дрожали.

Наконец мать спросила:

— Сёма, ты в это веришь?

Мы все: мать, сестры и я — с надеждой и страхом смотрели на него. Отец несколько раз затянулся папиросой и с болью в голосе сказал:

— Я узнал об этом с неделю назад. Когда зашел в партбюро, там было несколько человек, и они оживленно обсуждали этот же вопрос. Увидели меня и замолчали…

— И ты за все это время ничего мне не сказал?! — с негодованием спросила мать.

Отец усмехнулся:

— А что бы ты сделала, Женя, если бы узнала эту новость на неделю раньше? Чем ты можешь помочь? Может, хочешь обратиться к товарищу Сталину с письмом? Я не думаю, что он станет его читать. Просто я подарил тебе дней десять относительно спокойной жизни, а то начала бы сходить с ума неделей раньше. Береги силы, жена, они понадобятся — у нас трое маленьких детей.

Сначала я обрадовался: товарные вагоны — это же здорово! Значит, мы куда-то поедем, и, как я понял отца, все вместе. Может, даже к морю, о чем я мечтал с раннего возраста.

Но, увидев горестные лица отца и матери, на которых отчетливо читались боль и страх, я понял, что ничего хорошего нас не ждет. И испугался.

Отец снова попытался зажечь папиросу, и опять долго не получалось из-за дрожащих рук. Вдруг, неожиданно для себя, он понял, что дети слышат разговор.

— А вы чего здесь сидите, уши греете? А ну, немедленно в кровать, особенно ты, самый молодой! — обратился он ко мне. Наверное, чтобы успокоить мать, он громко приказал: — Всем чистить зубы, мыть руки и лица! Идите выполняйте.

Возвращаясь из ванной, я нарочно уронил полотенце на пол, и мне удалось услышать вопрос матери:

— Сёма, ты слышал, что арестовали профессора Вовси[24] и он во всем сознался?

— Да, это правда, Женя.

Мать буквально подпрыгнула на стуле:

— Сёма, о чем ты говоришь?! Моя подруга работала вместе с ним и очень много рассказывала о нем. Это прекрасный человек и врач-волшебник.

— Женя, я не говорил тебе, что Вовси плохой человек или врач. Я сказал, что он арестован и признался в том, что ему инкриминируют. А действительно он делал что-то плохое или нет — другой вопрос.

Обычно отец не целовал меня — считал, что мужчину надо воспитывать без этих женских штучек. Но в этот вечер, вероятно думая, что я сплю, он прижал меня к себе и поцеловал. Я с ужасом понял, что у отца мокрая щека. Это было первым испугом и потрясением — никогда раньше я не видел отца плачущим. После того вечера липкий страх надолго вселился в меня.

Со временем он начал уходить. Я прекрасно помню, как, наверное, через месяц после ночного визита дворника отец пришел домой счастливый с бутылкой портвейна «777» — по тем временам он считался алкогольным деликатесом, — и коробкой пирожных.

— Вы слышали?! — обратился он к матери и сестрам. — Слышали, какую шутку придумали наши хохмачи? «А профессор Вовси не виновен вовсе». Врачей выпустили, они ни в чем не виноваты, а следователя, который вел дело, наоборот, посадили за пытки.

На душе полегчало. Пришли почти вегетарианские хрущевские времена. Хотя система время от времени напоминала о себе. Я помню лето 1962 года, выступление Хрущёва по телевизору и его слова: «А кто будет не согласен с социалистическим образом жизни, тех будем одергивать».

— Папа, что значит «одергивать»? — спросил я.

— Ты только не задавай ненужных вопросов, сынок, — несвойственным ему тоном сказал отец.

Обиженный таким отношением к себе, я вышел во двор. На скамейке сидел любимец детворы — инвалид войны дядя Миша. Он ходил на костылях, ногу ему оторвало под самым Берлином. Как правило, он был пьян, причем степень опьянения зависела от даты выдачи пенсии. Мы его очень любили, потому что он не донимал нас воспитательными нравоучениями, а когда были деньги, угощал леденцами.

По его внешнему виду я понял, что пенсии давно не было. Он был трезвый, а значит, злой на весь мир.

— Дядя Миша, что такое «одергивать»? — спросил я, желая понять, почему родители так всполошились из-за моего вопроса.

— А где ты это слышал?

— Да по телевизору Хрущёв сказал, что, если кто-то будет делать что-то не так, его будут одергивать.

— Хрущ — сволочь кукурузная! — с необычной для него ненавистью произнес дядя Миша. Он зачем-то оглянулся вокруг и продолжил: — Представляешь, Аркаха, мужикам на заводе в Новочеркасске зарплату снизили, а цены на продукты повысили. Они работать прекратили и вышли на демонстрацию. Так он войска, сволочь, прислал и дал приказ стрелять. Больше ста человек убил, а главное, — огромные кулаки дяди Миши сжались так, что отчетливо стали видны вены на руках, — ребятишки вроде тебя на деревьях сидели, любопытно, видать, им было, посмотреть хотели. Наверное, некоторые солдатики пытались стрелять поверх голов и детишек кучу покалечили, сволочи. Мне об этом мой однополчанин два дня назад рассказал. Он лично в этом участвовал почти месяц назад, до сих пор в себя прийти не может. По-черному мы с ним два дня пили, думали, забудем, а видишь — до сих пор, как представлю, выть от бессилия хочется. Слушай, пацан, выручи меня, пожалуйста! Переворачивает меня, а пенсия через два дня. Жена говорит, что ни копейки дома нет. Сходи к родителям, попроси у них для меня в долг на бутылку, а с пенсии я точно отдам, отец знает.

Ворвавшись в квартиру, я первым делом рассказал родителям про события в Новочеркасске. Не знаю, что меня больше испугало, — то, что я услышал от соседа, или реакция отца на мою скороговорку. Отец побагровел, встал и жестким тоном сказал:

— Слушай, сынок, если ты кому-нибудь повторишь рассказ дяди Миши, нас с матерью посадят, а что будет с вами тремя, я не знаю. — Он никогда так со мной не говорил ни до этого, ни после. — Сынок, ты же у меня умный ребенок и, думаю, все понял. Женя, если есть водка, заверни мне, пожалуйста, вместе с двумя стаканчиками и какой-нибудь закуской. Надо вдвоем с Мишей посидеть и выпить, чтобы хоть немножко успокоиться.

Я сидел и чувствовал, что захлебываюсь в вязкой тине страха, которая накрыла меня. Причем я одинаково был потрясен как рассказом инвалида, так и предупреждением отца. Потом страх начал уходить — дети вообще все достаточно быстро забывают, но не до конца. Ощущение полной беззащитности перед жестокостью окружающего мира еще долго меня преследовало. Наверное, сильнее всего меня испугало не столько осознание собственной беззащитности, сколько неспособность отца-фронтовика, офицера и просто смелого человека защитить своих детей, в которых он души не чаял.

После прихода к власти Брежнева в сознании людей многое изменилось. Во-первых, люди достаточно быстро перестали верить в светлые идеалы, которые с высоких трибун провозглашали наши вожди. В 1961 году при правлении Хрущёва на XXII съезде партии была принята программа строительства коммунизма, которая активно пропагандировалась по радио, телевидению и в газетах. Согласно этому документу, через двадцать лет советские люди должны были жить при коммунизме. На пионерском сборе нашего класса, организованном в честь этого великого события, одна девочка предложила встретиться всем классом ровно через двадцать лет — 12 декабря 1980 года — и пойти в кафе-мороженицу на Большом проспекте Петроградской стороны, чтобы отпраздновать переход страны из социализма в коммунизм. Причем кто-то из ребят сообразил, что мороженое будет бесплатное, — ведь при коммунизме от каждого по способностям, но каждому по потребностям. Мы стали думать о наших будущих потребностях в сладком. До сих пор помню, каким счастливым я себя чувствовал, идя домой с этого наивного, по сегодняшним стандартам, мероприятия.

Лет через десять большинство поняли, что количество благ в будущем зависит исключительно от способностей и энергии каждого индивидуума. Если бы моя одноклассница выступила с предложением встретиться через двадцать лет не в 1960, а в 1970 году, ее просто высмеяли бы. Внутренний стержень веры уже был вытащен из людей.

Кроме того, система стала гораздо более травоядной. Однако время от времени она покусывала граждан, показывая, что надо вести себя в строгом соответствии сформулированным государством правилам. Я прекрасно помню, как партбюро одного из университетских факультетов в конце шестидесятых годов предложило кандидатуру студента на должность секретаря комсомольской организации. Его однокурсники начали протестовать и, кажется, написали письмо в «Комсомольскую правду». Закончилась история тем, что выдвиженца партбюро все равно выбрали, а протестовавших ребят лишили рекомендаций для поступления в аспирантуру. Это, конечно, не расстрел и не тюремное заключение, но… Власть показала, что есть красные линии, которые нельзя пересекать.

Так мы и жили: большинство моих знакомых и друзей говорили между собой одно, думали другое, при этом участвовали в социалистическом соревновании и голосовали как надо на собраниях. В общем, полностью подчинялись неписаным правилам игры, так как знали, что иначе система накажет.

До некоторого времени я тоже так думал, но судьба сделала мне подарок: познакомила с человеком, занимавшим достаточно высокий административный пост, однако умевшим обходить некоторые инструкции, если они вредили делу, которому он был фанатично предан.

Я хочу рассказать о директоре нашего института Иване Романовиче Осадченко, который руководил ВНИИНефтехимом с 1957 по 1972 год. Но сперва — о том, как я попал на работу в этот институт. За годы учебы в школе и университете я не испытывал ограничений из-за своей национальности, хотя антисемитизм в Советском Союзе существовал и на бытовом, и на государственном уровне, но руководство страны это всячески отрицало. Я помню, как Хрущёв во время визита в США в 1959 году на вопрос о положении евреев в СССР ответил: «Евреи занимали почетное место среди тех, кто участвовал в создании искусственного спутника Земли». Какая может быть дискриминация? Однако антисемитизм действовал в государственном масштабе: замалчивалось участие евреев в Великой Отечественной войне, в печати почти не было информации о холокосте. Один из наиболее ярких примеров — Бабий Яр под Киевом, где 28 сентября 1941 года уничтожили около ста тысяч евреев. Долгое время место трагедии не было отмечено даже мемориальной табличкой, что побудило Евгения Евтушенко написать свою знаменитую поэму «Бабий Яр». Кстати, за нее ему досталось от властей. Памятник погибшим установили только в 1976 году.

В шестидесятых евреям стало труднее устраиваться на работу в институты Академии наук СССР, их почти перестали принимать в некоторые вузы.

К счастью, меня лично это не коснулось. После восьмилетки я поступил в престижную химическую школу, которую окончил с медалью. Ко мне прекрасно относились учителя, память о которых я с благоговением храню до сих пор. Сдав всего один экзамен по химии, я как медалист поступил на химический факультет Ленинградского университета, где учился практически на одни пятерки, и, по-моему, ни у кого из преподавателей в мыслях не было по известной причине снизить мне оценку на экзамене.

К сожалению, в конце шестидесятых отношение к евреям начало ухудшаться. Катализатором этого процесса послужила шестидневная война Израиля с Египтом, Сирией и Иорданией, закончившаяся победой Израиля. Руководство СССР, тратившее огромные деньги на экономическую и военную поддержку арабских режимов, восприняло произошедшее как личное оскорбление. В прессе и на радио появились материалы вроде как антиизраильские, но если прочитать и послушать внимательно, то антисемитские.

Еще одной причиной роста антисемитизма в СССР стала попытка некоторых граждан еврейской национальности выехать на постоянное место жительства в Израиль. Само собой, это вызвало резко отрицательную реакцию государства. Тем не менее я не ощущал ее на себе. Конечно, неприятно читать в газетах об идентичности сионизма и фашизма, но у меня не было свободного времени на ознакомление с содержанием печатных изданий. Я хорошо учился, работал в студенческом научном обществе и был уверен, что после университета останусь в аспирантуре. Но уже в начале второго семестра пятого курса понял, что никто не собирается оставлять меня в университете: всем моим однокурсникам, которых руководители кафедр планировали направить для дальнейшей учебы в аспирантуру, еще до окончания первого семестра пятого курса сделали соответствующие предложения, а со мной и моим другом Эммануилом Агресом, имевшим средний балл 5,0, разговоров на эту тему никто не вел.

Но мы на что-то надеялись — ведь у нас был самый высокий средний балл на кафедрах. И вот наступает заветный день распределения. Я захожу в деканат, где сидит комиссия и представители отделов кадров предприятий, которым нужны выпускники химфака. Зачитывается моя характеристика, где обо мне говорится исключительно в превосходных степенях. Заканчивается она рекомендацией продолжить обучение в аспирантуре. Я почти уверен, что на меня посыплется шквал самых престижных и заманчивых предложений. Но кадровики угрюмо молчат. Некоторые из них уткнулись в университетскую газету, которая распространяется в гардеробе.

«Неужели я никому не нужен?!» Этот вопрос терзал меня все время, пока длилась процедура распределения.

— Есть ли еще какие-то вопросы к нашему студенту? — прервал затянувшуюся паузу декан и по совместительству председатель комиссии по распределению, хотя и так было ясно, что вопросов нет. И тут ему пришла в голову неплохая идея. — Где, собственно говоря, представитель отдела кадров завода «Светлана»? — спросил он секретаря комиссии.

По всей вероятности, он увидел, что ее нет в комнате.

— Она позвонила и просила предупредить, что минут на тридцать задержится, — ответила секретарь.

— Ну что, Аркадий Самуилович, мы хотим предложить вам прекрасное место инженера в заводской лаборатории «Светланы». — До этого декан обращался ко мне на «ты». — Там неплохо платят, работа интересная, и вообще это предприятие — флагман отечественной радиоэлектроники. Так что поздравляем вас, подписывайте и пригласите следующего выпускника.

— Я не хочу идти на «Светлану», — прервал я его речь. — Меня готовили как специалиста в области химии растворов электролитов, чем я дальше и хочу заниматься, а там речь идет, по всей вероятности, о химии твердого тела, в которой я ничего не понимаю.

Но наш декан был прекрасным полемистом:

— Вот именно, «по всей вероятности». Говорите так, будто знакомы с тематикой работы закрытого предприятия, каковым является «Светлана». Подписывайте и не тяните время, за стенкой еще сто семьдесят человек дожидаются. А не хотите — получайте свободный диплом и ищите работу сами.

Я уже хотел согласиться стать обладателем свободного диплома, но сидевший рядом добрейший и порядочнейший человек, профессор Сергей Михайлович Ария, тихо сказал мне:

— Аркадий, поверьте мне, надо подписывать, так будет лучше. Потом я выйду в коридор и все объясню.

Я, как в тумане, взял ручку, подписал согласие на распределение, сказал всем: «Спасибо, до свидания» и вышел в коридор. Очень хотелось громко хлопнуть дверью, но хорошее воспитание, данное в детстве, не позволило мне так сделать.

— Ну, что?! — накинулись на меня сокурсники. — Куда распределили нашего отличника? Небось прямиком в Академию наук?

— Да, конечно. И сразу на должность вице-президента с одновременным присвоением докторского звания, — весело отшутился я, хотя внутри все трепетало.

Кто-то взял меня за локоть. Я оглянулся и увидел профессора Арию.

— Отойдемте в сторону на несколько слов, Аркадий. Вы правильно сделали, что подписали документ. Если бы отказались, получили свободное распределение. А я сомневаюсь, что вам было бы легко найти работу в сложившейся ситуации. Тут же пусть маленькая, но синичка в руках. И еще: поверьте мне, если бы я мог что-то для вас сделать, сделал бы. Но, увы…

— Что вы, Сергей Михайлович! Вы ничего не должны для меня делать, и огромное вам спасибо за поддержку.

— Ладно, Аркадий, удачи вам! — Он крепко пожал мне руку и вернулся в деканат.

Я отошел к окну и с тоской посмотрел на захламленный химфаковский дворик. Самым тяжелым в этой ситуации для меня было то, что я не мог понять причины произошедшего. Все шестнадцать лет учебы я был лучшим или, во всяком случае, одним из лучших учеников — сначала школы, потом и курса. И вдруг со своим красным дипломом оказался никому не нужен. От тяжелых мыслей меня отвлек вопрос, прозвучавший за спиной:

— Вы Дыкман?

Я обернулся и увидел женщину, по всей вероятности сильно на кого-то обиженную.

— Я старший инспектор отдела кадров завода «Светлана», меня зовут Оксана Кузьминична[25]. Вас только что распределили к нам на предприятие. Вообще, безобразие, что члены комиссии провернули «операцию» в мое отсутствие. Я этого так не оставлю. Вы же неорганик, а мне, может, физхимики нужны.

Так что сходите и скажите им, что не хотите работать на «Светлане». А то, ишь чего задумали, «без меня меня женили». Прошу вас, откажитесь от распределения на наш завод. Очень вас прошу.

Но я уже был ученый — спасибо профессору Арии:

— Нет. Если я вас не устраиваю, сами от меня откажитесь.

Оксана Кузьминична тяжело вздохнула:

— Ладно, завтра в девять ноль-ноль вы должны быть на «Светлане». Позвоните мне по местному телефону, номер двести семьдесят девять, я спущусь и отведу вас к начальнику отдела кадров. Как хотите, так и решайте с ним этот вопрос.

Где-то через час выяснилось, что мой друг Эммануил Агрес со своим средним баллом 5,0 не получил распределения. Он так же, как и я, мечтал поступить в аспирантуру университета, но и ему никто ничего не предложил. Кто-то свел его с заведующим лабораторией ВНИИСКа[26] Поддубным, и тот предложил Эммануилу заниматься теоретическими вопросами газовой хроматографии. Однако на распределение пришел начальник отдела кадров института и категорически отказался брать моего друга во ВНИИСК — так и он остался без работы.

За полгода до распределения мы с Эммануилом договорились накопить рублей по двадцать пять и отправиться отмечать наше трудоустройство в какой-нибудь крутой ресторан. Но по результатам прошедшего дня идти в ресторан не хотелось. В любом случае надо было отметить нашу попытку устроиться на работу. Эммануил сходил на кафедру и выпросил триста граммов спирта, с которым мы пришли в диетическую столовую на углу Среднего проспекта и Съездовской линии. Там мы смешали алкоголь с компотом и выпили этот коктейль под винегрет с сосисками да пугливые взгляды посетителей. Что ж, каков первый шаг в большую жизнь, таково и его празднование.

На следующий день ровно в девять ноль-ноль в сопровождении Оксаны Кузьминичны я вошел в кабинет начальника отдела кадров «Светланы». Пётр Ильич — так его, кажется, звали — сразу пошел в атаку:

— Так, парень, ты не хочешь идти на завод, а желаешь заниматься наукой? Пожалуйста! А мы будем ковать и сеять за таких, как ты. Пиши мне заявление, что отказываешься от распределения к нам, а я напишу ответное письмо в университет, что не против.

Он пододвинул ко мне лист бумаги и жестом предложил сесть, видимо понимая, что стоя я ему ничего не напишу. Но я уже имел кое-какой опыт в этом вопросе и ответил на его предложение достаточно твердо:

— Нет. Вы же не хотите брать меня на работу, вот и напишите в университет, что у вас нет для меня места. Я сам никаких обращений писать не буду, иначе рискую вообще остаться без работы.

Такого ответа большой начальник от студентика не ожидал, поэтому растерялся.

— Да пойми ты, Аркадий, — чуть ли не ласковым тоном обратился он ко мне. — Если я от тебя откажусь, на будущий год министерство уменьшит мне квоту на молодых специалистов. Ты чего хочешь, — заговорил он почти как с товарищем, — чтобы один из лидеров отечественной радиоэлектроники не получил требуемого количества выпускников вузов?

Мне очень хотелось спросить, почему он предлагает мне помочь в решении его проблем, не думая о моих, но я решил помолчать.

— Ну, подожди, — с угрозой сказал он, — сейчас я тебя отведу к заместителю директора по кадрам и посмотрю, что ты ему скажешь.

Возражать после вчерашнего дня у меня не было сил, поэтому я продолжал угрюмо молчать. Пётр Ильич по громкой связи соединился с большим начальством и извиняющимся тоном произнес:

— У нас создалась неприятная ситуация. Вчера Оксана ездила на распределение в университет, и за три минуты, на которые она вышла в туалет, тамошние хитрецы сумели ей всучить для работы у нас Аркадия Самуиловича Дыкмана. — На моих фамилии и отчестве он сделал ударение. — Сейчас он стоит у меня в кабинете и не хочет подписывать письмо об отказе работать у нас, требует, чтобы я сам отказался от него. — Когда-то Пётр Ильич, наверное, играл в школьном драмкружке — было видно, как он старается, чтобы голос стал гневным и угрожающим: — А вы понимаете, что тогда мне урежут квоту на молодых специалистов в будущем году. Однако наши проблемы этого парня не волнуют.

— Слушай, Пётр, — раздался голос большого начальника, — дай ему отказное письмо и пусть идет на все четыре стороны. А вопрос с министерством я улажу, не волнуйся.

Через полчаса Оксана Кузьминична отдала мне письмо, подписанное начальником отдела кадров завода «Светлана», из которого следовало, что предприятие в услугах выпускника химического факультета Ленинградского университета Дыкмана А. С. не нуждается. Около проходной она вдруг остановилась и как-то очень тепло сказала:

— Ты, Аркаша, не обижайся, что мы демонстративно от тебя отказались. Это не со зла. Просто ваш брат стал часто подавать заявления на выезд в Израиль, а дирекции и секретарю партбюро за это крепко достается.

Я не захотел поддержать дружеский тон ее обращения и с нарочитым удивлением ответил:

— У меня, к сожалению, нет брата, Оксана Кузьминична, поэтому я к этому не имею никакого отношения.

Я действительно слышал, в основном по BBC и «Голосу Америки», которые, в общем-то, слушать запрещалось, что небольшая часть евреев пытается эмигрировать из СССР в Израиль, а их, за редкими исключениями, не выпускают. Из-за этого даже прошли немногочисленные демонстрации в Москве. Но я был далек от этой темы, для меня желание поехать на Землю обетованную равнялось мечте слетать на Луну. Я тут при чем? У нас же сын за отца даже при Сталине не должен был отвечать.

— Ладно, парень, не ершись! — достаточно резко прервала меня Оксана Кузьминична. — Представь себе ситуацию. Ты — директор предприятия или секретарь партбюро. Кто-то из двадцати тысяч твоих сотрудников подал заявление на выезд в Израиль. Тебя сразу вызывают, например, в горком партии и начинают жестко песочить, ясно давая понять, что, если такое повторится, будет поставлен вопрос о соответствии занимаемой должности, к тому же возможны неприятности по партийной линии. А тут еще, как назло, «дело технологов». Слыхал о таком? Нет? Тогда я тебе расскажу. Собралась кучка выпускников Технологического института — поэтому и дело называется «делом технологов», — и они решили, что при Ленине все было хорошо — диктатура пролетариата, а сейчас мы докатились до диктатуры бюрократа. Поэтому надо все возвращать, чтобы стало так же хорошо, как при Ленине. Они, придурки, сконструировали «пушку», стреляющую листовками, и на Седьмое ноября попытались разбросать свое творчество через форточку над демонстрантами. Тут их и взяли. В основном они работали во ВНИИСКе. И почти все были евреями. Их, конечно, посадили. Дали большие сроки. Директора института вызвали в обком партии, где он получил по первое число за отсутствие воспитательной работы с персоналом, потерю бдительности и вообще за все хорошее. Еле на своих двоих из обкома ушел — так говорят, во всяком случае. Теперь понимаешь, почему наше руководство отказалось от тебя?!

— Да, конечно, мне все ясно, — уже совершенно спокойно ответил я и тут же сообразил, почему начальник отдела кадров ВНИИСКа безапелляционно отказался взять на работу моего друга Эммануила.

— Ты поставь себя на их место, — откуда-то издалека донесся до меня голос Оксаны Кузьминичны. — Будь ты директором завода, взял бы человека вашей национальности, рискуя остаться без работы, а при неудачном раскладе и партбилет на стол положить? Это, ты сам понимаешь, — конец всему. Скажи мне, пошел бы ты против рекомендаций системы и взял бы такого человека на работу или отказал ему?

— Ладно, Оксана Кузьминична, чего обсуждать это? После ваших слов можно с уверенностью сказать, что я никогда не буду директором завода.

Мне стало душно и очень захотелось покинуть территорию негостеприимно встретившего меня предприятия.

— Да подожди! — чуть ли не прикрикнула на меня Оксана Кузьминична. — Думаешь, мне тебя не жалко? Очень даже жалко.

— А вот жалеть меня не надо, ведь жалость — сестра презрения. Куприн так сказал, — быстро ответил я. — И презирать меня не за что, кроме как за мой «неосмотрительный» выбор родителей. Но я был тогда в бессознательном возрасте.

— Да подожди ты со своими шуточками! — вновь едва не закричала на меня Оксана Кузьминична. — Я хочу сказать: у меня дочка вышла замуж за твоего брата по крови. Зять — прелесть: не курит, не пьет, все в дом тащит, дочку любит. А внуку у меня уже шестнадцать лет, очень способный мальчишка, круглый отличник. И наотрез отказался брать фамилию матери, то есть мою. «Я, — говорит, — от своего отца под страхом расстрела не откажусь. Возьмут с такой фамилией в институт — значит, возьмут, а не возьмут — дворником пойду работать. Хорошая работа на свежем воздухе, для здоровья полезно». Мы с дочкой с ума сходим: вдруг он не сможет получить образование?!

У нее даже слезы появились на глазах. Видимо, действительно сильно переживала.

— Ладно, Оксана Кузьминична, извините, если что не так, и не держите обиды на меня. Пойду я. А с внуком вашим мы действительно похожи, хоть и не братья. Если бы передо мной стоял выбор, отказаться от фамилии отца или работать дворником, я выбрал бы второе. Хороший у вас внук, дай ему Бог всего наилучшего. И я уверен: он добьется заслуженного. Стержень в нем есть, несмотря на возраст.

Я хотел уже попрощаться, но Оксана Кузьминична схватила меня за рукав и сердито добавила:

— Да подожди, слушай, что я скажу! Мне тут кто-то сказал, что на водопроводную станцию требуются инженеры-аналитики. У них большой недобор сотрудников — там неинтересно, а зарплата маленькая. Я понимаю, что практически это лаборантская работа, но все-таки лучше, чем быть дворником. Ладно, теперь иди, Аркаша. Ты тоже всего добьешься — держать удар умеешь.

Медленно двигаясь по направлению к университету — куда торопиться? — я долго думал о работе на водопроводной станции. И в школе, и в университете нам внушали мысль, что каждый труд почетен. Я и сейчас так считаю. Но во время обучения в специализированной школе-одиннадцатилетке и в университете меня готовили к исследовательской работе, которой на водопроводной станции быть не могло. Однако Оксана Кузьминична убедила, что мои шансы устроиться на нормальную исследовательскую работу малы, если не ничтожны. При этом она соблазнила легкостью устройства на чертову станцию. Во мне появился маленький червячок сомнения, который стал очень быстро расти: «А что, если плюнуть на все и пойти анализировать сточную воду? Рублей восемьдесят дадут, может, еще позволят подрабатывать на полставки, раз людей не хватает. Это же будет целое состояние — сто двадцать рублей в месяц». Я уже начал чувствовать себя Ротшильдом — ведь всегда хочется найти оправдание тому, что ты предпочитаешь легкий путь тяжелому, — человек так устроен. Но в этот момент память заставила меня задуматься о разговоре восьмилетней давности.

Я только поступил в девятый класс, и мы два дня в неделю проходили практику в институте «Механобр»: нас учили определять концентрации кислот и щелочей. Мне работа очень нравилась. Одноклассник познакомил меня со своей матерью, работавшей инженером в аналитической лаборатории этого же института, и я сказал ей, что мечтаю стать химиком-аналитиком.

— Ни в коем случае! — воскликнула она. — Я работаю в этой лаборатории уже пятнадцать лет и каждый день делаю одну и ту же механическую работу. Голова перестает думать. Наверное, лет через двадцать меня и таких, как я, заменят автоматы. — Слово «роботы» тогда было неизвестно. — Когда пришла в институт, мне назначили зарплату девяносто пять рублей, теперь получаю сто десять, то есть за каждый год — рубль добавки. Избави тебя Бог от такого счастья, мой мальчик! Гораздо интереснее попасть в исследовательскую лабораторию — ведь ты будешь участвовать в творческом процессе. Так что забудь о перспективе стать химиком-аналитиком.

«Нет, — подумал я, — не пойду работать на эту станцию. По закону, как сказала Оксана Кузьминична, мне должны предоставить нормальное место работы. В общем, упрусь, и все. Что они могут со мной сделать?» Я прибавил шагу, предвкушая скорое сражение и, конечно, свою победу в нем.

Но я был жестоко разочарован. Услышав мою просьбу о предоставлении места работы и прочитав отказное письмо завода, инспектор отдела кадров, занимающийся распределением выпускников университета, решительно сказала мне:

— Ты сам во всем виноват. Тебя распределили на «Светлану» — живи и радуйся, заканчивай работу над дипломом, ухаживай за девушками, отгуливай положенный тебе после защиты отпуск и первого августа иди работать. Хотела бы я посмотреть, как бы они тебя в этой ситуации не взяли! Поперхнулись бы, но взяли как миленькие! А ты явился к ним ни свет ни заря на следующий день после распределения. Вот они и отказались от тебя, отфутболили ко мне. А у меня нет рюкзака с вакансиями. Так что иди и ищи. Ленинград — город большой, может, что найдешь. И вообще, знаешь, как в Писании говорится, «ищите да обрящете».

После чего она нетерпеливо указала мне рукой на дверь.

Меня это сильно разозлило, я ведь не милостыню пришел к ней просить и, кроме того, был далеко не последним студентом на курсе.

— А вот я никуда не пойду! — попытался я ответить наглостью на наглость. — Государство обязано меня трудоустроить, я же молодой специалист. Так что дайте мне работу — я хочу и могу работать.

Такой тон с ушлой кадровичкой не прошел. Молод и неопытен я был по сравнению с ней.

— Ах, вот как ты заговорил! Ну что ж, у меня есть прекрасное место работы, куда я тебя сейчас и распределю. Видишь, псковский отдел народного образования просит прислать учителя химии в деревню — всего сто двадцать километров от Пскова.

Тут я разозлился и, наверное, достаточно грубо прервал ее:

— Нет, вы меня извините! За пять лет учебы в университете нам не преподавали ни педагогику, ни детскую психологию. И вы хотите, чтобы с такой «подготовкой» я поехал калечить детские легкоранимые души? Считаете это нормальным?

— О, как ты красиво говоришь! — резко остановила меня кадровичка. — Если ты такой умный, почитай инструкцию нашего министерства, где черным по белому написано, что выпускники Ленинградского университета имеют право работать школьными учителями по указанной в дипломе специальности, то есть ты прекрасно можешь преподавать химию в школе. А если тебе повезет, — издевательским тоном продолжила она, — может, как Пушкин, где-нибудь Анну Петровну Керн встретишь и напишешь ей чего-нибудь типа: «Я помню чудное мгновенье…» — и тоже прославишься. Ладно, парень, теперь слушай. — Ее голос стал, наверное, на три октавы ниже и мягче: — Надеюсь, ты понимаешь, почему тебя с твоим красным дипломом никуда не хотят брать?

— Да просветили добрые люди… — буркнул я в ответ.

— Если бы я могла, конечно, помогла бы тебе. Но, увы, против системы не пойдешь. — Я слышал эту фразу второй раз за сегодня. — Возьми телефонный справочник и садись обзванивать научно-исследовательские институты. В академические или гиганты, как, например, ГИПХ[27] либо ГОИ[28], не звони — туда тебя не возьмут. Звони в заведения попроще да поменьше, может, чего и получится. И что еще я тебе по-доброму хочу сказать: не пытайся качать права, как начал делать со мной. Никогда не иди против системы — сметут. Ладно, парень, удачи тебе! Не взыщи, что не смогла помочь.

Следуя совету инспектора отдела кадров, я купил толстый телефонный справочник, выписал номера телефонов небольших научно-исследовательских институтов и наменял двушек для автомата, поскольку домашнего телефона у меня не было, а звонить с кафедры не хотелось.

И началось мое…. нет, не хождение… если можно так выразиться, начались мои «звонки по мукам». Я составил список, кажется, из двадцати учреждений и стал методично дозваниваться до отделов кадров. Процесс шел достаточно медленно: до защиты диплома осталось чуть больше двух месяцев, и мне, кроме решения вопроса о работе, требовалось обрабатывать полученный экспериментальный материал. К тому же автоматы нередко были заняты, а чаще сломаны. И в отделах кадров никто не сидел на месте, не ждал моего звонка.

Прежде чем начать операцию «Обзвон», как я назвал ее для себя, нужно было придумать тактику разговора с представителем отдела кадров. Я решил, что буду начинать беседу с мажорной части, а в финале расскажу о моем врожденном «недостатке». Первый звонок я сделал в Аккумуляторный институт. Понял, что попал на начальника отдела кадров, поздоровался и вежливо сказал:

— Я в этом году заканчиваю химфак университета по специальности «неорганическая химия», средний балл по диплому — четыре целых восемь десятых, ленинградец, так что прописка мне не нужна. Не женат, могу ездить в командировки.

— Вот здорово! — раздалось на другом конце провода. — Меня замучили девчонки: поработают год-два и уходят в декрет. А тут парень да еще отличник! Диктуй фамилию, я выпишу тебе пропуск, и завтра в девять пятнадцать чтоб был у меня!

Я назвал фамилию, и у меня создалось впечатление, что из кадровика выпустили воздух.

— Слушай, какое у тебя отчество? — спросил он.

— Отца Самуилом звали, значит, Самуилович, — ответил я, понимая, что в этом институте мне точно не трудиться.

Было просто интересно, как мой несостоявшийся работодатель с честью выйдет из сложившейся ситуации. Кадровик достаточно быстро справился с собой и бодрым голосом сказал:

— Слушай, я совсем забыл, что мы взяли неоргаников из Техноложки, а из университета нам нужны физхимики. Так что извини, брат, жалко, но ничего не поделаешь. Позванивай, может, кто из девушек-технологов в декрет уйдет, так я с удовольствием тебя возьму. В общем, звони, пока!

И в трубке раздались короткие гудки.

Что ж, все ясно — в списке предполагаемых мест работы появился первый жирный минус, который оказался далеко не последним. И начались обращения в отделы кадров, которые проходили практически по одному и тому же сценарию: в первой части разговора я очень нравился, а после того, как называл свою фамилию и отчество, следовал отказ в той или иной форме. Причины назывались в основном две. Первая: «За час до твоего звонка кого-то взяли. Извини, дорогой, сам виноват, нужно было раньше звонить». Вторая: «Ты неорганик, а нужен физхимик, органик или коллоидник». Сначала эти отказы меня веселили, но в конце апреля я сообразил, что в июле получу последнюю стипендию. На что жить дальше? От идеи идти работать на водопроводную станцию я после недолгих размышлений категорически отказался: боялся, что там меня засосет «опасная трясина», вроде буду химиком, а вроде — нет.

На всякий случай я зашел в почтовое отделение рядом с домом, где последние пять лет висело объявление: «СРОЧНО требуются разносчики телеграмм. Оплата — 20 рублей в месяц при работе два часа в день. Берем всех». Это «берем всех» меня очень заинтересовало. Ведь по закону я, выпускник вуза, не имел права заниматься такой неквалифицированной работой, как разноска телеграмм.

Начальница почты встретила меня очень приветливо. Повертела в руках мою пестревшую пятерками зачетку и, добродушно усмехнувшись, спросила:

— Ну что, прижали вашего брата, не берут никуда? Ладно, не бойся. Если совсем будет плохо, я возьму. Мне легче получить выговор за то, что взяла на работу специалиста с высшим образованием, чем отбиваться от жалоб получателей телеграмм за несвоевременную доставку. Сделаю так, что у тебя будет рублей сто двадцать в месяц за полный рабочий день, а больше ничем помочь не могу. Слушай… — Она почему-то понизила голос: — А чего не едешь? Мне бы твою фамилию, я пешком побежала бы, даже этим двоим «до свидания» не сказала.

И она пальцем ткнула в портреты Брежнева и Косыгина, висевшие у нее над головой.

— Я родину люблю… — так же тихо буркнул я.

— А, ну люби, люби… В общем, если не найдешь ничего другого, то приходи. Правда, лучше, пока молодой, валил бы ты отсюда, парень. Но, как говорится, дело хозяйское.

Я уже хотел попрощаться с хозяйкой кабинета, как неожиданно она сказала:

— Ну-ка, присядь, молодой-красивый! Предложение у меня к тебе есть. Смотри, мне тридцать пять лет, дочке моей — двенадцать. Я разведенка, бывший муж мой иногда платит алименты, как большинство отцов, но чаще нет. Не нужны мы ему с дочкой. На сберкнижке у меня две тысячи рублей. Я тебе предлагаю — бери полторы тысячи рублей и давай фиктивно поженимся. После этого мы с тобой и дочкой уезжаем в Израиль, а там, захочешь — вместе будем, не понравится тебе — разведемся. Как ты на это смотришь?

— Слушай, — обратился я к почтмейстерше, — там же на конвертах на иврите пишут, а ты, как я понимаю, с ним не дружишь, так что на почту тебя никто не возьмет. Что делать будешь?

— Да ты посмотри на меня! — с возмущением сказала начальница и встала для пущей убедительности. — Я здоровая русская баба, донская казачка. Не только коня на скаку остановлю, но и целый табун приторможу. Апельсины я пойду собирать. И не только себя с дочкой прокормлю, но и тебе вкусный кусочек достанется. Нас таких на Руси много.

— Много, конечно, много, — согласился я, — при этом «кони скачут и скачут, а избы горят и горят»[29]. Слушай, Лена, — неожиданно для себя спросил я почтмейстершу, увидев табличку с ее именем на столе, — чего ты-то хочешь уехать? Чем тебе на родине плохо? Тебя же на работу всюду берут, не то что меня.

— Эх, молодой-красивый, ты действительно не понимаешь, почему я хочу уехать за тридевять земель… Слушай, если интересно. Живем мы с дочкой в соседнем с тобой доме, в «роскошной» трехкомнатной квартире площадью двадцать девять квадратных метров со старыми и не очень здоровыми родителями. Как думаешь, могу я привести туда мужа, если найду?! Я думаю, нет. А в очередь на кооперативную квартиру меня не ставят, так как у нас лишние то ли полтора, то ли два метра. Есть, конечно, другой вариант. Можно накопить денег и обменять с приплатой мою халабуду на бо́льшую квартиру. Но с моими ста пятьюдесятью рублями в месяц да редкими премиями я сумею накопить требуемые для обмена пять тысяч рублей лет через десять, не раньше. Мне тогда стукнет уже сорок пять, дорогой Аркадий. И кому я буду нужна в этом возрасте, неизвестно. А я жить хочу, любимому человеку обеды варить да белье стирать. На родине у меня шансов жить так, как должна жить нормальная женщина, практически нет. Так что я родину люблю, а вот любит ли она меня — вопрос. Теперь понял, почему я хочу уехать?

— Вроде бы понял, но лично я не готов так круто менять жизнь. Похожу еще по разным местам, может, кто и возьмет.

— Ну ладно, иди, — сказала почтмейстерша. — Всего тебе наилучшего. Но смотри, я ведь могу другого еврея найти и с ним двинуть на Землю обетованную.

— Чему быть, того не миновать, дорогая моя. И спасибо тебе за все.

Впервые за полтора месяца я почувствовал, что кому-то нужен.

Лет через пять я случайно узнал от нашей почтальонши, что ее начальница нашла какого-то восточного немца, вышла за него замуж и вместе с дочкой уехала в ГДР[30]. Дай ей Бог, как говорится. Я всегда рад, когда люди добиваются желаемого.

Выйдя с почты, я долго думал, считать такое приглашение на работу хорошей новостью или плохой. Подумал и решил, что все-таки это хорошая новость: предлагают оплачиваемую работу, да еще почти постоянно на свежем воздухе, с физической нагрузкой. Это гораздо полезнее для здоровья, чем проводить весь день в лаборатории, благоухающей не всегда приятными и всяко неполезными веществами.

Окрыленный разговором с почтмейстершей, я поехал к Эммануилу, чтобы поделиться с ним хорошей новостью. Он меня тоже обрадовал: руководитель группы, который хотел взять его к себе во ВНИИСК, позвонил своей однокурснице Алле Ивановне Алцыбеевой во ВНИИНефтехим, и она решила вопрос о приеме моего друга на работу. Планировалось, что он будет заниматься квантово-механическими расчетами электрохимических процессов, то есть тем, что ему нравилось и в чем он был специалистом.

Я обрадовался за друга. А кроме того, мне понравилось, что правила системы не такие уж и железобетонные, в них бывают и исключения. Но тогда, к сожалению, значения этому я не придал.

После визита на почту я немного успокоился, хотя поиски продолжали оставаться безрезультатными.

И тогда и впоследствии я не думал о политических вопросах. Хрущёв мне нравился — даже я в своем незрелом возрасте почувствовал, насколько легче стало дышать. Пришедшие ему на смену Брежнев и Косыгин были абсолютно безразличны: где я и где они? Только осуществляя операцию «Обзвон», я начал понимать, насколько нелогично и безграмотно ведет себя руководство страны. Ведь они не хотели, чтобы евреи и другие претенденты на отъезд, например немцы Поволжья, эмигрировали. При этом делали все, чтобы подтолкнуть людей к отъезду. Справедливости ради следует сказать, что даже в самые тяжелые моменты этой эпопеи вариант уехать из страны я не рассматривал.

21 апреля, как раз перед Ленинским коммунистическим субботником — и такое в наше время было, — я собирался позвонить в двадцатое потенциально возможное место работы. Мы договорились с Эммануилом отметить эту круглую цифру: если возьмут — пойдем в пивбар «Гавань», один из немногих центров притяжения молодежи того времени; если откажут — в рюмочную на углу Среднего проспекта и 1-й линии. Конечно, не взяли, и где-то после трех стопок по пятьдесят граммов, закусываемых килечкой с черным хлебом, Эммануил хлопнул себя ладонью по лбу:

— Слушай, Аркадий, у меня прекрасная идея! Во ВНИИНефтехим взяли меня и еще нескольких «инвалидов пятой группы»[31] с нашего курса. Значит, тотального запрета на прием туда «плохих» людей вроде нас с тобой нет. Кроме того, на распределение от них приходил не кадровик, а заведующий лабораторией по фамилии Шапиро. У меня есть его телефон. Позвони, вдруг что-то и получится.

Арон Лейбович вежливо выслушал меня и сочувственно сказал:

— Да, я понимаю, сейчас очень трудно устроиться, но, к сожалению, я взял к себе в лабораторию достаточно много ребят с вашего курса, поэтому мне еще одной ставки не дадут… Хотя подождите. Я переговорю со своими коллегами, другими завлабами. Позвоните мне, пожалуйста, дня через три.

Во время нашего следующего разговора он дал мне контакты Баталина. А что было дальше, мои дорогие читатели, вы знаете. Уже через неделю я стал счастливым обладателем письма директора ВНИИНефтехима Ивана Романовича Осадченко ректору Ленинградского университета с просьбой направить выпускника химического факультета Дыкмана А. С. на вверенное ему предприятие. Когда я торжественно вручил письмо знакомой кадровичке, предлагавшей мне поехать работать учителем химии в деревенскую школу Псковской области, она с одобрением сказала: «Молодец, нашел слабое звено в системе!»

Тогда я никак не отреагировал на ее высказывание, поскольку не до того было — счастье плескалось внутри меня. А потом я задумался, почему все так. Я обошел двадцать институтов, ВНИИНефтехим был двадцать первым. И везде мне отказали, а тут взяли. Причем я не предлагал свою кандидатуру ни институтам Академии наук, ни каким-то секретным предприятиям. Все заведения, куда я пытался попасть, были, в общем-то, на уровне ВНИИНефтехима, но в них не брали, а во ВНИИНефтехим — пожалуйста, раз директор согласен. И я решил, что, наверное, дело в личности Ивана Романовича Осадченко. Не могло быть и речи о том, чтобы считать его «слабым местом в системе», на что намекнула университетская кадровичка. Я специально ознакомился с его биографией. Этим человеком можно только восхищаться!

Иван Романович Осадченко родился в 1912 году в маленьком селе в пригороде Ростова. Его родители, учителя, с детства привили сыну любовь к знаниям. К сожалению, когда ему было три года, ушла из жизни мать, а в пятнадцать лет он лишился и отца. Подросток Ваня зайцем на товарных поездах добрался до Баку, где жил отцовский брат. Там он поступил в инструментальный техникум, но все свободное время проводил на нефтепромыслах — уж больно ему нравилось смотреть, как добывают нефть. Отработав после окончания техникума два года на заводе, он уехал в Москву, где в 1930 году поступил в Губкинский институт (ныне — Российский государственный университет нефти и газа (Национальный исследовательский университет) имени И. М. Губкина), который через пять лет окончил с отличием. Ему предлагали остаться в аспирантуре, но он сказал своему научному руководителю, что его призвание — делать тонны нужной стране продукции, и уехал работать сначала мастером, а потом начальником цеха на Уфимский нефтеперерабатывающий завод вместе с однокурсницей Сашенькой, с которой прожил долгую счастливую жизнь.

Перед самой войной его назначили главным инженером завода, что даже по тем дефицитным на кадры временам было большой редкостью и указывало на неординарность личности Осадченко. Всю войну Иван Романович работал главным инженером НПЗ[32] — предприятия, выпускающего жизненно необходимую для фронта продукцию. В те времена единственной мерой наказания руководства за невыполнение плана, по меткому выражению Олега Куваева, автора знаменитого романа «Территория», была высшая мера. Работать приходилось в жутких условиях. Глеб Михайлович Осмоловский, заведующий лабораторией ВНИИНефтехима, курировавший во время войны нефтеперерабатывающие заводы, рассказывал, что башкирская нефть из-за высокого содержания серы вызывала сильную коррозию оборудования, поэтому трубы, по которым она подавалась в процесс, требовалось менять раз в месяц, а во время войны новых труб практически не было. Аппаратчики били молотком по выброшенным на свалку трубам, и, если труба не разрушалась от удара, ее снова использовали в производстве. И даже при таких очень непростых обстоятельствах завод бесперебойно снабжал фронт бензином. В 1945 году Иван Романович стал обладателем высшей государственной награды — ордена Ленина. А за разработку нового метода получения ценного, очень нужного стране химического продукта в 1949 году его вместе с коллективом удостоили Сталинской премии.

Кажется, сразу после войны все нефтеперерабатывающие заводы Башкирии для усовершенствования системы управления объединили в «Башнефтезаводы», директором которых с 1949 по 1955 год был Иван Романович Осадченко. Можно с уверенностью сказать, что работал он прекрасно, так как в мае 1955-го его направили в Румынию на должность директора завода по переработке нефти «Са́фрон Петроль» (объединение румынских НПЗ).

В начале 1980-х годов СССР продал технологию получения изопренового каучука Социалистической Республике Румыния. И я был свидетелем, как на заводах отбирали кандидатов для работы за границей. Подходили, конечно, только благонадежные люди (за минимальным исключением, мы все тогда были благонадежными, по крайней мере внешне) и при этом — высококвалифицированные специалисты. Но у нас речь шла о рядовых специалистах, а Иван Романович, руководитель нескольких заводов, должен был быть одновременно не только нефтепереработчиком-профессионалом высокого ранга, но и политическим деятелем, и дипломатом.

Он успешно справился с поставленной задачей, и в 1956 году его перевели на должность начальника технического управления нашего министерства, то есть куратора научно-исследовательских организаций, занимающихся нефтепереработкой и нефтехимией.

По всей вероятности, кабинетная работа ему не нравилась. В 1982 году у нас в институте состоялось заседание ученого совета, посвященное семидесятилетию Ивана Романовича. Выступавший там профессор С. З. Левин рассказал, что в середине пятидесятых институт раздирали распри и склоки, которые мешали нормальной работе, а его руководство не могло с этим справиться. И делегация институтских профессоров в составе Левина, Д. М. Рудковского и А. А. Введенского поехала к Ивану Романовичу в министерство, чтобы уговорить его возглавить институт. По словам Левина, Иван Романович сначала не соглашался. Тогда профессор Рудковский сказал, показав на кипы документов в кабинете:

— Иван Романович, это же не ваше. Вы — практик, а не кабинетный работник, помогите институту заработать в полную силу.

После такого обращения Осадченко согласился переехать в Ленинград.

Иван Романович руководил нашим институтом с 1957 по 1972 год, до выхода на пенсию. Результаты работы ВНИИНефтехима за этот период впечатляют: в СССР и за рубежом было разработано и внедрено восемь крупных нефтеперерабатывающих и нефтехимических процессов, в том числе и процесс получения бензинов, а также изопрена — сырья для изопренового каучука, заменяющего натуральный. И все было сделано благодаря, а не вопреки Ивану Романовичу, о чем я более подробно расскажу в следующей главе.

Меня интересовало, почему он чувствует себя таким свободным и независимым в делах, связанных с подбором кадров для института. Я спросил об этом Баталина. Олег Ефремович грубовато отшутился, посоветовав мне записаться на прием по личным вопросам и спросить непосредственно Ивана Романовича. Затем сказал:

— Не знаю, как тебе ответить. Могу только сказать, что я, когда согласовывал твою кандидатуру, спросил, не возникнет ли проблем из-за пятого пункта. Он отмахнулся: «Да хоть эскимоса приводите, только чтобы в катализаторах разобрался!» Больше ничего сам не знаю.

Через несколько лет сын Ивана Романовича, Александр Иванович Осадченко, пришел на работу к нам в лабораторию. Я долго колебался, но потом не выдержал и задал ему тот же вопрос. Он ответил так:

— Ты знаешь, Аркаша, отца регулярно, где-то раз в год-полтора, вызывали в высокие партийные инстанции и говорили, что в институте проводится неправильная национальная политика. Отец соглашался, что есть проблемы, и обещал на ближайшем заседании партбюро поднять эту тему. «Давно собирался посоветоваться с коммунистами, но на носу два важнейших пуска, они значатся в социалистических обязательствах ленинградской партийной организации перед ЦК, сами понимаете, какая ответственность. Не дай Бог сорвем сроки!» Партийные функционеры, для которых срыв пуска мог закончиться крахом карьеры, тут же забывали о национальной политике и переходили на производственные темы. Отец же честно назначал заседание партбюро, но быстро собраться не получалось: то кто-то в командировке, то еще какое-нибудь важное событие. Когда партбюро собиралось, отец предлагал ввиду важности вопроса создать специальную комиссию, но ее руководитель, понимая, наверное, настроение и пожелания директора, достаточно медленно изучал проблему. Для вышестоящих партийных органов все выглядело хорошо: с руководителем предприятия проведена беседа, он принял к сведению, обсуждал вопрос на партбюро, создана специальная комиссия, которая в ближайшее время выдаст рекомендации руководству института, проблема будет решена. Так он затягивал решительные действия на годы и продолжал брать на работу людей, которые были нужны для дела. Думаю, все было именно так.

Я вроде поверил в такой сценарий, хотя мне казалось, что это лишь часть правды. С годами, становясь опытнее и, надеюсь, мудрее, я предположил, что главная причина его относительной вседозволенности — в другом.

Конечно, он был человеком системы, его уважали и ценили, а главное — он был нужен. Поэтому ему разрешалось в каких-то границах делать то, что он считал необходимым, ведь законодательного запрета брать на работу «инвалидов пятой группы» не существовало. Скорее всего, подобное рекомендовали в приватных беседах. А послушает человек эти рекомендации или нет — сфера его личной ответственности. Случись в институте что-нибудь чрезвычайное, например подай много народу заявления о намерениях выехать в Израиль, ноша полностью легла бы на плечи Ивана Романовича. А если все тихо и хорошо, при этом институту есть чем отчитаться о проделанной работе, на национальный состав предприятия можно смотреть сквозь пальцы.

Кстати, об эмиграции: за те два с половиной года, что мне довелось работать в институте при Иване Романовиче, ни один человек не подал заявление о выезде на постоянное место жительства в Израиль. А после его ухода, года через полтора-два, люди начали уезжать. Этот факт можно объяснить по-разному. Но я считаю, что причина одна: интеллигенция уезжала в основном не ради куска колбасы или более комфортной квартиры, а из-за отсутствия возможности нормально работать. Иван Романович создал в институте прекрасную творческую атмосферу, поэтому на работу шли как на праздник. Наши ученые советы под мудрым руководством Осадченко были праздниками науки, а если кто-то пытался обидеть или оскорбить оппонента, председатель совета жестко и недвусмысленно ставил такого человека на место.

И еще одна прекрасная черта была у Ивана Романовича: люди, работавшие в институте, знали, что, если они трудятся на совесть и их работа дает результат, они под защитой и никто не отнимет у них ни должность, ни зарплату. А после прихода нового руководства правила игры изменились. Если сотрудники публично выражали несогласие с начальством, они рисковали не только пострадать материально, но и оказаться за воротами. Это послужило одной из важных причин, по которым люди начали эмигрировать.

Завершая повествование о нашем директоре, я не могу не рассказать еще о двух прекрасных чертах его характера — скромности и порядочности.

Когда начальство перестает быть начальством, бывшие подчиненные обычно хорошо о нем не говорят. Но года через два после ухода Ивана Романовича на пенсию я разговорился с моим соседом по лабораторному зданию, профессором Б. Л. Молдавским. Это был прекрасный человек и уникальный специалист мирового уровня, эрудированный во всех отраслях химии, один из создателей процесса получения бензинов, дважды лауреат Сталинской премии (1946 и 1948 годы). Чисто внешне и по манере разговора он напоминал национальную гордость России — академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва. Общаться с ним было одно удовольствие.

Однажды я набрался храбрости и спросил его:

— Борис Львович, почему Иван Романович не кандидат наук? Наверное, нашлось бы много людей, кто с радостью написал бы за него диссертацию и на блюдечке с голубой каемочкой принес ему в кабинет?

— Видите ли, Аркадий… — По тону я сразу понял, что Борис Львович не ожидал услышать от меня такой вопрос. Повисла пауза, и стало ясно, что Молдавский подыскивает слова, чтобы меня не обидеть: — Насколько я знаю Ивана Романовича, он с молоком матери впитал десять христианских заповедей. И заповедь «Не укради» не является для него пустым звуком. Поэтому, как мне известно, двух заведующих лабораториями, пришедших к нему с такими нескромными предложениями, он год не пускал к себе в кабинет. Даже на совещания приглашали замов, а не их. Кроме того, прошу обратить внимание еще на одну ситуацию. В 1966 году на ученом совете обсуждался вопрос, кто должен входить в число претендентов на Ленинскую премию за процесс получения изопрена. Так вот нашего директора среди них не было, хотя Иван Романович очень много сделал для реализации проекта. Вы знаете, что Немцов, автор изопренового процесса, на генетическом уровне не любит, а иногда и просто ненавидит начальство. Тем не менее он с огромным уважением отзывался об Иване Романовиче, подчеркивая, что тот никогда не предлагал включить себя в число претендентов на Ленинскую премию. Теперь понимаете, почему Осадченко не кандидат наук? — грустно улыбнулся Борис Львович. — Просто он порядочный человек. И по этой же причине вы работаете в нашем прекрасном институте, а не на почте телеграммы разносите. Такая простая история получается, Аркадий. А знаете, почему мне сначала был неприятен ваш вопрос? — И снова он ответил сам себе: — Как-то еще до войны мы с Немцовым были на семинаре у лауреата Нобелевской премии Н. Н. Семёнова. Он ругал нас, молодых ученых, за то, что перестали писать диссертации и защищаемся по докладу о своих работах, сделанных раньше. «Любое написание диссертации и ее защита есть праздник науки, поэтому, молодые люди, — сказал он, — не лишайте нас праздников». Я хочу, чтобы вы поняли, Аркадий. Диссертации не доставляют на подносике в кабинеты больших начальников. На подносах доставляют выпивку с закуской, причем не научные работники, а официанты. Ладно, давайте лучше еще чаю попьем, чем рассуждать о таких высоких материях.

Мне все стало ясно. Я понял, почему Иван Романович брал кого хотел, а другие двадцать директоров институтов, к которым я обращался в поисках работы, этого не делали. Просто он был порядочным человеком, преданным делу, и эффективным, результативным менеджером, очень нужным системе. И кроме всего прочего — смелым человеком. Совокупность этих трех важнейших качеств — порядочности, эффективности и смелости — позволяла ему делать то, что он считал нужным.

Я не хочу сказать, что те двадцать директоров были неэффективными, непорядочными и несмелыми. Нет, конечно. Просто, наверное, один был эффективным и порядочным, но недостаточно смелым, другой — смелым и эффективным, но не совсем порядочным. А необходимая совокупность всех трех важных качеств в требуемых количествах из двадцати одного директора имелась лишь у Ивана Романовича.

Для себя я сделал вывод, что, если человек хочет состояться как специалист, он обязательно должен быть нужным и востребованным специалистом, а также порядочным и смелым человеком. Причем если ты — высококвалифицированный сотрудник, то быть порядочным и смелым человеком легче. Конечно, при наличии желания. И эти уроки, которые я получил от Ивана Романовича, помогли мне в жизни. Хотя прошло уже почти тридцать лет, я до сих пор вспоминаю, как в 1992 году, когда все рушилось, генеральный директор «Тольяттикаучука» Н. В. Абрамов сказал:

— Ты нужен мне и заводу, поэтому, пока у нас есть хоть какие-то деньги, ты и твои люди без куска хлеба не останетесь.

В тот момент я подумал: «Спасибо Ивану Романовичу за науку».

Мне неудобно, что в этой главе я много рассказал о моих мытарствах в поисках работы и мало об Иване Романовиче. Но я хотел показать глубину пропасти, в которую он не дал мне упасть. Иногда я вспоминаю тот год и с ужасом думаю, как могла бы сложиться моя судьба, если бы Иван Романович оказался подобен двадцати другим директорам. Зная свой характер, я понимаю, что никогда не пошел бы работать на водопроводную станцию, потому что там мог бы использовать, наверное, не более десяти процентов потенциала образования, полученного сначала в прекрасной химической школе, а потом на химическом факультете университета. Я считал бы такую работу поражением для себя.

В начале 1970-х годов среди молодежи было много разговоров об эмиграции. Кто знает, может, я и уехал бы, не получи интересной работы. Не знаю, как бы сложилась моя судьба в эмиграции, — скорее всего, мне было бы там дискомфортно, ведь я всеми фибрами души привязан к Ленинграду. Если куда-нибудь уезжаю, дней через пять мне начинает не хватать ленинградского дождя, можно и с мокрым снегом — моей любимой погоды. Я всегда подчеркиваю, что моя родина — Ленинград, а не Санкт-Петербург, поскольку я родился и прожил сорок четыре года жизни в Ленинграде до его переименования. Кроме того, наверное, лет с семи у меня появилась чисто физиологическая потребность погладить рукой, а если никто не видит, то и потереться щекой о шершавый гранит парапетов набережной Невы у Ростральных колонн. А лет с двадцати появилась другая привычка.

Я тогда писал диплом в Научно-исследовательском химическом институте (НИХИ) при Ленинградском государственном университете (ЛГУ), находившемся в центральном здании, и, выходя поздно вечером на набережную, стоял на остановке автобуса, глядел на купол Исаакиевского собора и загадывал какое-нибудь желание, в основном касавшееся моих будущих научных достижений. И чем старше я становлюсь, тем сильнее потребность выйти на стрелку Васильевского острова, пешком добраться до университета и помечтать. И не верьте тому, кто говорит, что с годами желаний становится меньше. Это неправда. С возрастом всего хочется больше и острее, поэтому мне все чаще надо смотреть на Исаакий и гладить в строго определенном, «моем» месте парапет набережной самой прекрасной реки в мире. Конечно, меня тянет на 13-ю линию Васильевского острова, где располагалась дорогая для меня школа № 10, зайти внутрь и, может быть, даже посидеть за моей партой в кабинете химии. Но, увы, школы уже давно нет. Теперь там салон по продаже автомобилей: видать, продажа автомобилей важнее образования детей. Когда я впервые увидел автомагазин на родном для меня месте, понял, что больше никогда сюда не приду: не могу смотреть на реконструированную «родную хату». Хотя понимаю, что и автомобили нужны. Лет пять назад я провел за границей около трех месяцев. И наутро после прилета, не заехав на работу, сразу отправился по любимым местам дорогого для меня города. Поэтому я не думаю, что мне было бы комфортно за границей, как бы благополучно там ни жилось. Действительно не хлебом единым…

Вспоминая годы, на которые пришлось мое распределение после университета, я спрашиваю себя: осталась ли у меня обида за те два месяца унизительных звонков в различные институты и могу ли я с полной уверенностью сказать: «Нет, у меня нет обиды на отказы»? Наверное, я был тогда молод и воспринимал происходящее скорее с юмором, чем с огорчением. Кроме того, закончилось все хорошо. А главное, после 1991 года прекратилась политика государственного антисемитизма.

Конечно, в России, как и в любой другой стране, есть люди, не любящие евреев, но их — «подавляющее меньшинство». Поэтому что о них говорить? Мне повезло: в университете лекции по социологии нам читала замечательная педагог Тамара Витальевна Холостева. На них, в отличие от лекций по другим общественным дисциплинам, всегда была полная аудитория, а тишина стояла такая, что было слышно, как пролетает муха. На лекциях по межнациональным отношениям Тамара Витальевна высказала замечательную мысль, которую я запомнил навсегда: нужно конкретизировать отношение не до национальности, а до отдельного человека. Если жить по этому принципу, межнациональные проблемы останутся в истории, как, например, ледниковый период. Я уверен, что когда-нибудь так и будет. Очень хочется, чтобы это время наступило пораньше.

Пока Иван Романович был жив, мне очень хотелось с ним встретиться и поклониться ему за великие победы в области нефтехимии и нефтепереработки, которые случились в нашей стране при его активном участии, а еще поблагодарить за свою судьбу. Но мне было неудобно. Даже в мою бытность заведующим лабораторией, оказавшись в его обществе в достаточно большой компании, я все равно чувствовал себя перед ним тем младшим научным сотрудником, которому много-много лет назад он, директор огромного отраслевого института, протянул руку помощи и которого взял на работу. Сейчас я могу только с огромной благодарностью поклониться его светлой памяти.

Я не могу закончить эту главу, не поведав читателям об еще одной поучительной истории. Несколько лет назад я рассказал об эпопее моего трудоустройства сотруднику тогда еще существовавшего ВНИИНефтехима. Так как тематика государственного антисемитизма осталась уже далеко в прошлом, а собеседник лет на тридцать моложе меня, то услышанное вызвало у него удивление: в конце моего рассказа он неожиданно спросил, а была ли возможность избежать этих «хождений по мукам». Ответ мой был однозначен: конечно нет. Родителей задним числом не меняют. И только потом я сообразил, что действительно можно было не мытариться с устройством на работу.

Моя мать родилась на Украине, в городе Проскурове, который в 1954-м переименовали в Хмельницкий. Фамилия матери, Товб, была абсолютно нейтральной и не указывала на ее еврейское происхождение.

Учась в десятом классе, я стал посещать кружок химии, который работал при университете. Попав в первый раз на химфак, я понял, что хочу учиться только здесь. Особенно сильное впечатление на меня произвела большая химическая аудитория, в которой стояли шкафы с реактивами, принадлежавшие самому Д. И. Менделееву. Но по городу ходили слухи, что поступить в университет «инвалиду пятой группы» практически невозможно. И действительно, если посмотреть на состав студентов, поступивших в 1963–1964 годы, то еврейских фамилий там почти не было. В 1964-м, после снятия Хрущёва с должности первого секретаря ЦК КПСС, пошли разговоры, что из Москвы в университет поступило распоряжение принимать всех хорошо сдавших экзамены абитуриентов, не обращая внимания на национальность. Тем не менее мы с матерью сильно волновались: она пыталась убедить меня поступать в Технологический институт, куда брали всех. Но я твердо стоял на своем — только в университет.

Однажды в голову маме пришла оригинальная идея:

— Аркаша, смотри, у меня фамилия непонятно какая, уж всяко не еврейская, скорее, похожа на украинскую. Я могу поехать в Хмельницкий, заявить, что потеряла паспорт и свидетельство о рождении и попытаться уговорить паспортистку записать меня в дубликате метрики украинкой. А после этого ты возьмешь мою фамилию — по закону не возбраняется брать фамилию матери, а не отца — и запишешься украинцем.

Я очень любил мать и никогда в жизни не повышал на нее голоса. Но тут невольно закричал:

— Нет! Нет, я никогда не предам отца!

Схватив пальто, я бросился на улицу. Наверное, часа три я бродил по набережным моей любимой Невы и, успокоившись, вернулся домой. Там застал маму плачущей:

— Пойми меня, сынок, я никоим образом не хотела обидеть отца, вернее, нашу память о нем. Но, если бы отец был жив, он, любя тебя больше всего на свете, согласился бы с моим предложением.

— Мама, я не знаю, как отреагировал бы отец на это предложение, но знаю, что никогда и ни при каких обстоятельствах так не поступлю. Не примут в университет — пойду аппаратчиком на «Красный треугольник». А что, зарплата хорошая и рабочий день на час меньше. Но фамилию не поменяю, и не надо, мама, больше никогда говорить на эту тему. Если бы я сделал это, каждый последующий день стал бы для меня пыткой. Закрыли тему.

В 1965 году ситуация с приемом в университет действительно изменилась, и я, как медалист, сдавший химию на «отлично», без проблем поступил на химфак. При численности курса сто восемьдесят человек «инвалидов пятой группы» было, наверное, десять, что вполне приемлемо.

Хочу сказать: когда я ходил по мукам, разыскивая работу, меня ни на секунду не посетило сожаление, что не поменял фамилию и национальность. Несколько лет назад я был вознагражден за принципиальность и верность моему отцу. Как-то я случайно встретился с родственником, которому по окончании одного ленинградского вуза в том же 1970 году было поставлено условие: либо он берет фамилию жены и поступает в аспирантуру, а затем получает престижную должность преподавателя, либо идет на все четыре стороны. И он выбрал первый вариант. При встрече он внимательно прочитал все регалии на моей визитке и с большим сожалением сказал: «Молодец, Аркадий! Ты сохранил фамилию отца и добился всего, к чему стремился. А я, к сожалению, нет». Я резко поменял тему разговора, так как видел, что ему стыдно и плохо. Но подумал: смалодушничай я тогда, и не было бы ни более ста пятидесяти внедренных патентов, ни докторской степени, ни прочих наград и регалий. Ведь, согласившись на смену фамилии, я совершил бы подлость, а она наказуема. Или, скажем так: должна быть наказуема.

Так что надо жить по совести, не подличать, а дальше будь что будет. И если вы честны перед собой и окружающими, то будет все хорошо.

Глава третья

Я хочу рассказать вам о человеке, совершившем, с моей точки зрения, научный и нравственный подвиг, — о заведующем лабораторией ВНИИНефтехима Ароне Лейбовиче Шапиро.

Я пришел в институт в 1970-м: через четыре года после освоения изопренового процесса в промышленности и через три — после присвоения ряду авторов процесса Ленинской премии, самой главной в Советском Союзе. Процесс был на слуху, часто проходили ученые советы и отраслевые совещания, а в научной литературе нередко попадались подобные слова: «В Советском Союзе впервые в мире была реализована технология получения изопренового каучука, полностью заменяющего натуральный в большинстве резинотехнических изделий. Советский человек отобрал у природы монополию на производство важнейшего эластомера». И так далее.

Тогда же к нам в гости зачастили представители зарубежных фирм из Англии, Японии, Венесуэлы, Мексики, вроде бы желающих купить лицензию на технологию. Вы можете себе представить, как опьяняюще в те далекие времена звучало «продать лицензию в Японию», да еще с возможной командировкой сотрудников в Страну восходящего солнца, к тому же с суточными в иенах?!

Однако у изопренового процесса был ряд недостатков, как экономических, так и экологических. И хотя в те годы на экологию обращали мало внимания, было понятно, что продажа такой технологии за рубеж маловероятна, поскольку при ее использовании в водоемы ежегодно сбрасываются сотни тысяч тонн сточной воды, содержащей большое количество трудно разлагаемой органики и сульфата натрия. Проблемы нужно было как-то решать — ведь сбросы делали невозможным дальнейшее продвижение метода получения изопрена: шла последняя треть XX века, в ближайшем будущем такие процессы не прошли бы экологическую экспертизу — современный мир предъявлял все более жесткие требования к минимизации вредного влияния промышленности на окружающую среду.

Основным источником химически загрязненных сточных вод была первая стадия процесса, где в качестве катализатора использовался водный раствор серной кислоты. В начале 1970-х годов на Куйбышевском заводе синтетического каучука предприняли несколько попыток направить водный раствор серной кислоты обратно в процесс, то есть в рецикл. Однако попытки внедрить рецикловую технологию с использованием серной кислоты — сильного смолообразующего агента, к сожалению, всегда заканчивались забивками оборудования, хотя и проводились под руководством двух талантливых специалистов — главного инженера завода И. М. Белгородского и начальника цеха Э. А. Тульчинского.

В то время лабораторией, курировавшей первую стадию процесса синтеза изопрена, руководил Сергей Кириллович Огородников — когда-то любимый ученик М. С. Немцова. Это была очень колоритная и неординарная личность. Внешне он походил на актера Генри Фонду, сыгравшего в американской версии «Войны и мира» Пьера Безухова. Поговаривали, что Сергей Бондарчук предлагал Огородникову ту же роль в советской экранизации романа. Душа любой компании, человек с прекрасным чувством юмора, лишенный «лестничного» остроумия, по всей вероятности, неплохой педагог — под его руководством защитились, наверное, более десяти аспирантов. Потомственный дворянин, профессор в пятом поколении.

Останься Сергей Кириллович после окончания университета работать на кафедре, он достаточно быстро защитил бы кандидатскую и докторскую диссертации, стал профессором, на чьих лекциях присутствовал бы весь курс, так как он был прекрасным и глубоко эрудированным рассказчиком. Причем, мне кажется, он любил преподавательскую работу: мне случайно довелось наблюдать, как тщательно и не торопясь он помогал аспиранту шлифовать диссертацию, рассматривая вопросы, которые с большой вероятностью прозвучали бы на защите. Можно было только позавидовать — конечно, белой завистью — этому соискателю ученой степени. Ведь в отраслевом институте для научных руководителей диссертация ученика — обычно что-то уже сделанное и поэтому малоинтересное, а лидер научного коллектива должен быть всегда нацелен на новое, иначе — застой.

Но жизнь распорядилась иначе: Сергея Кирилловича распределили во ВНИИНефтехим, где, чтобы иметь имя и заслуженно занимать высокую должность, требовалось не только предлагать, но и реализовывать что-то новое. У Сергея Кирилловича в этой области не было особых успехов, да и, похоже, он не горел желанием трудиться в непростых производственных условиях.

В семидесятых проблема сброса стоков в Волгу стала очень актуальной: ежегодно в великую русскую реку с двух заводов в Тольятти и Волжском сбрасывали около миллиона двухсот тысяч тонн грязных сточных вод.

Для уменьшения их объема Сергей Кириллович предложил увеличить концентрацию формальдегида в сырье. Заводчане отвергли это предложение из-за возможных забивок оборудования при малейшем нарушении параметров процесса, которые часто случаются в производственных условиях. Я присутствовал на совещании по изопрену, которое ежегодно проводило наше министерство. Конечно, там был поставлен вопрос об уменьшении сброса сточных вод. С присущим ему артистизмом Сергей Кириллович сделал блестящий доклад на данную тему. Вывод был один: нужно срочно внедрять предлагаемую им технологию. Когда докладчику возмущенно напомнили, что оборудование может забиться твердым формальдегидом при незначительных колебаниях температуры, Сергей Кириллович, мило улыбаясь, ответил, что разрабатывает процессы для отечественной промышленности, которая умеет выдерживать заданные разработчиком режимы. Мол, не надо клеветать на наших производственников. Было очевидно, да Сергей Кириллович и сам это прекрасно понимал, что никто и никогда не станет внедрять его предложения, однако он тут оказался ни при чем. Ведь он разработал прекрасную технологию, а в том, что заводские ретрограды не хотят ее внедрять, его вины не было и быть не могло. В те годы к научным работникам не выдвигались, как сейчас, жесткие требования создавать то, что впоследствии непременно внедрят на производстве. Можно было вполне комфортно существовать, занимаясь исследованиями, не имеющими практической ценности.

В 1973 году в институте взорвалась бомба. Арон Лейбович Шапиро, заведующий лабораторией № 2, в своем годовом отчете о деятельности коллектива в разделе «разное» заявил, что его команда создала технологию для первой стадии процесса синтеза изопрена с рециклом загрязненных сточных вод — без сброса солей и органических соединений в Волгу, с использованием в качестве катализатора щавелевой кислоты (вместо серной). Как для Сергея Кирилловича Огородникова, так и для дирекции это стало неприятным сюрпризом. Вторая лаборатория никогда не занималась изопреновой тематикой. Областью научных интересов этого подразделения были процессы гидрирования и другая тематика, то есть имел место факт вторжения на чужую научную территорию. По тогдашним меркам, моветон. Когда доклад был закончен, я услышал, как за моей спиной один из завлабов сказал: «Кто бы мог подумать, что Арон — научный гангстер!» Наверное, так думали многие руководители лабораторий, потому что боялись конкуренции. А где гарантия, что завтра не появится еще один Арон (так многие за глаза звали Шапиро), не займется их тематикой и не сделает за год больше, чем выполнено их лабораторией за десять лет? Так ведь можно и место потерять!

Для большинства сотрудников было бы понятнее, если бы Арон Лейбович напросился на прием к Сергею Кирилловичу — все-таки Огородников возглавлял отделение, ему подчинялись все научно-исследовательские лаборатории института — и предложил заключить договор о творческом сотрудничестве, после чего они публично объявили бы новую идею общей и оформили несколько совместных авторских свидетельств, по-современному — патентов.

После такого предложения Сергей Кириллович, как интеллигентный человек и истинный дворянин, достал бы из сейфа (в те времена наличие спиртного на работе было чревато крупными неприятностями, поэтому обычно его хранили в сейфе вместе с документацией «для служебного пользования») бутылку самого лучшего по тем временам армянского коньяка, обязательно с кусочком лимона, обсыпанного сахарной пудрой, — ведь именно так любил выпивать и закусывать последний российский император, — и предложил бы выпить за успехи самой передовой науки в мире, то есть советской. А потом Арон Лейбович с сотрудниками должен был бы отправиться на завод, чтобы доказать преимущества совместного процесса Огородникова — Шапиро. При этом Сергей Кириллович в любом случае остался бы в выигрыше. Удалось внедрить процесс — значит, они с Ароном Лейбовичем создали хорошую технологию, не пошел процесс — известно, кто выступил с идеей, свидетелей — полный зал ученого совета.

Я не сомневаюсь, что если бы процесс предлагался как совместная работа двух лабораторий, то дирекция оказала бы разработчикам всяческое содействие: сотрудниками, анализами, оборудованием. И любой, даже самый маленький успех отождествлялся бы с большой победой, а при неудаче сказали бы: «Ну и что? Омлета без разбитых яиц не бывает, найдем причины неудачи, скорректируем режим и двинемся дальше, к сияющим вершинам победы».

После удачного внедрения нового процесса весь административный ресурс дирекции института был бы направлен на получение за эту работу Госпремии СССР. При таком раскладе попали бы Арон Лейбович Шапиро и кто-нибудь из его команды в соавторы премии или нет — вопрос, но сейчас речь о другом.

Человек очень осмотрительный, Арон Лейбович каждое свое действие просчитывал на много шагов вперед — любой гроссмейстер позавидовал бы. Он наверняка понимал, что будет, если не заявить, что рецикловая технология — совместная разработка лабораторий Огородникова и Шапиро.

Я уверен — Арон Лейбович знал, что, если он декларирует принадлежность нового процесса только его лаборатории, возникнет справедливый вопрос: чем шесть лет занимался Сергей Кириллович? А это уже чревато ликвидацией подразделения. Поэтому война пойдет не ради славы, а ради жизни на земле.

Конечно, если бы в 1973-м институтом руководил легендарный директор Иван Романович Осадченко, для которого важнее всего были интересы дела, то ситуация развивалась бы так, как и полагается в таких случаях: вся административная и научная мощь института была бы направлена на успешное внедрение нового процесса.

Но мудрейший и порядочнейший Иван Романович, к счастью для него и глубочайшему сожалению практически всего института, ушел на пенсию примерно за год до этого. В дирекцию пришли люди, для которых дружба с Сергеем Кирилловичем и незыблемость заведенного крепостного порядка значили гораздо больше, чем сотни тысяч тонн грязных сточных вод, ежегодно сбрасываемых в Волгу.

Шапиро не отличался склонностью к конфликтам, но принципиальность, честь и совесть для него были так же естественны, как дыхание. Он предложил коммерциализировать новую технологию руководству Куйбышевского завода синтетического каучука — директору Николаю Вартановичу Абрамову и главному инженеру Израилю Марковичу Белгородскому. И обратился по адресу, о чем я расскажу ниже. Его предложение с радостью приняли.

В итоге началась война, в которой Арону Лейбовичу, его ближайшему помощнику и другу В. Ю. Ганкину — талантливому ученому, ставшему профессором в тридцать шесть лет (по тем временам в отраслевой науке большая редкость), а также коллективу лаборатории пришлось биться на два фронта. Битва продолжалась с 1973 по 1978 год — пять лет. Это огромный срок. Первый, и главный фронт — огромное количество труднейших задач, возникающих при реализации новой технологии. Ведь первая стадия получения изопрена — один из самых сложных процессов мировой нефтехимии. Кроме того, внедряя на производстве изобретения, нужно постоянно присутствовать на заводе, иначе все неудачи спишут на новую технологию. Поэтому жить вне дома приходилось месяцами, а в те годы в провинции быт был достаточно неустроенным: ни хорошей гостиницы, ни поесть по-человечески.

В такой ситуации очень важно, вернувшись в институт после месячного пребывания на заводе, встретить доброе отношение руководства. Ну, если не доброе, то хотя бы нейтральное. Я знаю по себе, как тяжело, когда из доклада о результатах командировки руководство выхватывает любые неудачи и раздувает их до вселенских масштабов, а достижения остаются незамеченными.

Для Шапиро и его сотрудников борьба с руководством родного института началась еще во время подготовки внедрения на заводе. Каждая рядовая неудача преподносилась на ученом совете и даже в министерстве с такой неподдельной радостью, что было стыдно за людей, которые по должности обязаны радеть за дело, а не тешить личные амбиции.

Я до сих пор вспоминаю, как на одном из ученых советов после доклада Арона Лейбовича Шапиро о результатах пробега несколько выступающих начали смаковать несуществующие недостатки рецикловой технологии, хотя сами за всю карьеру не внедрили ни-че-го. Как все это выдержал Арон Лейбович, как он мог вежливо отвечать на незаслуженные, порой хамские придирки, для меня тогда было загадкой. Забыл я, что сказал Онегин Татьяне: «Учитесь властвовать собой».

По большому счету у Арона Лейбовича было не два фронта борьбы — институт и процесс на заводе, а целых четыре. Ведь еще нужно было жаловаться в вышестоящие инстанции — министерство и партийные органы. В министерстве война оказалась проиграна до ее начала, так как заместитель министра, курировавший наш институт, был другом Сергея Кирилловича.

На помощь партийных органов тоже рассчитывать не приходилось, поскольку для принятия решения обычно использовали мнение руководства предприятия, а оно было известно какое. Но бешеная энергия Арона Лейбовича и его удивительное умение убеждать людей сыграли свою роль: как-то Шапиро удалось встретиться и побеседовать с инструктором обкома партии Геннадием Петровичем Тумасовым, и тот поверил в новый процесс. Когда руководство нашего института и министерства выстроило административный заслон, мешавший сотрудникам лаборатории запускать технологию, именно Тумасов через Комиссию партийного контроля при ЦК КПСС, вопреки воле собственного начальства и во вред карьере, сделал все возможное, чтобы ученые беспрепятственно ездили на КЗСК и занимались делом, а не борьбой за право творить и реализовывать результаты своего труда в производственных условиях.

До этой истории я был максималистом — для меня существовало либо белое, либо черное. Интеллигенция в большинстве своем плохо относилась к партийным функционерам, считая их приспособленцами, вступившими в организацию из карьерных соображений, а не во имя высоких идеалов. Поступок Тумасова показал, что не бывает только черного или белого цвета, возможен серый и даже белый с небольшим оттенком серого. Я получил тогда важный и нужный для себя урок.

В следующих главах я подробно расскажу еще о нескольких людях, без которых внедрение этого процесса было бы невозможно, — о генеральном директоре КЗСК Николае Вартановиче Абрамове и главном инженере завода Израиле Марковиче Белгородском. А пока закончу свою историю.

Я много чего внедрил и могу сказать, что без творческого участия в команде начальника цеха реализовать новую технологию нереально. Начальником цеха тогда был Эдуард Авраамович Тульчинский, инженер от Бога, принявший на себя тяготы реализации в промышленности новой технологии. И все равно я считаю, что основная заслуга в том, что новый процесс эксплуатируется уже много лет, принадлежит Арону Лейбовичу. Хотя бы потому, что если бы, не дай Бог, технология не пошла, то крайним во всей истории был бы признан именно он. Скорее всего, Шапиро рисковал потерять работу с «волчьим билетом», а найти другую сферу деятельности ему было бы крайне сложно: в сорок пять лет ему не предложили бы даже место разносчика телеграмм, как мне в юности.

После пятилетних мытарств процесс был успешно реализован на КЗСК, в результате чего в Волгу перестали сливать четыреста тысяч тонн грязных сточных вод ежегодно. Но это далеко не все. В 1981 и 1984 годах запустили два новых производства изопрена общей мощностью почти двести пятьдесят тысяч тонн мономера в год. Первоначально они строились по старой технологии, то есть со сбросом грязных сточных вод. А ежегодно два этих производства должны были сбрасывать в водные бассейны пятнадцать тысяч тонн сульфата натрия и сто пятьдесят тысяч тонн химически загрязненных сточных вод. Только удачный пуск рецикловой технологии в Тольятти в 1978 году предотвратил масштабное загрязнение окружающей среды и ежегодные потери тридцати тысяч тонн товарной продукции.

Я сделал примерный расчет общего объема сточных вод, не попавших в Волгу с 1978 по 2020 год, и знаете, на какие цифры вышел? Миллион тонн сульфата натрия, что по объему равноценно двадцатиэтажному зданию длиной двести метров и двум миллионам тонн биологически не разлагаемых органических веществ, которые могли бы образовать озеро диаметром девятьсот метров и глубиной три метра. Кроме того, предприятие недосчиталось бы миллиона шестисот сорока тысяч тонн товарной продукции. Представляете масштабы экономического, экологического и других эффектов от внедрения этой работы?! Я с трудом. Наверное, в конце 1990-х, когда на экологию стали обращать серьезное внимание, изопреновые заводы просто закрыли бы. При этом тысячи людей потеряли бы работу, а страна была бы вынуждена тратить валюту на закупку натурального каучука.

В тот день, когда Шапиро приехал из Тольятти после успешного пуска технологии, я увидел его в столовой. Было видно, что он очень устал. Я сначала даже не узнал Арона Лейбовича — настолько необычно он выглядел. Естественно было бы увидеть на его лице радость и удовлетворение, но на нем отражалось нечто другое, только я не мог понять, что именно.

Лет через двадцать я понял тогдашнее состояние Арона Лейбовича. Мы с семьей поехали в Финляндию, в аквапарк «Селена». Когда утром пришли купаться, моя десятилетняя дочка сразу потянула меня к самой большой горке и предложила спуститься с нее. У меня болела голова — наверное, из-за повышенного кровяного давления, и в таком состоянии, честно говоря, я боялся съезжать с крутой горки.

— Доченька, давай завтра это сделаем, мне как-то не по себе, а тебя одну я отпускать боюсь.

— Конечно, папа, давай завтра. Хотя, если бы мы это сделали, какими героями себя почувствовали бы! — с сожалением в голосе сказала дочь и с завистью посмотрела на сверстников, которые вместе с родителями, весело гикая, летели с достаточно большой высоты в бассейн.

Я перехватил ее взгляд и понял, что надо спускаться с этой чертовой горы любой ценой, иначе какую-то часть своего авторитета в глазах дочери я потеряю безвозвратно, а на такое отец не должен идти ни при каких обстоятельствах.

— Ладно, доченька, мне, кажется, стало чуть легче. Пошли, спустимся и получим удовольствие. Но я спускаюсь первый, ты — за мной, и, если что-то не так, тормози о меня, я выдержу.

С мгновенно повеселевшей дочкой мы пошли подниматься на рукотворную гору. Ура, мы съехали! Я выдержал испытание, и оно даже доставило мне какое-то удовольствие. Счастливые и довольные, мы решили повторить головокружительный спуск. Я случайно глянул в зеркало и вздрогнул от удивления: у меня было точно такое же выражение лица, как у Арона Лейбовича после успешного пуска новой технологии в Тольятти в 1978 году. Я пытался понять, что чувствую, потому что был уверен — то же самое тогда ощущал Шапиро.

Я постоял перед зеркалом несколько минут, чтобы успокоиться, и сообразил, что до сих пор одержим страхом, так как мог не согласиться слететь с горки, и безумно рад, что, преодолев себя, все-таки сделал это. И тогда я понял, о чем думал Арон Лейбович много лет назад, сидя за столиком в институтской столовой. Наверное, он все же боялся вступать в схватку с руководством института, но, решившись на это, был счастлив, что добился успеха. Жаль, что я так и не поговорил с ним об этом. Возвращаясь в мыслях к этой истории, я часто задавал себе вопрос: а добился бы Арон Лейбович успеха, если бы пошел на внедрение в компании с Сергеем Кирилловичем?

По молодости лет я считал, что независимо от того, внедрил бы Арон Лейбович процесс один или вместе с Огородниковым, новая технология все равно была бы реализована.

С годами, повзрослев и набравшись опыта, я изменил мнение на прямо противоположное и теперь уверен, что процесс был бы похоронен «соавторами» со всеми вытекающими последствиями.

В конце восьмидесятых на заводах, производящих фенол, остро стояла проблема утилизации вредного отхода производства — фенольной смолы. В Советском Союзе после пуска заводов в Госплане решили, что фенольную смолу надо отправлять в Прибалтику, где отход использовался в качестве компонента котельного топлива. Да, конечно, при неаккуратном ведении процесса часть фенола загрязняла окружающую среду, что ухудшало экологию вокруг места сжигания. Но это происходило лишь в случае неграмотного термического обезвреживания отхода.[33]

С началом перестройки, когда Прибалтика взяла курс на выход из СССР, в адрес руководства страны посыпались жалобы от Прибалтийских республик, больше не желавших травиться фенольной смолой «большого брата». И, хотя «большой брат» сам травил себя гораздо сильнее, чем «младших братьев», они перестали покупать смолу, и на фенольных заводах начали скапливаться ее излишки. Поэтому проблема утилизации смолы стояла чрезвычайно остро. Мы с моим коллегой, заведующим одной из лабораторий ВНИИНефтехима Владимиром Михайловичем Закошанским, разработали процесс переработки отхода производства фенола в полезные продукты, причем первую стадию процесса сделал Закошанский, вторую — автор этих строк. Внедрение прошло достаточно легко, а потом при эксплуатации установки начались проблемы, и у нас с Владимиром Михайловичем возникли трения, которые достаточно быстро привели к полному разрыву отношений. При этом, вместо того чтобы бороться с трудностями, мы спорили, по чьей вине они возникли. Кончилось все тем, что завод отключил установку, и процесс был загублен.

Мне до сих пор жалко, что так получилось. Технология была хорошей — за аналогичный процесс переработки отходов изопренового производства мне и ряду соавторов в 2018 году присвоили Государственную премию Республики Татарстан. Но зачем сейчас говорить об этом — что было, то было. Почему так произошло? Тому есть одна причина: мы с Владимиром Михайловичем были антиподами. Это не значит, что я хороший, а он плохой или наоборот, — просто мы разные. Словами классика, «волна и камень, стихи и проза, лед и пламень не столь различны меж собой». Причем наличие как льда, так и пламени необходимо, просто при соединении они прекращают свое существование.

А Шапиро с Огородниковым были гораздо большими антиподами, чем мы с Закошанским, поэтому в случае их союза судьба процесса получения изопрена без сброса сточных вод была бы такой же печальной, как и технология переработки фенольной смолы. И пылились бы на полке два тома технического регламента. Может, дальновидный Арон Лейбович, умевший просчитывать ситуацию на много шагов вперед, поэтому и не пошел на альянс с Сергеем Кирилловичем. Жалко, что спросить его об этом уже несколько лет невозможно…

Для себя лично я извлек из этой истории очень важный урок — в творческие коллективы нужно вступать, наверное, с еще большей осмотрительностью, чем в брачные союзы.

Чему меня научила эта история? До нее на вопрос «Вам шашечки или ехать?» я отвечал: «Конечно ехать!» А после победы Арона Лейбовича мои убеждения изменились, и я стал отвечать: «Конечно ехать, но… на машине с шашечками». Ведь такие понятия, как честь, достоинство и принципиальность, стоят очень дорого.

Глава четвертая

В 1956 году на экраны кинотеатров вышел прекрасный фильм «Весна на Заречной улице». В этой картине все было замечательно: и сюжет, и актерский ансамбль, но больше всего мне понравилась песня, где звучала фраза: «…та заводская проходная, что в люди вывела меня». Меня в основном вывели в люди две проходные — родного ВНИИНефтехима и Куйбышевского завода синтетического каучука, на котором за первые десять лет работы в институте я провел лет пять.

Думаю, на производстве люди более ответственно относятся к работе, чем в институте. Менталитет там другой. Я вспоминаю, как в конце семидесятых наш институт сотрясался от скандалов и междоусобиц. Во все государственные и партийные инстанции шли заявления и жалобы, очень часто — анонимные. Удобный способ усложнить человеку жизнь: можно написать максимум гадостей при нулевой ответственности за содержание послания. Однажды во время командировки на Волжский завод синтетического каучука мы разговорились об этом за чашкой чая с начальником техотдела Нелли Николаевной Назаровой. Она спросила:

— Знаете, почему в заводских условиях такое невозможно? Мы более занятые люди, у нас меньше свободного времени. Давайте представим себе ситуацию: я решила написать анонимку в местный обком партии, ну, например, на директора завода — мы же провинциалы, а не столичные люди, как вы, поэтому в Центральный комитет не обратимся, а будем жаловаться скромненько внутри области. Я запланировала это сделать после обеда. Приду из столовой, возьму лист бумаги, авторучку и только начну писать, как позвонит диспетчер и скажет: «В цехе полимеризации посадка катализатора — завод начал выпускать бракованный каучук». Вы понимаете, что я брошусь в цех? А когда поздно вечером вернусь домой, мне будет уже не до бумагомарания. Лишь бы в душ и спать. Следующие два дня на работе я должна буду объяснять созданной приказом директора комиссии, почему мы получили брак и кто виноват в экономическом ущербе предприятия. За это время желание настрочить кляузу может исчезнуть. Понимаете, Аркадий Самуилович, почему от ваших коллег жалоб гораздо больше, чем от производственников?

Это было так и не так. Действительно, на заводе плановое задание по выпуску продукции должно выполняться ежедневно, а работая в институте, можно придумать тысячу причин, по которым эксперимент надо поставить завтра, а не сегодня. Правда, так поступали не все. Я и мои сотрудники наизусть знали и знают принцип Баталина — все нужно сделать не сегодня, а вчера. Поэтому в моей лаборатории никто не бездельничает, как не было этого и при Баталине.

Работа на заводах во время командировок многому меня научила, и я хочу рассказать о людях, оставивших неизгладимый след в моей памяти. Это генеральный директор Куйбышевского завода синтетического каучука Николай Вартанович Абрамов и главный инженер этого предприятия Израиль Маркович Белгородский.

Я никогда не говорил с Абрамовым о его молодых годах, мне известно лишь, что он с отличием окончил Грозненский нефтяной институт и был отправлен работать на Сызранский НПЗ, где через два года стал главным инженером. По тем временам это блестящий карьерный рост, свидетельствующий об уникальных способностях Николая Вартановича. При советской власти существовало жесткое правило: молодой специалист после вуза начинал работу аппаратчиком, через полгода становился старшим аппаратчиком и через три — пять лет, пройдя должность технолога или замначальника цеха, становился начальником цеха — и только в том случае, если сумел себя проявить, да и повезти должно было. Затем требовалось отработать несколько лет, чтобы стать одним из руководителей завода. Причем в те годы, во всяком случае на производстве, как мне кажется, не было кумовства или блата при назначении на должность. Николай Вартанович свято следовал этим принципам: когда он стал генеральным директором Куйбышевского завода синтетического каучука и председателем совета директоров заводов Тольятти, его сын после окончания института три года работал сменным мастером на конвейере ВАЗа. Сейчас такое, наверное, невозможно даже представить.

Можно сказать, что руководил технической службой предприятия Николай Вартанович хорошо, поскольку через тринадцать лет его перевели в Тольятти на должность директора КЗСК, который в четыре раза больше Сызранского НПЗ.

В первый раз я пообщался с Николаем Вартановичем на пуске установки разложения побочных продуктов в феврале 1981 года. Это произошло накануне открытия XXVI съезда партии. Тогда существовал порядок: каждое крупное предприятие должно было создать что-нибудь весомое и подарить съезду: например, новую марку машины, впервые в мире созданный сорт пшеницы, художественный фильм. Химические предприятия обычно дарили новый процесс или продукт. КЗСК обязался пустить по технологии, созданной нашей лабораторией, установку по переработке отходов изопренового производства. Пуск, как сейчас помню, наметили на пятницу, 20 февраля, а съезд открывался в понедельник.

Мороз был жуткий — больше тридцати градусов, да еще и с ветерком. Трубопроводы при попытке заполнить их продукцией могли замерзнуть, и, чтобы этого не произошло, требовалось обогревать их паром с помощью пароспутников: брался резиновый шланг, один его конец присоединялся к источнику водяного пара с температурой около двухсот градусов, а другой оператор направлял на трубопровод, и струя пара не давала последнему замерзнуть. Работа была жуткая: через полчаса-час человек начинал леденеть. Я и несколько сотрудников лаборатории помогали аппаратчикам. Нас, конечно, никто не заставлял это делать, но было неудобно отсиживаться в тепле, когда другие мерзнут. Однако делали мы это, надо сказать, без особого энтузиазма. Руководство цеха и завода (не путать с руководством объединения) особенно никого и не понукало. Все знали, что с понедельника потеплеет и установку можно будет пустить спокойно: откровенно говоря, никто не понимал, во имя чего корячиться, — ну получит съезд подарок на три дня позднее, Земля же из-за этого не перестанет вертеться. Поэтому все работали без огонька, хотя честно делали все, что положено.

Наверное, часа в три в цех приехал Абрамов. Это был необычный визит, так как начальника цеха о его приездах, как правило, предупреждал диспетчер объединения, и обычно генерального директора встречали на улице. На сей раз он появился неожиданно, и в кабинете были только начальник цеха, его заместитель и несколько сотрудников нашего института.

Вартаныч — так его обычно звали за глаза сотрудники — ругать никого не стал: попросил чаю со знаменитыми сухарями, которые делали из хлеба, высушенного в печи для обработки катализатора, — они имели очень приятный кисловатый привкус. Отхлебнув глоток, — было видно, что Вартаныч замерз, — он спокойно сказал:

— Мужики, я много лет работал сначала в цехе, потом главным инженером завода. Поэтому сам обошел установку и понял, что сегодня вы ее, скорее всего, не пустите. Это действительно очень трудно, еще много чего нужно доделать. Но, главное, вы не понимаете, что это надо сделать не только ради меня или Белгородского, а ради всех нас. Поймите, когда на собрании цеха вы голосовали за то, чтобы сделать подарок съезду, пустив установку в феврале этого года, силой вас никто не принуждал. И если бы ты, Владимир Иванович, — обратился Абрамов к начальнику цеха, — до собрания или сразу после него пришел ко мне либо к Белгородскому и один на один сказал, что установку в намеченный срок не пустить, я бы тебя, конечно, обматерил, но, поверь, ни на рубль премию не уменьшил. Однако ты промолчал. За это я тебя не осуждаю. Кому охота приносить начальству плохие новости? Но поймите и вы меня. Наш завод по всем показателям, как правило, занимает первое место в области, изредка — второе. Это одна из причин, по которой мы получили возможность построить профилакторий и базу отдыха, нам дают большое количество путевок в дома отдыха и санатории, мы строим много жилья, имеем достаточное для коллектива количество яслей и детских садов. Не выполним взятое на себя обязательство по пуску установки — меня, несомненно, накажут, Белгородского тоже, руководству вашего завода мало не покажется, а все объединение лишится многих социальных благ. Поэтому я не приказываю — приказ подписал раньше, зачем повторяться? — я прошу: сделайте все, чтобы пустить установку до завтрашнего утра и чтобы я получил телеграмму об этом до утра воскресенья. Очень вас прошу, хотя понимаю, что это трудно. А мне надо в аэропорт, иначе на самолет в Москву опоздаю. Проводи меня немного, Владимир Иванович.

Слова Вартаныча произвели на нас впечатление. Я со своими сотрудниками, несколько ребят из ЦЗЛ и даже заместитель начальника цеха Валерий Андреевич пошли искать шланги, чтобы участвовать в разогреве установки. Около операторной я наткнулся на начальника цеха:

— Представляешь, Аркаша, иногда злишься на «генерала», — так в ту пору называли генеральных директоров объединений, — а ведь хороший мужик Вартаныч. Поскольку нам явно придется работать ночью на морозе, он позвонил в буфет и распорядился за счет талонов на спецпитание принести нам поесть, причем велел накормить повкуснее. Только спирту не давать, чтобы все не нажрались.

С позиции нашего времени, когда прилавки ломятся от разнообразной еды, трудно представить радость командированного, истерзанного ежедневным потреблением черного хлеба и консервов «Бычки в томате», при виде жареных цыплят, колбасы и огромных мисок с салатом из свежей капусты. Я думаю, что, если бы Абрамов не обратился к людям по-доброму, мы могли бы и не запустить установку в срок. Но, когда тебя просят, а не приказывают в хамском тоне, не сделать дело неудобно. Так что установка заработала в субботу, в четыре часа утра, и телеграмма в Москву ушла вовремя.

Поймите меня правильно, я не хочу сказать, что только благодаря Вартанычу установка была запущена в нужный срок. Ни в коем случае! В нашей промышленности существовали достаточно жесткие временные нормативные сроки для создания новых технологий. За два года научные работники должны были провести поисковую работу и выдать технико-экономическое обоснование о целесообразности внедрения предложенного ими решения. После этого три года давалось на создание технологии с выдачей регламента на проектирование. Затем проектная организация за один-два года должна была запроектировать промышленную установку, а потом завод строил ее еще два-три года. Таким образом, весь цикл — от идеи до внедрения — занимал восемь — десять лет.

Мы прошли весь путь за три года, и в этом большая заслуга разработчиков процесса — Баталина и автора этих строк. Главный инженер объединения Белгородский и главный инженер завода Тульчинский не стали отправлять сделанный нами регламент в проектную организацию, чья работа продлилась бы, видимо, не менее двух лет, а взяли ответственность на себя и выполнили проект силами специалистов завода за два-три месяца. После чего не закупали оборудование, на что ушло бы два года, а смонтировали установку из того, что было на предприятии. Поэтому то, что процесс был пущен в конце февраля 1981 года к XXVI съезду КПСС, а не к XXVII в 1986-м, — заслуга многих людей, но пару дней в морозном феврале восемьдесят первого, с моей точки зрения, помог выиграть именно Абрамов.

Главное назначение новой технологии — снижение расхода сырья при производстве изопренового каучука. По этой причине, в соответствии с существовавшими в то время в СССР порядками, поставки сырья были снижены. Но установка работала плохо, и мы никак не могли добиться ожидавшегося уменьшения расхода сырья. Поэтому фактические показатели эксплуатации производства были хуже плановых. В таких ситуациях для помощи в освоении процесса на завод отправлялась комиссия от одного из многочисленных контролирующих органов страны. В нашем случае это была Комиссия народного контроля. Чем могли помочь народные контролеры, ничего не понимавшие не то что в изопреновом процессе, но и вообще в химии? Их «помощь» состояла лишь в том, что они лишили премии Абрамова и главного инженера объединения А. М. Головачёва в размере двух окладов каждого, ну и объявили им, естественно, по выговору. Я узнал об этом во время командировки и предложил Баталину поучаствовать в экономических потерях руководителей завода. Баталин тут же согласился — в чем в чем, а в скупости Олега Ефимовича обвинить было нельзя.

Абрамов выслушал мой монолог о необходимости компенсации потерь ему и Головачёву молча и практически без эмоций. Когда я закончил говорить, он закурил сигарету, что было достаточно необычно для него, помолчал с минуту и сказал:

— Видишь ли, Аркадий, я руководитель достаточно большого предприятия и, значит, большой начальник. А ты знаешь, какая одна из самых главных задач начальника? — Не дождавшись моего ответа, он ответил сам: — Быть спиной для своих сотрудников, правда, лишь в том случае, если они преданы работе. Поскольку ты больше времени проводишь у меня на заводе, чем у себя дома, тебя я тоже считаю своим сотрудником. По крайней мере тогда, когда ты в командировке. И каждый сотрудник должен знать, что, если он хорошо работает, руководитель будет защищать его до последней возможности, так как он — спина для подчиненного. А спины с берущими руками я еще не видел и никогда не увижу. Если бы я взял у тебя с твоим шефом хоть копейку, то перестал бы себя уважать, а это самый страшный вид неуважения.

Я, наверное, хотел что-то возразить, но Вартаныч властно махнул рукой — молчи, мол, — и продолжил:

— Что касается моих материальных потерь… ты понимаешь — в жизни есть правило: чем выше твое положение на служебной лестнице, тем больше твой кусок хлеба с горчицей. Вот ты стоишь гораздо ниже меня на этой самой лестнице, поэтому твой бутерброд меньше. А я стою выше, и, соответственно, моя порция горькой приправы больше. Правда, мне за это платят хорошую зарплату, у меня неплохая квартира, персональная машина, раз в год — путевка в один из лучших санаториев страны, но за все в жизни надо платить. Поэтому с меня народный контроль взыскал два оклада. А ты, как мне известно, неделю, включая выходные, уезжаешь с завода в одиннадцать вечера, а в семь утра уже в операторной. У каждого — свой кусок хлеба с горчицей, Аркадий. Поэтому сейчас иди в цех и делай тонны, а я с народным контролем как-нибудь разберусь. А то, что предложил потери компенсировать, — молодец, уважаю!

Через два месяца нам удалось нормализовать работу установки. Я до сих пор помню и строго следую двум бесценным советам, которые мне дал Вартаныч.

Во-первых, начальник должен быть спиной для подчиненных — если они хорошо работают.

Во-вторых, у каждого — свой кусок хлеба с горчицей.

В них нет ничего супернового, но они очень мне помогли и помогают до сих пор.

Последнее время в средствах массовой информации стали часто употреблять слово «государственник». Так вот Николай Вартанович был, в моем понимании, типичным государственником — он делал все, чтобы народу жилось как можно лучше и легче. При этом постоянно заботился об интересах государства: «Наш каучук должен быть лучше и дешевле, и его должно быть как можно больше!» Перечень того, что он сделал для людей и города, достаточно большой: запустил первый троллейбус, построил почти полтора десятка детских садов и яслей, профилакторий, турбазу, мясокомбинат, завод по разведению рыбы и так далее. Всего не перечислить. Следует отметить и жемчужину старого Тольятти — Дворец завода синтетического каучука, где выступали многие известные артисты страны. Его строительство тоже инициировал Абрамов. Нельзя забывать и о спортивном комплексе «Акробат», откуда вышли многие титулованные гимнасты страны.

И еще об одной черте характера Николая Вартановича я хочу вспомнить — о необычайной заботе о людях. Я был свидетелем, как на прием по личным вопросам к Абрамову пришел один из сотрудников завода. Обычно просили квартиру, машину, место в садике или яслях. А тут:

— Николай Вартанович, помогите, пожалуйста! Дочь в третий раз будет поступать в Куйбышевский медицинский институт. Два года подряд пыталась. Химию и биологию сдавала на «отлично», а по сочинению «два» — тему раскрыть не может.

— И что мне делать в этой ситуации? — без особой радости спросил Николай Вартанович. — Поехать написать за нее сочинение?

— Нет, конечно! Вы позвоните ректору — он вам не откажет.

— Давай так договоримся. Я сейчас позвоню, и он мне действительно, наверное, не откажет. Но если летом у твоей дочери по результатам двух сессий будет хоть одна четверка, мы втроем — я, ты и она — едем в Куйбышев и забираем документы. Договорились? Тогда звоню.

Лет десять назад я наводил справки об этой девочке. Она уже кандидат медицинских наук и заведующая отделением в больнице, ее сын учится на втором курсе того же института и, как его мама в свое время, — круглый отличник.

Злопыхатели могут сказать, что прием в институт с нарушением условий конкурсного отбора — это плохо. А я считаю, что это было проявлением недюжинного чутья Николая Вартановича на толковых людей. И что в этом плохого? Ведь нельзя судить победителей.

И еще об одном случае я просто обязан рассказать. В 1981 году в одном из цехов завода произошел взрыв и пожар. Самое главное в такой ситуации — как можно быстрее погасить пожар, для чего необходимо перекрыть сырье (в данном случае аналог бензина), которое поступает в цех. Приехавший одним из первых к месту происшествия Вартаныч, прекрасно понимая, чем это может для него закончиться, ринулся прямо в огонь, и сотрудникам завода пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать его: он был уже не в том возрасте, да и не должен такие подвиги совершать генеральный директор объединения, не знающий конкретного местонахождения заслонок, отсекающих сырье.

Также не могу я обойти вниманием и еще одно прекрасное свойство натуры Абрамова. Помните у Пушкина: «…и милость к падшим призывал»? Так вот, Вартаныч не призывал, а всеми силами старался оказывать милость падшим. Я должен объяснить, какой смысл вкладываю в слово падшие. В Советском Союзе для обычных сотрудников максимальный размер пенсии составлял сто двадцать рублей плюс прибавка двенадцать рублей за двадцать лет работы на одном месте. На эти деньги можно было неплохо существовать. Видные руководители, такие как Абрамов и Белгородский, а также вышестоящие партийные и государственные начальники получали персональную пенсию от ста шестидесяти до двухсот рублей в месяц. К ней прилагался и ряд льгот, например раз в год бесплатная путевка в санаторий и проезд до него за счет государства, ну и еще кое-что по мелочи. И такие люди уже считались богатыми. Я бывал в гостях у многих из них, и, конечно, по сегодняшним масштабам их благосостояние было весьма скромным. Трехкомнатная квартира (правда, в кирпичном доме) площадью, наверное, не более шестидесяти квадратных метров, дефицитная югославская стенка (сервант вместе со шкафом), грохочущий, как экскаватор, холодильник «ЗИЛ», плохо работающий цветной телевизор «Рубин». Еще во дворе обычно был гараж, в котором хранился убогий «ребенок» советского автопрома — автомобиль «Москвич» или, в исключительных случаях, «Волга». Но такой уровень жизни в СССР был доступен только элите.

И вот наступил 1992 год. Правительство Е. Т. Гайдара начало реформировать экономику, и бывшая советская элита, как и большинство населения, стала нищей. Помните, в сказке Шарля Перро «Золушка» после полуночи карета превратилась в тыкву, кучер — в крысу, а лакеи — в мышей? Так и весь былой достаток людей с положением превратился в тлен. Особенно тяжко пришлось пенсионерам, которые не могли ничего заработать и должны были рассчитывать только на свою мизерную пенсию. Причем это касалось руководителей всех уровней. Я читал, что бывший первый секретарь ЦК Компартии Украины П. Е. Шелест продал свою дубленку, чтобы поехать в Израиль, куда его пригласили для выступления, а первый секретарь Московского горкома КПСС и по совместительству член политбюро Коммунистической партии В. В. Гришин умер в очереди в собесе, куда пришел оформлять пенсию. А что уж говорить о нижестоящих руководителях… Я считаю, что такое отношение к людям, руководившим нашей страной, не красит тех, кто стоял в начале девяностых у кормила власти.

Как-то в начале 1993 года мы с Абрамовым после окончания рабочего дня обсуждали какой-то технический вопрос у него в кабинете. Вдруг открылась дверь, и на пороге появился пожилой человек. Он был плохо одет, но что-то в его внешности сразу же располагало к нему. Абрамов тут же встал и, приветливо улыбаясь, пошел навстречу гостю:

— Пётр Петрович, заходите, очень рад вас видеть![34] Давайте выпьем чаю с коньячком. Я часто вас вспоминаю и все собираюсь заехать, но жизнь такая напряженная, что сил никаких нет. Поверьте, это правда.

— Да ладно, Николай, не оправдывайся, я знаю, что ты порядочный человек и хорошо ко мне относишься. Но я по другому поводу. У тебя при заводе бартерный магазин есть, где товары получше и цены пониже, а у меня, видишь, совсем сапоги развалились. Дай, пожалуйста, команду директору, чтобы она продала мне одну пару.

Я видел, что Абрамова как током ударило:

— Да естественно, Пётр Петрович! Езжайте прямо сейчас, я распоряжусь. Нам недавно завезли костюмы хорошие и рубашки, так что берите, что понравится, и не стесняйтесь. Вы же это все заслужили. Возьмите мою машину и езжайте, Пётр Петрович.

Едва гость вышел из кабинета, Вартаныч позвонил директору бартерного магазина и минут пять объяснял ей, что она должна продать его покупателю (он так и сказал: «мой покупатель») как можно больше лучших товаров по минимальной цене, а разницу он завтра отдаст ей перед оперативкой.

— Знаешь, кто это был? — спросил меня Вартаныч. — Это же… — И он назвал ничего не говорившую мне фамилию. — Этот человек руководил строительством нового города и автозавода. Стройка была на контроле у политбюро, а он работал без выходных и отпусков пять лет по двадцать часов в сутки. И ты видишь, как молодые реформаторы отблагодарили его за службу. Ладно, пойдем выпьем, потому что не могу об этом спокойно говорить. Как же можно так относиться к этому человеку?!

Вартанычу явно было не по себе.

Минут через двадцать позвонила директор магазина и доложила, что посетитель был, сапоги купил, а от всего остального отказался.

— Передайте еще раз мое «спасибо» Николаю Вартановичу, но я же не девушка, чтобы мне подарки дарить. Накоплю денег и еще к вам зайду, — сказал он на прощание директрисе.

— Ты знаешь, Аркадий, — чуть ли не скрипя зубами, произнес Абрамов, — он, конечно, нищий, по современным понятиям, но зато богатый духом человек. Аристократ духа. Ладно, давай еще по одной — и по домам. Попрошу жену какой-нибудь фильм поставить интересный, чтобы не свихнуться. Завтра же работать надо.

И еще об одном случае я хочу рассказать. Дело было, наверное, году в девяносто восьмом, когда Абрамов был уже на пенсии. Он приехал в Ленинград по каким-то своим делам, и мы ужинали в ресторане гостиницы «Европейская». Разговаривали обо всем сразу: у нас всегда было много о чем поговорить. Вартаныч опять коснулся больной для него темы:

— Тут неделю назад был мне звонок. Снял трубку и удивился: звонил один из руководителей нашего города в семидесятых. Ему после выхода на персональную пенсию дали в центре Москвы хорошую квартиру. Ну, ты сам понимаешь, во что в девяносто втором году превратилась его пенсия, а квартиру из-за экономических трудностей пришлось поменять на «хрущевку». Так что невесело. Чувствует он себя плохо, часто болеет. Попросил достать очень дорогое лекарство, которое ему прописали. Денег на это у него нет. Так как сумма очень большая, то я поступил просто — позвонил начальнице нашего горздрава и спросил, положены ли мне как почетному гражданину города Тольятти бесплатные лекарства? А если положены, может ли она выдать нужное для моего друга? И представляешь, что она мне говорит?! «Могу, Николай Вартанович, но должна буду в карточке вашей записать не очень приятный диагноз». Ну а я отвечаю: «Пиши хоть, что я псих, только в больницу не клади. Главное — хорошего человека вылечить». И ты знаешь, Аркадий, через три дня лекарство было в Москве. Давай выпьем за то, чтобы нам всегда удавалось помогать хорошим людям!

И в этом весь Вартаныч! Помощь ближним стала его призванием.

Мои дорогие читатели, я так подробно рассказал эти истории по одной простой причине: если кто-либо из вас когда-нибудь станет начальником, то, кроме умения хорошо руководить процессом создания материальных ценностей, вам понадобится умение сострадать и помогать вашим подчиненным. По моему глубокому убеждению, без второго невозможно первое, хотя многие со мной, наверное, не согласятся. Но это не страшно. Ведь, сколько людей, столько и мнений. Главное, что я знаю, что я прав.

Еще один прекрасный урок — урок мудрости — я получил от Вартаныча в начале лихих девяностых. Наш институт, как и все прикладные институты Советского Союза, финансировало отраслевое министерство, которому мы принадлежали. По всей вероятности, источником средств были заводы, которые входили в структуру Миннефтехимпрома. Но в конце 1991 года все министерства упразднили, и в начале 1992-го встал вопрос, как платить зарплату сотрудникам. Самое плохое, что ни у кого из руководства института не имелось никакой информации по этому поводу. Я до сих пор вспоминаю жаркие дебаты в обеденное время в столовой, когда даже очень умные люди были уверены, что со дня на день государство решит вопрос о финансировании отраслевой науки. «В конце концов, — убеждали друг друга маститые профессора, — министерств не стало, но государство-то осталось».

Но день шел за днем, а никаких подвижек в этом вопросе не происходило, несмотря на звонки и письма нашего генерального директора во все мыслимые и немыслимые инстанции. Я понял, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и полетел к Абрамову, чтобы выяснить, как он видит наши дальнейшие отношения.

Я попал к нему в кабинет лишь в конце рабочего дня: у него все время шли совещания. Глядя на Николая Вартановича, можно было подумать, что в этот день он разгрузил несколько вагонов с каучуком, — работа генерального директора большого предприятия в 1992 году, когда рушились десятилетиями наработанные связи между предприятиями, старые правила игры не действовали, а новые еще не придумали, требовала гораздо больше физических, умственных и моральных усилий, чем погрузка-разгрузка вагонов.

После обычных вступительных слов я попытался сразу взять быка за рога:

— Николай Вартанович, министерство, которое нас финансировало, исчезло, как класс кулаков после коллективизации. Денег нет. Ваш завод внедрил мою технологию получения дополнительного количества изопрена из отходов производства и до сих пор ничего не заплатил. Я без обиды, конечно, — добавил я, почувствовав, что предыдущая фраза прозвучала резковато.

— Ладно, Аркадий, — сказал Вартаныч, — это разговор серьезный и долгий, даже в какой-то степени для меня мучительный. А у меня с утра маковой росинки во рту не было. Поэтому идем ко мне, в комнату отдыха, выпьем чаю, поедим чего-нибудь и поговорим. Ты тоже небось с дороги есть хочешь.

Выпив несколько чашек чая и съев пару бутербродов, Абрамов посидел пару минут, наверное пытаясь перебороть усталость, и только потом обратился ко мне:

— Аркадий, я предлагаю сначала поговорить не о твоей лаборатории, а о ситуации с финансированием науки вообще. Я не говорю об академической науке — худо-бедно ее прокормят. Академия наук расположена очень близко к зданию правительства и Верховного Совета. Куда от ученых денешься? А вот с финансированием отраслевой науки ситуация будет достаточно напряженной. Посуди сам — в стране несколько тысяч НИИ, которые вдруг остались без хозяина и кормильца. По смыслу, их содержание должны взять на себя заводы, которым они нужны. Но скажи мне честно, Аркадий: какой процент людей в вашем институте нужен заводам? Тебя и твоих людей этот вопрос не касается. Я понимаю, что тебе неприятно отвечать, — речь идет о твоих друзьях и коллегах. Так я отвечу за тебя. Уверен, что для осуществления нормальной жизнедеятельности института необходимо сорок — пятьдесят процентов от его сегодняшней численности. Но и ты и я знаем, что мой друг и твой генеральный директор Георгий Ластовкин никогда не пойдет на сокращение половины института, потому что мы все — дети социализма, выгонять на улицу людей для нас неприемлемо. Поверь, мы научимся это делать, но не сейчас, а через несколько лет, когда месяцами будет не с чего платить зарплату. Поэтому таким, как ты, завлабам в любом случае не прокормить весь институт. Слишком велика ноша побочных расходов.

Но это мы с тобой разобрали «руку берущую». Теперь поговорим о «руке дающей», например о моем заводе. До недавнего времени это было очень прибыльное предприятие, но все изменилось. Я продавал каучук на внутренний рынок и на экспорт. Экспортная выручка ко мне как приходила, так и приходит, однако ее не так много. А вот с выручкой внутри страны с каждым днем становится хуже. Масса людей обнищали. Есть ли у них деньги на покупку новых шин? Судя по тому, как со мной рассчитываются наши шинные заводы, нет. И знаешь, что меня больше всего испугало? Мне стали все чаще приходить предложения от шинщиков рассчитаться за каучук готовой продукцией. Это указывает на грядущий кризис неплатежей, что сильно ударит по взаимоотношениям предприятий. И у всех будет недостаток денег, или, как сейчас принято говорить, ликвидности. В основном то, что я получаю на счет, забирают все, кто может: налоговики, энергетики, транспортники. Я с трудом наскребаю на зарплату для коллектива, а зарплата персонала для меня — святое. Поэтому на тебя у меня элементарно нет денег. И дальше будет хуже. Времена грядут тяжелые. Большинство твоих коллег быстро сойдут с дистанции, и Ластовкин ничем не сможет им помочь. Но такие, как ты, должны выжить. Ты нам нужен. Ты и твои люди полезны заводу. В какой-то мере я считаю тебя и твою лабораторию частью моего коллектива, поэтому я должен вам помочь.

Предлагаю тебе открыть собственную фирму, которая будет заключать договоры с заводом, и не только с моим. За сделанную работу будешь получать каучук и эти небольшие количества готовой продукции легко продашь. На вырученные деньги сможешь содержать лабораторию и оплачивать свое пребывание в институте. Но для этого надо научиться конвертировать каучук или любую другую продукцию в деньги, то есть ты должен научиться торговать. Тогда и сам выживешь, и лабораторию сохранишь, и институту поможешь. Хотя насчет жизнеспособности последнего у меня большие сомнения.

Пойми меня правильно, Аркадий. Может, есть и другой способ спасти твою лабораторию, но я его не вижу. Одно знаю точно, возьми это себе на заметку и передай коллегам. Я — не волшебник, подарков не будет: у Деда Мороза разорвался мешок, он либо пойдет работать сторожем, либо, что еще хуже, отправится жить на нищенскую пенсию. А Снегурочка станет интердевочкой.

Так что думай быстрее и соглашайся. А если не хочешь, давай еще по рюмке — и Бог тебе в помощь. Поедем по домам. Устал я сегодня.

У меня в голове вихрем пронеслась мысль: а что такое «торговать»? Купить подешевле, продать подороже. Это же спекуляция! Унизительно как-то. За это исключали из комсомола и партии, а потом сажали. Хотя где сейчас партия и комсомол?

С другой стороны, какой выход мне предлагает держава? НИКАКОГО. Если хочешь заниматься наукой, должен кормить себя и своих людей. Должен! Ты не можешь им сказать: «Я больше не несу за вас ответственность». Это действительно будет страшным унижением.

— Николай Вартанович, хотя предложение для меня крайне неожиданное, я согласен. И спасибо вам за доверие.

— Ладно, давай попробуем, — сказал явно повеселевший Вартаныч.

— Нет, Николай Вартанович, пробовать не будем — будем работать. В конце концов, не бином Ньютона. Хотя хорошо торговать — тоже наука или даже искусство. А может, то и другое вместе.

— Так-то лучше, — резюмировал Вартаныч. — За такое решение можно и по две, и по три.

Мы выпили за мою будущую вторую профессию, и Вартаныч задумался:

— Знаешь, Аркаша, я сейчас вспомнил всю свою жизнь и понял, что никогда не ждал ни от кого подарков. Наверное, поэтому кое-чего добился. Давай выпьем за мужиков, которые не ждут подарков от жизни, — дай им Бог, как говорится. Хотя в последнее время их становится все меньше. Я имею в виду не подарки, а мужиков, их не ждущих. Ладно, по домам. Завтра составим договор и начнем. Не волнуйся. У тебя все получится.

По дороге в гостиницу я вспомнил одно из любимейших выражений Баталина: «Надо всегда рассчитывать на худшее, потому что лучшее мы переживем». Да, у моего бывшего шефа и у Николая Вартановича был одинаковый подход к жизни.

Так появилась компания «Еврохим», которая существует уже двадцать девять лет и позволила сохранить лабораторию, защитив от нищеты и унижения сотрудников, которые после перестройки испытали все тяготы дикого капитализма. Трудовой день увеличился часов до пятнадцати, выходные практически исчезли — зато дело пошло. Удалось создать несколько способов, конвертирующих товарную продукцию в живые деньги. Лаборатория была востребована и продолжает успешно работать.

Я до сих пор часто вспоминаю тот разговор с Вартанычем и удивляюсь его прозорливости. С какой точностью он спрогнозировал развитие событий! Напомню, до перестройки у нас в институте было сорок пять лабораторий. Из них сохранились только те шесть, на базе которых созданы фирмы, подобные «Еврохиму». Остальные канули в небытие. И, как предсказывал Вартаныч, в 2011-м ВНИИНефтехима, гордости советской прикладной науки, не стало. Занимаясь бизнесом, я, как и Вартаныч, не жду от судьбы подарков. Его советы помогали мне и помогают по-прежнему. Жаль, что я не сообразил поблагодарить Абрамова за науку.

Глава пятая

Следующий мой рассказ — еще об одном замечательном человеке, который многому меня научил: о легендарном главном инженере Куйбышевского завода синтетического каучука Израиле Марковиче Белгородском. Я был знаком с главными инженерами многих химических предприятий. Все как один — уникальные личности с сильнейшей харизмой, прекрасно знавшие химию, технологию и при этом обладавшие огромной трудоспособностью. Причем на первое место в жизни каждый из них ставил работу, свой завод, Его Величество План, а все остальное: семью, заботу о своем здоровье — на второе. Израиль Маркович в избытке обладал всеми вышеуказанными качествами плюс сильнейшей энергетикой. У меня, и не только, создавалось впечатление, что, когда он проводит важное совещание, в помещении образуется неизвестное науке поле, как бы подталкивающее людей к выполнению нужных решений. Несомненно, он был выдающейся личностью и, как сказал Владимир Ильич Ленин о Льве Толстом, «матерым человечищем».

Об Израиле Марковиче можно рассказывать много и долго, но я остановлюсь на событиях, которые ярче других демонстрируют черты этого Человека с большой буквы.

Я начал общаться с Белгородским в 1973 году, когда завод приступил к внедрению катализатора КФ-70. Практически каждое утро ровно в девять тридцать (хоть часы проверяй) Израиль Маркович появлялся в цеху, устраивал небольшое совещание и спрашивал, сколько за сутки наработано катализатора, нет ли проблем с качеством, нужна ли какая-нибудь помощь от него. Если имелись какие-то проблемы, он тут же садился за телефон и, как правило, решал их в течение получаса. У него была прекрасная черта характера — органически не мог отложить какое-нибудь дело на потом, так как был верен принципу Баталина: недоделанное дело — несделанное дело. После совещания он сразу уезжал в другой цех, так как в огромном объединении вопросов, которые требовали вмешательства главного инженера, было много.

Как-то раз он приехал в совершенно другом настроении. Было видно, что он чем-то очень доволен. Неторопливо ознакомившись с делами и узнав, что все в порядке, он попросил чаю со знаменитыми на весь завод сухарями нашего цеха.

Заводчане ушли по делам, и мы с Баталиным и Израилем Марковичем остались в кабинете втроем.

— А вы знаете, молодые люди, — аппетитно похрустывая сухарями, вдруг сказал Белгородский, — я ведь сегодня ночью закончил самую трудную и самую интересную главу в диссертации. Она касается моей работы на заводе в Чапаевске. Осталось дописать последнюю маленькую главку — и считайте, работа выполнена. Так что, считайте, я уже почти, вы понимаете мои дорогие друзья, готовлюсь отдыхать.

Было видно, что Белгородский действительно очень доволен. Правда, долго расслабляться ему не дали: позвонил диспетчер, и он срочно уехал в цех полимеризации решать неожиданно возникшую проблему.

Я был очень удивлен услышанным. Ведь Белгородский был очень большим начальником и свободного времени у него просто не было. Завод курировался десятком научно-исследовательских институтов, и, скажи Белгородский хоть слово руководителю одного из них, написанная, я подчеркиваю, написанная кем-то диссертация была бы услужливо доставлена в его кабинет через какое-нибудь короткое время. Да что долго ходить за примером: за год до разговора с Белгородским мою кандидатскую диссертацию «отжал» один из руководителей нашего института… естественно он писал ее не сам. И вся научная общественность абсолютно спокойно относилась к этому событию. Поэтому я был искренне уверен, что руководители ранга Белгородского сами диссертаций не пишут. Причем я их не осуждал тогда, да и сейчас не осуждаю. Ведь когда приходишь домой после 12-часового рабочего дня, то писать научный труд сложно.

За ужином я не выдержал и спросил Баталина:

— Олег Ефимович, а почему Белгородский ночами не спит, а пишет диссертацию. Ведь ему стоит только подумать, даже не попросить, а подумать — и работа будет доставлена ему на блюдечке с голубой каемочкой. На любую тему, какую он только захочет. Ведь возьмите нашего институтского «большого начальника»…

Баталин резко прервал меня:

— Не путай Божий дар с яичницей!

Было видно, что эта тема шефу явно неприятна. Лишь потом, ближе познакомившись с Белгородским, я понял, что человек, предложивший бы ему такую услугу, мог бы лишиться права входа на завод, — несомненно, Израиль Маркович посчитал бы «писателя» аморальным человеком, а с такими людьми он принципиально не работал.

А потом, узнав об аналогичном поведении Осадченко в данном вопросе, я понял, что жизнь — как зебра. Бывают не только черные полосы, но и светлые. И их не так уж и мало.

Беседа с Белгородским, произошедшая в 1974 году, неожиданно получила продолжение через десять лет, когда мы, ужиная вместе, начали говорить о диссертациях руководителей промышленных предприятий. До семидесятых директор или главный инженер завода с ученой степенью был археологической редкостью. А потом пошел вал защит. Диссертация становилась желанной по вполне прозаичной причине: место директора или главного инженера завода было трудно получить, но легко потерять. Пример Израиля Марковича, которого сняли с работы за взрыв, произошедший на заводе во время его командировки в Канаду, — прекрасное тому подтверждение. (Далее я расскажу об этой трагедии подробнее.) При наличии кандидатской или докторской степени бывшего руководителя завода с удовольствием брали на работу в любой вуз: прекрасное знание производства, огромный жизненный опыт и оставшиеся связи в органах власти делали такого человека незаменимым сотрудником. Как правило, большие начальники не имели ни времени для научных трактатов (не все же могли заниматься творчеством, как Белгородский, за счет сна), ни навыка их написания, и им помогали работники НИИ, с которыми сотрудничали их предприятия. Поэтому с конца 1970-х диссертации высокопоставленных соискателей обычно попадали к «черным оппонентам» ВАКа[35], и защищающихся часто вызывали в ВАК на форменный допрос. Да-да, на допрос. Желающий «остепениться» должен был рассказать членам ученого совета ВАКа о своем вкладе в работу и доказать, что сделал ее самостоятельно. Чаша сия не миновала и Белгородского — ведь он был главным инженером огромного объединения. Во время нашего памятного ужина он поделился со мной этой историей.

Когда члены экспертного совета ВАКа узнали, что диссертация посвящена не производству синтетических каучуков, а совершенно другой тематике, над которой он работал, будучи главным механиком завода в Чапаевске в сороковых — пятидесятых годах, пыл проверяющих немножечко угас. Тем не менее председатель совета сказал: «Израиль Маркович, ваша диссертация в основном посвящена методу использования вещества XXХ[36]. А как вы докажете, что именно вы придумали этот метод? Ведь у вас нет ни авторских свидетельств, ни научных публикаций на эту тему. Тематика была закрытая, да и годы соответствующие. Ваше авторство требует доказательств».

На этом месте Израиль Маркович прервал свой рассказ, увел меня в свой кабинет, достал из сейфа свою докторскую диссертацию и с гордостью в голосе попросил:

— Откройте список литературы и прочитайте ссылку номер сто сорок семь.

Под номером 147 в списке шла ссылка на отчет ЦЗЛ Чапаевского завода под названием «Проверка метода испытания вещества класса XXX, предложенного инженером И. М. Белгородским».

— Когда председатель совета прочел название отчета, он предложил мне подождать в приемной, — продолжил мой собеседник. — Наверное, через пять минут меня позвали обратно, и председатель сказал: «Израиль Маркович, я поздравляю вас с присвоением степени доктора технических наук и хочу добавить, что этот отчет убедил комиссию в вашем авторстве гораздо сильнее, чем какое-нибудь свидетельство с двадцатью соавторами». Так я и стал доктором наук, Аркадий.

Израиль Маркович забрал диссертацию, прочитал уже сам название отчета, неожиданно для меня — думаю, для себя тоже — ласково погладил рукой страницу списка литературы и только после этого положил свое детище обратно в сейф. Я был потрясен: он погладил страницу, как мужчина гладит женщину, в которую безумно влюблен.

— Ладно, Аркадий, человеку нужна пища не только духовная, но и телесная. Идемте ужинать, я угощу вас замечательным салом собственного производства. Причем, учтите, оно кошерное. Вы знаете почему?

— Наверное, Израиль Маркович, свинья была модифицирована генами коровы? — спросил я.

(В то время входило в моду слово «ген».)

— Нет, все гораздо проще, Аркадий: свинья, пока была жива, каждый день терлась спинкой об угол синагоги. Идемте же быстрее, я проголодался!

Двадцать лет спустя, в 2004-м, я решил обобщить имеющиеся у меня результаты по процессу получения изопрена и на основе полученных данных написать докторскую диссертацию. Сама работа и автореферат были готовы к середине апреля, осталось отредактировать последний. Все материалы нужно было передать до конца апреля в Технологический институт, чтобы я успел защититься и отправить работу в ВАК до каникул (до конца июля). Поэтому 15 апреля я со спокойной душой уехал в командировку, планируя 20-го вернуться и отшлифовать автореферат. И вдруг уже в день прилета мне позвонили из Техноложки и предложили через два дня принести полный пакет документов. В противном случае защита передвигалась на сентябрь, что рушило все мои планы. Командировка прошла очень напряженно, работы было много, так что прилетел я никакой.

Реферат требовал лишь редактирования, поэтому я решил обратиться к своей верной помощнице Элеоноре Иосифовне Рубинштейн. Я уже собирался позвонить ей и попросить поработать в субботу, как вспомнил Израиля Марковича, его труд над диссертацией по ночам, гордость за выполненный самостоятельно отчет и понял, что поеду на работу вместе с Элеонорой. Я предложил собраться в два часа дня в субботу, рассчитывая, что часа за четыре все сделаем. Мы разошлись в четыре часа утра, я многое изменил в реферате, и он получился без шероховатостей.

Вы знаете, когда секретарь ночью положила передо мной пачку свеженапечатанных листов, я был счастлив, что пришел, сделал все сам правильно и хорошо, и непроизвольно ласково погладил заглавную страницу реферата. Только потом я вспомнил, что много лет назад Израиль Маркович точно так же погладил страницу своей диссертации. Садясь под утро в машину, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете и был очень благодарен Белгородскому за науку.

Еще я очень благодарен Израилю Марковичу за то, что он научил меня идти к поставленной цели, не обращая внимания ни на какие препятствия, если это нужно для дела.

В 1974 году нам с Баталиным удалось доказать, что обработка кальций-фосфатного катализатора борной кислотой приводит к увеличению выхода целевого продукта. А тут нас как раз вызвали на завод, потому что цех работал неудовлетворительно.

До гостиницы в Тольятти мы добрались часов в шесть вечера. Меня кто-то позвал в гости, а Баталин лег отдохнуть с дороги. На обратном пути, уже ближе к полуночи, я, подойдя к гостинице, увидел гуляющих Израиля Марковича и Баталина. Они о чем-то оживленно беседовали. Подойдя поздороваться, я понял, что речь идет об активирующем действии борной кислоты на наш катализатор. Баталин рассказал, насколько удалось повысить выход изопрена в лаборатории, Израиль Маркович подсчитал, каково будет увеличение месячной выработки завода, и цифра его удовлетворила. Я понял, что он готов на этой неделе начать в цехе опытный пробег с добавкой борной кислоты в ходе эксплуатации.

Я был знаком со многими главными инженерами заводов, аналогичных Тольяттинскому. Все они, услышав такую новость, в ближайшее время созвали бы совещание с участием производственников, представителей ЦЗЛ, техотдела и так далее и тому подобное, чтобы заслушать наш доклад. И, наверное, высокое собрание приняло бы решение о проверке предложенного ленинградской наукой нового метода получения изопрена в условиях ЦЗЛ. Если бы мы жестко контролировали проведение этих испытаний, то через полгода, вероятно, началась бы опытно-промышленная проверка, а если нет, идея могла быть «утоплена» в заводской лаборатории. Такое случалось.

Но Белгородский был другим человеком. Именно поэтому практически все новые идеи, возникавшие в отрасли, проверялись на его заводе, а потом уже, пройдя, как правило, успешные испытания, внедрялись на других предприятиях отрасли. Из-за такого подхода ко всему новому завод многие годы прочно удерживал первое место по изобретательству в Куйбышевской области.

После того как мы оговорили план испытательного пробега, Белгородский спросил: «Молодые люди, а вы узнавали, есть ли борная кислота в стране?»

Молодые люди, то есть Баталин и я, конечно, ничего не узнавали, так как все наши потребности в реактивах удовлетворял институтский склад либо вещества закупались на базах, о которых мы понятия не имели. Поняв по нашему виду, что мы не в теме, Израиль Маркович сказал: «Подождите, а что мы мучаемся? Ведь борная кислота продается в аптеках. Сейчас мы все узнаем». И он быстрым шагом направился к дежурной аптеке, расположенной на центральной площади Тольятти, метрах в двадцати от нас.

Нам с Баталиным не оставалось ничего другого, как поспешить за ним. И вот представьте себе картину. Почти полночь, тихая заснеженная площадь, заспанная продавщица, с испугом глядящая в маленькое окошечко на трех незнакомых мужчин, энергично стучащих в наглухо закрытую дверь. Неожиданно женщина впустила нас в аптеку: по всей вероятности, узнала Белгородского, так как он был в городе известной личностью. Продавщицу, конечно, удивил вопрос, сколько есть борной кислоты в аптеке и можно ли купить все имеющееся количество, но она покорно пошла на склад и через несколько минут вернулась с большим мешком, в котором лежало около пяти килограммов кислоты. Мы предположили, что все аптеки города имеют приблизительно один и тот же запас, умножили это количество на число аптек, и получилось, что на полный пробег одного реактора нам хватит. Возбужденные, но очень довольные, мы с Баталиным отправились в гостиницу, а Белгородский — домой. При этом я, как самый молодой в компании, тащил наш трофей, который на следующий день должен был доставить в цех.

Пожимая нам на прощание руки, Израиль Маркович сказал:

— Конечно, мы плохо поступили, разбудив эту женщину, но мы же не для себя, а для дела. Значит, правы.

Уже через четыре дня мы начали опытно-промышленную проверку, были получены хорошие результаты, и так возник новый катализатор КБФ-76, который по своим эксплуатационным характеристикам значительно превосходил наш первый катализатор, КФ-70.

Прошло много лет. Социалистический Советский Союз стал историей, появилась капиталистическая Россия. Как уже упоминалось, по совету Вартаныча я создал компанию «Еврохим», которая, помимо научных исследований, занималась и коммерцией. Надо сказать, что первое время коммерсант из меня был никакой. Руководство бизнес-процессом и научными исследованиями — «две большие разницы». Кроме того, на волне вседозволенности лихих девяностых появилось много человеческой «пены», поэтому работать было сложно, и компания несла ощутимые убытки.

Как-то раз в конце лета 1994 года мы с моей сотрудницей Еленой Владимировной Федорцовой оказались в Нижнекамске, где нас несправедливо обвинили во всех смертных грехах и отказались оплачивать поставленную по договору продукцию. Компании грозило банкротство. Я пытался возражать, но коммерческий директор отказался слушать мои аргументы. Мы сели на скамейку на трамвайной остановке, и в какое-то мгновение мне показалось, что силы на борьбу закончились. Я представил, как мне придется сказать сотрудникам, что работы нет, а значит, не будет и зарплаты. Со многими я трудился вместе долгие годы, большинство из них достигли пенсионного возраста, и, соответственно, их шансы на трудоустройство в те лихие годы были близки к нулю. Мне стало не по себе. В этот момент память услужливо прокрутила передо мной нечто вроде фрагмента из очень старого фильма: ночь, спящий город, дежурная аптека на заснеженной площади, трое мужчин, со стороны кажущиеся ненормальными, пытаются вызвать к двери провизора.

Что-то щелкнуло внутри меня, я вспомнил слова Белгородского и сказал:

— Пошли, Лена! Все, что мы совершаем, — для дела, а значит, мы правы. Поэтому он должен нас выслушать.

Я зашел в кабинет коммерческого директора без спроса. Наверное, на моем лице было написано что-то такое, что не позволило ему указать мне на дверь. Я попросил пять минут и привел аргументы, которые его убедили. Мы пожали друг другу руки, и он произнес:

— Молодец, что вернулся! Будем с тобой работать.

И мы работаем вместе почти тридцать лет.

Урок, полученный много лет назад от Белгородского, был кратким, но очень полезным. Я до сих пор благодарен Израилю Марковичу за тот вечер.

У Белгородского было еще одно прекрасное качество — видеть далекую перспективу развития событий. Этим качеством должен обладать любой руководитель промышленного предприятия. Другой вопрос, есть такая способность у человека или нет и умеет ли он «в сплошной лихорадке буден» видеть перед собой контуры грядущего.

В начале семидесятых слово «экология» было известно весьма узкому кругу лиц. Я не поленился и просмотрел практически все учебники, по которым мы обучались в университете. Ничего про охрану окружающей среды, термина «экология» там тоже не было. Что неудивительно. Я вспоминаю прекрасный фильм середины пятидесятых — «Разные судьбы». Один из главных героев поехал работать на Урал, на металлургический завод. У меня до сих пор перед глазами сцена: утренняя смена бодро шагает к цехам, а из трубы валит чернющий дым, которым дышат люди. Тогда это считалось признаком героизма советских трудящихся.

Я помню, как в начале своей деятельности на Тольяттинском заводе отбирал пробы из реактора синтеза изопрена. Стояло жаркое лето, и дышать, сидя под реактором, было нечем из-за большой загазованности. Но, когда я попросил противогаз у одного из руководителей цеха, он с удивлением сказал, что хороший химик в противогазе пробы не отбирает. И это не потому, что он ко мне плохо относился, просто так было принято.

Впервые слово «экология» я услышал от Белгородского летом 1973 года. Как-то в субботу Израиль Маркович собрал в нашем цехе совещание по увеличению выработки изопрена при использовании нашего катализатора. Был жаркий июльский день, участники совещания с тоской поглядывали на часы, так как наступил сезон сбора клубники. А Израиль Маркович любил устраивать такие посиделки по субботам, когда он был свободен от ежедневной рутины и мог спокойно подумать о перспективах развития производства.

Наконец совещание закончилось, и даже мы с Баталиным вздохнули с облегчением, так как планировали поехать искупаться на Волгу. Но не тут-то было. Израиль Маркович сказал:

— Товарищи, у нас же сегодня большой праздник! Мы решили одну крайне важную экологическую проблему в соседнем цехе. — И, повернувшись ко мне и Баталину, он с воодушевлением продолжил: — Вы понимаете, у нас на производстве образуется до пятидесяти тонн кислого водного слоя, который отправляется на очистные сооружения. Естественно, мы его нейтрализуем щелочью. Но, когда идет взаимодействие такого большого количества водных потоков кислоты и щелочи, добиться точности в дозировке растворов сложно. Поэтому на очистные сооружения поступает то кислотный, то щелочной поток, это ухудшает их работу, и в результате загрязнения попадают в Волгу, что никуда не годится. Помните слова из песни, которую исполняла Людмила Зыкина: «свои ладони в Волгу опусти…»? Мы не можем допустить, чтобы такая красивая женщина опустила руки в воду, содержащую отходы нашего производства. Мне удалось найти в Воронеже конструкторское бюро, которое установило нам pН-метр[37] на потоке, связанный с управляющим клапаном на подаче раствора щелочи. Теперь поток, отправляемый на очистные сооружения, полностью нейтрален. Идемте посмотрим — для завода это праздник.

Он потащил с собой участников совещания в другой цех не из вредности — просто хотел поделиться с ними общей радостью. А что касается клубники, мне кажется, что Израиль Маркович воспринимал ее только в виде варенья на розетке, подаваемой женой к чаю. Он был настолько рад и счастлив, что все заулыбались и дружной толпой пошли в соседний цех.

Через пару часов, выкупавшись в Волге, мы с Баталиным лежали на горячем песке Тольяттинского водохранилища и бездумно глядели в голубое июльское небо, на котором не было ни облачка.

Мы думали об одном и том же, потому что почти одновременно сказали:

— Да ведь этот поток — даже не капля в море, а еще меньше по сравнению с этим обилием воды.

И оба кивнули в сторону Волги.

— Хотя смотри, Аркаша, наверное, на берегах Камы, Оки и прочих малых рек, впадающих в главную реку страны, пара тысяч заводов расположена?

— Я думаю, даже больше, Олег Ефимович.

— И если бы на каждом заводе главным инженером был такой Израиль Маркович, сколько грязной воды не попало бы в Волгу?!

Мы посчитали, и оказалось, что около одного процента от водостока Волги.

— А это уже цифры заметные, Аркадий Самуилович. Так что великий человек все-таки Израиль Маркович! — резюмировал Баталин.

Честно говоря, тогда на меня эта установка не произвела серьезного впечатления, потому что проблема экологии была для меня непонятной, я ее не ощущал. То ли дело наш катализатор — позволил сэкономить пятьдесят тысяч гигакалорий тепла и около десяти тысяч тонн сырья в год.

Я понял, что такое экология, в 1981 году, когда на «Метеоре» плыл из Тольятти в Нижнекамск. Через двадцать минут после отправления чистая, прозрачная волжская вода превратилась в зеленый бульон неприятной консистенции. Как раз в этот момент мимо меня проходил капитан, и я с недоумением спросил:

— А что случилось с Волгой? Или мне это кажется?

— Так плотин понастроили и сбросили скорость течения воды, а эти, — он махнул рукой в сторону химических заводов Тольятти, — соревнуются между собой, кто больше нагадит в Волгу. Ты, часом, не из них?

— Да нет… — малодушно ответил я и постарался быстрее закончить разговор.

Практически всю дорогу до Нижнекамска я простоял на корме и с ужасом глядел на воду, по которой иногда проплывали солитеры. Так называли больную рыбу, плавающую брюхом вверх. Как не заболеть, если у тебя такая среда обитания?

Тогда я вспомнил жаркий июльский день 1973 года и счастливого Израиля Марковича, с гордостью рассказывающего о решении важной для завода и окружающей среды экологической проблемы. И понял, насколько он был прав в своем стремлении сделать окружающую среду чище. Уже после перестройки стало ясно, на сколько Израиль Маркович обогнал свое время: как мне кажется, лет на пятнадцать — двадцать.

Об экологических проблемах заговорили гораздо позднее, где-то во второй половине восьмидесятых годов, во время перестройки. Мне припомнился один трагический случай, произошедший, кажется, в 1988 году в городке под Ленинградом. Там находился небольшой завод, мучивший жителей газовыми выбросами. От содержащихся в воздухе вредных веществ больше всего страдали дети, а один мальчик умер из-за приступа астмы. Что завод опасен с точки зрения экологии, знали все: пресса уже была открыта для любой информации. Но никто ничего не предпринимал. Мне пришло в голову, что, если бы этим производством руководил такой человек, как Белгородский, вероятно, не произошло бы трагедии и мальчик остался бы жив. Ведь очистить газовые выбросы можно — были бы желание и деньги. Но история не терпит сослагательного наклонения.

Все одиннадцать часов путешествия из Тольятти в Нижнекамск я провел стоя у кормы и глядел на зеленую ряску, покрывшую великую реку. Я понял, что мой родной процесс получения изопрена с его плохими экологическими показателями раньше или позже будет остановлен, потому что возможности природы по переработке вредных веществ, образующихся в результате производственной деятельности человека, не безграничны. А еще я понял, что все мои изыскания по новым катализаторам для получения изопрена нужно прекратить, так как они могут лишь тактически немного улучшить процесс, но не стратегически изменить технологию.

Я хочу рассказать еще об одном качестве Израиля Марковича — о его трудоспособности. Когорта руководителей промышленности и науки в социалистические времена состояла в основном из очень трудолюбивых людей. Восьмичасовой рабочий день и пятидневная рабочая неделя были не про них. Я вспоминаю 1981 год, когда в Нижнекамске очень плохо работал изопреновый завод. Мне предложил встретиться и обсудить ситуацию главный инженер объединения Гаяз Замикович Сахапов, причем в субботу, в шестнадцать ноль-ноль, так как в это время он будет посвободнее. Мы проговорили, наверное, часа полтора, и вдруг в кабинет вошел легендарный человек — генеральный директор объединения, депутат, делегат, Герой Социалистического Труда и наш будущий министр Николай Васильевич Лемаев.

— Я сегодня домой пораньше пойду. — Было уже полшестого. — Я дочке с женой обещал не задерживаться. А вы чего обсуждаете, если не секрет? Изопреновый завод? Тогда я тоже посижу, послушаю, мне очень интересно.

И мы проговорили еще часа полтора. Я смотрел на лица командиров производства и не замечал на них и следа усталости. Но даже на фоне таких людей Израиль Маркович отличался уникальной трудоспособностью.

Недаром же он запустил четыре завода по производству каучука. А уж про количество внедренных им весьма весомых усовершенствований процесса я и не говорю. Как-то взялся считать, на ста восьми сбился и прекратил это занятие.

В начале 1974 года завод полностью перешел на эксплуатацию нашего катализатора, поэтому ответственность за выработку изопрена несли в определенной степени и мы — научные работники. При невыполнении плана сотрудников нашей лаборатории вызывали на завод, и достаточно часто. Например, суточный план — двести сорок тонн, а производилось около двухсот. Приходилось выжимать выработку за счет скрупулезного выдерживания параметров технологического режима.

Это требовалось делать круглосуточно. Я любил работать в ночные смены: суеты меньше и легче перенять у аппаратчиков тонкости управления процессом. Не было ни одной ночи, чтобы раз в час или полтора в операторную не звонил Белгородский и не спрашивал, как выработка, насколько точно выдерживаются режимы и какова ситуация в соседних цехах. Не дай бог чего-то не знать или дать неточный ответ. Реакция следовала незамедлительно. И хотя Израиль Маркович не использовал ненормативной лексики, после его очень «вежливого» нравоучения думалось, что лучше б обматерил. Это стало для меня хорошей школой и научило вникать во все производственные вопросы, потому что в науке, особенно в технологии, мелочей не бывает.

Около семи утра меня сменял кто-нибудь из наших, и я мог идти отсыпаться. Но, как правило, оставался до девяти, чтобы увидеть Белгородского, когда он приедет на завод. Я не понимал, как он может быть бодрым и работоспособным даже после бессонной ночи. Тогда это оставалось загадкой. А потом я сообразил, в чем дело: он был влюблен в свою работу, в эти тонны, кубометры и килокалории, как в женщину. А можно ли себе представить влюбленного, который, проведя ночь со своей дамой сердца, утром будет чувствовать себя усталым? Конечно нет, и еще раз — нет.

Как раз в это время я прочел роман Ремарка «Время жить и время умирать», где мне понравилось выражение главного героя: «На жизнь надо набрасываться, как на врага или как на женщину». По этому принципу жил Израиль Маркович: он набрасывался на работу, как на любимую женщину, а на заводские неполадки — как на личного врага.

Мои дорогие друзья, молодые ученые, и не только ученые! Если вы хотите состояться в профессии, которую выбрали, то должны набрасываться на работу — и как на врага, и как на горячо любимую женщину, не жалея сил. Только тогда будете вознаграждены морально и, скорее всего, материально. Иного пути нет.

В последние годы психологи ввели в оборот выражение «лояльность к компании», что в переводе на наш старый социалистический язык должно означать «преданность предприятию, на котором ты работаешь». Если бы существовала ее шкала, величина преданности Израиля Марковича родному заводу выходила бы за верхнюю границу предельного значения.

Я был знаком со многими руководителями промышленных предприятий, которые покинули руководящий пост не по своей воле. Были люди, которые смирялись и старались забыть о незаслуженном увольнении, но значительная часть неработающих начальников не испытывали особой любви к «той заводской проходной». Израиля Марковича уволили несправедливо: он был в командировке в Канаде, когда на заводе произошел взрыв и погибли четырнадцать человек. За такие потери кто-то должен ответить. Все понимали, что Израиль Маркович не виноват, но требовалась крупная фигура, которой можно было бы пожертвовать, и ею сделали Белгородского. Для него страшной трагедией был сам факт взрыва и гибели людей на родном предприятии. Он гордился тем, что спасал людей, а тут ушла из жизни почти целая смена большого цеха.

Мне рассказывали, что во время расследования, которым занимались как технические службы, так и судебные, ведь вопрос шел о том, что виновный должен понести наказание — сесть в тюрьму, Израиль Маркович ни на кого не указывал пальцем и не оправдывался своим отсутствием на момент взрыва.

Прошло, наверное, больше года после трагического события. Мы гуляли с ним по вечернему Тольятти, и я обмолвился, что, по всей вероятности, завод не выполнит план по изобретательству и рационализации. Казалось, это больше не должно было волновать Израиля Марковича. Ведь при нем все шло хорошо, а вот после него стало плохо. Но он страшно расстроился:

— Вы понимаете, Аркадий, двадцать пять лет мы занимали первое место в соревновании по изобретательской деятельности среди всех каучуковых заводов страны, а также по Куйбышевской области. — (Внедрять что-то новое было жизненно важно для Израиля Марковича.) — А это — провал. Мне стыдно, я должен завтра позвонить Головачёву[38] и потребовать от него, чтобы он принял срочные меры.

Идущий рядом со мной сотрудник нашего института незаметно шепнул мне: «Да скажите ему, что это уже не его завод!» Но такое замечание возмутило бы Израиля Марковича еще больше, чем невыполнение плана по изобретательству и рационализации. Белгородский вмешался и добился своего: завод занял достойное место среди других предприятий области.

Должен я рассказать и о смелости Белгородского. На нефтехимических и нефтеперерабатывающих заводах, несмотря на жесткое соблюдение правил техники безопасности, случались пожары. Человек — всего лишь человек, и он может совершать ошибки. Да и оборудование, бывает, отказывает. Произошел такой случай и на КЗСК в шестидесятых годах. Израилю Марковичу доложили, что в одном из цехов горит ректификационная колонна, заполненная углеводородами. Что такое ректификационная колонна? Это цилиндр высотой примерно метров тридцать и диаметром около трех метров, заполненный веществом, похожим на бензин. К любой колонне приварены несколько смотровых площадок, на которых во время осмотра колонны находятся ремонтники. И вот представьте себе картину: колонна горит, а на самой верхней площадке находятся пять человек. Спуститься по лестнице они не могут, так как внизу огонь, а спрыгнуть — верная гибель. Как я уже писал выше, для ликвидации таких пожаров нужно как можно быстрее прекратить подачу сырья в колонну. Старший аппаратчик и технолог цеха бодро доложили подъехавшему Израилю Марковичу, что они прекратили подачу сырья. Но Белгородский, как много раз мне рассказывали его ближайшие сотрудники, обладал каким-то нечеловеческим чутьем. И, взяв с собой аппаратчика, он ринулся прямо в огонь. Несмотря на то что за почти пятьдесят два года работы я провел в командировках на заводах лет пятнадцать, пожар я видел только один раз — горел трубопровод на подаче сырья. Поверьте мне, страшное зрелище. Но я находился метрах в тридцати от эпицентра пожара, а Белгородский пошел прямо в очаг возгорания. Задвижка была открыта, и Израилю Марковичу с аппаратчиком общими усилиями удалось ее закрыть. После этого пожар был быстро ликвидирован, и таким образом люди, находящиеся на верхней смотровой площадке, были спасены. Пожар случился в конце рабочего дня, и Белгородский никому не успел сказать, что два сотрудника цеха пытались ввести его в заблуждение, что могло привести к гибели, по крайней мере, пяти человек. Не до того ему было в тот вечер. А с утра в приемной его ждал старший аппаратчик, который разрыдался и попросил прощения за то, что не пошел в огонь, а потом и соврал. Позднее Израиль Маркович поделился с Баталиным: «И после этого у меня злости на него не было. Я обещал, что никому не расскажу об этой истории». Технолог так и не пришел к нему. Но Белгородский все равно не дал делу ход, хотя, наверное, нарушил все существующие инструкции. Он просто перевел этого человека на такую же должность в другой цех, так как на старом месте ему было бы трудно работать: ведь сотрудники цеха все поняли. Однако повышения проштрафившийся не дождался, хотя мужик был толковый. Как-то раз Баталин набрался смелости и спросил Израиля Марковича, почему он не продвигает наверх по служебной лестнице технолога цеха, — ведь видно же, что он давно вырос из этой должности. Тогда-то на условиях полной конфиденциальности (не считая меня, конечно, так как я шел рядом) Белгородский и рассказал о пожаре.

— И вы знаете, ребята, — добавил он, — дважды я собирался подписать приказ о переводе этого человека на должность начальника другого цеха. И оба раза мне навстречу попадались люди, которые могли погибнуть по его вине. Во мне что-то переворачивалось внутри, и я прятал эту бумагу. Ладно, хорошо, что напомнили мне об этой истории, завтра подпишу приказ о переводе его начальником в другой цех. Ведь, кто старое помянет, тому и глаз вон. А мне оба глаза нужны. Как же я буду работать с пятьюдесятью процентами зрения?

Сначала я никак не мог понять: почему Белгородский пошел в огонь сам? Ни в одной инструкции не было записано, что закрывать задвижку на сырье в аварийной ситуации должен главный инженер завода. Он мог приказать это сделать любому аппаратчику, и никто его не осудил бы за это. И лишь потом, ближе познакомившись с Белгородским, особенно уже после аварии, из-за которой он лишился работы, я понял, что ему необходимо было убедиться, что он сделал все для спасения людей, невзирая на цену, которую он мог за это заплатить.

Еще об одном случае хочется рассказать. Я узнал об этом от Белгородского в 1983 или 1984 году, когда он уже вышел на пенсию. Сразу замечу, что Израиль Маркович никогда не был диссидентом. Может, в каких-то вопросах он и не соглашался с политикой властей, но не более. Так вот, Белгородский рассказал, что в 1978-м ему звонил, кажется, один из руководителей Куйбышевского обкома партии и предлагал собрать работников завода еврейской национальности. Приедет телевидение, и они должны рассказать, как хорошо и вольготно живется евреям в Советском Союзе. Такое предложение в те годы не предполагало отказа. А Израиль Маркович возьми да ответь: «Произошла трагическая ошибка. Я представляю десятитысячный коллектив ордена Трудового Красного Знамени Куйбышевского завода синтетического каучука, а не десять его работников еврейской национальности. Так что извините, ничем не могу помочь». И ему ничего за это не было. Вот что такое настоящая гражданская позиция!

Я мог бы рассказать еще много интересного об Израиле Марковиче, но объем книги должен вызывать у читателя желание ознакомиться с ней, поэтому вынужден поставить точку.

В заключение скажу так. Мои дорогие коллеги и, надеюсь, единомышленники! Если я иногда звоню вам в выходной после десяти часов вечера по рабочим вопросам, прошу не обижаться. Этому меня научил великий человек — Израиль Маркович Белгородский, который был влюблен в свою работу гораздо больше, чем Ромео в Джульетту, чего желаю и вам от всей души.

Я бесконечно благодарен судьбе за то, что она свела меня с этим замечательным человеком и выдающимся специалистом, который стал моим наставником и учителем.

Глава шестая

Начиная работать над этой книгой, я не собирался рассказывать о лауреате Ленинской премии, одном из создателей процессов получения фенола и ацетона и изопренового каучука профессоре М. С. Немцове, так как он не был моим учителем и контактировали мы считаное количество раз. Хотя кое-чему он меня научил: ни в одной моей печатной работе вы никогда не найдете фраз вроде «видно на участке кривой АВ» и «молекулы реагируют на прямой СD». Мне повезло попасть на предзащиту докторской диссертации сотрудника нашего института и услышать выступление Марка Семёновича Немцова, который был оппонентом. Если соискатель выступал тридцать минут, то Марк Семёнович — раза в два больше. Он подробно анализировал каждую страницу работы и, в частности, говорил, что «видно бывает из окна, а не на участке кривой АВ, а молекулы реагируют в реакторе, а не на прямой СD». Это говорилось с таким убийственным сарказмом, что послужило для меня прекрасной вакциной, на долгие годы выработавшей иммунитет против неосмотрительных фраз в любых публикациях.

Однако в ходе работы над книгой я понял, что просто обязан рассказать о профессоре Немцове. Ведь легко найти материалы о знаменитых артистах, композиторах и писателях, а о людях, служащих символами технического прогресса XX века, — почти НИ-ЧЕ-ГО!!! Посмотрите на героев современных кинофильмов: бизнесмены, бандиты, интердевочки. А об ученых, командирах производства и людях, создающих материально-техническую базу нашего существования, ни слова. Это несправедливо, более того — это аморально.

Последний фильм, рассказывающий о главном инженере завода, был выпущен в 1961 году. Он назывался «Битва в пути». Потом, мне кажется, на эту тему ничего создано не было. Недавно мне пришла в голову такая мысль: многие люди знают, что композитор А. П. Бородин написал оперу «Князь Игорь», а что он сделал для человечества как химик — практически никто. Прямо какая-то дискриминация науки! Будь я чиновником высокого ранга, ввел бы в химических вузах курс истории химии, с рассказами о жизни великих химиков, а в физических — соответственно, о жизни великих физиков.

Заслуги Марка Семёновича перед мировой химической технологией бесспорны, так как даже ориентировочный расчет показывает, что за время существования процессов получения фенола и ацетона, а также изопренового каучука, соавтором которых является Марк Семёнович, было произведено продукции на сумму около пятисот миллиардов долларов США, что сравнимо с золотовалютными запасами некоторых крупных стран.

Есть и еще одна причина, по которой я хочу рассказать о Немцове. Другие мои герои своим примером в основном учили, как делать правильно. Некоторые же поступки Марка Семёновича, с моей точки зрения, говорят о том, чего делать не следует.

Немцов родился в 1900 году в Санкт-Петербурге в семье врача[39]. В 1917-м он окончил коммерческое училище с золотой медалью, что давало ему право поступить в высшее учебное заведение без экзаменов. Сначала Марк поступил в Путейский институт, главным образом под влиянием модного тогда писателя Николая Георгиевича Гарина-Михайловского, автора книг «Гимназисты», «Студенты» и «Инженеры», заразившего будущего великого химика «романтикой строительства железных дорог и красавцев-мостов».

Однако грянула Гражданская война, Марк бросил институт и отправился на фронт. Его отца, большевика с 1918 года, белофинны заочно приговорили к расстрелу за большевистскую пропаганду, так что сомнений в выборе стороны у молодого человека не было. В армии благодаря высокой грамотности его использовали преимущественно на «интеллигентских» должностях, последняя из которых — председатель полкового суда.

Как пишет Марк Семёнович в воспоминаниях, в качестве руководства у него была лишь инструкция, где подробно говорилось, как вести документацию, а по существу дела имелась всего одна фраза: «Судить согласно революционной совести».

Эх, знай я об этом факте, попытался бы расспросить о деятельности полкового суда под его руководством!

В 1923 году после демобилизации из Красной армии Немцов был зачислен на химический факультет Ленинградского политехнического института.

Казалось бы, учись в свое удовольствие, но, изголодавшись за время Гражданской войны не только по науке, но и по искусству, Марк поступил в Музыкальный институт по классу виолончели, а позднее и в Академию художеств, где на восемьдесят вакансий было больше девятисот претендентов, и, как вы понимаете, ни о каком блате тогда речь не шла. Но на следующий год вышло постановление, запрещавшее учиться в двух вузах одновременно, и после мучительных раздумий Марк выбрал Политехнический институт, убеждая себя, что рисовать, лепить и играть сможет дома. Правда, потом он пришел к выводу, что «такая надежда является несостоятельной, так как действительный успех в искусстве требует предельной отдачи всех духовных сил». От себя хочу добавить, что концентрация всех сил и возможностей для максимального успеха в достижении поставленной цели необходима в любой творческой деятельности.

В 1928 году Немцов успешно окончил Политехнический институт и начал работать в лаборатории высоких давлений Государственного института прикладной химии (ГИПХ), возглавляемой академиком В. Н. Ипатьевым. В 1929-м лабораторию Ипатьева выделили из ГИПХа в самостоятельный Государственный институт высоких давлений (ГИВД), где в 1930 году Немцов стал заведующим организованного им же сектора гидрирования органических соединений. Как я понял из воспоминаний Немцова, в ГИВДе он в основном изучал процессы деструктивной гидрогенизации. В то время их промышленно использовали лишь в Германии, где из-за отсутствия месторождений нефти бензин получали из каменного угля (процесс Бергиуса). Далее Марк Семёнович пишет в воспоминаниях: «Для нашей страны, богатой нефтью, такое производство особого интереса не представляло, но сам метод открывал широкие возможности наиболее эффективного использования тяжелых нефтяных остатков и смол для получения высококачественного моторного топлива».

Я могу только поразиться гениальному предвидению: это мысли начала 1930-х годов, когда высококачественной нефти в СССР было хоть отбавляй, а сейчас в России, и не только, возвращаются к переработке тяжелой нефти.

Благодаря проведенному Немцовым теоретическому анализу комплекса реакций, происходящих в процессе деструктивной дегидрогенизации углеводородного сырья, он получил признание в мире как главный теоретик в данной области.

К сожалению, в 1941-м Марк Семёнович, как и многие другие представители науки в те годы, был несправедливо обвинен в шпионаже и осужден на пять лет, два из которых провел в тюрьме, а три — в шарашке, где занимался разработкой процессов получения фенола, ацетона и изопрена.

Авторский коллектив разработчиков процесса получения фенола и ацетона состоял из Рудольфа Юрьевича Удриса — бывшего латышского стрелка, Бориса Дмитриевича Кружалова, Петра Гавриловича Сергеева и самого Марка Семёновича.

По рассказам Немцова, этот коллектив жил недружно, тем не менее в рекордно короткие сроки в 1949 году в Дзержинске впервые в мире был запущен завод по производству фенола и ацетона. К сожалению, до этого торжественного дня не дожил основной автор процесса — Рудольф Юрьевич Удрис. Он хоть и был выпущен из тюрьмы в 1946 году, но, не выдержав нищенских условий жизни, покончил с собой в 1949-м, за несколько дней до пуска завода. После коммерциализации процесса, как обычно бывает, стали награждать неучаствовавших и наказывать невиновных. Я не хочу подробно останавливаться на этом, скажу лишь, что Сталинскую премию первой степени получили Кружалов и Сергеев, а Удриса и Немцова по разным причинам не удостоили высокой награды.

В настоящее время по этому методу в мире получают около четырнадцати миллионов тонн фенола в год почти на ста заводах по всему земному шару. Я не сомневаюсь, что Марк Семёнович внес огромный вклад в создание одного из самых крупных и сложных нефтехимических процессов.

После освобождения в 1946 году он был отправлен на работу во ВНИИСК, где под его началом работала группа, создававшая изопреновый процесс.

Здесь я хочу сделать небольшое отступление от основной канвы повествования: меня поражало, что в своей книге Марк Семёнович вспоминал годы в тюрьме чуть ли не ностальгически, не злился на тюремщиков и почти никого из людей, державших его в заключении, не назвал по имени. Хотя я слышал, как он сказал дважды лауреату Сталинской премии профессору Молдавскому, который в начале войны лишь по счастливому недоразумению не попал в тюрьму (по ошибке арестовали его однофамильца): «Знаешь, Боренька, ты хороший человек, но у тебя есть один недостаток: ты в тюрьме не сидел, поэтому всего боишься — даже требование на спирт подписать боишься. А я вот уже ничего не боюсь, так как в тюрьму не посадят, а страшнее тюрьмы в жизни ничего нет». Честно говоря, у меня пробежал мороз по коже: дважды лауреат Сталинской премии, первый в мире открывший реакцию дегидроциклизации парафинов, явившейся базой для разработки получения бензинов, боялся подписать требование на получение литра этилового спирта!

В 1963 году лаборатория, возглавляемая Марком Семёновичем Немцовым, была переведена из ВНИИСКа во ВНИИНефтехим, а в 1964-м в Тольятти и Волжском впервые в мире запустили два производства полиизопрена из изобутилена и формальдегида мощностью по сорок тысяч тонн каждый.

В 1967 году коллективу создателей была заслуженно присуждена Ленинская премия — самая престижная награда страны того времени, и, естественно, Марк Семёнович был одним из награжденных. По всей вероятности, в том же году — спросить, к сожалению, уже некого — лабораторию Бориса Львовича Молдавского превратили в группу парофазного окисления углеводородов, при этом сохранив за Борисом Львовичем руководство. Лабораторию Немцова разделили на три части: две лаборатории под руководством Огородникова и Баталина, которые занимались усовершенствованием технологии получения изопрена, и группу поисковых исследований во главе с Марком Семёновичем, которому разрешили заниматься всем, чем пожелает. Фактически ни Немцов, ни Молдавский ничего не потеряли — им сохранили прежнюю зарплату, оба являлись членами ученого совета; у них были сотрудники, помещение, оборудование и, главное, возможность создавать новое. Хотя, как говорил в таких случаях Цыркин, «с ярмарки всегда неприятнее, чем на ярмарку». Мое предположение — лабораторию реорганизовал Осадченко под давлением партийного руководства, желая показать, что количество завлабов нетитульной нации в институте уменьшается. При этом порядочный и мудрый Иван Романович сделал так, что де-юре ситуация изменилась, а де-факто осталась прежней.

Борис Львович продолжал трудиться в качестве руководителя группы и сумел разработать и внедрить до своего ухода в 1975 году два катализатора. Марк Семёнович повел себя иначе. Причины его поведения для меня до сих пор неясны. В 1967 году Немцов был на коне: только что получена Ленинская премия, ежегодно выпускается восемьдесят тысяч тонн каучука, процессом с целью покупки лицензии на технологию интересуется много стран — натуральный каучук был тогда в цене. Да, тебя обидели, и обидели незаслуженно, но ведь группа есть, и работать можно. Но, к сожалению, происходит по-другому: Марк Семёнович начинает войну со своим учеником Огородниковым. Сотрудники Немцова проверяют отчеты лаборатории Сергея Кирилловича, находят ошибки, и все это докладывается на ученых советах. Причем с каждым следующим советом война становится все более ожесточенной. Как говорил Марк Семёнович, они с Огородниковым сначала решали транспортную проблему — кто на ком будет ездить, а потом аграрную — кто кого закопает. Я попал в институт, когда бой уже шел «не ради славы, а ради жизни на земле». Ни в коем случае не осуждаю поведение Немцова. Это был великий и талантливый человек, причем талантливый не только в науке, но и в музыке, и в живописи. Кто знает, выбери Марк Семёнович другой путь, может, человечество получило бы всемирно известного музыканта или художника, но, что случилось, то случилось, и человечество не прогадало, получив великого ученого. А поступки великих и талантливых людей ни осуждать, ни обсуждать нельзя — им виднее с их жизненных вершин.

Вы спросите меня: нужно ли бороться с нечестностью в науке? Конечно, нужно. Но выявлять чьи-то завиральные идеи — до обидного мелко для человека с потенциалом Марка Семёновича. Ведь внедренный изопреновый процесс при множестве достоинств имел и недостатки: большое количество загрязненных сточных вод и газовых выбросов, отсутствие сбыта отходов, неудовлетворительные показатели непосредственно на стадии получения изопрена. А Марк Семёнович почти не занимался усовершенствованием технологии, разве что вместе со своей ученицей Риммой Владимировной Качаловой работал над усовершенствованием кальций-фосфатного катализатора КДВ-15у, но как-то уж очень лениво. Поэтому у них ничего не получилось. В итоге сравнение немцовского катализатора с КФ-70 показало неоспоримое преимущество нашего контакта: мы яростно дрались за свое детище, набрасывались на проблему, как на врага или как на женщину. Победа только так и достается.

Хотя группа Марка Семёновича не выдавала научной продукции, она продолжала работать до конца 1972 года, то есть до ухода из института Ивана Романовича Осадченко. Как бы плохо ни работала группа Немцова, было невозможно представить, что Иван Романович, для которого десять христианских заповедей не являлись пустым звуком, мог лишить легендарного профессора сотрудников.

После выхода Осадченко на пенсию Марка Семёновича перевели на должность профессора-консультанта. Ему был дан четкий сигнал: получай свою профессорскую зарплату и не шуми. Но Немцов оставался самим собой и продолжал биться с Огородниковым, выступать на ученых советах, громя слабые диссертационные работы друзей дирекции. Тогда руководство института приняло ряд терапевтических мер, чтобы помешать борьбе Немцова: его вывели из состава ученого совета и лишили допуска к секретным работам. Однажды я стал свидетелем безобразной сцены. Марк Семёнович хотел войти в актовый зал, где собрался ученый совет, за ним шел я. В дверях зала стояла начальник первого отдела с какими-то листочками в руках. Немцов, сказав ей: «Здравствуй, Катенька», хотел пройти, но она перегородила ему вход со словами:

— Назовите вашу фамилию, гражданин!

— Катенька, неужели я так помолодел? — спросил Марк Семёнович, по инерции продолжая движение.

Она же буквально телом закрыла проход и еще строже потребовала:

— Скажите вашу фамилию!

— Немцов, Катенька, — все еще не понимая, в чем дело, ответил Марк Семёнович.

И тут Екатерина Андреевна стала пунцовой — нелегко делать гадости — и явно с большим нежеланием сообщила:

— Вас нет в списках, Марк Семёнович.

И покраснела еще сильнее. Очередь за нами замерла: такого в институте еще не случалось. Немцов рассмеялся:

— Да не переживай ты так, Катенька!

Затем развернулся и пошел к выходу. Я нагнал его уже на крыльце и, запинаясь, сказал:

— Простите, Марк Семёнович.

Хотя мне было не за что просить у него прощения.

— Вы, Аркадий, наверное, считаете, что я очень расстроился, и вам из-за этого неудобно? Но это не так, мой дорогой. За пять лет тюрьмы я научился допускать все неприятности только до пуговицы пиджака — точнее, ватника, так как пиджак мне был не положен. И вам того же желаю, молодой человек. Они считают, что доведут меня до инфаркта. Ни в коем случае — у них интеллекта для этого мало. Ведь, как говорит ваш шеф, из каждого свинства можно вырезать кусочек ветчины. А знаете, в чем моя ветчина, Аркадий? Я сейчас поеду на дачу и в беседке буду пить чай с вкусным клубничным вареньем, которое прекрасно варит моя жена. А они, сидя в жарком душном зале и истекая липким потом, будут бояться, не выскочит ли какой-нибудь злой Немцов и не разгромит ли предзащиту беззаветно преданного им идиота. Так что я отбываю на дачу, Аркадий. Всего вам наилучшего!

Как мерзко и гадко поступила дирекция и как прекрасно отреагировал на это Немцов! Несмотря на гонения, Марк Семёнович все равно оставался бойцом.

Я помню, как в декабре 1974-го он пришел в кабинет к Баталину и сказал:

— Вы знаете, Олег Ефимович, я написал служебную записку в Центральный комитет партии с требованием прекратить получать изопреновый каучук из изопентана, потому что это надругательство над экономикой и здравым смыслом. Изопентан крайне нужен в северных районах нашей страны как пусковая добавка к бензинам. Кроме того, процесс неэкономичен. Зачем же варварски использовать народное добро? А теперь я вас спрашиваю: почему это может происходить? А потому, что заместитель нашего министра Валерьян Михайлович Соболев является там автором. В этой служебной записке я требую призвать его к ответу и остановить нерентабельное производство.

Был ли прав Марк Семёнович? Да, безусловно! Этот процесс стали закрывать на всех заводах, когда началась перестройка и люди научились считать деньги. Кстати, борьба с Соболевым завершилась сокрушительной победой Марка Семёновича. В одном из своих писем в КПК при ЦК КПСС он отметил, что заместитель министра Соболев по общему количеству авторских свидетельств на изобретения в разных технических отраслях вряд ли имеет соперников в нашей стране…

В КПК это обвинение, по всей вероятности, вызвало большой интерес — вспомним первую главу этой книги. И в результате 2 декабря 1979 года в газете «Социалистическая индустрия» появился фельетон «Чужим умом», где наш замминистра предстал не с лучшей стороны. Такие статьи о людях, занимавших высокие посты, не появлялись без указания самых высоких партийных инстанций.

Вспоминая содержание этой статьи сейчас, я прекрасно понимаю, что Соболев не совершил ничего такого, за что его можно было осудить: совместное изобретательство не запрещалось законом. Просто существующая система в тот момент была настроена на осуждение начальства, иногда незаслуженно получающего деньги за внедрение изобретений. Например, по всей стране ходила шутка: «Какая разница между автором и соавтором? Такая же, как между пением и сопением». Я считаю, что данная кампания была безобразием и незаслуженно оскорбляла авторитетных людей. Разве того же Белгородского или Абрамова можно не считать соавторами? Да они были во сто крат больше авторами, чем некоторые технические исполнители, по ряду объективных и субъективных причин попадавшие в заявку на изобретение. Вопрос о моральности включения в авторские коллективы больших начальников — отдельная и важная тема, которой я не хочу здесь касаться.

В той статье был раскрыт более страшный по тем временам грех Соболева, чем соавторство в изобретениях. Он, оказывается, не заплатил партвзносы с двух полученных сумм, а по тем временам это считалось достаточно серьезным преступлением. Я уверен, что это было сделано не из жадности: во избежание огласки авторы старались получать гонорар не по месту работы, а на заводе, откуда деньги переводились прямо на сберкнижку, и уследить за всеми потоками для занятых людей было сложно.

Судьбу Валерьяна Михайловича решило постановление Совмина от 11 марта 1980 года, согласно которому его сняли с занимаемой должности. Правильно ли было такое кадровое решение — не знаю. Я видел его всего один раз в 1976-м, когда он проводил ежегодное совещание по изопрену у нас в институте. Нам всем очень понравилось, как он вел совещание: было видно, что это грамотный и знающий руководитель, и нас поразило его знание тонкостей технологической схемы изопренового процесса. Во всяком случае, человек, пришедший на его место, как мне кажется, был слабее. Хотя, конечно, поддержка Соболевым противников рецикла малосимпатична.

Ну а недруги Валерьяна Михайловича праздновали победу. По министерству ходил анекдот, авторство которого приписывали одному из видных изобретателей отрасли: «Что общего между заместителем министра и мухой? Их обоих можно прихлопнуть газетой». Смешно? Да, смешно, но и грустно одновременно.

Мне до сих пор непонятно поведение Марка Семёновича после пуска изопренового процесса. Было несколько возможностей для дальнейшей активной жизни: усовершенствовать изопреновый процесс, заняться другой тематикой или объявить войну не очень хорошим, наверное, людям. Но разве можно сравнить радость от внедрения изобретенного тобой технического решения с удовлетворением, полученным от снятия какого-нибудь чиновника? Хотя с прохвостами и нужно бороться.

Есть еще одна причина, по которой я считаю, что Немцов совершил ошибку. Поймите меня правильно, я ни в коем случае не осуждаю Марка Семёновича — гениев осуждать нельзя, а человек, который одновременно может успешно заниматься наукой, изобразительным искусством и музыкой, несет в себе черты гениальности. При этом, как сказал кто-то из великих, «человек есть существо общественное», поскольку он живет среди людей. А значит, внимание людей, их интерес к нему не может быть безразличен, особенно для такого человека, как Немцов.

Когда я начал ездить на заводы, их сотрудники спрашивали, как поживает Марк Семёнович, чем он занимается, разрабатывает ли что-нибудь новое. Белгородский, прощаясь, всегда просил передать привет Немцову. А через несколько лет о нем забыли. С моей точки зрения, потому, что он стал бесполезен для завода, а чужие войны мало кого интересуют. Я прекрасно помню, что в ходе нашей войны с Летовой рассказы о баталиях сначала слушали с любопытством, потом наступила фаза равнодушия, а затем люди старались побыстрее перевести разговор на другую тему, и в глазах у них читалась мысль: «Чума на оба ваши дома!»

Из этой истории я сделал для себя два важнейших вывода.

Первый — любые войны и конфликты непроизводительны: когда воюешь, не создаешь ничего общественно полезного, а это печально.

Второй — если вы здоровы и имеете такую возможность, ни в коем случае не прекращайте активную деятельность, иначе вас ждут мрак забвения и ухудшение здоровья, а главное — потеря интереса к жизни, что страшно. И тем не менее при всех своих ошибках Марк Семёнович был одним из величайших химиков XX века и интереснейшим человеком.

В этом месте я хотел поставить точку в своем рассказе о Марке Семёновиче Немцове, но вспомнил одну историю, которую необходимо поведать моим читателям.

1974 год. Я только что приехал из командировки в Тольятти, в которой просидел больше месяца, причем, наверное, дней десять из этого месяца болел ангиной, перенося ее на ногах. Колени после такого неразумного эксперимента над собой болели жутко. И вот иду я по институтскому двору, прихрамываю, а навстречу мне Марк Семёнович.

— Что с вами, Аркадий? — спрашивает меня профессор.

— Заболел, Марк Семёнович.

— А как лечитесь?

— Да мазями мажу и таблетки принимаю.

— И как, помогает?

— Пока нет.

— И не поможет. А знаете почему? — говорит Немцов и сам себе отвечает: — Все ваши мази и таблетки — это лекарства для слабых людей, а вы же сильный молодой человек. — Дело было уже после внедрения нашего первого катализатора КФ-70, и Марк Семёнович начал разговаривать со мной и с Баталиным в достаточно уважительном тоне. — Хотите, расскажу, как я лечу колени?

— Конечно хочу, Марк Семёнович.

— Так вот, ежедневно я делаю тридцать приседаний. А когда это не помогает и колени болят, то я увеличиваю количество приседаний вдвое. И колени проходят. Эту методику я изобрел, когда сидел в тюрьме. Причем делать зарядку там запрещалось, мне пришлось напрячь свой изобретательский талант, и я сказал, что это элемент еврейской молитвы. А молиться в тюрьме, как ни странно, разрешалось. Советую вам начать делать эту зарядку.

Самое интересное, что примерно через неделю после того, как я последовал примеру Немцова, боль прекратилась.

Вспомнив спустя долгие годы этот рассказ Немцова, я понял, почему, прожив девяносто семь лет в таком трудном XX веке, он стал одним из создателей двух жемчужин мировой нефтехимии: процесса получения фенола и ацетона и процесса получения изопренового каучука. И притом до конца дней своих находился в здравом уме и твердой памяти.

Глава седьмая

Напоследок я хочу рассказать моим читателям о конфликте, пять лет сотрясавшем мой родной ВНИИНефтехим и едва не уничтожившем его, и о человеке, воспрепятствовавшем тому, чтобы предприятие постигла печальная судьба, — о нашем последнем генеральном директоре Георгии Алексеевиче Ластовкине.

При Иване Романовиче Осадченко никаких конфликтов в институте не было. Иногда вспыхивали небольшие бои местного значения, но они тут же гасли. Я объясняю это тем, что Иван Романович не любил и не терпел конфликтов в коллективе. Я несколько раз был свидетелем того, как на ученых советах он резко прерывал научные дискуссии, грозившие перерасти в скандал. Но таким качеством обладают далеко не все директора — некоторые считают, что, если коллектив раскололся на партии, воюющие между собой, значит, не объединятся против него. Наоборот, в таких случаях каждая группировка заискивает перед начальником, пытаясь привлечь его на свою сторону. Иван Романович был достаточно силен и не боялся нападок. Помните высказывание П. А. Столыпина о революционерах? «Им нужны великие потрясения — нам нужна великая Россия». Осадченко нужен был мощный, знаменитый своими работами на весь мир ВНИИНефтехим, а не грызня научных бездельников. Я пишу «бездельников», поскольку, по моему опыту, так называемые «борцы за правду и справедливость» в основном были «научными пустоцветами». И еще одно прекрасное качество Ивана Романовича — он был равноудален от всех сотрудников и ко всем обращался на «вы». Это облегчает руководство коллективом. Я хочу привести один пример из жизни нашего института, показывающий, как умный руководитель избавляет себя и сотрудников от многих проблем.

В конце 1960-х годов в периодической печати и иногда в выступлениях юмористов стали появляться высказывания, осуждающие научных работников за безделье при одновременном получении больших зарплат. Несомненно, без одобрения высоких партийных инстанций этого не было бы. Вероятно, кто-то из наших вождей решил, что целесообразно попрекнуть ученых в том, что они даром едят свой хлеб. И тут же, желая быть святее папы римского, руководство московского Научно-исследовательского физико-химического института имени Л. Я. Карпова разработало систему аттестации научных работников. Деловая активность ученых оценивалась по количеству печатных работ, монографий, авторских свидетельств на изобретения, благодарностей руководства предприятия и тому подобное. За каждое проявление творческой активности ученого оценивали определенным количеством баллов. Например, за статью давали, кажется, пять баллов, за изобретение — десять. Во столько же оценивалась честь оказаться на Доске почета института. Затем суммировались баллы всех сотрудников лаборатории и зарплата. Последняя делилась на количество баллов, определялась стоимость каждого балла, и высчитывалась предполагаемая зарплата каждого сотрудника.

По приказу министерства такую аттестацию объявили и в нашем институте. Система, явно недоработанная, вызвала массу скандалов, так как основная идея нововведения заключалась в том, чтобы у одного сотрудника отнять пять рублей от месячного заработка и добавить их соседу по лабораторному столу. Очень «хорошее» мероприятие для оздоровления морального климата в коллективе и, соответственно, повышающее производительность труда.

В лабораториях начались трения между сотрудниками, вернее, в основном сотрудницами, которые заканчивались слезами и ссорами. Ведь у кого-то печатные работы были, у кого-то — нет, а на Доске почета всем места не хватало.

Иван Романович был мудрым руководителем. По его приказу в критерии оценки работы сотрудников внесли пункт, позволяющий руководителю лаборатории увеличивать количество баллов на пятьдесят процентов, а директору института давалось право экспертно добавлять научным работникам еще тридцать от заработанных баллов. То есть руководитель абсолютно законным способом мог поставить любой балл оцениваемому сотруднику.

На специально созванном совещании заведующих лабораториями Иван Романович сказал:

— Никаких денег на увеличение зарплаты сотрудникам министерство не выделило. Забирать у кого-то десять рублей, чтобы отдать их его коллеге по лаборатории, я считаю безумием. Это не повысит эффективность работы, а создаст напряженную ситуацию в коллективе, что крайне нежелательно.

И тут он повторил ответ Хрущёва на предложение убрать кандидатские надбавки для научных работников: «Выгоды от этого будет как от стрижки свиней. Визгу много, а толку мало».

Напряжение в коллективах лабораторий мгновенно исчезло, люди стали заниматься делом, а не обсуждением сплетен в курилках. Кажется, у двух научных сотрудников (коллектив института составляли восемьсот человек) сняли по десять рублей с месячной зарплаты, но после их похода к директору и жесткого предупреждения о недопустимости безрезультативной работы десятку вернули. Я хочу подчеркнуть, что ни одна жалоба на проведенную в институте переаттестацию в вышестоящие инстанции не поступила.

Вначале мне эта система понравилась: у меня было готово к публикации несколько печатных работ, и я считал, что если не в этот раз, то в следующий мне повысят зарплату. Но случайно услышал разговор своей соседки по комнате с подругой. Моя соседка только что вышла из декретного отпуска, и поэтому у нее было мало опубликованных работ. Она плакала и жаловалась, что, по всей вероятности, ей снизят зарплату на десять рублей, которые отдадут мне как более успешному сотруднику. (Забегая вперед, скажу, что, к счастью, Баталин, имея карт-бланш Осадченко, оставил этой женщине прежнюю зарплату.) И я понял: карповская система несовершенна. А когда повзрослел и набрался опыта, для меня стала очевидна ущербность предложенного метода, так как он противоречил существующему трудовому законодательству.

Например, зарплата старшего научного работника — триста рублей в месяц. Даже если он вообще ничего не делал на работе, максимально по карповской системе с него можно было снять не более десяти процентов, то есть тридцать рублей. А уволить его не позволял Кодекс законов о труде. То есть человек мог бездельничать за огромные деньги — двести семьдесят рублей, притом что средняя зарплата высококвалифицированного рабочего составляла сто пятьдесят — двести рублей в месяц. Система годилась только для организации бури в стакане воды. И молодец Иван Романович, что понял это и практически сохранил статус-кво в вопросе институтских зарплат.

При следующей переаттестации, после ухода Ивана Романовича, все было наоборот: поток жалоб обиженных трудящихся захлестнул партийные и советские органы Ленинграда. В ответ на них приезжали комиссии с проверками, и в итоге, как я понимаю, новой дирекции дали указание оставить зарплаты без изменений. Однако было бесцельно потрачено много времени, еще больше — не подлежащих восстановлению нервных клеток, и главное — система дала нулевой результат в плане повышения эффективности научных разработок.

После ухода Ивана Романовича на пенсию директором ВНИИНефтехима назначили его заместителя Владимира Леонидовича Клименко — молодого, амбициозного и многообещающего научного работника. Он был экономистом по образованию и ранее руководил отделом научного прогнозирования. В 1970-е годы при плановом хозяйстве Советского Союза требовалось не только разработать технологию получения нового продукта, но и обеспечить экономическую эффективность создаваемого процесса. Времена, когда не считали денег при создании новых технологий, потихоньку начали уходить в прошлое. К этому же времени относится лозунг Брежнева, прозвучавший на каком-то съезде партии: «Экономика должна быть экономной». По моему мнению, до руководства государства стала доходить мысль, что ресурсы страны не бесконечны. И я считаю, что экономическая служба института, созданная под руководством Ивана Романовича и управляемая Клименко, была одной из сильнейших в нашей отрасли.

Владимир Леонидович прекрасно вел ученые советы, задавал выступающим актуальные вопросы, был начитанным и эрудированным человеком, не лез в карман за словом, но при этом не обладал способностями руководителя. The art of management — искусства управления у него не было. Раньше я считал, что способный ученый должен быть прекрасным руководителем. Но это не так. Я встречал много талантливых научных работников, которые не могли руководить никем, кроме себя, и немало прекрасных научных менеджеров, видевших проблему и пути ее решения, но не имевших особых научных способностей.

С приходом к власти новой дирекции сразу стало ясно, что стиль управления институтом изменился. Коллективу достаточно быстро дали понять, что жить будем по следующему принципу: друзьям — все, послушному большинству — ничего, а тем, кто пусть и не враждовал с начальством, но не разделял его идей, — все кары небесные. Не прошло и полутора месяцев после ухода Ивана Романовича, как Марка Семёновича Немцова уволили с должности руководителя группы поисковых исследований, а его сотрудников распределили по другим лабораториям. Многих это решение покоробило, потому что, хотя группа и работала не очень эффективно, Марк Семёнович внес огромный вклад в отечественную и мировую нефтехимию. Вполне справедливо считалось, что он заработал на содержание своей группы на много лет вперед. Поэтому его перевод в консультанты одного из заместителей директора научная общественность сочла оскорблением единственного в институте лауреата Ленинской премии.

Дальше — больше. При Осадченко было железное правило: администрация института не вмешивается в деятельность диссертационного совета. Например, заместитель директора института профессор Введенский участвовал в защитах диссертаций как рядовой член ученого совета, но ни в коем случае не как второе лицо в институте. А вскоре после смены руководства состоялась предзащита одного из друзей администрации. Работа была откровенно слабой. Хотя соискатель претендовал на рассмотрение последней как технологической разработки, стало очевидно, что все предложения автора внедрены не будут. Диссертация попала на глаза Марку Семёновичу, и если соискатель представлял работу полчаса, то эмоциональное выступление Немцова длилось около часа. Ни на одно из своих замечаний Марк Семёнович не получил вразумительного ответа. Как следствие, ученый совет проголосовал против допуска работы к защите. Я хочу подчеркнуть, что, если бы автором такой работы был родной племянник Немцова, он точно так же разгромил бы ее по одной простой причине — терпеть не мог халтуры в науке. Поэтому при Иване Романовиче это не стало бы событием. Может, Осадченко, чтобы сбросить накал страстей, пригласил бы к себе соискателя, посоветовал не расстраиваться и предложил помощь в редактировании работы. Думаю, в душе Иван Романович радовался бы, что из его родного и трепетно почитаемого ВНИИНефтехима научный брак не пошел в Высшую аттестационную комиссию. Конфликт был бы исчерпан. Однако новое руководство имело свои взгляды на взаимоотношения в научном коллективе.

Первым делом Марк Семёнович был лишен допуска к материалам с грифом «для служебного пользования». А поскольку на всех работах стоял этот гриф, он автоматически лишился возможности работать в институте и посещать ученые советы. С тех пор они стали тише и гораздо скучнее, я уже не говорю о продуктивности принимаемых решений. Кроме того, наши руководители захотели получить реванш и завалить на предзащите докторской диссертации соискателя, который не был врагом, скорее, принадлежал к покорному большинству, но дружил с явными недругами дирекции.

Прошло почти пятьдесят лет после постыдной трагикомедии, которую почему-то называли предзащитой докторской диссертации, но меня до сих пор захлестывает волна отвращения, когда я вспоминаю те три часа позора. После обычного для любой защиты выступления соискателя в бой вступили два кандидата наук, которые представляли команду гвардейцев директора. Заместитель директора нашего института, ведущий заседание, разрешал им задавать соискателю многочисленные вопросы с обвинительным уклоном. Причем после содержательных ответов последнего эти два «крупных ученых», как правило, начинали объяснять, как делать докторскую диссертацию, хотя ни один не имел никакого отношения к ее теме. В конце концов один из наших почтенных профессоров, выступив, спросил, почему эти двое «ученых», с таким напором поучающие других, сами не написали диссертацию. Но, по всей вероятности, дирекция провела воспитательную работу с членами ученого совета, поэтому с перевесом в один голос диссертацию (а она была хороша) решили не выпускать на защиту.

Я не хочу сказать, что идея завалить соискателя принадлежала директору, — многие приписывали злой умысел Огородникову. Но, несомненно, если бы Клименко выступил в защиту соискателя, результат голосования был бы другим.

После окончания предзащиты объявили перерыв, во время которого один из наиболее активных представителей «директорской сотни» подошел к Шапиро и сказал:

— Арон Лейбович, вы нашего завалили, а мы — вашего!

Я стоял рядом и увидел, как Арона буквально затрясло. Мне было очень интересно, какой ответ прозвучит на безобразный выпад. А Шапиро очень спокойно произнес:

— Вы все-таки не забывайте, что у вас партбилет в кармане лежит.

Через пятнадцать лет эта фраза показалась бы смешной, но в начале семидесятых она воспринималась абсолютно серьезно.

Самое интересное, что «ученую даму», нападавшую на соискателя, приблизительно через месяц после предзащиты перевели на должность старшего научного сотрудника с окладом триста. Если вспомнить, что десять рублей в просторечии называют червонцем, получится, что за эту грязную работу было уплачено тридцать червонцев. Вам ни о чем не говорит число 30?

Эта позорная предзащита и еще несколько дискриминационных мер дирекции по отношению к другим сотрудникам привели к взрыву: в декабре 1973 года восемь заведующих лабораториями напросились на прием к Клименко и потребовали снять с должности заместителя директора и начальника отделения, которых считали инициаторами самых неблагопристойных начинаний. Так как поход к директору института состоялся в декабре, восьмерых завлабов стали звать «декабристами». Для эпохи застоя это был небывалый случай: такой поступок выглядел настоящим восстанием. А при советской власти восстания сурово подавлялись. Я не знаю, как «декабристы» высказали свое требование директору, но не думаю, что в виде ультиматума. Такой многоопытный и мудрый человек, как Арон Лейбович Шапиро, должен был знать, что кандидатура на должность заместителя директора всесоюзного института согласовывается как минимум с бюро горкома партии. И в 1973-м этот орган не мог принять ошибочного решения. Думаю, «декабристы» просили директора рассмотреть возможность кадровой перестановки, но им отказали в жесткой форме. Кроме того, вскоре после похода восьми завлабов к директору созвали партийное собрание, естественно, с приглашением руководства Невского райкома партии, и оно резко осудило действия «декабристов». Я не был членом КПСС, поэтому не присутствовал на том партсобрании, но Баталин рассказывал, что тяжелее всего было слушать выступление одного из рабочих токарного цеха. В СССР действовало правило: наиболее достойная часть КПСС — это рабочий класс. Поэтому предписывалось, чтобы пролетариев в составе компартии было, кажется, в два раза больше, чем интеллигентов. А чтобы принять в партию одного ученого, требовалось найти двух рабочих, желающих стать коммунистами. Я считаю, что такой посыл был принципиально неправильным, — ведь интеллигенция того времени рождалась в семьях не дворян, а рабочих и крестьян.

Выступление рабочего началось с того, что он протянул руки в сторону «декабристов», сидевших вместе, и сказал:

— Видите, все в институте сделано этими мозолистыми руками. Мы, рабочие, ежедневно трудимся и создаем материальные ценности. А вы ничего не делаете, только сидите и кляузы пишите. Прежде чем идти к директору и отрывать его от важных дел, вы должны были прийти к нам в цех и посоветоваться с рабочим классом, а мы бы наставили вас на путь истинный. Но знайте: мы не позволим вам будоражить институт. Либо вы будете работать, либо мы поставим вопрос о вашем дальнейшем пребывании в партии.

И дальше в том же духе.

Каково было слушать это назидание восьми заслуженным ученым, которые много сделали и для науки, и для страны! Собрание шло долго, ораторов вышло много, а суть их выступлений сводилась к одному: «Сидите тихо и не рыпайтесь, иначе будет хуже».

Но «декабристы» не хотели сдаваться, так как считали, что ратуют за правое дело. Одновременно с этим обострилась борьба дирекции с Ароном Лейбовичем Шапиро за существование рецикловой технологии. Пошли письма во все высокие инстанции: от одних — «за», от других — «против». В институт зачастили комиссии, так что о спокойной работе все забыли. Причем борьба затрагивала и мой невысокий уровень. Пишешь отчет и знаешь, что рассматривать его будут с учетом того, что работа выполнена в лаборатории Баталина — одного из самых непримиримых противников дирекции. Поэтому в первую очередь внимание обратят на поиск недостатков исследования с перспективой организационных выводов в отношении заведующего лабораторией. Чтобы обуздать «мятежников», на одно из партийных собраний пришел инструктор райкома и долго ругал кучку смутьянов, которые мешают работать коллективу института.

Дирекция поняла выступление представителя райкома партии как одобрение своей политики, но стала действовать аккуратнее. Например, создали три комиссии, которые в течение года проверяли деятельность Немцова как консультанта дирекции. Они пришли к выводу, что работа профессора на этой должности неэффективна. Куда против коллективного мнения? Марка Семёновича уволили из института 31 декабря 1974 года, причем процедура увольнения была проведена безобразно. Ученых такого уровня увольняли крайне редко, и если уж делали это, то собирали ученый совет, на котором рассказывалось о вкладе человека в науку, ему дарили ценные подарки и обязательно вручали постоянный пропуск для прохода на предприятие. В случае с Немцовым не было сделано ничего, а пропуск в отделе кадров отобрали, чтобы Марк Семёнович, не дай Бог, не мог прийти и выступить на ученом совете. Все были возмущены увольнением заслуженного профессора, но жаловаться никто не рискнул. Ученые советы стали более скучными и безрезультатными, но главное — более прогнозируемыми.

Изгнав Немцова, дирекция не остановилась — примерно через год уволили одного из завлабов-«декабристов». Сделано это было также крайне топорно. На ученый совет вынесли доклад заведующего о деятельности лаборатории. Затем начались прения, в которых выступил заместитель заведующего лабораторией и по совместительству его ученик. Он начал рассказывать, как плохо работает лаборатория, и уверять, что необходимо менять стиль руководства коллективом. Дальше все шло как по накатанным рельсам: нашелся еще один выступающий, который предложил снять заведующего лабораторией с должности как не справившегося с работой и перевести в старшие научные сотрудники. Послушное большинство ученого совета проголосовало как надо, директор выпустил приказ, и на должность завлаба назначили бывшего заместителя, гневно критиковавшего своего учителя. Я считаю, что самое плохое в этой истории — развращение несозревшего поколения молодых ученых, которое могло счесть, что публично предавать анафеме учителей и пересаживаться в их кресла допустимо. Иными словами, этим людям показали, что предательство оплачивается.

Я до сих пор не понимаю, зачем это было нужно Клименко — человеку, бесспорно, одаренному. Вместо того чтобы примирять своих сотрудников, он разобщал их.

Так мы жили несколько лет, подозревая, что подобная атмосфера в институте сохранится навечно. Но через четыре года после первого выступления «декабристов» разразился гром: на бюро Ленинградского обкома партии одного заместителя директора сняли, а директору и второму заму объявили строгие выговоры с предупреждением. Это означало, что в следующий раз они могут вылететь с работы.

Мы все дружно подумали, что это наказание за неправильную кадровую политику дирекции и борьбу против рецикловой технологии получения изопрена. Но все оказалось гораздо проще, в полном соответствии с известной пословицей: «Не бойся врагов своих — в худшем случае они могут тебя убить. Не бойся друзей — в худшем случае они могу тебя предать. Бойся равнодушных — они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательство и убийство». Два члена команды директора, его друзья, решили, что положение руководства непрочно, ведь конфликт в институте не прекращается четыре года. Если поднажать, то дирекцию уволят, и они смогут возглавить институт. Очередной комиссии горкома партии «друзья» донесли, что за руководящей институтской троицей водятся грешки. Один получал вознаграждение за прочитанные студентам лекции, хотя находился в это время в командировке. Второй якобы купил в институте обрезки досок для строительства собственной дачи, а на самом деле вывозил вагонку, но по цене обрезков. Третий приобрел через институт две легковые машины за три года[40]. Хотя партийное наказание было внушительным, тем не менее внутри института все продолжалось по-старому. В ноябре 1978 года Клименко сняли с должности. Почти сразу после этого созвали партхозактив, на который приехал начальник отдела промышленности и науки Ленинградского обкома партии. Судя по номерам его черной «Волги», это был большой босс. Он очень популярно нам объяснил причину смены руководства института:

— У меня в отделе есть сектор, который рассматривает жалобы трудящихся. У них лежит папка жалоб на руководство Кировского завода — толщиной сантиметра два. А с вашего предприятия к нам пришло столько жалоб, что, если их сложить в стопку, получится столб высотой два метра, хотя на заводе работает в сто раз больше людей, чем во ВНИИНефтехиме.

Мы поддерживали вашего директора, как могли, больше четырех лет, надеясь, что он научится руководить и в институте прекратится базар-вокзал. Но у него ничего не получилось, и мы пришли к выводу, что директор никогда не сможет уменьшить поток жалоб во все инстанции, а следовательно, институт не будет нормально работать. Поэтому на бюро обкома партии было принято решение снять его с должности.

«Ничего оригинального», — подумал я, вспомнив, как на университетской военной кафедре нам первым делом объяснили, что должен знать командир.

— Вы — будущие офицеры. Под начало каждого из вас попадет взвод, а то и рота. Это больше ста человек, — внушал нам начальник химического цикла кафедры. — И вы должны знать, что при одиночном бунте расстреливают солдата, а при групповом — командира, то есть вас. Поэтому, если вовремя не пресечете бунт, пойдете под трибунал.

Наш директор не пресек «декабристское восстание», хотя было это не восстанием, а просто проявлением желания сотрудников работать в нормальных условиях. Вот и попал, правда не под трибунал, а на бюро обкома со всеми вытекающими.

Закончил свое выступление высокопоставленный представитель обкома партии словами:

— Запомните, товарищи ученые, каждый конфликт резко снижает эффективность любой работы, творческой особенно. Поэтому новому директору будут даны широчайшие полномочия для наведения порядка в институте. Вы, как и ваш — уже бывший — руководитель, должны извлечь урок из этой четырехлетней войны. Не извлечете — пеняйте на себя. На прощание хочу сказать вам одну вещь: руководство уже подумывало о передаче тематики института другим предприятиям, так что, если не хотите оказаться на улице, перестаньте писать друг на друга кляузы.

Директором ВНИИНефтехима был назначен Георгий Алексеевич Ластовкин, который работал руководителем Ленгипронефтехима[41]. Этот институт проектировал процессы, которые разрабатывались у нас, то есть с основной тематикой он должен быть знаком. Во ВНИИНефтехиме Ластовкина мало кто знал. Было известно только, что он очень строгий руководитель, поэтому во время обеденных посиделок многие высказывали предложение, что для наведения порядка он для острастки снимет нескольких «декабристов». В качестве первых мишеней называли Шапиро и Баталина. Однако новый шеф оказался гораздо умнее, чем думали о нем «обеденные мудрецы». Недели через две после появления в институте он начал обходить лаборатории, в присутствии заведующего встречался с руководителями групп и старшими научными сотрудниками. Как правило, обсуждались следующие вопросы:

1) что внедрила лаборатория (если внедрила, конечно);

2) какой эффект получен от реализации технологии в промышленных условиях;

3) какие разработки планируется внедрить в ближайшее время;

4) какая помощь со стороны директора нужна лаборатории.

Тогда завершилась подготовка к реализации процесса переработки отходов производства изопрена. На просьбу ускорить выполнение наших заявок специализированными лабораториями[42] Ластовкин откликнулся мгновенно, и в том, что мы достаточно быстро, по существовавшим в то время нормативам, внедрили этот процесс, была, несомненно, и его заслуга.

Благодаря «походам в народ» Ластовкин достаточно быстро выяснил, кто есть кто в институте, а узнать, на кого ты можешь положиться, на кого — нет, очень важно для нового начальника. Кроме того, благодаря этим встречам он завоевал уважение коллектива. Ведь до этого сотрудники видели руководство четыре раза в год: перед Новым годом, на Восьмое марта, Первое мая и Седьмое ноября. В эти дни директор, кто-то из замов, а также секретарь партбюро и руководитель профкома обходили все лаборатории и у каждого сотрудника спрашивали, как успехи, довольствуясь кратким ответом «хорошо», желали больших творческих успехов и счастья в личной жизни и переходили в соседнюю комнату. А люди, радуясь, что они «поздравлены» и к ним начальство больше не придет, разводили казенный спирт вареньем или компотом и садились отмечать очередной праздник. Конечно, при таких контактах разговоров на рабочую тему быть не могло.

Были еще две попытки расшатать ситуацию в институте, но при новом директоре это не прошло.

На первом же собрании ученого совета под председательством Ластовкина один из гвардейцев бывшего директора неожиданно предложил поставить точку в вопросе об эффективности рецикловой технологии получения изопрена.

— Да, я знаю, что процесс внедрен, но мне до сих пор неясно, обладает ли он преимуществом перед старым. Поэтому предлагаю создать комиссию из авторитетных ученых, пусть они разберутся и поделятся с нами своим мнением.

Властным жестом новый директор прервал провокационное выступление и жестко сказал:

— Я специально ездил на завод в Тольятти, разговаривал с руководством предприятия, начальниками цехов и операторами установки. Для меня они — верховные судьи, недоступные милым вашему сердцу интригам. Там я убедился, что новая технология значительно превосходит старую по всем параметрам. Поэтому для меня этот вопрос закрыт. Кстати, почему вас так беспокоят чужие процессы? Лучше бы вы думали о своих достижениях. Когда я посещал вашу лабораторию, понял, что за пятнадцать лет вами не сделано ничего, что могло бы окупить существование коллектива. Поэтому предлагаю на ближайшем заседании совета заслушать доклад о ваших планах на будущее. Мария Васильевна, — обратился он к ученому секретарю института, — запишите этот пункт в план нашей работы.

После такой отповеди желающие в открытую спровоцировать новый конфликт примолкли. Кстати, выступивший с предложением завлаб после 1991 года не смог обеспечить финансирование себе и своей лаборатории, был вынужден уйти из института и трудился, кажется, слесарем. Иногда жизнь, может и долго, но неотвратимо расставляет все на свои места.

Прошла пара месяцев, и старой гвардии как будто привалил подарок: один из «декабристов» развелся с женой, она заболела, и теща написала жалобу в парторганизацию — с просьбой строго наказать аморального зятя. По советским временам уход члена партии от жены, да еще и от больной, и последующая женитьба на собственной сотруднице считались большим грехом. Человека могли исключить из партии, а это почти автоматически приводило к снятию с руководящей должности. Все с нетерпением ждали партийного собрания, которое созвали по инициативе секретаря партийной организации института — назначенца прежнего директора. Старая гвардия была уверена, что Ластовкин должен потребовать сурового наказания для изменщика, иначе его самого можно будет обвинить в потворстве аморальному руководителю, к тому же члену партии.

Во вступительном слове к собранию секретарь парторганизации гневно заклеймил провинившегося, потребовав для него сурового наказания. Второе слово на таких сборищах, как правило, произносил директор предприятия, и по его выступлению народ ориентировался, чью сторону принять. Но мудрый директор все переиграл. Ластовкин сказал:

— Вы знаете, я человек новый, пускай лучше народ выскажется.

Возникла пауза: при нейтральной позиции директора народ не знал, чью сторону принять. И вдруг попросила слово жена Георгия Алексеевича, работавшая в нашем институте. Она сказала, что, по ее мнению, обсуждать жизнь трех людей в присутствии двухсот человек, причем в таком деликатном вопросе, неэтично и, главное, бессмысленно. Кроме того, когда два года назад аналогичная ситуация произошла в семье сотрудника из директорской команды, почему-то собрание не проводили. Жена Ластовкина полагала, что и сейчас мы ничем не поможем, а риск навредить есть, поэтому следует прекратить обсуждение.

После такого нравоучения первой леди народ стал тянуть руки, прося дать слово. Каждый выступающий твердил практически одно и то же: не надо вмешиваться в дела чужой семьи — это аморально, пусть сами разбираются. После нескольких выступлений Ластовкин сказал руководителю партийной организации:

— Ну что ж, если народ единодушно так считает, мне остается только присоединиться к мнению товарищей.

И вопрос был закрыт.

Мои молодые читатели! Вам, наверное, смешно читать эту историю, но раньше действительно было так. Я рассказал это специально, так как поведение Ластовкина в этом случае — блестящий пример искусства управления коллективом.

После этой истории в институте воцарились мир и покой. Все поняли, что ссориться с новым директором бесполезно. Большинство людей, желавших работать, а не заниматься интригами и конфликтовать, почувствовали властную руку сильного — нет, не диктатора, а просвещенного монарха, что и требовалось нашему институту. К тому же новый директор, как и Иван Романович, сделал одну мудрую вещь — равноудалился от подчиненных. У него не было ни любимчиков, ни друзей. В фаворе — лишь те, кто результативно и хорошо работает. Очень правильное решение сильного руководителя.

Много лет спустя, когда мы подружились с Ластовкиным, я однажды сказал ему, что за то, как он быстро и эффективно остановил конфликт в институте, ему нужно присудить докторскую степень по конфликтологии без защиты диссертации. Георгий Алексеевич сразу ответил:

— Ты знаешь, Аркадий, быть доктором наук я, конечно, не против, но присуждения степени, да еще без защиты не заслуживаю. Решение было очень простым: я разделил сотрудников на желающих работать и бездельников и дал понять, что первые будут всегда находиться в привилегированном положении по сравнению со вторыми.

— Согласен, Георгий, но ведь и среди дельных людей возможны конфликты.

— Мы с тобой, наверное, подумали об одном и том же, а именно — о трениях, возникших между завлабом и его замом в лаборатории, курировавшей производство фенола. Как ты знаешь, проблема была решена достаточно просто. Я разделил лабораторию на две равные группы сотрудников и предложил дуэлянтам доказывать свою правоту на двух разных заводах. Организовать «баттл»: чье предприятие будет работать лучше, тот и победит. А устроить в институте что-то вроде поля для битвы не дал. И конфликта не стало. Нет, Аркадий, докторской по конфликтологии без защиты точно не дадут, разве что кандидатскую. А по техническим наукам она у меня есть, так что смысла заниматься конфликтологией я не вижу.

И мы оба расхохотались.

Мои дорогие ученики! Со временем вы тоже станете руководителями. Запомните эту методику для решения конфликтных ситуаций. Ластовкин был мудрым человеком и прекрасным руководителем.

После всех передряг институт заработал в полную силу, поэтому за восьмидесятые было сделано очень много. В это — последнее — десятилетие советской власти дела шли вроде бы неплохо. Кажется, в 1987 году нам установили щедрые надбавки к зарплате, непонятно, из каких источников. Но душе почему-то было неспокойно. Многих из нас беспокоило отсутствие у института реальных планов создания и внедрения новых процессов. Поэтому мы в основном занимались усовершенствованием старых технологий: тут выиграем полпроцента, там — чуть больше, и вроде все довольны.

Кроме того, меня поражала ситуация, когда за одну и ту же работу в зависимости от того, оформляется она через кооператив или институт, можно получить принципиально разное вознаграждение. Меня, воспитанного на законе Ломоносова, утверждающем, что, если в одном месте что-то отнимется, в другом месте именно столько прибавится, это коробило. В общем, времена были очень интересные, но смутные.

Первым внимание на опасные тенденции в работе института обратил Ластовкин. По окончании одного из ученых советов он попросил остаться завлабов и старших научных сотрудников.

— Вы знаете, — обратился он к нам, — вот мы обсудили план институтских работ: вроде все нормально, а на самом деле плохо. Вы предлагаете заниматься, кажется, интересными и нужными вещами, а в действительности все мелкотемье.

В ответ из зала начались возражения: у заводов и министерства нет денег, поэтому никто сейчас не будет финансировать серьезные и большие проекты.[43]

— А у вас идеи есть? — перебил возражавших Ластовкин. — Если есть, приходите ко мне, и я буду финансировать перспективные разработки за счет резервных средств института.

Однако никто не воспринял слова директора как руководство к действию. Большинство научного сообщества радовалось заметному повышению зарплаты, с удовольствием читало ранее запрещенную литературу, смотрело фильмы, критикующие советскую власть. И почти никто не чувствовал тревоги, буквально витающей вокруг нас.

Лишь немногие работали над созданием научного багажа, ценность которого в будущем тогда казалась сомнительной. Эти руководители и коллективы, которые они возглавляли, и выжили в «лихие девяностые». Правда, было таких лабораторий совсем немного — всего шесть-семь из более чем сорока. Печальная арифметика. О событиях, последовавших за крахом советской власти, я рассказал выше. При отсутствии централизованного финансирования института государством Ластовкин предпринимал титанические усилия, чтобы его сохранить. Имея прекрасные отношения с директорами заводов, он умудрялся выпрашивать какие-то деньги, но давали их в основном из милосердия, а не потому, что заводам были необходимы услуги работников института. Промышленным предприятиям, как воздух, требовались оборотные средства, чтобы хотя бы зарплату сотрудникам вовремя платить, так что не до науки было. Даже если проекты могли быть внедрены в производство, денег на коммерциализацию на тот момент не имелось. Это прекрасно понимал Ластовкин, и, разговаривая с ним, я чувствовал, насколько мучительна для него роль просителя. Но он всеми фибрами своей души был предан институту, поэтому, несмотря на крайне самолюбивый характер, делал все для его сохранения.

После первой волны приватизации в 1994–1998 годах заводы по большей части оказались во власти людей, которых наука не интересовала. Кроме того, директора заводов, дружившие с Ластовкиным, к тому времени были отправлены на пенсию, и этот источник финансирования института перестал существовать. Поэтому положение с каждым годом становилось хуже. Ластовкин продолжал верить, что институт удастся сохранить, и боролся за его судьбу, как лев. Наверное, в 2005-м Георгий Алексеевич понял, что чуда не произойдет. Однажды мы с ним обедали, вспоминали старые времена, и вдруг, абсолютно неожиданно, он сказал:

— Аркадий, ты и шесть завлабов, которые сумели сохранить коллективы и обеспечить их работой и зарплатой, должны не утратить дух ВНИИНефтехима, а главное — его девиз: «И только вперед». — Ластовкин произнес это в такой необычной для себя манере, что стало ясно — он потерял веру в будущее института. — Ты знаешь, в чем я всегда был согласен с Баталиным? Он часто говорил, что надо рассчитывать только на плохое, потому что хорошее мы переживем. Давай выпьем за благополучие родного ВНИИНефтехима, и дай Бог, чтобы хоть часть его осталась.

Я увидел выражение его лица и понял, о чем он думает. Через год Георгия Алексеевича не стало. Светлая память этому прекрасному человеку!

Наверное, переживания из-за того, что вскоре и он, и его сотрудники лишатся работы, приблизили преждевременный уход Ластовкина из жизни.

Я знал многих руководителей промышленных предприятий. Все они, так же как и Ластовкин, не умели делать ничего, кроме выполнения своих служебных обязанностей. Когда выходили на пенсию, как правило, быстро дряхлели и уходили, несмотря на то что любили свои семьи и боготворили внуков. Однако их головам, привыкшим постоянно работать на запредельных нагрузках, этого было мало.

Поэтому у меня совет всем руководителям: работайте, пока работается. Конечно, можно придумать себе хобби — например, ловить рыбу. Но я думаю, что люди, привыкшие не ждать милостей от природы, а получать реальные результаты благодаря своей работе, вряд ли смогут терпеливо ждать, понравится их червячок проплывающей мимо рыбке или она равнодушно проследует дальше.

Так что берегите здоровье и работайте.

* * *

Начиная работу над этой книгой, я планировал рассказать о гораздо более широком круге интереснейших людей, с которыми меня свела и продолжает сводить жизнь. Но вы знаете, мои дорогие читатели, у Шарля Бодлера есть прекрасные строки:

…Мы всходим на корабль, и происходит встреча

Безмерности мечты с предельностью морей…

Так и у меня, наверное, произошла встреча желания рассказать как можно больше о моих учителях и понимания, что у каждого читателя есть предел восприятия информации.

В заключение я хочу сказать, что, если мои читатели при прочтении этой книги получат хотя бы половину знаний и жизненного опыта, приобретенного мной, я буду считать, что год работы по вечерам и выходным дням потрачен не зря.

Когда я работал над этой книгой, передо мной встала альтернатива: писать всю правду и при этом обидеть целый ряд людей или в своих воспоминаниях пытаться обойти острые углы, чтобы не обидеть никого. Я долго думал, какой путь выбрать, а потом вспомнил поговорку «Правда всего дороже» и рассказал все как было.

2020–2022 гг.

Заключение

Закончив писать эту книгу, я показал ее двум близким людям, рассчитывая на справедливую или, наоборот, несправедливую оценку. Я ожидал от своих друзей каких угодно замечаний, но только не вопроса, который услышал: «Твое произведение — это роман или мемуары?» Сначала я даже не нашелся с ответом — ведь я же не литературовед. И, только подумав, решил, что все-таки написанное больше похоже на учебник. Во всяком случае, мне так кажется.

Учебник всегда создается для определенной аудитории и с какой-то целью. В самом начале работы мне было очевидно, для кого собираюсь написать эту книгу: я считаю, что она должна быть интересной для людей творческих профессий, которые хотят двигаться вперед, а не сидеть на одном месте. Причем не важно, кто эти люди, — представители точных наук или гуманитарии. Главное, чтобы они хотели творить. Более того, они могут не иметь высшего образования. У нас в институте в механическом цехе работал слесарь, фамилия его была Сергиенко, имени и отчества, к сожалению, не помню. Так как в те годы не хватало лабораторного оборудования, особенно маленьких насосов (отечественная промышленность их не выпускала, а импортные были в дефиците), то он сконструировал, а позже стал производить микронасосы. В нашем институте они использовались на многих установках. Мне приходилось с ним общаться. Это был очень любознательный человек. Он не только интересовался эксплуатационными характеристиками своих изделий, но и хотел знать, что мы делаем в лаборатории, а также и результаты наших внедрений в промышленности. Как передовой рабочий, он мог выписывать многие дефицитные тогда литературные журналы, и с ним было очень интересно говорить о новинках литературной жизни страны. Кажется, парторганизация даже заставила его защитить диссертацию на звание кандидата рабочих наук — надо же было придумать такое! Поэтому, какая разница, было у него высшее образование или нет? Он был интеллигентным человеком и внешне чем-то напоминал слесаря Гошу — главного героя фильма «Москва слезам не верит».

Что касается целей написания этой книги, то самой главной была попытка создать кодекс жизненных правил, который я перенял от своих замечательных учителей. Я думаю, молодым людям, вступающим в большую жизнь, это должно помочь избежать многих ошибок, которые совершил я. Ведь всегда приятнее учиться на чужих ошибках, чем на своих.

Была у меня и еще одна задача. В настоящее время легко узнать об актере, игравшем второстепенные роли в каких-нибудь захудалых фильмах, или писателе, без книг которого человечество совершенно спокойно продолжило бы существовать. А что люди знают о профессоре Немцове, одном из основных создателей двух крупнейших нефтехимических процессов мирового масштаба — производства изопрена и фенола? Или о директоре и главном инженере Куйбышевского завода синтетического каучука Н. В. Абрамове и И. М. Белгородском, построивших одно из крупнейших производств синтетического каучука в мире? НИЧЕГО! А ведь эти люди внесли огромный материальный вклад в копилку нашей страны, а если говорить о Немцове, то и многих стран мира. Поэтому я попытался хоть в какой-то мере уменьшить эту несправедливость и рассказал о нескольких людях, не заслуживающих забвения.

Кроме того, все мы должны помнить строки Маяковского: «Юноше, обдумывающему житье, решающему — сделать бы жизнь с кого, скажу не задумываясь…»

Когда оканчивало школу мое поколение, выпускалось много книг, кинофильмов и театральных постановок, с героев которых хотелось делать жизнь. А сейчас… Включаешь телевизор — и тут же хочется его выключить: плутоватые бизнесмены, интердевочки или рвущиеся в фотомодели субъекты обоих полов… Я понимаю, что сменился общественный строй, социалистический — на капиталистический, и поэтому сменились и идеалы. Люди, о которых вспоминаю я в своей книге, тоже не были бессребрениками и любили получать деньги — иногда большие деньги. Но главным для себя они считали дело, а материальное благосостояние было вторичным. Именно поэтому они и были хорошо обеспечены материально. Я очень хочу, чтобы молодое поколение делало жизнь с таких людей, как Немцов, Абрамов, Осадченко, Белгородский. Уверен, что в таком случае деньги вас найдут.

Кажется, Генри Форд сказал, что готов рассказать о каждом заработанном им миллионе долларов, кроме первого. А я хотел бы, чтобы был снят фильм или написана книга о нашем российском капиталисте, который может с гордостью рассказать о своем первом заработанном миллионе.

Третья задача моей книги заключается в показе атмосферы отношений, существовавших в то время. Попытаюсь объяснить, что я подразумеваю под этим: я не раз наблюдал, как обедают сотрудники моей лаборатории. Они приходят, молча едят, тыкая при этом пальцем в гаджет, и уходят. У нас же все было по-другому. Любой поход в столовую мог стать праздником. Как правило, за столиком собирались компании по интересам. Когда было много народу, мы сдвигали столы. Главную роль для нас играла вовсе не еда, а радость человеческого общения. О чем мы только не говорили: о науке, культурных событиях, иногда (потихоньку) о политике, о спорте. Я помню, как в начале 1970-х судьи несправедливо, по мнению телезрителей, выставили оценки двум известным фигуристам: Людмиле Белоусовой и Олегу Протопопову. На следующий день мы не поглощали пищу, а с присущей ученым скрупулезностью сравнивали каждое движение знаменитой пары и их конкурентов. Кто-то предложил написать жалобу на судей в Центральный комитет партии — мы же все были детьми своего кляузного времени. И написали бы, если бы заведующая столовой не объяснила нам на хорошем «русском языке», что не намерена сидеть на работе до ночи. Эта дама предложила всей честной компании разойтись по лабораториям. А если точнее, послала по до боли известному в России адресу.

Стенгазеты. Был такой порядок в Советском Союзе: каждое предприятие выпускало стенную газету. Выпускалась стенгазета и во ВНИИНефтехиме. Несколько сотрудников абсолютно бескорыстно (не за отгулы и не за премии) оставались после работы и творили… Как правило, создатели газеты были остроумными и эрудированными людьми, которые не лезли за словом в карман. И первого числа каждого месяца большой лист бумаги, полный интересного содержания, вывешивался на стене в нашей столовой — отсюда и название «стенгазета».

Хотя прошло уже почти пятьдесят лет, как сейчас помню 1 февраля 1975 года. Недавно с треском уволили Немцова, по институту ходят слухи о каком-то любовном романе Летовой, а в центральной печати началась кампания по шельмованию больших начальников, незаслуженно влезающих в авторские коллективы. Я прихожу в столовую, с трудом протискиваюсь к газете и читаю в разделе загадок один из вопросов: «Что общего между авторством и соавторством?» и ответ: «То же, что между пением и сопением». В правом нижнем углу объявление: «В ближайших номерах газета начнет публикацию романа Н. Н. Летовой „Жила-была девочка“ и трилогию М. С. Немцова „Битва за каучук“, „Война с саламандрами“, „Все достается людям“».

Провисело это творчество недолго. Бессменному главному редактору нашей стенной газеты А. И. Осадченко позвонил заместитель секретаря парткома по идеологии и сказал: «А газетку-то твою, Саша, я снял, пусть полежит в партбюро до лучших времен».

Так что не верьте людям, которые говорят, что при социализме все было плохо. Было и хорошее. И вообще, ведь жизнь как зебра: за черной полосой идет белая.

Дорогие читатели, не думайте, что в рабочее время мы занимались пустопорожней болтовней! Наоборот, мы были заядлыми нарушителями КЗОТа (Кодекс законов о труде): вместо положенных восьми часов работали раза в полтора больше. Порой удача щедро вознаграждала нас прекрасными идеями, которые мы старались превратить в дополнительные тонны более дешевой готовой продукции… И иногда это нам удавалось.

Завершив последнюю главу, я посчитал, что на этом следует поставить точку. Однако судьба знакомила, знакомит и, надеюсь, будет знакомить меня с интересными людьми, которые много чему способны научить. И я подумал, что если моя книга вызовет интерес у читателей, то я продолжу повествование.

Так что, может быть, продолжение следует?!

Автор выражает признательность

Наталье Сердечниковой и Елене Федорцовой

за большую творческую помощь,

оказанную при создании этой книги

Примечания

1

ВНИИНефтехим — Всероссийский научно-исследовательский институт нефтехимических процессов.

2

«Механобр» — Институт механической обработки полезных ископаемых.

3

Шара́шка (также шара́жка, шара́га от «шара́шкина контора») — разговорное название НИИ и конструкторского бюро тюремного типа, подчиненных НКВД/МВД СССР, в которых работали осужденные ученые, инженеры и техники. В системе НКВД именовались «особыми техническими бюро» (ОТБ), «особыми конструкторскими бюро» (ОКБ) и тому подобными аббревиатурами с номерами.

4

Изопреновый каучук — основное сырье для производства шин и резинотехнических изделий (РТИ). Заменитель натурального каучука, который производится, главным образом, в Малайзии, Вьетнаме и Таиланде, — в количестве до 15 млн тонн в год.

5

Фенол — сырье для производства многих химических соединений. Производится по всему миру более чем на ста заводах. Общий объем — до 14 млн тонн в год.

6

М. Горький «Сказки об Италии».

7

pH — величина, определяющая концентрацию ионов водорода в растворе.

8

Здесь и далее в этом фрагменте данные изменены по соображениям конфиденциальности.

9

Регламент — документ, перечисляющий и описывающий по порядку этапы (шаги), которые должна предпринять группа участников для выполнения бизнес-процесса, как правило, с указанием требуемых сроков выполнения этапов (шагов).

10

Катализатор представлял собой маленькие цилиндрики, которые почему-то называли червяками.

11

Контакт — синоним катализатора.

12

Цифра указывает на год создания катализатора, буква «Б» — на наличие бора в последнем.

13

Бывший Куйбышевский завод синтетического каучука (КЗСК).

14

Работая над книгой, я решил посчитать: а насколько же удалось уменьшить сброс сточной воды от изопренового процесса на четырех заводах за время действия моих изобретений? Оказалось, примерно на двадцать миллионов тонн, что равно месячному сбросу такой немаленькой реки, как подмосковная Яуза. Кроме того, удалось сэкономить 450 000 тонн сырья для производства каучука. И если бы это сырье поместить в цистерны, то длина железнодорожного состава была бы около 150 км. Я считаю это большим достижением. Как говорится, сам себя не похвалишь — и никто не похвалит.

15

Фамилия, имя и отчество изменены.

16

КПК — Комиссия партийного контроля при ЦК КПСС.

17

Фамилия, имя и отчество изменены.

18

ДСП — для служебного пользования.

19

Рацуха — рационализаторское предложение.

20

Имеется в виду антиалкогольная кампания М. С. Горбачёва.

21

«Север» — ресторан на Невском проспекте в Ленинграде.

22

Начиная с 1952 года «дело врачей» разрабатывалось органами МГБ (Министерство государственной безопасности СССР, с 1954 года — КГБ, с 1995-го — ФСБ) под руководством подполковника М. Д. Рюмина, написавшего Сталину в 1951 году донос о «сионистском заговоре» в органах госбезопасности. 29 октября 1952-го министр госбезопасности Игнатьев доложил Сталину, что специалисты-медики подтвердили факт преступного лечения кремлевских руководителей. Сталин немедленно дал санкцию на арест главных «заговорщиков». Хозяин страны ежедневно читал протоколы допросов и требовал от МГБ максимальной разработки версии о сионистском характере заговора и о связях заговорщиков с английской и американской разведками через «Джойнт» (американская еврейская благотворительная организация со штаб-квартирой в Нью-Йорке). Сталин угрожал Игнатьеву, что если тот «не вскроет террористов, американских агентов среди врачей», то будет арестован, как его предшественник Абакумов: «Мы вас разгоним, как баранов». В октябре 1952 года Сталин давал указания применять к арестованным врачам меры физического воздействия, то есть пытки.

23

ЖАКТ — жилищно-арендное кооперативное товарищество.

24

Мирон Семёнович Во́вси — советский терапевт и ученый-медик. Доктор медицинских наук, профессор, генерал-майор медицинской службы. В 1941–1950 годах — главный терапевт Советской армии, активный участник ВОВ. Был арестован в конце января 1953 года по «делу врачей», подвергнут пыткам и объявлен главарем антисоветской террористической организации. После смерти Сталина дело было прекращено, и Вовси освободили.

25

Имя и отчество изменены.

26

ВНИИСК — Всесоюзный научно-исследовательский институт синтетического каучука имени С. В. Лебедева.

27

ГИПХ — Государственный институт прикладной химии.

28

ГОИ — Государственный оптический институт.

29

Слегка искаженная цитата из стихотворения Наума Коржавина «Вариации из Некрасова».

30

ГДР — Германская Демократическая Республика.

31

В паспорте гражданина СССР в графе № 5 писалась национальность. Поэтому иногда в шутку евреев называли «инвалидами пятой группы».

32

НПЗ — нефтеперерабатывающий завод.

33

К слову сказать, после распада СССР страны Балтии снова стали покупать фенольную смолу у Российской Федерации.

34

Я удивился, услышав, что к Вартанычу обращаются на «ты», а он к собеседнику — на «вы». Обычно все было наоборот.

35

ВАК — Высшая аттестационная комиссия.

36

Я не знаю, является ли в настоящее время тайной название этого соединения, поэтому обозначил его как XXХ.

37

рH-метр — прибор, определяющий кислотность среды.

38

Головачёв Александр Матвеевич — с 1981 по 2002 год главный инженер объединения «Тольяттикаучук».

39

Все факты биографии М. С. Немцова взяты из его книги «Воспоминания. Размышления» (СПб.: РИО «СПб ГИПТ», 2006).

40

В те годы автомобиль можно было купить только на предприятии. Тогдашние нормы позволяли менять машину раз в десять лет. На институт в год выделялось пять машин, а в очереди стояли двести человек. Легко представить, насколько дефицитным товаром были автомобили.

41

Ленгипронефтехим — Ленинградский институт по проектированию предприятий нефтеперерабатывающей и нефтехимической промышленности.

42

В институте существовало разделение труда: специализированные лаборатории выполняли сложные анализы сырья и катализаторов.

43

Мы уже тогда должны были частично финансировать себя за счет средств каждой лаборатории, то есть добывать себе деньги должна была каждая лаборатория по отдельности.

Content

Аркадий Дыкман
Записки научного работника

Введение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Заключение

Примечания