На исходе ночи

Часть первая

ОЗАРЕННЫЕ

ГЛАВА I

Побег из ссылки, после ожиданий и откладываний, однажды решился внезапно.

Час был утренний, а северная ночь стояла неподвижно. Во дворе под навесом тюкал топорик. На небе, застывшем от холода, лучились звезды. В их свете я с крыльца уже разглядел, как только вышел из избы, что мой хозяин ладит сани.

— Слава тебе, за сани взялся!

Хозяин заулыбался.

— Как, смилостивился надо мной, Тимофей Потапыч? — спросил я.

— И что ты опять одно и одно, будто я не хотел! — сказал Потапыч. — Это мороз над тобой смиловался. Думать надо — тайбола теперь закрепла.

— Когда же едем-то, Тимофей Потапыч?

Тимофей Потапыч потомил меня. Не сразу ответил.

— А хоть нынче. В полночь и потекем. Не попятишься?

«Попятиться»-то следовало бы. Дела всякого житейского на ходу было не мало. Верить в близкий отъезд я уж и перестал: все Тимофей Потапыч откладывал. А тем временем разные неотложные повинности — по чтению рефератов, по ведению кружков — облепили меня, как репейник.

Но хоть и следовало на денек, на два отложить, а нельзя никак «пятиться». Надо было Потапыча ловить на слове. Месяца два назад мы с ним сговорились, что он вывезет меня верст за пятьдесят от Мезени и сдаст там своему свату, тот провезет кратчайшим из двух возможных путей на Пинегу, там сдаст свояку, свояк под Архангельском — куму, а кум уж доставит в Архангельск.

Сговорились, а потом начались отговорки: то «подожди, вот санный путь станет в аккурат», то «с треской, сем, управлюсь», то «семгу, погоди, посолю», то «дай вот престольный праздник отгуляем, введение богородицы», то, наконец, пришла от свата весть: «Малая тайбола не крепка». Против тайболы я не мог спорить. Тут решали знатоки.

Широкий пояс тайги и болот (тайбола) отделяет Мезень с суши ото всего мира. В этом поясе лесов и болот — две просеки.

Одна — длиной верст в двести; это — Большая тайбола. По ней идет казенный тракт, по ней возят почту, скачут из Архангельска и в Архангельск ямщицкие тройки перекладные, для казенных и вольных людей. По тракту в особо болотистых местах проложен мощеный путь на сваях. Большая тайбола обитаема: каждые двадцать — тридцать верст вас встречают станционные поселения — две-три казенных избы.

Другая просека — длиной верст в сто с небольшим; это — Малая тайбола, дикая, брошенная, без мостов, сплошь необитаемая, узенький коридорчик среди сосен и елей; она проходима только со средины зимы, и то когда морозы очень крепки, — среднему морозу не под силу сковать ее болота.

Когда мы летом, сразу по моем приезде в ссылку, подружились с Тимофеем Потапычем, бывало, сиживали с ним в июльские ночи у бережка, близ устья реки Мезени, на днище опрокинутого карбаса (так зовут здесь баркасы), любовались незаходящим солнышком и беседовали в светлой полуночи, он меня учил:

— Удумал бежать, беги той путей, как сюда тебя привезли, — морской путей. Сухопутьем обязательно быть бегуну в силках. Большой тайболой стражники снуют, как челноки в сновальной; Малой тайболой короче, но лучше и не думай, там пробраться можно только зимой. И волк, и болота, и от стужи укрыться негде, жилья никакого, это уж если на отчаянность решиться. А морской путей вот привезут казенку-водку, пароход зайдет в устье, разгружать с тобой наймемся, парень ты ничего себе, ящик осилишь, ну, а я сговорю солдата, — ты только знай не мешайся, — за красненькую он тя запихнет куда вниз, к крысам, там и сиди до Архангельска, жуй сухари. Да чего я — за красненькую! Десять целковых — это по-нашему семги полтора пуда. И за пятерку, за синенькую, пихнет в трюм, а из вахлачков попадет — за зелененькую, за трояк сделает. Так-то вот, милячок-землячок.

Потапыч меня милячком-землячком звал: «Я ведь тоже, как ты, из России, ярославский сам, женился на здешней, занесло рыбачьим делом на устье при лососьем лове».

Вышло же не по-нашему с Потапычем. Когда пришел пароход, исправник запретил нанимать ссыльных на разгрузку водки. Кружили мы с Потапычем на баркасе неподалеку от парохода, стражники «турнули» нас прочь. Но пароход заходил к нам два раза в лето. Ко второму пароходу подговорили мы двух екатеринославских мужичков, которые возвращались на родину «по отбытии срока», чтобы они взяли меня с собой до Архангельска в большой корзине, под видом багажа. Потапыч возражал:

— Головой играешь. Испугаются мужики, надсматривать не будут, не углядят, забросят тебя куда между другой кладью — и поминай как звали.

Все-таки купили корзину, произвели пробу — уложили меня, закрыли, заперли, поносили по квартире. Мужички сказали:

— Хорошо выходит.

Я сказал:

— Терпеть можно.

Товарищи ссыльные, мои друзья, благословили:

— Рискуй.

Но рискнуть не пришлось. Мужички перед самой отправкой на пароход «спужались». А дальше наступила осенняя распутица. И пришлось ждать, когда замерзнет Малая тайбола.

— Так, значит, тебе судьба на отчаянность идти, — приговорил Тимофей Потапыч.

Приговорить приговорил, но не одобрял. И вот теперь хоть только что взялся отвезти меня нынче ночью, а вижу — что-то мнется, покашливает:

— А может, зимку отмахаешь здесь с нами? Чего тебе уж так приспичило скакать не ближний свет? Табак у нас с тобой есть, девки ваши ссыльные, смотрю, наперебой к тебе ластятся, пироги с вязигой едим, семушка нынче пятнадцать копеек фунт, а после крещенья северное сияние увидишь, глядеть вместе, любоваться будем. Ей-богу! Чего тебе? А? Останься.

— Нет уж, Тимофей Потапыч, не пятиться, так и тебе не пятиться!

— Коль на то, я и не пячусь. Слово — олово. Справляй свое, а я к полуночи буду наизготове.

Действовать надо было быстро. Хороши мгновенья, часы, дни, когда по собственной воле и решению надо обрывать весь заведенный ход, весь привычный уклад своего повседневья и менять его на предстоящее неизвестное, которое и манит и тревожит. Хорошо ощущать, что хотя еще и в твоей власти передумать, отменить решенное, а ты ни за что не передумаешь, не отменишь, не отступишь, не повернешь назад. И вот в этой-то верности самому себе, в этой-то связанности собственным решением и узнаешь острую сладость настоящей свободы. Мне двадцать лет всего, а как мне знакомо мучительное и горькое наслаждение, которое испытываешь при внезапных крутых отрывах от нажитых привязанностей.

Я отправился к Марии Федоровне раздобывать партийную явку на Архангельск. Мария Федоровна была для нас в ссылке, как говорил Потапыч, «ума и опыта чистое зерцало»: к ней сходились все нити общих наших дел и замышлений.

На улице свет шел снизу, от белого снега. И небо казалось темнее, чем когда я смотрел на него из-под навеса во дворе. Я увидел: по дощатому узенькому тротуару спешила куча ссыльных. Они теснились около одного, который шел в середине.

Ссылка делает либо равнодушным, либо повышенно любопытным. Я побежал навстречу и узнал, что товарищи ведут к Марии Федоровне приезжего ссыльного большевика.

В городок только что «пригнали» этап и привезли несколько новичков. Формальности в полицейском управлении были недолгие. Сверили наружность с фотографической карточкой, записали что-то куда-то — и иди на все четыре стороны, благо идти некуда: с трех сторон тайга и болота, а с четвертой — устье большой реки, и дальше безлюдное Белое море.

Новичков тут же, при выходе из полиции, разбирали старожилы-ссыльные. Свои узнавали своих сразу. Правда, никто не спрашивал, «какой партии», — считалось, что это нехорошо при первой встрече. Первая отличительная замета нарубалась по ответу новичка на вопрос, самый жгучий для всех ссыльных: «Как там, в России? Живем? Не задавили?» — «Живем! — крикнет торжествующе новичок. — В Гжатске исправника убили»; глядишь, к этому приезжему уже прилаживаются эсеры. А другой пустится рассказывать, как чайную ограбил; этого уведут к себе анархисты. Третий заговорит учено о германских социал-демократах при Бисмарке, — быть ему в гостях у меньшевиков.

И на этот раз большевика повели к себе большевики, анархиста — анархисты, эсера — эсеры, бундовца — бундовцы, дашнака — дашнаки, пепеэсовца — поляки. Только беспартийный мужичок, сосланный за «аграрные беспорядки», соблюдая осторожность, ни с кем не пошел, — подозрительно ему, видно, показалось, что его к себе звали все.

— Мне не к спеху, я раскурю, посмекаю, как обдумать свою голову, сторона не своя — чужая, в Вологодской пересыльной от односельчан отбился, — скажи пожалуйста, как не повезло.

Перед крылечком избы, где жила Мария Федоровна, шествие с новичком остановилось, все как-то задумались. Свой человек Мария Федоровна — разговаривать с ней было легко, как с родной сестрой. Но лиха беда начать разговор. Перед началом робели самые бойкие. Войти, потревожить, занять собой ее внимание мешала какая-то особенная к ней почтительность. Группа наша сразу растаяла. Вошли только трое — приезжий, я и мой сожитель по избе, москвич Лефортовский.

Мария Федоровна отложила не торопясь книгу в сторону. Чинно встала, чинно одернулась и каждому тряхнула сильно руку. В комнате ни намека на уют: какая-то смесь не поправимого ничем беспорядка и мелкой прибранности. Марии Федоровне было не более тридцати пяти лет. Но, наверное, она была такою же и пятнадцать лет тому назад и будет такою же через двадцать лет: сухая, тонкая, с молодым блеском в глазах, одетая всегда одинаково, без каких-либо отмет возраста, сезона или душевного состояния. С холодной ласковостью, с приветливой отчужденностью трудолюбивого, занятого человека Мария Федоровна пригласила нас сесть.

Она спросила приезжего:

— Как и чем вам надо, товарищ, помочь? Мы сделаем все, что можем.

Приезжий с хитрецой сощурился:

— Это вы бросьте, официальную часть. Вы человек чудный. Слыхал про вас много. Давайте чай пить. Я — Дроздов Иван, из Москвы. Но товарищи меня зовут Сундук. На это откликаюсь, так и кличьте. — Он засмеялся, и мы тоже.

Мария Федоровна потрепала приезжего по плечу.

— Ну, Сундук, снимайте-ка с себя ваш рыбий мех. — А потом обратилась ко мне: — Вот вам, Павел, чайник, принесите воды из ушата в коридоре. Будем чай пить. Я затоплю сейчас печурку.

Это уж была другая Мария Федоровна. Вот оно, это трудное в разговоре с нею начало, перед которым все робели. Она мне когда-то жаловалась, как тяготится этой чертой в себе.

За чаем стали расспрашивать Сундука:

— Ну, как ехали?

— Что ж, ничего ехали.

— Кто с вами приехал?

— Приехали-то? Разные приехали.

— А как конвой был? Придирчив? Строг?

— Конвой-то? Да как полагается конвою: со всячинкой.

И не то чтобы Сундук не хотел отвечать. Видно, ему просто не нужно было все это. В настроении, однако, он был преотличном. Как мы живем, он не спрашивал. Только пристально, внимательно в каждого из нас троих всматривался, каждого из нас взвешивал взглядом, подмечал самое мелкое движение, включал все в какой-то свой счет. Недаром его Сундуком прозвали: все кладет в себя и кладет, запирает в себе, и не легко из него вынешь. Если и сбалагурит — значит, прячется за балагурство, скрытничает.

С детской живостью и любопытством он поглощен был всякими ничтожными мелочами за столом. Берет кусок сахару, подержит, повертит.

— Пиленый? Не колотый? — Бросит сахар в чай. — Ишь как запенился.

Лефортовский стал было ему объяснять:

— Материальное положение ссыльных в этом краю…

Сундук вдруг на чем-то сосредоточился, ушел весь в себя, взял Лефортовского за локоть и сказал:

— Солнце здесь с утра тихое какое-то, холодно ему.

Сундук часто кашлял. По виду у него была чахотка. Мария Федоровна спросила:

— Как здоровье у вас? Не больной приехали?

Этот вопрос очень его развеселил. Сундук молодецки покрутил усы, заулыбался:

— Это бросьте, это уж опять часть официальная.

Раньше я слыхал в Москве от рабочих, что Ваня Дроздов слыл рассказчиком и оратором. Не верилось теперь.

Мы попросили Сундука рассказать о России. Он попробовал отшутиться. Но Мария Федоровна настояла. В голосе появилась сухая повелительность:

— Сундук, товарищи вас просят рассказать о том, что нам важнее всего. Рассказывайте, как рабочее движение, как в партии.

— Ну, давайте…

Сундук начал свой рассказ, и тогда я понял, почему у него слава рассказчика: пошли какие-то разрозненные мелочи, которые на лету схватила его пристальная, любопытствующая наблюдательность, замелькали не связанные один с другим житейские штришки. А затем все собиралось в одно ощущение, в одну мысль, в одно выстраданное. И Сундук сам стал другой, правда, как раньше, неторопливый, внешне прохладный, но весь настороженный, ничего зря не бросающий, — Сундук, делающий дело, исполняющий свою революционную работу. Потому-то он, может быть, и был неразговорчив, что всегда берег себя для разговора о деле.

— Прихожу я к сапожникам в Москве. Хлебают щи, ударяет старшо́й ложкой по краю миски; знаете, как говорят при этом: «Таскай со всем». После этого уж можно забирать в ложку куски говядины. А было это, — когда я зашел к ним, — недели через две, как разогнали вторую Думу и арестовали наших депутатов. Так вот, сказал старшой: «Таскай со всем». Начали таскать. И вдруг старшой как хлопнет мальчишку-подмастерье ложкой по лбу. Это значит: отдай назад, вместо одного два куска подцепил. Смотрю: что будет? Раньше, например, в пятом году, шестом, да и в седьмом, в начале, не стерпели бы. Да и старшой этот, я знаю, все два года революции не бил ребят ни за какие дела. А тут вот ударил. Ну, мальчишка покраснел, еле слезы держит, а смолчал. И мастера все молчат. Я и скажи старшому: «Ты уж очень, Семен, можно бы и не бить». А старшой с сердцем отвечает: «Сорок годов за это по лбу бью и бить буду. Вы все всех переучиваете, да вот не переучили, не перевернули; гляди, как бы вас самих скоро в щель не загнали».

Я оглянул всех, молча так улыбнулся. Ребята сразу всколыхнулись. Вроде я их подзудил своей улыбкой. И пошла у них ругань между собой: «Все ходили и ходили, как черти-дьяволы, с красными флагами, все бастовали и бастовали, вот и доходились и добастовались».

Старшой плюнул, вскочил из-за стола, дернул себя за ворот рубахи так, что оторвал пуговицу, и убежал в сени.

«Чего это он? — спрашиваю у ребят. Они не отвечают. — А как насчет того, чтоб собраться поговорить о делах?» — спрашиваю. А они больше помалкивают или мычат не поймешь что; одному пить захотелось, пошел за квасом; другой в окно кого-то увидел, побежал; третий заговорил, вроде как и не мне, что вот, мол, интеллигенты-партийцы летом на дачу уезжают, организация вся останавливается. Вижу: говорят всё боковинками, не прямо.

Серьезный потом вышел разговор у нас. По швам расползалась организация. А когда уходил я от них, меня в сенях старшой остановил и сказал: «Ты, говорит, ребятам не говори об нашем разговоре, но я тебя прошу, погоди ходить к нам месяц-два, дай душа у ребят успокоится, не в себе как-то все, не было б хуже: ты их в одну сторону, а они как бы напротив не пошли со зла-досады на все, что делается». А какая крепкая там у меня была организация до этого!

Лефортовский написал на клочке бумаги и пододвинул мне; я прочел:

«Чепуха! Балаган какой-то! Какое это отношение имеет к революции? Не хочу слушать. Это темный, серый человек. Я ухожу. Не хочу терять время».

Лефортовский поднялся и пошел к выходу.

— Куда вы? — спросила Мария Федоровна.

— Иду читать, я занимаюсь теорией, — демонстративно ответил Лефортовский.

Сундук, не смутившись, продолжал свой рассказ. Лефортовский потоптался у двери, вернулся и снова подсел к нам. Сундук взглянул сбоку на него, но сейчас же погасил усмешку.

Сундук рассказывал о разгроме наших организаций, о дезертирстве вчерашних друзей наших, об отречениях, об изменах, о предательствах.

Я слушал, и все это сливалось для меня в одно, как сливаются в картину пестрые мазки, там и сям брошенные на холст рукой мастера.

Да, мы брошены в страшное испытание. Как будто на высокую гору втаскивали, вталкивали телегу с неимоверным грузом и как будто не так далеко были от вершины. И вдруг толкнулась телега назад, вниз, вот уж и один и другой оборот сделали колеса, и уже напор раската становится непосильным, и отскакивают те, кто пытался было плечом задержать это страшное скатывание, бежит в испуге прочь даже кое-кто из тех, что только сейчас тащили груз вверх, а тем, кто поддался панике, кажется уже, что бессильны все спешно нагромождаемые препятствия — палки, камни, комья земли. Хоть грудой ложись люди: все будет сметено, раздавлено.

Как горько отступать!

Но думалось мне: нет, ничего еще историей не решено. Причины, вызвавшие революцию, продолжают действовать. Наша убежденность, наша сплоченность еще могут повернуть нас к победе.

— Я, товарищи, сегодня ночью бегу! — сказал я, когда Сундук кончил свой рассказ.

Сундук посмотрел на меня с улыбкой и спросил:

— Это мои разговоры так вас разогрели?

Лефортовский сердито буркнул:

— Он задолго до вас, слава богу, собрался.

Я рассказал Марии Федоровне о согласии Потапыча выехать нынче же и попросил у нее явку на Архангельск.

А дальше произошло то, что сжало мне сердце больнее, чем все прослушанные рассказы. Глаза Сундука вдруг стали суровыми, холодными: в них вспыхнуло, потом спряталось и притаилось недоверие. Он стал выспрашивать меня: зачем, куда еду, какие у меня намерения?

— А разве вы, Сундук, ничего не знаете обо мне? Спросите Марию Федоровну.

— Зачем мне ее спрашивать? Я вас лучше спрошу. Слыхал про вас в Замоскворечье… Хвалят… А сейчас-то вы в каких градусах?

— Разве не знаете? Я большевик.

— Большевик? Общо сказано. А какой большевик? Да вы зря всполошились, бегите, мешать не собираюсь. Мне только знать хочется, кто же там прибавится — друг или враг.

Лефортовский, сдерживая себя, сказал спокойно:

— Вы, товарищ Сундук, не говорили бы загадками: у вас, что же, среди большевиков могут быть враги?

— Всякое случается, — так же спокойно ответил Сундук. — Вы разве здесь не слыхивали об отзовистах, об ультиматистах?

И Сундук рассказал, что трещины раскола побежали и по большевистским рядам. Сундук назвал имена. И эти имена нам сказали, что разногласия проникли в руководящее ядро большевистского центра.

— Я знаю одно: допускать раскол в большевизме — преступление, — сказал Лефортовский. — Неужели мы начнем бить своих, как мы били меньшевиков?

Я был подавлен. Мы знали о разногласиях, но никто не думал, что грозит формальный раскол.

— А что вы скажете, Павел? — спросил меня Сундук.

— Я хочу быть там. Я хочу видеть все сам, нужен ли раскол и с кем. А если нужен, не испугаюсь раскола.

— В хороших руках вы и останетесь хорошим человеком, — не то похвалил меня, не то посмеялся надо мной Сундук.

Затем Сундук ошеломил нас новой неожиданностью:

— У вас тут пригород есть какой-то?

— Есть. В версте от города.

— Называется Слободка?

— Слободка.

— Так вот, пустите здесь слух завтра, что я на Слободку ушел, что, мол, там ищу на постой встать, а на Слободке пусть при стражнике расскажут, что был, мол, да в город обратно вернулся, подходящего не нашел. Стражники и не разберутся и не хватятся дней пять. А я махну отсюда с товарищем Павлом. Возьмете с собой, товарищ Павел? Только не нынче, подождем до завтра, выспаться бы надо, в этапах с Ярославля не спал как следует.

Мне давно мечталось бежать одному. Мне хотелось остаться наедине с самим собой, долгие ночи, долгие дни провести в молчании среди леса, среди снежных полей, под высоким, бесстрастным, необъятным небом заглянуть спокойно и трезво в себя, проверить и испытать в себе все затаенное, о многом себя спросить и раз навсегда в полной чистоте сердца себе ответить. Давно мечталось о внутренней сосредоточенности. Мне хотелось отдохнуть от сутолоки пересылок, этапов, от постоянной людской толчеи в ссылке. Я обидел девушку из моей коммуны, Соню, отказавшись взять ее с собой в компаньоны. Лефортовский собирался бежать со мною, я воспротивился его упрямой навязчивости и выдержал громкую с ним перепалку.

Что же ответить Сундуку? Лицемерить? Сундук заметил мою нерешимость. Мне показалось даже, будто ему понравилось, что я не выказал никакого торопливого согласия.

За меня решила Мария Федоровна.

— Мы все поддержим, чтоб Павел бежал с вами. Это хорошо, это мы принимаем. Мы сейчас обсудим, как это лучше сделать. Но откладывать побег до завтра нельзя. Либо вы, Сундук, сегодня присоединяйтесь к Павлу, либо придется вам остаться, а он обязательно уедет нынче в полночь, без откладывания.

— Ну вот, я же говорил… видите! — радостно уцепился я за случай.

Мария Федоровна продолжала:

— Вчера вечером мы узнали, товарищ Сундук, что получено секретное распоряжение из Архангельска перевести Павла в Усть-Цыльму на Печору, очевидно, за его недавний реферат в лесу о ленинском «Что делать?». Чей-то, вероятно, донос… Павел же там погибнет от цинги, товарищ Сундук. Мы должны помочь Павлу скорее скрыться отсюда… Говорят, на этой неделе будет уже этап на Усть-Цыльму… разве можно откладывать? Мы не имеем права рисковать Павлом…

— Конечно. Не убеждайте. Согласен ехать сегодня же. Ну, не посплю, важности большой в этом нет. Вы только, — Сундук обратился ко мне, — вы только щипайте меня, если буду засыпать в рискованные моменты, без стеснения щипайте, до синяков щипайте.

Зная своенравность Потапыча, я настоял, чтобы заранее ему сказать о Сундуке и с Сундуком его познакомить. Потапыч до того не раз мне говаривал: «Не всякого я возьмусь везти и не всякому доверюсь в таком деле».

Мы не сразу показали Потапычу Сундука. Я оставил Сундука в нашей половине избы — у Лефортовского, а сам явился к Потапычу один. Разговор начал издали. Прежде расхвалил Сундука, а потом робко спросил:

— Как думаешь, Потапыч, такого бы мне в компанию? Вдвоем веселей и, в случае чего, смелее.

— Что же, — сказал Потапыч, — ты человек задумчивый, потому — в тебе мало оборотистости, тебе расторопный попутчик был бы в доброе. Бери. А про меня ему ужель сказал, что, мол, этот везет? Смотри у меня!

— Ну, что ты, Потапыч! Вот теперь, когда велишь, скажу.

— А погоди, ты мне его покажи сначала.

Потапыч зашел к нам вроде за делом — табачку попросить; посидел немного и ушел, даже не докурив козьей ножки из забористой крепкой полукрупки, предложенной ему Сундуком. Пошел я выспрашивать Потапыча. А он сразу меня ошарашил:

— Такого не повезу. Как хочешь, не повезу. И не говори мне лучше. Не повезу.

— Да почему, Потапыч? Человек он рабочий, простой, верный.

— Шебарша он. Больно он смекалистого из себя изображает. Все шуточки да прибауточки: все ему тяп-ляп, все вокруг пальца обернет. Знаем таких: мастеровщинка, от мужика отстал, к образованным не пристал. Ты возьми, например, господина Лефортовского: человек вес во всем соблюдает, расстояние держит, он не всякого к себе подпустит.

Побег наш расстраивался. Потапыч затревожился настолько, что объявил, что и меня не повезет:

— Как же мне теперь ехать? Его взять — не возьму, а уехать с тобой, его оставить здесь? Да он уже смекнул, что это ты со мной бежать ладишь. Нет, уж лучше подыщите себе кого другого.

Когда я рассказывал о неудаче Сундуку и Лефортовскому, к нам пришла Соня. Она жила здесь же, в избе у Потапыча, в отапливаемой светелке наверху. По ее лицу видно было, что она вся полна тревожным волнением, но не решается говорить при Сундуке. Я сказал ей, что Сундук наш. И она рассказала, что заходил к Потапычу стражник: расспрашивал хозяина про меня — дома ли я, часто ли и куда отлучаюсь, а уходя стражник проговорился, что ждет из Архангельска этап и что те конвойные, которые привезут новеньких, заберут часть здешних ссыльных, «штрафных», как он назвал, и «погонят в Усть-Цыльму». Стражник обещал:

— Вечерком зайду, опять проверю.

Мы не стали с Лефортовским таить от Сони, как сложилось дело с Потапычем. Я привык за мою короткую ссылку находить у Сони помощь во всем. Она на два года моложе меня, ей всего восемнадцать лет. Но ее ум — чудесный образец женского здравого смысла, практического чутья. Она безошибочно отличает то, что осуществимо, от того, чему так и суждено остаться пустой выдумкой. Мы подружились с той поры, как познакомились в арестантском вагоне экстренного этапа из Москвы в Архангельск. Всюду в пути и здесь, в ссылке, она была всегда моей ласковой, заботливой сестрицей. И ни одно дуновенье влюбленности не замутило нашу дружбу.

— Подожди. Не делай ничего, Павел. Я через час, может быть, приду с хорошими новостями. Я уж второй день готовлю для тебя что-то, — сказала Соня и убежала.

Я поднялся к себе в светелку. Моя комната была рядом с комнатой Сони. Пришел и задумался: что же делать? Меня не пугало даже и поехать в Усть-Цыльму. Отчего же не испытать? Какой-то мальчишеский задор подмывал: убежим и из Усть-Цыльмы. Говорят, что оттуда не было побегов, а я попробую. И вдруг радость жизни наполнила, зажгла меня. Хорошо жить, когда носишь в сердце большую мечту, когда любишь прекрасную далекую цель.

Соня вернулась действительно с хорошими новостями. Двое ссыльных, литовские крестьяне Конвайтис и Волайтис, отпускались на родину, их сослали на время военного положения, теперь в их губернии военное положение снято, и они получили «проходные свидетельства», то есть временные паспорта для проезда на родину любым маршрутом, который им пожелается избрать. Соня уговорила их дать нам эти проходные свидетельства дней на десять — пятнадцать, пока мы доберемся до Москвы и успеем оттуда прислать свидетельства обратно. А мы с Сундуком обязывались предъявлять свидетельства только в случае опасности ареста.

Разумеется, был некоторый риск для литовцев. Но для них овчинка стоила выделки: запросили они сто рублей. Запросили, и не верили, что может это сбыться: голы как соколы были оба, а сто рублей и в глаза за всю жизнь не видели, — и вдруг мечта: «Избы новые бы себе построили!»

Соня так и горела, все подробности до мелочей разрисовала: как будет пущен слух по ссылке, что литовцы уже уехали, как и где она их спрячет до получения их паспортов от нас из Москвы, как мы в Москве должны будем купить последнюю книжку «Шиповника», просунуть свидетельства куда-нибудь в середину толстого томика, между страничек, которые не разрезаны, заклеить и отправить по почте книжку ей или Марии Федоровне.

Я побежал к Потапычу. Разговор сложился короткий:

— Коль с пачпортами, мне спокойней. Ладно, за двадцать верст отсюда отвезу, а там пусть воля кума будет.

Но денег-то, ста рублей, у нас не было.

Какой тревожный, суетливый день! Опять мы собрались у Марии Федоровны. Что предпринять? Неужели отступить из-за денег? Затеянный план опять был под угрозой.

Лефортовский доказывал невыполнимость всех предлагавшихся способов добычи денег. И чем убедительнее были его доводы, тем неприятнее казалась его сухая речь, его холодная улыбка, его самодовольный скептицизм.

А закончил он так:

— У меня есть пятьдесят рублей. Я собирал на свой побег. Пусть Павел и Сундук возьмут эти деньги и потом вышлют мне из Москвы.

Соня вскочила и сжала ему обе руки.

— Какой ты милый, хороший товарищ!

Но я не принял этой благородной жертвы, а предложил другое. Сундук, выслушав меня, расхохотался. Мария Федоровна возразила «принципиально». Сундук сказал:

— Принципа тут нет. Только не выйдет ничего. Но пусть попробует: чем черт не шутит, когда бог спит.

Против деревянного двухэтажного здания полицейского управления стоит кирпичный, тоже двухэтажный, дом с большой вывеской золотыми буквами по всему фасаду: «Торговый дом купца Лужникова с сыновьями. Колониальные и бакалейные товары».

И смотрят эти два дома друг на друга, вроде как любуясь: единственные, мол, мы двое двухэтажные, единственные торчим, как бояре.

Когда я подходил к дому Лужникова, из полицейского управления выкатился исправник. Выкатился, остановился, осмотрел небо, землю и лужниковскую вывеску, остался всем доволен и направился в мою сторону. Встреча со ссыльным для этого человека была всегда удовольствием, вроде как в монотонной жизни для другого приятное письмо, именины, званый обед, веселая пирушка. Он издали уже, завидя нашего брата, приосанивался, прихорашивался. Эти встречи давали пищу его административному вдохновению; ни одна не проходила без блестящей импровизации: то выскажет язвительный афоризм, то напомнит какую-нибудь забытую инструкцию о поведении ссыльных, а то просто распечет без повода. Мне первый раз пришлось встретиться с ним, когда получилась из Москвы почтовая посылка на мое имя. Исправник всегда лично производил досмотр посылок. Почтовый чиновник почтительно ставил ящик или клал мешок на прилавок, а дальше господин исправник собственными руками разрезал бечевки, распаковывал, срывал бумагу или тряпки, вынимал содержимое, и начиналось виртуозное толкование всяческих инструкций:

— Тут в хлебе изюм, вот он, глядите! Видите? Не могу разрешить! По инструкции обязан конфисковать! Потому — предмет роскоши!..

Или же делались просто бескорыстные комментарии:

— Это что же? У родственников не хватило на белые сухарики? Черненькими вас угощают. Отъезжайте в сторону, глядеть неприятно — как в сумку старой побирухи. Давайте следующего.

Мою посылку от одной юной москвички он стал вскрывать раньше, чем я успел протискаться к стойке. Еще не видя меня, он начал критический разбор:

— Ах, скажите! Ах, шоколад! Ах, пожалуйста, чай наивысшего сорта, роза богдыханских садов, ах, ах! — И вдруг вскрик режущей ненависти: — Чье это? Подойдите сюда! Я вам пропишу! — Он поднял глаза от крамольного ящика и увидал меня. — Фамилия ваша? — Я сказал. — Как-с? Не понял. — Я повторил. Исправник, мне показалось, вроде как хотел вытянуться во фронт. — Это вы будете, которые чайная фирма… знаменитая? — Я не отвечал. Он повернулся к почтовому чиновнику: — Знаете? Это миллионная фирма! Вся Россия, вся Европа знает их чай-с.

Бедный однофамилец знаменитой фирмы, я не стал разрушать иллюзий исправника.

— Вот это посылочка так посылочка! Прямо, знаете, как запах миллионов вдыхаешь.

С этой минуты им овладел сразу вихрь разнообразных чувств ко мне: он и завидовал, и презирал, он и ненавидел меня, и трепетал от почтительности. Почтительность он изливал в словах, а ненависть — в делах.

— Огорчительно сожалею: долг службы мой конфисковать посылку — недозволенные излишества роскоши. Огорчительно сожалею.

Исправник кликнул стражника:

— Отложите это к конфискации.

После упорного, ожесточенного спора я настоял, чтоб посылку снова запаковали и переадресовали отправителю.

С тех пор исправник изощрялся в придирках ко мне. Он, несомненно, и донес на меня в Архангельск, он и добился высылки меня на Печору.

И вот теперь, поравнявшись со мной, он почтительно осведомился:

— Гуляете? Кому же гулять, как не вам!

Я шел к купцу Лужникову. Но пришлось завернуть за угол: исправник обязательно ведь полюбопытствует, куда я иду. И верно: поворачивая за угол, я оглянулся и увидал, что оглянулся и он.

Когда исправник скрылся, я снова повернул к своей цели.

В магазине Лужникова приказчик вначале доложил одному из сыновей Лужникова:

— Вот они-с желают видеть хозяина.

— Вам папашу лично?

— Да, лично.

— Пройдите в теплушку, сделайте одолжение.

Я вошел в кирпичную пристройку к магазину. В углу топилась печурка. На столе стоял медный чайник. Старик считал на счетах.

— Я к вам от Марии Федоровны.

Мария Федоровна давала уроки музыки его внучатам. Старик не обернулся, пока не подвел итог на костяшках. Затем отодвинул счеты.

— Присядьте.

Я назвал себя. Старик закивал головой: слыхал, мол.

— Я пришел просить вас, господин Лужников, дайте мне взаймы сто рублей.

Старик не двинулся. Только неторопливо зашевелил губами и вроде с грустью прошептал:

— Сто рублей! Сто рублей!

— По приезде на место я немедленно переведу вам.

Старик опять шевельнул губами. Я замолчал. А он и не собирался отвечать. Какой-то инстинкт мне подсказал, чего он ждет. Он, очевидно, догадывался, в чем дело, и ждал, доверюсь я ему или нет.

Мария Федоровна рассказывала про этого сурового старика, что он считал себя «последователем графа Льва Николаевича Толстого».

— Я хочу бежать из ссылки, господин Лужников. Мне не хватает ста рублей.

Старик быстро встал. Подошел к железной двери, которая вела в магазин, и наложил крючок. Затем пересек теплушку, не взглянув на меня, и скрылся в маленькую дверцу в задней стене. Я слышал, как щелкнул извне ключ в замке.

Гм, странно! Я огляделся: на окне железная решетка. Как будто я в ловушке. Но если это ловушка, то со стороны магазина крючок-то наложен изнутри, я легко могу его открыть и выйти; в магазине-то ведь не предупреждены. А может быть, он их сейчас предупредит? Может быть, надо действовать скорее?

Время шло. Старика не было. Не возвращался старик. Я не сделал ни одного движения. Какая-то непонятная гордость не позволяла мне даже шевельнуться, даже переменить позу. А он все не возвращался.

И вот он входит! Он один! Никого не привел! Протягивает мне пачку.

— Вот-с, пожалуйста! Он просит извинить его:

— Ждать вас заставил. Я сначала четыре четвертных взял, да подумал и вернулся, набрал вам рублевками. В дороге с мелочью вам будет легче.

Я поблагодарил, он ответил поясным поклоном. Смешавшись, поклонился ему в пояс и я.

Выйдя на улицу, я рассмеялся, и когда мне захотелось остановить смех, я долго не мог этого сделать.

Теперь осталось только проститься со своими. Я сказал себе вслух:

— С Соней прощусь после всех.

Хотелось мне как можно теплее попрощаться с Лефортовским. Не знаю, отчего так повелось, что каждый наш с ним разговор переходил в спор, а спор — во враждебное раздражение. Он суховат. Его чистенькая аккуратность неприятна потому, что идет только от боязливой брезгливости: он не любит ни воды, ни солнца, ни леса. Есть привкус чего-то машинного, неживого в его логике, в его уме. Но мне хотелось бы думать, что он не знает другой любви, другой цели, другой жизни, как наша борьба, наша цель, наша любовь. Мы с ним немало вместе пережили. Обоих вместе нас обожгли первые горячие лучи рассвета — это было еще в ученическом марксистском кружке. Читая вместе философов и экономистов, мы сидели как будто среди холодной ночной темноты вокруг одного и того же костра, опаленные одним и тем же пламенем, отблеск которого, по-моему, должен остаться в нас на всю жизнь.

Вначале я зашел к Марии Федоровне.

— Ах, что я вам приготовила, что приготовила на дорогу! Вы будете рады. Я берегу это и храню для вас на побег.

Я знал, что, по обыкновению, начнутся бешеные розыски. Так всегда бывало с Марией Федоровной, когда она что-нибудь особо прятала. Мария Федоровна перерыла все вещи, всю комнату.

— На потолке не смотрели? — спросил я.

Вдруг она торжествующе крикнула:

— Нашла! — и извлекла сафьяновый томик Гюйо «Эстетическая мораль» на французском языке. — Возьмите на дорогу, Павел. Здесь есть у Гюйо мысли, которые вас очень заинтересуют.

— Мария, дорогая, помилуйте!..

— Знаю, знаю, да я и не считаю Гюйо нашим, но здесь есть много, что очень пригодится в социалистическом обществе.

— В социалистическом обществе — допускаю. А сейчас, при побеге из царской ссылки? Вообразите, Мария: литовский крестьянский парень Конвайтис, двадцати четырех лет, читает французского философа на французском языке! Куда как конспиративно!

— Верно, Павел! Это ведь верно! Я как-то и не подумала об этом.

Но Марии Федоровне очень хотелось, чтоб я взял от нее какой-нибудь подарок в дорогу. У нее были хорошие северные рукавицы на меху. И как я ни отказывался, она объявила:

— Я сама положу их вам в карман полушубка, и не смейте возражать!

Я видел, как она по рассеянности сунула рукавицы в карман своего драпового пальто, висевшего на гвоздике рядом с моей шубой. Когда я собрался уходить, Мария Федоровна потребовала, чтобы я померил рукавицы:

— Хочу видеть, как они на вас.

Я отказался.

Мы условились с Марией Федоровной, что я приду вечером в шахматный клуб, — так называли мы комнату, которую в избе одного рыбака нам уступал по вечерам для игры в шахматы один из ссыльных товарищей. Клуб этот был известен исправнику, и каждый вечер до самого закрытия, то есть до одиннадцати часов ночи, там сидел стражник. Как в заправских клубах, у нас по очереди дежурили наши старшины. Мария Федоровна взялась вывесить заранее объявление, что сегодня вечером из старшин дежурю я.

Северный короткий зимний день уже погас. Подходя к дому, где я жил, издали заметил я, что около нашей избы кто-то бегает взад и вперед и колотит себя руками, как делают извозчики, согреваясь на морозе. Когда я был у калитки, этот человек подбежал ко мне и спросил, не тот ли я, кого он ждет. Оказалось, верно: ждет он меня.

— Очень зазяб, вас дожидаясь. Господин Лефортовский сомневались и не разрешили в избе ждать, — человек я чужой, нынче только с этапом пригнали. Вот и грелся здесь. Поговорить с вами желал бы.

Это был тот самый новичок, который ни с кем не пошел при разборе последнего этапа. Зато незваный, он успел за день перебывать у представителей всех партий и течений и всех выспрашивал по какому-то своему плану и порядку. И дела свои успел, как он говорит, «обломать в лучшем виде»: нашел уголок вроде теплого овечьего стойла, упросил хозяйку, чтоб хлеб ему пекла, кто-то ему подарил ведро для воды, солому для подушки, и он считал себя устроившимся: «На обжито место спать пойду». Обход ссыльных он совершал, влекомый любопытством к людям и к мыслям. Завернул и к нам, спросил, кто тут проживает. Лефортовский не снизошел до разговора с ним и не позволил ждать в избе, пока не придем Соня и я.

— Вы не серчайте, что я прилипчив. Ведь до таких людей, как вы здесь, впервые в жизни дорвался, не видывал никогда, а только слыхивал — рассказывали, какие знающие люди бывают. Я как «в лесу жил, пням молился».

Я повел гостя прямо в комнату Лефортовского. Перед дверью он приостановился:

— Тут они помещаются?

Я спросил:

— Робеете? Входите смелее!

Хотелось проучить Лефортовского.

— Я тебе гостя веду, можешь расспросить, о чем сейчас думает крестьянство, как живет.

Лефортовский учтиво пригласил гостя войти:

— Войдите, садитесь.

Наш гость Софрон Иванович попросил «веничка — валенки обмахнуть». Веничка не оказалось.

— Ну, потом, как обживусь, веничек я вам спроворю.

Софрон Иванович выбежал в сени, постукал валенками о порог, быстро вернулся и тут же, без предисловий, заторопился с вопросами:

— Перво-наперво, чего хочу спросить — насчет бога. Как его вы: окончательно опровергаете или какой допуск ему делаете?

Софрон Иванович так торопился спрашивать, что один рукав поддевки успел скинуть, а другой забыл. Так поддевка и задержалась на одном плече, свиснув наземь.

— Мы о боге в деревне с зятем года два все про себя допытывались, есть или нет, и вот однова ездил он в волость, с фельдшером об этом же говорил, приехал, стучит ночью в окно, выбегаю, а он мне прямо: «Сопрон, бога, говорит, нет». Всю ночь мы с ним и решали: есть или нет? Промучались, ответу не нашли, а жизнь свою постановили под корень менять.

Софрон Иванович разгорячился, так живо встала перед ним та ночь раздумья, исканий и больших решений. Он сбросил с плеча поддевку, кинул на стол шапку и рукавицы, сел верхом на табурет и подвинулся ближе ко мне.

— Знаете, кто я теперь есть? Я — чистый материалист. И рвался-то потому к вам, что сказали мне — и вы вчистую материалисты.

— А откуда вы, Софрон Иванович, слово это слышали? Неужели в деревне?

— Какое там в деревне! И зять не знал и до сей поры не знает, что мы с ним чистые материалисты. Это мне в Вологодской пересылке один хромой, рыжий такой весь, все объяснял, и из-за того я и от своих односельчан и от зятя отбился, по роже хряснул надзирателя, за этого рыжего вступился, а меня в карцер посадили на трое суток, на хлеб-воду, и били, и от своих отделился, и рыжего больше не видел — угнали, пока я в карцере у крыс гостил. И вот хочу один вопрос сделать… Значит, такое дело: бога нет! Хорошо-с, нет. И, значит, души нет. Чу́дное дело, нет и нет. А мысль человека, значит, мысль-то идет из тела? Так я говорю или нет? Теперь рассуждаю: вот рука — она, скажем, там махает, работу рубит, нога — она ходит, а мозг шевелится — это дума оттого идет, желание, по-старому — душа. И вот тут-то есть преткновение. Рука работает — мускул растет. Нога двигается — опять мускул. В живот пища идет — жир в человеке родится. А мысль работает — что от мысли в теле растет? Мускулы или жир? И задумался я: если от мысли жир, то чем умнее человек, тем жирнее, а если от мысли мускулы, то чем умнее, тем силы в человеке больше? А прикинешь к людям — не выходит так. Вы мне на это ответьте, пожалуйста. А последний к вам мой вопрос будет о социализме: верно ли, что при социализме родители уничтожатся или нет, останутся?

Слушая Софрона Ивановича, трудно было не расхохотаться, да Софрон Иванович и сам на мой смех отзывался смехом. Лефортовский же сидел молча, пощипывая свою бородку, иронически морщился. На злосчастном вопросе о судьбе родителей при социализме Лефортовский поднялся и молча вышел.

— Не снисходит? Или нету ответу? — кивнул вслед ушедшему Софрон Иванович.

Стрелки стенных часов подходили к семи. Мысли мои витали уже далеко от Мезени, а Софрон Иванович все упивался своими вопросами.

— Я и завтра к вам приду. Люблю рассуждать. Надо мной и в деревне мужики трунили, — спрашивают, бывало: «Филозо́ф, сколько, скажи, на голове волосо́в?»

Софрон Иванович задавал мне вопросы о Толстом, о звездах, о горных породах, о китах, о насекомых, о перелетных птицах, о сектантах. Не спросил только ничего о земле. А когда я навел его на это, он отмахнулся равнодушно:

— Земля народу обязательно нужна, но это не душевное дело, это легко, — взяться только и рассчитать, как лучше; тут простая прикидка, тут только держись с народом, он сам тебе подскажет.

Софрон Иванович решал со всею страстью новообращенного основные вопросы жизни. Мне виделся в нем человек нам нужный, человек наивный, горячий, не отделяющий мысль и слово от жизненного дела.

Однако часовая стрелка ползла.

Наконец пришла Соня. Я помог ей собрать обед. Софрон Иванович сказал:

— За большую честь приму с такими людьми отведать хлеба-соли.

К обеду явился и Лефортовский. Он сел молча к столу и снова натянул на лицо ироническую улыбочку. Софрон Иванович поднялся:

— Не обессудьте, покину вашу компанию.

Как его мы с Соней — да и Лефортовский — ни уговаривали, остаться не захотел, но сделал все возможное, чтоб скрыть обиду.

Мои добрые намерения по-дружески проститься с Лефортовским разлетелись в прах. Вышла ссора, тихая, но больно бьющая. Я ему сказал, что он равнодушен к людям. Он перебил меня:

— Например, скажем, к тебе?

Он, очевидно, хотел напомнить, как был ко мне всегда заботлив и как сегодня предлагал ради меня отсрочить свой побег. Я ему сказал, что он революцию решает только как математическую задачу.

— Как психологический тип, ты, Павел, революционер сентиментального склада, — ответил он мне с победоносной иронической улыбкой, спокойно крутя клинышек своей бородки. — Ты психологически отстал лет на шестьдесят. А я пришел в революцию путем теории, а не чувства. Бедняки, несчастные и обездоленные, меня как бедняки и обездоленные не интересовали никогда. Ничего тут, впрочем, оригинального нет. Революция стала наукой. Ясно ведь, если я понял историческую миссию пролетариата как класса, следует ли из того, что я должен преклоняться перед всяким отдельным пролетарием, когда этот отдельный пролетарий дурак, свинья и прочее? А вы мне суете под нос путаную крестьянскую мелкобуржуазную башку, да еще преглупую и прескучную. Я вообще не люблю, не понимаю крестьян, не люблю соловьев, разные рощицы, пейзажи, не люблю квас, лампадное масло. Революции пролетариата нужна стратегия, а не народолюбское сюсюканье. А тебя поскреби, ты — патриот «стиль рюс».

— А тебя, Лефортовский, поскреби — ты ищешь в революции только авантюры.

— Ах, значит, я авантюрист?

— Я не приписываю тебе никакой корысти.

— Ах, значит, я бескорыстный авантюрист!

Он презрительно пожал плечами, взял свою порцию рыбы и хлеба и гордо «вынес» себя из комнаты.

В шахматном клубе я провел весь вечер. Я был все время опьянен ожиданием и тревогой. Пришел в клуб сам господин исправник. Неужели ради меня? Он остановился перед доской, на которой я играл.

— Ваше положение хуже, — сказал он мне.

Мой партнер подморгнул мне и объявил:

— Сдаюсь! — хотя действительно положение его было лучше.

Я подхватил маневр:

— Мат неминуем на девятом ходу.

— Позвольте, то есть как — на девятом ходу? Так далеко рассчитали? — поразился исправник.

Но мой партнер смахнул фигуры с доски.

— Завтра зальюсь на несколько дней на Слободку, — сказал я, — там игроки посильнее.

Я собрался уходить из клуба минут за десять до закрытия. Мария Федоровна долгим взглядом простилась со мною. Кто-то сказал, что по дороге в клуб Мария Федоровна чуть не отморозила себе руки. Я обронил мимоходом:

— Когда будете, Мария Федоровна, дома, посмотрите в карманах вашего драпового пальто: там ваши варежки.

Она укоризненно покачала головой.

Придя домой, я первым делом отрезал ножницами свою черную длинную лопатообразную бороду и затем побрился. Вместо свирепого бородача я увидел в зеркале худого бледного юнца. Прошлым летом, когда мой этап проходил через Архангельск, меня сфотографировали там с бородою. Пусть теперь попробуют узнать меня по фотографии, если исправник узнает и телеграфирует о побеге раньше, чем я приеду в Архангельск.

Затем я поднялся в комнату к Соне. Она расхохоталась: так неожиданна, так резка была перемена в моей внешности. Как хорошо она рассмеялась, отбросив сильным движением головы обе пышные длинные светло-русые косы за спину! Она всегда напоминала мне черемуху в цвету весной, когда та, разбросав вокруг белоснежные лепестки своего цветения, пьянит воздух крепким, пряным ароматом.

Комнату освещала хилая лампочка-коптилка.

— И вот я уезжаю, — сказал я.

— И вот ты уезжаешь, — ответила она.

Мы сидели молча перед маленьким окошечком, смотря на синий отблеск морозных узоров на стеклах от мигающего света звезды, и я вспомнил, как мы висок к виску лежали в трюме парохода на нарах перед узеньким иллюминатором, как смотрели на однообразный вечный бег волн и не смогли оторваться, и не было слов друг к другу, и еще я вспомнил, как, приехав сюда в июле, когда солнце не заходит и ночью, мы так же молча, подолгу, почти целыми ночами, просиживали у реки, на полях, на опушке тощей низкорослой тундровой рощицы. От незаходящего солнца казалось, что время остановилось, что во всей вселенной прекратилось движение и все навеки застыло. Мной овладевало что-то похожее на ужас. Хотелось уйти от этого солнца, остановившегося на полуночном небе. В комнате я завешивал окна, но в какую-нибудь щель прорывалось длинное сверкающее огненное лезвие луча, и опять пропадало ощущение смены дня и ночи и опять ужасала неподвижность времени.

— А может быть, мне грустно так оттого, что Лефортовский остается с тобою здесь, а не я.

Соня тихонько засмеялась, положила голову мне на плечо, а потом вдруг поцеловала меня в самые губы. Я отстранил ее. Она взглянула на меня и как-то сдавленно сказала:

— Ах, вот что!

Потом сразу вскочила, завернулась в шаль и убежала.

Нашел я ее в своей комнате. Она лежала на моей кровати, спрятавши лицо в подушку, и рыдала. Что же мне сделать и что сказать? В беспомощности я сидел около нее, на краю кровати, без движения, без мысли.

— Уйди, не обижайся на меня. Это пройдет, — сказала Соня.

А у меня как-то вырвалось само собой:

— Соня, я ведь тебе рассказывал про одну девушку, — она сейчас в Москве, я ей пишу, и она мне пишет.

Соня никак на это не отозвалась.

Снизу, из сеней, от лестницы, позвали меня, — это голос жены Потапыча:

— Павел Иванович, запрягли, ждет Потапыч.

— Соня, я ухожу. Запрягли. Соня, меня ждет Потапыч.

Соня поднялась.

— Это все пустое, Павел. Нервы… сама не знаю отчего. Не сердись на меня. Все прошло.

— Неужели мы не увидимся, Соня?

— Увидимся, Павел.

Я хотел ее поцеловать, но не посмел. И решил, что и так хорошо: не надо делать этого. Но, решив так, обернулся к ней и поцеловал ее.

Когда я вышел во двор, мне показались звезды еще ярче, еще выше. Под навесом стояли Потапыч и Сундук не разговаривая. Потапыч пенял мне:

— Что же ты так долго?

Потапыч уложил Сундука и меня в самый низ глубоких саней, что-то вроде розвальней, но с лубочным задком, высокими боковинами и с облучком у передка. Он затрусил нас немного сенцом и прикрыл кожей. На кожу навалил сена и стянул веревками.

— Лежите лицом к задку, — там, в лубках, промежутки, дышать будет свежее.

Потом слышно было, как взвизгнули полозья, тронулись сани. Потапыч пошел сбоку, очевидно держа вожжи, кто-то открыл задние ворота, пахнуло с поля холодом. Потапыч вспрыгнул на облучок:

— Ну, с богом, трогай. Поехали…

Через несколько минут слышим:

— Стой! Кто едет! Что везешь?

Это мы, очевидно, на выезде из города: стражники проверяют. Переброс нескольких голосов. Чем-то ударяют в кожаную полость, покрывающую нас. Опять голоса. Опять:

— Ну, с богом, трогай!

Опять визжат полозья. Долго едем молча. Потом слышится негромкий подсвист Потапыча. Лошадь останавливается. Потапыч освобождает нас. Мы садимся в задок саней.

Над нами звездное небо, вокруг нас снежная пустыня.

Я — весь в будущем. Я — весь там, далеко-далеко, где, разбросанные по всей стране, ведут сейчас окопные бои уцелевшие отряды нашей небольшой, но бесстрашной армии. Там с ними вся моя жизнь, вся моя любовь.

ГЛАВА II

Потапыч торчал перед моими глазами с поднятым высоченным воротником тулупа, неподвижный, как монумент, только в руке у него ходило кнутовище вверх и вниз, не то чтоб погонять лошадь, а так, для порядку. Ни разу он не оборотился к нам, а на лошадь то и дело поварчивал:

— Спотыкайся! — Или: — Чего, чего? Пугайся, леший! Ну, встал тоже, дурак тебя нанюхал!

Сундук ерзал и ежился, он был в коротенькой ватной курточке, ноги в ношеных валенках, подшитых кожей. Он все время постукивал ногами одна о другую. Потапыч жалел лошадь и пускал все больше шагом: «Виданное дело — не кормя, больше тридцати верст сломать».

Так и тащились мы, волочились. А сердце летело и, кажется, обогнало бы ветер. Изредка лошадь, озябши, переходила без понукания на легкую рысцу. До самой притайболовой деревни, где жил сват, не случилось ни одной встречи. Это был малопроезжий проселок, в стороне от казенного тракта.

В деревню мы въехали в глухое предутрие. Только в одном окошечке мелькнуло дрожащее пламя лучинки и сейчас же погасло.

Потапыч застучал в широкие, крепкие ворота. Сундук выскочил было из саней поразмяться. Потапыч сердито крикнул:

— Чего сигаешь? Успеешь! Только народ навлекешь. Сиди уж смирно. Не к теще на блины приехал.

Когда мы въехали во двор, Потапыч и сватов сын сейчас же распрягли лошадь, поставили ее под навес, в уголок потеплее, у санок закинули оглобли вверх, а сват закрыл ворота, завалил низ тесовиной-подворотней, под которую не подлезет ни любопытствующий мальчишка, ни собака, ни курица, ни мышонок. Заложил в скобы толстую слегу — засов, припер оба воротища сосновым горбылем и запер ворота на большой замок.

Сундук сказал:

— А ты говоришь, Потапыч, — не к теще на блины. Выходит, вроде все-таки на долгую побывку.

— А говорить-то не о чем, через час рассветать будет. Куда вас отправишь? Пережидать будем до ночи, — рассердился сват.

А наш Потапыч молчал, как виноватый, и старался держаться так, как будто его дело сторона и не он нас привез, а мы его.

Я скоро понял, почему Потапыч обмяк: уж очень суров, жесток был сват, дядя его жены, настоящий северянин, родом из холмогорских крестьянских крепышей.

В сенях попалась нам навстречу красивая молодуха — шарахнулась, скользнула мимо, взглянув мельком с неприятным любопытством, без улыбки. Мы прошли в чистую горницу с кружевными занавесками, с дерюжными половичками, протянутыми дорожкой к киоту в переднем углу. Хозяйка, пожилая, унылая, ввела нас, беспрестанно кланяясь. В глазах ее была какая-то жалость к нам.

— Не нравятся мне люди, — сказал Сундук. — Чего это она нас жалеет? Думает, попали на несговорчивого черта. Ну, и мы сами с усами. Посмотрим.

Нас оставили в горнице одних, и долго никто к нам не шел.

— Что-то долговато советуются наши сваты. Тоже нехороший знак, — затревожился Сундук, но тут же отвлекся, заметил цветок на окне: — Гляди-ка, это столетник у них в горшочке, очень помогает от ран, при порезах; эк куда его занесло, в Беломорье!

Спустя немного времени заявился Потапыч. Он был суетлив и неспокоен.

— А я запряг сызнова. Оборачиваю сию минуту. Затемно бы, до рассвета, домой ввалиться.

— Как же это ты? Не отдохнув? Не кормя? Уморишь лошадь, а все равно не поспеешь. Чего вдруг испугался-то, Тимофей Потапыч? — спросил Сундук.

Потапыч ему не пожелал ответить, а обратился ко мне:

— Давай, что ль, рассчитаемся. Сейчас поеду.

Я достал деньги, вручил их Потапычу молча и отвернулся к окошку.

— Прощай, коли что, — сказал Потапыч.

Я ответил:

— Охота тебе терять еще время на прощания. Поезжай не прощаясь, а то опоздаешь.

Потапычу, видно, стало так не по себе, что он даже развязал кушак на тулупе.

— Да это вот все сват: говорит, стражники стали наезжать, проверяют, нюхают; кабы раньше, говорит, знал, не взялся бы; греха, говорит, наживешь. Ну, не осуди, значит, Павел Иванович. А с ним, со сватом, ты покруче будь, покруче, а главное, на водку не жалей, Павел Иванович.

И, наконец, Потапыч решился выговорить самое главное:

— А может, и прикинешь ему немножко к сговоренной цене…

Ясно было, что надо сделать какой-то ход — или мы отдадимся свату на разграбление. Мы переглянулись с Сундуком и, кажется, одинаково оценили положение. Я взялся за шапку и сказал Сундуку:

— Значит, едем и мы обратно.

Сундук подтвердил:

— Мы таковские, нам все едино: не вышло — не надо.

Потапыч остолбенел, не ждал этого:

— Да троих-то, не кормя, и лошадь не довезет.

— А ты покорми, нам не к спеху.

— Рассветет — на стражников напоремся.

— А мы скажем стражнику, что в гости, мол, к теще на блины катались.

Уговорам Потапыча мы не поддались:

— Вези обратно.

Потапыч готов был сделать теперь что угодно, лишь бы отделаться от нас. Оделись, вышли во двор. Я начал прилаживать в санях сенцо, как сесть поудобнее. Тогда дрогнул и сват. Мировая была заключена на том, что отвезет нас сват по сговоренной цене, что мы день пересидим у него, он приготовит лошадей, перед отъездом разопьем четверть ведра водки и, как только деревня заснет, отправимся на Малую тайболу.

Потапыч уехал.

Сон нам не удался. Не до сна было. Часов в одиннадцать утра вошел в горницу сват.

— Там бабка здешняя вина своей гонки четверть принесла. Давай, что ль?

— Рано, — сказал я.

Сват засмеялся, весь в сладостном предвкушении.

— Чай, говорится: добрый пьяница с утра праздничку рад. А у нас с тобой нынче праздничку быть, с благополучным отъездом.

У свата оказался недавно зарезанный боров. Подали свинину в разных видах: студень, жареную, пареную с брюквой, холодную, крошенную кусками, сычуг с кашей.

Сначала за стол мы сели втроем: сват, Сундук и я. Потом заявился «сын Тимошка», потом «сынов крестный», потом «дед — девяносто лет, он непьющий, язык только мочит». Затем к чарочке, неизвестно по какому чутью, начали налетать один за другим охотники до веселой беседы. Бабка, никого уже не спрашивая, поставила еще четверть: «Своей гонки, любезный, своей гонки». К концу дня горница набилась посторонними. Распоряжаться всем делом самочинно взялся какой-то Ерема, маленький, тщедушный мужичок со щипаной бородой, с голосом, как у молодого петуха. На все мои попытки остановить попойку сват, сильно захмелевший, — он пил неистово и жадно, — отвечал однообразно:

— Не замай. Я не токомша, и я не этимша… я взялся, а взялся — отвезу… И я не токомша, и я не этимша… И не без чего (он произносил в одно слово: «небе́щево») тебе о том говорил…

Гости делали вид, что ничего о наших затеях не знают. Может быть, кое-кто и не знал. По деревне, наверное, пошел уж слух, что у свата пьют.

Но все в нас обличало политиков, «людей, видать, ученых». А отсюда уже недалеко было до догадки, зачем мы к свату заявились и почему на столе играет чудное зелье «бабкиной гонки». Опасность росла и могла захватить нас врасплох. Да и на дворе уже смеркалось. Пора было кончать и готовиться к отъезду.

Сват, так испугавшийся утром нашего приезда, теперь забыл о всяком страхе. Глаза его то маслились, то вспыхивали, богатырские руки дрожали от нетерпения, когда он подносил стакан к губам.

— Креста на них, окаянных, нет! В какую погибель запойного человека втянули! — сказала, услыхал я, молодуха хозяйке на пороге горницы, со злобой посмотрев на меня и на Сундука.

— Сорок ден, сорок ночен пить будем! — кричал, сбиваясь и забывая слова, очумелый сват.

Ерема крикнул бабке:

— Вали еще четвертную в мою голову, малина тебе в рот!

Я остановил его: довольно, мол, — но он восстал:

— У нас, у конопатчиков, — я ведь конопатчик в своем художестве, про это у нас, конопатчиков, говорится: без вина тем более мало радостно. А пью я одно — из уважения, уважаючи пью, а без уважения — брошу, и тогда, врешь, Ерему не заставишь пить, на коленках проси, в ногах валяйся — ни синь-пороха не клюну…

Я встал из-за стола и вышел из горницы, сделав Сундуку знак. В сенях мы посовещались. Я видел, что подожди мы еще немного — и мой «оборотистый попутчик», как назвал Потапыч Сундука, тоже потеряет волю и твердость в расходившейся гулянке. Сундук начинал уже хмелеть, он не то не догадался, не то не набрался духу выплескивать свои шкалики под стол, как делал я.

Через молодуху мы вызвали в сени Тимоху. Тимоха, плечистый и ростом выше отца, не решился отрывать отца от водки:

— К тятеньке теперь не подходи — убьет, зарубит.

Тимоха сказал, что отец сговорился с Еремой везти нас с ним вместе на двух подводах. Вызвали Ерему. Ерема сразу заговорил о прибавке.

— Это тем более не радостно. Малой тайболой продираться. Я без всякой ужасти избу в Пинеге проконопачу, деньги возьму — и сам себе владыка, и все по закону, а здесь вертись… Да на кой это мне ляд!.. Не поеду без прибавки.

Наше отсутствие и постоянная беготня Тимохи и Еремы то из горницы, то в горницу нарушили пирушку. Кто посовестливее и попугливее начали ретироваться восвояси.

— Ты чего же ломаешься-то, чего куражишься-то над нами?! — вдруг резко прикрикнул на Ерему Сундук.

— А чего же нам и не покуражиться над вами? — откликнулся Тимоха. — Мы в своем праве. Какие нашлись орать здесь! Не нравится — иди к исправнику, а орать не смей.

Сундук ответил со спокойствием, почти зловещим:

— Запрягать сейчас же, а то…

Тимоха и Ерема спьяну перепугались.

— Ну, выводи, Тимоша, гнедую, а я сбрую залажу, — сказал Ерема.

Разъяренный, выбежал к нам из избы сват. Он орал:

— Не дам!

Богатырь Тимоха с помощью Еремы связал отца вожжами и запер его в полухолодную клеть.

Запрягли, по совету Еремы, двух лошадей в двое розвальней. Передние решено было пускать в болотистых местах вперед порожнем — для пробы дороги, а на остальном, хорошо проезжем пути разделиться по двое на лошадь.

Когда мы тронулись, передом поехали розвальни с Тимохой и Еремой, а за ними мы с Сундуком.

И вот мы опять в поле. Впереди нас черная кайма тайболы. Кажется, она совсем близко, перед мордой передней лошади, а сколько ни едем, она не приближается к нам.

Мороз все больше становился лютым, воздух скрипел, ветер обжигал брови и лоб. Ресницы тяжелели. Сковывало дыхание.

Вначале мы въехали в мелколесье, где ветер мел дорогу, поднимая снежную пыль и крутя бешеные винтовые смерчи, взвивавшиеся, как призраки, и мгновенно рассыпавшиеся у корней низеньких кустарников. Потом стали по бокам дороги подниматься все выше и выше стволы елей и сосен. Ветер умчался, как будто испугавшись тесноты и темноты. Лошади пошли шагом. Мы ехали узеньким коридором. Верхушки деревьев так высоко ушли, что я их уже не мог видеть; закутанному в башлык, мне трудно было откинуть назад голову. И чудилось, что вершины вытянулись в бесконечную небесную высоту. Я отклонился всем телом на спинку саней; звезды блестели над головой.

След лошадей становился глубже; снег рыхлел, чем дальше подвигались мы по коридору тайболы. Тимофей и Ерема остановили переднюю лошадь; стала и наша, толкнувшись в задок передних саней. Ерема и Тимофей пересели к нам, а переднюю лошадь пустили порожнем. Лица у Еремы и Тимофея были заиндевелые. Мы все четверо молчали. Вдруг передние сани опять остановились. Тимофей соскочил посмотреть. Оказалось, передняя лошадь ушла по колено в снег. Дали ей вытащить ноги, отдохнуть и опять тронулись. Но через несколько шагов опять толчок и остановка: лошадь провалилась почти по брюхо. Все четверо пошли вытаскивать. Вытащили, тронулись, и снова ухающий звук провала: передняя лошадь ушла в снег всеми четырьмя ногами. Когда ее вытащили, Ерема запустил кнутовище в провал, кнутовище не достало дна, спустил руку по локоть и, вытащив кнутовище, объявил, что «пожалуй, под снегом вода».

Тимофей и Ерема пошли пешими вперед по дороге. Отойдя, остановились, посовещались; голосов их нам не слышно было. Поговорив, они пошли опять вперед. И вдруг Тимофей провалился по колено. К нему бросился Ерема и сам увяз.

Мы пошли к ним. Ерема, повернувшись к Сундуку, заголосил по-бабьи:

— Убей, а не поеду. И лошадей погубим, и сами все погибнем. Гляди, мороз, а от лошади пар, из последних сил выбилась.

— Чего же ты голосишь и причитаешь? Говори толком.

Как ни тяжко это было решить, но мы все-таки решили поворотить назад.

Всю дорогу до деревни ни один из нас не сказал ни слова.

В глухой, холодной ночи деревня казалась прижавшейся к земле и свернувшейся в комочек. Она замерла и как будто боялась шелохнуться, так мертво и тихо было в ней. Даже собаки не лаяли, все попрятались.

Ерема, приободрившись от близости черных силуэтов сараев и изб, сбалагурил:

— Ты залай, залай, собачка, у Еремы на дворе!

В ответ, как будто услышав, где-то один раз сквозь сон тявкнула собачонка и смолкла.

И вот опять барабаним в те же проклятые крепкие ворота. Надо действовать, а мы вторые сутки все вертимся около одного места.

Нам отпирала и светила хозяйка. Сват спал. Тимофей и Ерема, отпрягши, сейчас же разбежались по избам. Мы остались с Сундуком под навесом, не зная, что предпринять. Хозяйка с фонарем возилась около лошадей.

— Как это где-то у Тургенева: хорошо тому, кто может в такую ночь найти кров. И помоги, господь, бесприютным скитальцам, — сказал я.

Сундук обиделся.

— И интеллигент же ты непроходимый, ну тебя к лешему! Тут мать родную забудешь, а ты Тургенева вспомнил.

А Тургенев-то нас и выручил: хозяйку, видно, очень тронули его слова.

— И то бесприютные! Эх, вы! — вздохнула она. — Спрошу пойду Тимоху. А вы зайдите, обогрейтесь в избе.

Переговоры с Тимохой были не короткие и не легкие: так и не захотел парень вылезать из-под тулупа. Хозяйка подняла «меньшо́го», Кирюшку, мальчишку лет пятнадцати, велела запрягать в «санки с ковровым задком» «лошадь, не езженную нынче», и везти нас… мы сдались с Сундуком… везти нас на большой казенный тракт. Кирюха весело сказал:

— Тут наперерез верст шесть-семь. Домчу за ночь.

Дорога по казенному тракту была еще менее езженной, чем та, по которой мы приехали в деревню из Мезени. В поле ветер мел низом и местами наворотил такие сугробы, что нельзя было отличить, где целина, где след дороги. Черная кайма тайболы была теперь от нас по правую руку, а по левую — равнина с частыми овражками и перелесками. Наш возница не захватил ни сенца, ни дерюжки; ветер продувал со всех сторон наши маленькие санки с круглым задком.

Неотступно вязалась мысль, что мы еще и не начали путь на Архангельск, что все пока исправляем какую-то ошибку, а настоящий побег и не начинался. И оттого на душе было неприятно.

Сундук нет-нет и задремлет. Я толкал и будил его. Мороз усиливался, прозрачность и ясность воздуха сменялись каким-то пронизывающим маревом, воздух стал режущим.

— Кажись, не должно тут быть овражку, — сказал Кирюшка, соскочил с облучка, побежал по дороге, вернулся. — И кустики какие-то не те. Куда же это мы выехали, мать честна?

Сундук насмешливо спросил:

— Сбился? А еще кучер!

— Ну да, сбился. Сам ты сбился! — ответил Кирюшка и сделал вид, что все в порядке, и погнал лошадку под горку через овражек.

Я затревожился, но молчал. Тревога оживила и Сундука, он стряхнул дремоту, даже попробовал было засвистеть, но свист замерз на губах; тогда Сундук отдался своей страсти к расспросам:

— А почему, Кирюха, у тебя одна оглобля, левая-то, короче правой?

— Конец подпилили, обломался на вырубине.

— Как же он обломался-то?

— Тятенька обломал — Тимошку холил.

— Как же он его холил-то?

— Известно как — по загривку.

— Оглоблей?

— А чем же еще? Оглоблей — самое любезное.

Дотошный Сундук все допытывался:

— А почему, Кирюха, самое любезное оглоблей?

— Да что ты пристал без короткого? Оглоблей — вот и оглоблей. Тятенька говорит: «Бей жену, детей по шее, — голова будет болеть, дольше помнить будут».

Когда поднялись из овражка, Кирюшка огляделся кругом и пробормотал:

— Лес тут должен был быть, а кругом поле.

— Заблудился? — спросил Сундук.

— Каркай! Накличь еще! — сердито осадил его Кирюша.

Вторая бессонная ночь сказалась: задремал и я. Сколько прошло времени, — долго ли или мгновение, — но я открыл глаза в неосознанном испуге: кругом было — справа, слева, спереди, сзади, сверху — белое марево, мы не двигались; лошадь стояла на месте, опустив голову до самого низу, и как будто окаменела; Кирюша спал, съехав с облучка в передок саней; Сундук съежился, уперев голову мне в плечо. Ночь была мертва. Только чуть-чуть подвизгивал ветер, наметая вокруг нас сугробик. Я растолкал Сундука и Кирюшу. Оба отозвались вяло и безучастно. Я начал трясти Сундука. Наш кучер Кирюха, догадавшись о положении, заплакал. Никакого понятия о месте, где мы находимся, у него, как и у нас, не было: поле, точка на земле — больше ничего не известно. И звезд не было. Небо висело низко в изморозной мгле. Мы заблудились.

Вылезши из саней, я глубоко провалился в снег. Мы были не на дороге. Я пошел к наметанному ветром гребню, там было еще глубже и снег еще рыхлей. Нигде никаких признаков дороги. И как мы сюда попали? Я оглянулся и… ужас пополз ко мне. Ни лошади, ни саней, ни моих спутников, кругом пустое, белое, мертвое, глухое пространство. Я крикнул, — крик завертелся и умер подле меня. Я крикнул сильнее, крик погас, не слетев с губ. Кричал уже кто-то во мне, а не я. Ветер, играя, подхватывал звуки, дробил их на брызги, трепал по сторонам и мчал в какие-то дальние бездны. «Почему же я один и где я?» Стоя, я зажмурился, мне захотелось сесть, лечь. Я открыл глаза, оглянулся, — позади меня неподалеку торчали сани, сонная лошадь и Сундук с Кирюшей около саней с подветренной стороны.

— Я далеко уходил от вас?

— Нет.

— Вы слышали, как я кричал?

— Нет.

Мы решили беречь силы, не разлучаться, не искать дороги, ждать рассвета. А скоро ли он будет?

Нами овладело безразличие; сильней всего было желание спать, забыться. Мы сели в сани. Сундук и я прижались друг к другу, а Кирюшка нас дичился и держался отдельно.

— Веселей замерзать под сказки. Вспомни, Павел, что-нибудь, — попросил Сундук.

Мне не хотелось говорить, меня беспокоила блаженная усталость. Холод стал привычным, я не чувствовал его, и, как только закрывались глаза, казалось, что плыву в тепловатом тумане, легко и без усилий.

Сундук, встряхнув меня, сказал:

— Только не спи, — и замолчал.

— Говори, говори, дядя! — вдруг закричал Кирюша.

Сундук заговорил скорее про себя, чем обращаясь к нам:

— Неужели мы приехали? И мне ничего, весело. Я был доволен жизнью.

Он снова встряхнул меня:

— Павел, не спи! Я спрашиваю себя сейчас: Сундук, ты доволен тем, как ты жил и что делал? И отвечаю: доволен.

— Говорить холодно, Сундук, горло захватывает.

— А я в ладошки буду говорить, как в трубу. Ты тоже, Кирюха, не спи. Мы с отцом, с матерью все около фабрикантов жили, около директоров, управляющих разных, инженеров, конторщиков. И хуже всех себя считали. Все про других говорим, бывало: «Ведь это какие люди!» Мне девочка из тех одна нравилась. Я два года ходил смотреть на нее, а она меня ни разу и не заметила. В душе и я сам признавал, что они лучше меня. А потом в пятнадцать лет мне ребята дали книжку Бебеля «Женщина и социализм». Я думал, что похождения какие похабные, и тайком читал. И увлекся. И вот загорелись во мне мысли; до всего допытываюсь, все, чувствую, могу объяснить себе, и какая-то мечта потянула. Помню, спускаешься это с чердака после чтения, и вроде не ты идешь, а полководец какой-то. Обедать сядем с отцом, с матерью, а мысли вольнее шумят, вроде ты как здесь и не здесь и что-то ждет тебя. И с чем-то большим ты всей душой связан. Вроде как ты и с солнцем, и с луной, и с землей заодно какую-то штучку знаешь. И помню, с тех пор полюбил я и свою юность, и свою жизнь, и отца с матерью. А на тех посмотришь и думаешь: эх вы, червяки слепые! И такой ты себе кажешься сильный, большой, весь полный до краев. Дыши, грудь! Вейся, кудри! Пой, сердце! А что с тобой сделают? Посадят, изобьют, убьют, повесят — это даже малоинтересно, все равно ты полон весь счастьем.

Во время рассказа Сундука Кирюша перелез с облучка к нам, в задок саней, свернулся калачиком и прижался к коленям Сундука.

— А я у тятеньки двугривенный украл, завернул в тряпку и в навоз под навесом закопал. Кроме вас двоих да меня, никто и не знает и знать не будет.

Кирюша помолчал и вдруг добавил:

— А я, может, возьму и подброшу отцу обратно.

Сундук наклонил Кирюшину голову глубже к себе в колени, пробормотал:

— Эх, Кирюха, Кирюха, и все-таки счастливые мы люди, — и толкнулся головой в передок в неодолимой дремоте.

Заснул и Кирюша. Меня тоже охватывал покой и сладкое забытье.

Кажется, уже приближался конец. В воображении какие-то круги наматывались и разматывались и что-то тянулось, как белые клейкие нити патоки. Неужели я замерзаю, умираю? И вдруг будто тряхнуло меня, я открыл глаза; вначале ничего не различил, кроме сплошной, бесконечной, сливающейся белизны, затем загорелись перед самым моим лицом волчьи глаза. Волк смотрел пристально на меня.

И я посмотрел ему прямо в глаза, и глаза его начали мигать. Я смотрел на волка и чувствовал, что вот смотрю какими-то не своими, не настоящими глазами, не глазами жизни, а глазами бреда, может быть глазами вошедшей в меня смерти. И тогда я нашел в себе желание и силу взглянуть глазами жизни, последним остатком жизни во мне. И я увидал жизнь: видение исчезло. Волк сперва начал отдаляться, уходить за поле, вроде как пятиться от меня, а затем меня защемила физическая боль, как бывает при пробегающей по членам судороге. И я вернулся к жизни, к ощущению правды: перед нами недалеко за полем засветилась утренними огоньками деревня. И как только до моего сознания дошло, что это избавление, мои руки и ноги одеревенели, все помутилось, огоньки погасли, и я упал, стукнувшись головой о Кирюшу.

Я услышал, как плакал Кирюша и как они с Сундуком трясли меня и терли мне уши и лицо.

Огоньки за овражком, где-то чернеющие избы, собачий лай, — надежда оживила нас. Мы двигались, махали руками, разогревались, как могли.

Уже светало, когда мы добрались до деревни. Нас впустили в избу. Там мы узнали, что мы уже на тракте.

Сундук, войдя и оглядевшись, сел на лавку. А севши, стал свисать на бок, закрыл глаза, ткнулся головой в угол, подобрал под себя ноги и захрапел.

Старик, седой и чистенький, похожий на святого с иконы, сказал мне:

— Полезай, болезный, на печь. Спать томишься. Ткни там девку, чтоб подвинулась.

Я снял сапоги и полез на печку. Там лицом ко мне спала девушка лет двадцати, очевидно внучка старика. Щеки ее от сладкого сна горели, как две маковинки, лоб сиял, как солнечный зайчик. Я легонько потеснил ее от края; она подвинулась к стене, не просыпаясь, и положила на меня тяжелую руку. Я едва успел вытянуться, как меня обволокло небытие и я забыл все на свете в мертвом сне.

Когда я проснулся, рассветало. Девки на печке уже не было. Где-то в сенях стукнули об пол коромыслом и прогремели ведра.

Мы с Сундуком собрались к выходу на казенную ямскую станцию: достали и положили поближе в карманы проходные свидетельства Волайтиса и Конвайтиса; напустили на себя выражение и повадку крестьянского почтительного равнодушия ко всему происходящему и к начальству. Это и были все наши приготовления к путешествию.

Дед позвал в горницу выпить кипяточку.

У Сундука в кармане нашелся кусочек сахару. У Кирюши глаза сверкнули.

Сундук обдул тщательно сахарок и подал ему. Кирюша вспыхнул докрасна и замотал отрицательно головой. Дед его подбодрил:

— Возьми, дурачок, чего застеснялся!

Но Кирюша еще энергичнее затряс головой, и у него выступили слезы.

— Бери, бери.

Сундук положил сахар перед ним. Кирюша взял. Слова не шли у него с языка, и он уткнулся в блюдце.

Вошла внучка старика и сказала, обращаясь не к нам, а к деду:

— Отперлись на станции, дым из трубы идет.

На нас она взглянула с таким равнодушием, что мне кипяток в чашке показался остывшим.

Когда мы взялись за шапки и распрощались с дедом, Кирюша вытащил изо рта остаток сахара, завернул его в бумажку и подал Сундуку.

— Что это такое? — удивился Сундук.

— Вам дорога дальняя, — ответил Кирюша и опять покраснел до ресниц.

Сундук засмеялся, отстранил его руку, но Кирюша сунул ему сахарок в карман куртки. Сундук схватил его за плечи. Кирюша, почувствовав в этом движении Сундука нежность, резко отдернулся. Сундук наклонился и поцеловал его в макушку. У Кирюши блеснули слезы смущения и гнева. Он засмеялся нарочитым, грубым смехом и сказал:

— Что ты, теля, что ль, лизаться-то?

Кирюша сделался суров. И молчал все время, пока мы прощались с дедом на крыльце. Мне показалось, впрочем, что один раз у него как-то скривились губы в горькую складочку.

Мы были уже шагов на двадцать от крыльца, когда звонкий голос Кирюши заставил нас обернуться:

— Не забудь, как дед сказал: пройдешь часовню — направо к станции бери, не забудь.

Лицо у Кирюши светилось. И я унес с собой этот свет навсегда.

— А он двугривенный-то обязательно вернет отцу, — сказал Сундук. Мне не хотелось ничего говорить. Сундук, подумав, добавил: — И задаст же ему отец трепку за эту честность! Вот такого парня я распропагандировал бы!

ГЛАВА III

Как только мы подошли к почтовой станции, во мне сразу все насторожилось: начинается новый этап нашего побега, и нужна будет новая тактика.

— Казной, густо казной запахло, — сказал Сундук.

Дом станции был крыт железом, крашен в «поднебесную» краску, наличники вымазаны в малиновое, а крыльцо в желток. Над вывеской, на отдельном листе железа, продырявленном ржавчиной, висел, покосившись, двуглавый орел.

— Да-с, войти на это крыльцо нам с тобой — вроде как Цезарю было Рубикон перейти, Павлуха, — сказал Сундук.

Теперь план наш — и к тому же единственный выход — был таков: объявиться на станции литовцами Конвайтисом и Волайтисом, требовать полагающихся Конвайтису и Волайтису по казенной, льготной цене перекладных лошадей от станции к станции, не скупиться на «добавочные» и «чаевые», отводить всякие казенные проволочки и подгонять чиновников рублем; конспирировать при встрече со стражниками и, наконец, ставить в подорожной книги подписи Конвайтиса и Волайтиса как только можно неразборчивее, чтоб после, когда поедут тем же трактом и с теми же подорожными настоящие Конвайтис и Волайтис, им не попасть в беду.

Зазвонил колокольчик, когда мы распахнули дверь в станционную комнату, к смотрителю.

Все стены были тесно заклеены пожелтевшими «объявлениями», «постановлениями», «правилами», все было засижено мухами. Одно «высочайшее повеление» было продавлено каким-то неосторожным локтем. Из дыры торчала пакля, и по разорванному краю шел обильный след, оставленный клопами. На лоснящейся лавке сидел стражник. Первая встреча, первое нам приветствие от тракта Большой тайболы!

— Нам бы лошадку по казенной надобности. У нас казенная подорожная, — сказал Сундук.

Стражник в ответ взглянул не на нас, а понизу — на ввалившиеся с нами в дверь клубы холода.

— О х-хосподи, х-хосподи! — зевнул он и перекрестил лениво рот.

И ничего нам не ответил. И ни о чем нас не спросил: откуда взялись, куда направляемся. Ничто его не интересовало.

Вышел смотритель, нечесаный, озабоченный, с извиняющимся и вместе раздраженным голосом, с испуганными и удивленными глазами, как будто ожидающий окрика, брани, требований, в разговоре все время уступающий и вместе наскакивающий:

— Что ж, можно и сейчас запрячь. Что ж, можно и пару лошадей. А откуда я вам возьму целую пару? И зачем вам именно сейчас, фельдъегеры вы разве?

Запрягли нам все же пару лошадей. Смотритель попросил:

— Потрудитесь кто-нибудь один из вас вписать в подорожную книгу требуемые сведения: месяц, число выдачи проходного свидетельства, по какой надобности едете, и дальше там увидите сами, в графах помечено.

— А нельзя ли вам? Вам привычнее, — попытал его Сундук.

Смотритель ответил:

— Не мной так заведено, на всех станциях такой порядок — сами проезжающие пишут. Да нам и некогда.

Я вписал «требуемые сведения» и все переврал. Это хорошо, если на всех станциях «такой порядок».

И мы поехали. И от станции к станции все то же однообразие. Объявления, «высочайшие повеления», зевающие стражники, нервные смотрители, а иногда, впрочем, нервные стражники и зевающие смотрители. И потянулись ночи, длинные, северные ночи, с очень короткими промежутками дней, дней бледных, мглистых от мороза.

Очень долго, мне показалось — половину суток, мы ехали по низкому берегу Пинеги, местами спускаясь на лед. Неистовый, бешеный, рвущий и обжигающий северо-восточный ветер все время сдирал и сбрасывал снег с правого, высокого берега, и тот стоял оголенный, как торчащая корявая стена, весь красный, весь огненный не то от красного камня, не то от красной глины.

— Ну, край! Ну, краище! Чистая сказка! — сказал Сундук. — Богатства тут всякого небось чертова тьма.

Даже когда погасло усталое, малокровное тундровое солнце, яркая краснота берега не погасла, — она, немного побурев, продолжала тлеть под беззвездным белобрысым небом.

За городом Пинегой, в большом селе, когда мы подъехали к почтовой станции, двое младших стражников вывели из волостного правления ссыльных и стали рассаживать их на двое розвальней. Наш ямщик крикнул ямщику передних розвальней:

— В какую сторону? Тот ответил:

— На Мезень, с этапными.

Сундук мне шепнул:

— Вываливайся скорее… и в избу! Не налететь бы на стражников, которые тебя знают.

Мы мигом выскочили из саней и побежали к почтовой избе. Я краем глаза заметил, а больше почувствовал, догадался по грохоту шагов на ступенях крыльца, что из волостного правления выходит старший стражник. Но в группе ссыльных прозвенел девичий смех, прозвенел так задорно, как вызов морозу. Чему она смеялась, эта девушка? Но смеялась она счастливо и беззаботно. Невольно я остановился и посмотрел на нее. И наши взгляды встретились. И я сразу узнал про нее все, и она сразу все поняла про меня. «Несомненно, это наша, это наш человек…» А она взглядом мне сказала: «Понимаю — вы, несомненно, наши! Понимаю, — улепетываете, понимаю. И желаю вам успеха». И мы оба сейчас же перевели глаза на стражников: весело жить нам на свете, господа стражники, а вам невесело. Но тут и мне стало невесело. Я узнал старшего стражника: это был «наш», мезенский, отъявленный палач и негодяй, виртуоз по всяким издевательствам, правая рука нашего мезенского исправника, «нашего», черт бы его побрал!

Успел ли он узнать меня или нет? Ах, этот смех, эти умные, лукавые глазки, на которые я засмотрелся! Надо скорее спасаться в избу.

Вот я уже на крыльце почтовой станции. Никто меня не окликает. Очевидно, стражник не заметил или не узнал. Но как не оглянуться, — поймать бы еще раз этот веселый взгляд и посмотреть еще раз в эти веселые глаза! И я оглянулся. Оглянулся и стражник на меня. А девушка сверкнула — неодобрительно, порицающе и отвернулась.

— Проезжающая комната нынче занята, половицы чинят. Не обессудьте летней половиной, — объявила нам вся закутанная в тряпки женщина с лицом, обмазанным жиром.

— Позовите смотрителя, — приказал ей я.

В «летней половине» стены трещали и стонали от волчьего холода; седой иней, как курчавая пакля, проступал в щелях между тесовинами и как будто слегка дымился.

Я рассказал Сундуку о стражнике. Сундук решил, что надо произвести разведку и любой ценой скорее отсюда выбраться.

Через несколько минут разведка Сундука сообщила, что, во-первых, старший стражник не спешит отправлять этап и зачем-то заходил к смотрителю; во-вторых, быстро отсюда уехать не удастся — лошадей нет, в конюшне только фельдъегерская тройка.

Сундук решил попробовать поговорить со смотрителем: почему, мол, нарушены правила, почему, мол, помещены в «проезжей» какие-то гостящие у смотрителя родственники?

— Мы ему сейчас в этот чирей и кольнем булавочкой.

Смотритель, когда его Сундук «колол булавочкой» и «разыгрывал по нотам», кипел от негодования, но порядочно струсил.

— Вы претендуете, — сказал он с польским акцентом, — но надо же иметь уважение к гонору человека.

Сундук ответил:

— Я уважение к вашему гонору имею.

— Имеете?

— Имею.

— Докажите!

— Докажу.

— Мы беспокоим вашего товарища, кричим здесь. Выйдем в сени, — предложил смотритель.

Они вышли.

Скоро Сундук вернулся.

— Все улажено. Дает фельдъегерскую тройку. И уже запрягать начали. Вконопатил ему красненькую. Десять целковых взял, а? Человек весь из лоскутков сшитый: холуй из шляхтичей.

И вдруг Сундук взглянул в оконце нашей каморки.

— Стражник идет к крыльцу. Не к нам ли? Что же делать? Меня-то не знают. А с тобой что делать? Тебя-то он узнает, если войдет сюда.

Я быстро лег на широкую лавку, лицом к стене.

— Сундук, я болен, лихорадка у меня, слышишь?

— А, черт! Снизу, у ног, мех шубы виден, может узнать.

Сундук сорвал с себя ватную курточку и прикрыл мне ноги и подол шубы.

— И еще тут чертова твоя шапка, заметная! Давай ее мне в карман. А голову чем бы прикрыть?

Он снял пиджак и накинул его мне на шею так, чтобы не видно было воротника шубы.

— А лицо загораживать не надо: подозрительно будет.

Сундук остался в одной дырявенькой фуфаечке. Стражник, войдя, застал его приседающим.

— Жарко? — спросил стражник.

— Да, гимнастику делаю, привычка, по утрам.

— А это? — стражник показал на меня.

— Вместе едем. Лихорадка. Озноб. Трясет его. И все ему дремлется.

— Гм… сами можете лихорадку схватить раздемшись. А куда оба едете?

В оконце кто-то постучал кнутовищем и крикнул:

— Трофимов, этапные промерзли!

Стражник ответил:

— Не велики господа, пущай померзнут. — А потом опять обратился к Сундуку: — Куда оба едете-то?

Сундук сказал.

Снаружи снова постучали.

— Трофимов, лошади иззябли.

— И лошади твои не велики баре, подождут.

Вошел смотритель и объявил Сундуку:

— По вашему приказанию фельдъегерская тройка заложена и подана к крыльцу.

Стражник так и осел:

— Фельдъегерская?!

Смотритель отрапортовал:

— Фельдъегерская, согласно предъявленных документов, как едущим по экстренной казенной надобности.

— Трофимов, давай, давай! — опять поторопили снаружи.

— Ну, прощайте. Люблю поговорить, но не держать же лошадей на морозе.

И стражник отбыл.

Чем ближе подъезжали мы к Архангельску, тем оживленнее становилось на тракте. Все чаще встречались и обгоняли нас лихие подводы со стражниками, солдатами, урядниками, становыми, чиновниками.

Это совсем было не то, как мы от Мезени до большого тракта неслись по пустынным просторам, по полям, по лесам, по оврагам, и гулял кругом только ветер, и шумели над нами высокие ели, и надо было только держать в себе спокойное, ровное мужество; мысли текли, глубоки и чисты. А теперь раздражало это суетливое шнырянье подвод взад и вперед. И эта мышиная возня теребила внимание, взвинчивала беспокойство, заставляла все время быть начеку.

В Холмогорах, на почтовой станции, был густой людской водоворот. И особенно мундиров много. Мы не рискнули здесь предъявить наши подорожные и требовать лошадей. Не заходя в станционный дом, завернули по соседству в чайную под вывеской: «Трактир Дунай без распития питий», решив попытаться там найти не казенную, а вольную подводу до Архангельска.

Половой в валенках и в розовом ситцевом жилете поверх выпущенной синей рубахи, схватив какую-то отымалку, вымазанную в саже, лихо смахнул со стола лужи чаю, подмигнул и заговорщицки спросил:

— Вам кипяточку в норме или женатого?

— То есть? — удивился Сундук.

— Горяченького или холодного? Белого-с или цветного?

— То есть? — опять не понял Сундук.

Половой пояснил:

— У нас — без распития питий! Но в чайниках для кипятку, что посетителю требуется, подаем. То есть, извините, водку. Понятно, не всем, а чистым посетителям. Когда же требуют мадеру, портвейн, наливки, то подаем в чайных чайничках, в маленьких, — наливаете — и будто чай, а из больших водку наливаете, будто кипяток. Из здешних кое-кто так пристрастились, что смесь делают из нашего «кипятку» и «чаю».

За столиком рядом тощенький мужичок и угрюмый парень, весь в прыщах, наливали себе в чашки только из большого чайника, хотя на столе стоял и маленький чайничек, полагающийся для чая. Парень называл тощего «Вдовый».

— Пей, Вдовый, не стесняйся.

Вдовый же восторженно рассказывал:

— А господин писарь выслушал меня и говорит: «Дурак ты, Вдовый». Сам господин писарь! Понимающий человек! «Дурак, говорит, ты». Это мне-то сам господин писарь: «Дурак, говорит, ты». Вот перед истинным богом, не вру. Сам господин писарь мне сказал. Прямо запросто. Вот как я тебе бы сказал или ты бы мне: «Дурак ты, Вдовый». — «Дурак?» — спрашиваю. «Дурак», — говорит. Это мне-то, сам господин писарь. Не погнушался! Во! — торжествующе заключил Вдовый и опорожнил чашку, поморщившись.

Заметив, что мы слушаем, Вдовый, распираемый жаждой общения, обратился к нам:

— Васютка у меня в Архангельске.

— Сын? — спросил я.

— Нет, Васютка! Ну, дочь, понятно? Дочка, Василиса, десяти годов. У купчихи в девочках.

— То есть? — спросил Сундук.

Вдовый ответил:

— Ну, сбегать куда, подать, подтереть, — в девочках. А я — вдовый, и, кроме Васютки, еще малых мальцов двое… И без Васютки у нас по дому все винты заело. А купчиха не ворочает мне дочь. Посулила пуд муки к Святой. А писарь говорит: «Бери, Вдовый». Писать я неграмотен, а Васютка читать неграмотна — письма не пошлешь. Поехать, скажешь, к купчихе в Архангельск и взять, отнять силой: не нужна, мол, твоя мука. А на что поедешь? И лошадь имею, а туда, оттуда прокорм ей, животной, нужен? Туда, оттуда самому что пожевать надо? Опять же и за постой в городе давай деньги. А денег-то нет, — вдовый я. Не будь я вдовый, у меня денег-то куры бы не клевали, — да вдовый я. Вот и пляши, как хочешь.

Вышли мы из «Трактира Дунай без распития питий» вместе со Вдовым. Сундук сказал ему:

— Слушай, Вдовый, а хочешь проехаться в Архангельск? И кстати нас подвезешь, деньги заплатим.

Вдовый на своей клячонке потащил нас в розвальнях черепашьим шагом к Архангельску. «Кормить лошадь» заезжали в кабаки частенько. И каждый раз, обогревшись, Вдовый впадал в восторг и рассказывал упоенно:

— «Дурак ты, Вдовый, — говорит мне господин писарь, — дурак». Вот перед истинным богом, не вру. «Дурак?» — спрашиваю. «Дурак», — отвечает.

К нам Вдовый по дороге очень расположился:

— С полета людей вижу. Люди вы благожелательные. И что-то бережетесь все чего-то. А неблагожелательный, он прет, до того важен — дышит и сам не слышит. Ему чего? Ну, а благожелательный, стережется: обидеть, мол, меня могут.

На седьмые сутки пути от Мезени мы въехали в Архангельск. Въехали поздним темным вечером. В одной тихой улочке мы пошли по адресу, который нам вручила в Мезени от нашей организации Мария Федоровна.

— На постоялый двор, значит, не надо вам? — сказал на прощанье Вдовый. — Приехали, слезли и пошли невесть куда. Окончательно понял. Вот оно что. Я сразу увидал: люди благожелательные. А не мало, знать, благожелательных людей пошло у нас. Наш, русский, любит благожелательных!

По дощатым тротуарам мы добрались до небольшого флигелька в глубине двора. Постучали в аккуратно обитую рогожкой дверь. Долго не отворяли. Мы заволновались: попали ли куда надо? Еще постучались.

— Кто там? — спросил женский голос из-за двери.

— Александра Федотовича Благова надо, — пробасил Сундук.

— Александр Федотович уже лег. Нельзя же кричать через дверь пароль.

— На минутку откройте. Очень надо.

Открыла молодая женщина. У нее были глаза, на которые, раз увидев, хочется смотреть без конца. Зачем бы им улыбаться в холодную, темную ночь при встрече с чужими людьми? А они светились и улыбались в разлад с усталым, измученным лицом. Эта женщина была беременна.

Мы сказали первую половину пароля. Она не сразу сказала нам вторую, ответную. Вначале у нее вырвалось:

— К нам никто не являлся уже три месяца, и мы успокоились. Ах да, я должна сказать ответ на пароль! Пожалуйста: «Завтра пятница».

Она, видно, растерялась и не знала, что делать с нами дальше. Только глаза светились, отражая какое-то внутреннее, глубоко спрятавшееся солнце. Мы стояли перед ней в шапках и рукавицах. Она войти нас не приглашала. Вышел сам Александр Федотович Благов.

— Вы по явке? Ну что ж! Видно, — ладно. Раздевайтесь.

— Может быть, явка перенесена от вас или что случилось? — спросил я.

— Ничего не случилось. У нас случаются только одни глупости.

Благов был очень высок и смотрел на нас откуда-то очень далеко сверху. Голову он держал гордо, осанисто, как будто готовился принять вызов, любой вызов. На щеках его тлели чахоточные пятна. Черные матовые глаза были печальны.

— Вы ночевать? — спросил Александр Федотович.

— Ночевать. И завтра уедем.

— Ну что ж, Юлия, постели в столовой.

Меня взорвал тон Благова.

— А вы почему все говорите «ну что ж», «ну что ж»? Одолжение, что ль, делаете? Я думаю, мы у своих? А если не так, то…

Александр Федотович не дал мне договорить:

— У вас чахотки нет? Кровью не харкаете? Будет чахотка, будете кровью харкать — тоже будете на все говорить «ну что ж».

Александр Федотович притащил в столовую и положил на пол два тюфяка, Юлия стала стелить белые, свежие простыни, пододеяльники, надела на подушки сверкающие чистотой, хрустящие наволочки. Оба они молчали. Сундук решил внести примиряющую струю и заговорил мягко:

— Давно мы не ложились спать по-человечески. Не раздевались семь ночей. Да и не спали как следует. Все были настороже. А тут какая благодать!

Я поддержал его и обратился к Юлии:

— Вы напрасно так хлопочете. Как бы ни постелили, мы будем довольны.

Лед несколько оттаял. Хозяева начали нас расспрашивать, как живут ссыльные. О себе они рассказали, что Александр Федотович уже полгода работает конторщиком в архангельском отделении Центросоюза, что он и Юлия вместе составляют какой-то статистический справочник для одного петербургского издательства, что у них был ребенок, мальчик, что он умер на втором месяце жизни. Когда же Сундук спросил: «От чего же умер?», оба смутились: Юлия покраснела, свет в ее милых глазах погас, она отвернулась, Александр Федотович закашлялся и сказал:

— Ну что ж, мало ли чего с кем не бывало. Лучше мы о вас поговорим. Вы зачем бежите-то из ссылки? Почему не хотели срок отбыть? Отбыли бы, не так уж там страшно. Оттрубили бы свой срок, стали бы вполне легальными людьми.

Я ответил:

— Стали бы легальными, а потом, может быть, через несколько дней опять бы сделались нелегальными.

— Почему же так обязательно опять стать нелегальными? — вроде как рассердился Александр Федотович.

— Чудак человек! — засмеялся Сундук. — А можно ль долго вести нелегальную работу и оставаться легальным? Мы ведь бежим, чтобы снова работать в партийной организации.

— В какой? В нелегальной?

— Конечно, в нелегальной, другой никакой нет.

— А кому и зачем это нужно, ваша нелегальная работа? Кому от нее польза? Вы думаете, рабочему классу польза?

Я приготовился добродушно растолковывать, аргументировать, пропагандировать:

— Вы странно спрашиваете. Вы же вот помогаете нам, явку у себя держите, ночлег нам даете, — значит, считаете, что мы полезное делаем.

— Вы мне популярную лекцию не читайте, — осадил меня Благов. — Вы думаете: перед вами обыватель, сочувствующий революции, или сытый, черт подери, либеральный интеллигент? Я сам прошел огонь и воду. Я сам был членом одного из комитетов партии и останусь марксистом, пока не издохну.

Я спросил:

— Вы меньшевик?

Он гордо ответил:

— Да, меньшевик!

У меня как-то невольно вырвалось:

— Ах, так вы ликвидатор!

Александр Федотович вскочил, сжал кулаки. Юлия бросилась к нему. Он, видимо, хотел закричать, но заговорил тихо и вместе гневно:

— Нам говорят, что мы хотим ликвидировать партию. Не партию, а ваши кружки, комитеты нелегальные… Пусть будет какая ни на есть рабочая организация, пусть с самыми отсталыми взглядами, но открытая…

— И с разрешения Столыпина?

— Столыпина мы признаем как факт, с которым надо считаться. Революция разбита и кончилась.

А тут уж я вскочил:

— Пойдем отсюда, Сундук! Я не хочу оставаться здесь.

— И черт с вами! Уходите! — закричал Александр Федотович и поднес платок ко рту. Платок сразу же густо окрасился кровью.

Я собрал все свои силы, чтобы сдержаться, но все-таки, помимо моей воли, я так же закричал, как и он:

— Как же у вас нет стыда говорить так о партии, о нелегальной славной нашей организации? Кого и что вы оплевываете? Сколько нашей крови пролито, сколько жертв принесено, сколько героизма проявлено… Да как вы смеете! Вы — предатели, и другого названья вам нет… Вы отрекаетесь от нас, когда пришли страшные испытания… вы предали!

Сундук взял меня за плечи и силой посадил на стул.

— Замолчи, Павел. Все это ни к чему. — Он показал мне на Александра Федотовича, уткнувшегося в подушку на диване.

— Какое вы имеете право так говорить про Александра Федотовича? — набросилась на меня Юлия. — Саша сидел в тюрьмах, он схватил чахотку в ссылке… Мы голодали… У меня от голода умер мальчик…

Но я не отдавал себе отчета в том, что делаю, я чувствовал, что весь дрожу и могу наговорить еще больше. Я вскочил со стула и сказал Сундуку:

— Я ухожу. А ты — как хочешь.

— А я тебе говорю, Павел, не пойдешь. Останься. Брось. Куда ты пойдешь? На провал пойдешь. Не имеешь права рисковать собой.

— Сказал — ухожу. Сказал — не останусь.

Я вышел в переднюю и начал торопливо одеваться. Когда я был у двери, меня остановила выбежавшая из комнаты Юлия. Она взяла меня за рукав и сказала:

— Не уходите. Саше будет очень тяжело, если вы уйдете. Вот ведь он и явку у себя еще не снял, ведь он не выступает против, он ведь только так товарищам говорит…

— Ах, он только у товарищей веру расшатывает! — опять не сдержался я.

А она с горечью упрекнула меня:

— Зачем вы так? Саша — большой талант. Ему из академии писали, что он выдающийся талант, он посылал туда свою работу… по математике, ее будут печатать… Мы устали, у нас нет больше сил… Мы только недавно немного отдохнули… Саша тридцать рублей получает в кооперации…

А я бессмысленно повторял:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

— Я что вам хочу сказать, — продолжала Юлия, — мне это очень стыдно сказать вам после того, что вы там наговорили Саше… Думайте что хотите, но ради Саши я скажу… у вас такой теплый шерстяной шарф, таких здесь нам не достать… а Саше так было бы нужно… У него грудь очень болит и горло… Продайте мне этот шарф…

Я снял с себя шарф, сунул ей в руки и убежал.

На улице все трещало и хрустело от мороза. Со стороны Двины реяла мгла. Я забыл застегнуться, забыл надеть рукавицы, мне было очень холодно, но я сел на первую попавшуюся скамеечку у каких-то ворот и сидел среди густой ночной стужи, подавшись вперед, упершись руками в колени, весь сосредоточившись на неощутимых мыслях. И вдруг заметил, что что-то горячее падает мне на руки. Это были капельки слез. Я плакал…

Вставши со скамьи, я пошел по улице, сам точно не зная куда. Я шел, ни о чем не думая, и как-то неожиданно для себя сказал вслух:

— Нет. Я плакал не оттого, что мне его жалко. Я плакал от чего-то другого.

И сразу потекли разнообразные, сбивчивые мысли о том, что нас ожидает в Москве.

— Стой! — крикнул кто-то сзади меня. Я продолжал идти. — Стой, тебе говорят!

Я оглянулся — передо мной был Сундук.

— Куда же ты прешь, чертова голова? Куда? — заворчал он на меня.

Я ничего ему не ответил, не мог ответить, не знал, что ответить. А он продолжал:

— Я смотрел, нет ли за тобой слежки. Вот дурь-то, вот дурь-то! Это у тебя от молодости. Еще молодо-зелено. Мелко плаваешь, спинка наружу. Ты хоть бы спросил себя, куда ты идешь. Вот я взял у Благова адрес для ночевки, — говорит, что это наш человек, какой-то Проша Рябовский.

Я обрадовался:

— Проша? Из Москвы, с Рябовской мануфактуры? Да я его знаю. Он в ссылке здесь?

— И зачем ты это Благова так?

— Зачем? После этого ты сам оппортунист, Сундук.

К Проше Рябовскому мы еле достучались. Отперев, он узнал меня, обрадовался, но все-таки побранился:

— Черт вас носит по ночам! У Федотыча-то чего не ночевали? Голова и так идет кругом, а тут еще по ночам будить взялись. Я ведь столярному делу теперь учусь, из ткачей да в столяры.

У Проши не было комнаты, он жил в мастерской и спал на верстаке.

— Мне и положить-то вас некуда. Вот беда-то! Ложитесь вон в углу на стружки, я свою подстилку-дерюжечку наброшу поверх стружек, чтоб очень в волосы и в рот не лезли, а подушки у нас не в заводе.

Пахло очень сильно столярным клеем. И когда погасили лампочку-коптилку, кошка рядом со мной, в углу, поймала мышь; несколько раз у меня над ухом повторялся тонкий, жалкий писк. Но я заснул крепко и во сне видел, что плыву по густому, как кисель, Нилу, среди желтых песков, и крокодилы раскрывают на меня пасти.

Утром мертвый мышонок валялся около моей щеки на стружках. Дерюга съехала на пол. У меня голова и лицо были в стружках.

— Проша, нет ли у тебя гребенки? Вычесаться бы немножко.

— А как же, есть.

И Проша, обтерев об рукав, дал мне гребешок, — из шести зубьев четыре были в нем выщерблены. Так и пришлось целый день стружки вытаскивать из волос.

Первое, что сказал Сундук, проснувшись утром, было о Благове:

— Ты, Проша, передай товарищам, чтоб явку у него немедленно сняли. И надо с ним порвать совсем. Не забудь, передай товарищам нынче же.

Проша был в точности и подробностях осведомлен о поездах. Нам надо было дожидаться вечернего скорого поезда на Москву. Условились, что он проводит нас на вокзал, возьмет билеты и понаблюдает, не будет ли за нами слежки. Но как и где провести целый день? В мастерской работа начиналась затемно, и надо было уходить, хоть и очень клонило ко сну и казалось, что мог бы проспать целые сутки.

— Может быть, в чулане каком подремать можно бы? — спросил у Проши Сундук.

— Какие там чуланы! — ответил Проша.

— А может быть, на чердаке? Проше вначале эта мысль понравилась.

— На чердак, пожалуй, можно. Там у нас боров кирпичный проложен от печки к трубе, около него все-таки какое-то тепло.

Но, подумавши, отклонил этот проект:

— Избави бог, полезет на чердак одна тут старушонка, унтерова теща, такая злыдня, обязательно заварушку подымет.

Деваться было некуда. Решили ходить по улицам. Выйдя из мастерской и хорошо запомнив адрес, мы с Сундуком пошли куда глаза глядят торопливой походкой занятых людей, которые идут по делу и боятся опоздать.

Завернув за какой-то угол, мы неожиданно оказались перед входом в канцелярию архангельского губернатора. Выходивший из ворот жандарм строго нас оглядел. Я созорничал и «переконспирировал», как выразился Сундук: остановился и стал читать какое-то печатное полицейское объявление. Жандарм прошел мимо, никак нами не заинтересовавшись.

— Опять смальчишествовал, — сказал мне Сундук.

— Извини, — ответил я, — постараюсь когда-нибудь постареть.

В сумерках, как было назначено, мы встретили Прошу у ворот его дома. Наняли санки с круглым лубочным задком. На передке рядом с извозчиком сел Проша. Мы покатили через Двину по льду на вокзал. Широта реки мне показалась бесконечной. Мы ехали но Двине как будто дольше, чем от Мезени до Архангельска. Ветер был сырой, пронизывающий. Он налетал откуда-то с дальнего края земли и, не встречая никаких препятствий в ледяной пустыне замерзшей реки, бушевал и крутил с ураганной силой. Ближе к берегу зачернелись перед нами в серой мгле огромные суда и барки, вмерзшие в лед, а затем тускло засветилось приплюснутое деревянное строение вокзала.

На двери завизжал блок с подвешенным на веревке красным кирпичом. Загудел вокзальный гомон. Меня охватило волнение, когда мы вошли в зал третьего класса. Запах махорки, овчинных полушубков, отсыревших валенок, свалявшихся мешков, беспокойный, несмолкающий говор, выкрики, беспорядочная толчея людей, текущих во всевозможных направлениях, опьяняли меня, как волшебный карнавал. Меня охватила нетерпеливая дрожь. Проша пошел брать билеты, а мы с Сундуком разошлись в разные стороны, чтоб на случай ареста одного другой мог своевременно навострить лыжи. Было условлено, что каждый будет проверять, нет ли за другим слежки. Проше поручили наблюдение за «общей ситуацией».

Я видел, как он взял билеты, как отошел, осмотрел на свет билеты, как пересчитал деньги. Это Прохор все проделал не торопясь, деловито. Я пошел ему навстречу. Проходя мимо меня, он сунул мне билет в руки и успел быстро проговорить:

— За вами, кажется, вьется шпик. Выйдите на платформу, чтоб можно было мне проверить.

Вначале я прошел в комнату, где был буфет, оттуда перешел к проходу в зал третьего класса, постоял в проходе, наблюдая, и быстрым шагом направился к дверям, ведущим на платформу.

Платформа была совсем пуста.

Не успел я сделать пяти-шести шагов по платформе, как позади меня завизжала вокзальная дверь и кто-то вышел следом за мной. Я продолжал идти как шел, не меняя, не ускоряя шага, и старался побыстрее осмотреть все кругом, куда мне можно было бы скрыться, если б понадобилось.

По одну сторону от меня, на ближнем железнодорожном пути, стоял товарный поезд, за ним на следующих путях виднелись отдельные вагоны, дальше за путями — что-то вроде глубокой канавы или овражка, затем — узкое открытое место и спуск на Двину. По другую сторону от меня, вдоль платформы, шла высокая решетка, которой мне не перепрыгнуть. Передо мной платформа замыкалась высокой штукатуренной стеной какого-то, очевидно товарного, склада.

Я сделал поворот назад и увидал жандарма. Это он вышел из вокзала и шел следом за мной. Теперь мы шли навстречу друг другу.

Снова взвизгнула вокзальная дверь. Из нее вышел и остановился посреди платформы Проша. Сомненья не было: это ясный знак, что шпик, следовавший за мной, передал наблюдение жандарму. Наверное, жандарм вышел на платформу, чтоб «побеседовать» со мной без помехи, не на глазах толпы. Вижу, что у жандарма в руках что-то вроде блокнота с фотографическими карточками: может быть, из Мезени уже телеграфировали о нашем побеге.

Жандарм на ходу взглянул в свой фотографический блокнотик и, приближаясь, стал всматриваться в меня. Неужели меня не выручит то, что моя могучая борода исчезла? Жандарм идет на меня, а я иду на него; через несколько мгновений мы поравняемся. Я не меняю походку и стараюсь никак не выказать своего волнения. Но ведь надо что-то предпринять! Нельзя же не попробовать улизнуть.

Я подумал: наверное, опытный конспиратор что-нибудь нашел бы в моем положении, а я не знаю, что можно найти, оттого что я неопытный, зеленый подпольщик. Я продолжаю идти, и жандарм подходит ко мне ближе. И вот у меня мелькает решение: резко повернуть к путям, броситься под стоящий товарный состав, перебраться через канаву, пробежать открытое пространство, — а там Двина, там черная пустыня, там вмерзшие барки и суда, там я потеряюсь, как песчинка, во мгле и изморози. Жандарм — немолодой, начинающий жиреть, лицо отекшее, где же ему угнаться за мной, а пока он достанет револьвер, я уже буду под прикрытием товарных вагонов на линии. Решаю так и поступить.

Нужен ведь один миг, всего один миг решимости: быстрый скачок в сторону путей, затем я буду под вагоном, а там бежать, бежать, и я скроюсь. Но почему-то во всем теле полное оцепенение. А жандарм уже приближается ко мне. Мы поравнялись, не смотрю на него, а он, чувствую, пристально в меня всматривается, всматривается и проходит мимо. Я дохожу до вокзальной двери, делаю поворот, мы снова встречаемся и снова расходимся. Проходя мимо Проши, я встретился с ним взглядом и прочитал в его глазах, что он восхищен моей выдержкой.

Как только подали наш поезд, я забрался в вагон. Сундук из толпы как-то сердито мотнул мне головой и сделал престрогое лицо. Что это обозначало, я не понял. Проша вошел за мной и сел рядом на скамейку. Мы оба были весело настроены. Казалось, что уже все сделано и что мы уже миновали все архангельские рифы и скалы, но вдруг мы обнаружили исчезновение Сундука с платформы. Что с ним? Куда он пропал?

Проша выходил посмотреть на платформу, на вокзал: нигде никаких следов Сундука, — мелькнул перед посадкой в толпе и как сквозь землю провалился. Я встревожился. Но за какую-то минуту до отхода поезда, когда уже вокзальный колокол начал звонить, — последние три звонка, — Сундук вдруг возник из небытия, сел против меня с усмешечкой в глазах, лицом к выходу.

Колокол отзвучал. По правилам должен был сейчас же задребезжать обер-кондукторский свисток к отправлению. Проша поднялся, чтоб проститься и уйти. Но свистка не было. И вдруг я вижу — у Сундука сбегает с губ усмешечка и лицо становится окаменелым. Что случилось? Смотрю на Прошу — он побледнел, в глазах растерянность. Как будто кто дернул меня за ниточку, я обернулся назад, к выходу: в дверях стоял жандарм. Он прокашлялся, помялся и вышел.

Проша начал пожимать нам руки — мне и Сундуку — и даже, забыв все предосторожности, пробормотал что-то вроде «Поздравляю». Сундук так сердито сказал ему: «Тебе пора», что это было сердитей всякого пинка. Проша убежал.

Что означало таинственное появление жандарма, чего он хотел — этого мы так и не узнали. Прогремела обер-кондукторская трель, прокричал паровоз, и колеса загромыхали, мы поехали.

— Куда ты исчезал, Сундук? — спросил я.

— Запомни: садиться в поезд нашему брату надо в самый последний момент.

Архангельск пройден! Следующий капкан мог ждать нас только в Вологде. У нас и билеты были до Вологды. Так уж повелось по ссыльному преданию, что все бежавшие на Москву и южнее избирали маршрут через Вологду на Петербург. Это затем, чтоб миновать Ярославль, опасный, кишевший шпиками-филерами перевал. В Ярославле железнодорожного моста через Волгу не было; надо было высаживаться из поезда на левом северном берегу, переезжать Волгу по льду и отправляться дальше с Московского вокзала, — удобная цепочка пунктов для слежки. Говорили: на десять бежавших прямо на Москву восемь «проваливались» в Ярославле.

Наш вагон был почти пуст, темен. Желтел один закопченный фонарик. Окно было черно. Теперь уж я не мог заснуть, как в прошлую ночь на стружках у Проши. Слушая стук колес и свист ветра, я думал о Москве, думал о Москве. Теперь уже едем, едем, и Москва с каждым часом ближе. Теперь побег уже не мечта, теперь уж я верю, что бегу и, может быть, добегу. Ах, добежать бы!

И теперь я разрешил себе подумать о Клавдии, в которую был влюблен перед арестом. Она в Москве. Пока не уверился в удаче побега, я старался не думать о ней. А теперь как будто отодвинулся какой-то заслон, и вижу: вот я вхожу, вот встречаюсь с ней, вот я говорю, и она отвечает мне.

Когда я был в шестом классе, я заметил ее однажды на улице. Я шел утром в училище и сосредоточенно считал, сколько шагов от моего дома до женской гимназии на Новой Басманной: точные данные требовались для разрешения в классе какого-то спора, по которому меня выбрали судьей. Почти перед самой гимназией я столкнулся с Клавдией, поднял голову, заметил ее, она улыбнулась, и я тогда же про себя дал ей кличку «вздернутый носик» — и сбился со счета шагов.

Два учебных года каждый день она попадалась мне навстречу по утрам на одном и том же месте, в нескольких шагах от женской гимназии. И хоть эти мгновенья наших встреч были коротки, мы успевали обменяться долгим взглядом, очень долгим взглядом в очень короткое мгновение. Ни разу за два года ничего не изменилось в наших встречах: долгий взгляд, прикрытая улыбка — и уже виденье промелькнуло. Об этом «романе» узнали мои товарищи по классу. Видно, и в женской гимназии он стал известен: на меня оглядывались ее подруги. Только по окончании общими усилиями ее и моего класса нас познакомили.

Как грустно мне стало, когда нас познакомили! Отчего, не знаю. Ведь показалась она мне милее, чем прежде. Здороваясь, я крепко сжал ей руку. И вот сейчас, когда завывает ветер за темным окном вагона и мы мчимся черными коридорами меж низкорослых елей и сосен, я вижу ее: тяжелый пучок светло-русых волос на затылке, вздернутый носик и синие глаза, спокойные, бездумные.

После знакомства, при нашей второй встрече в садике при доме, где она жила, она подарила мне длинную, широкую розовую ленту из косы. Год спустя, при аресте, на осмотре в тюрьме мне удалось скрыть ленту, и ее не отобрали у меня. Но когда меня «за протест» так избили надзиратели в бутырской одиночке, что оторвались все пуговицы для подтяжек и сами подтяжки куда-то потерялись, я святотатственно подвязался розовой лентой и так ходил с неделю, пока откуда-то не раздобыл поясок. За неделю лента помялась, даже поистрепалась, но я продолжал ее хранить, и сейчас она лежит у меня в кармане.

Вдруг я открыл глаза и объявил Сундуку:

— Я поеду прямо на Москву.

Он спросил:

— Через Ярославль?

— Да!

— А почему так?

К этому вопросу я не был готов и ответил:

— Хочу скорее видеть кое-кого из близких.

— Не дело.

Но уговоры Сундука на меня не подействовали. Мне хотелось скорее увидеть «вздернутый носик». Сундук уступил, но сказал:

— Эх, ты! У меня под Москвой жена Агаша — и то ничего. А ты еще желторотый, желторотый воробей.

— Я уж и то отчаиваюсь, — сказал я, — как посмотрю на себя. Пожалуй, не выйдет из меня настоящий подпольщик.

Сундук рассмеялся. Я взглянул на него и не понял, как он считает: выйдет или не выйдет.

— Ты меня, наверное, за архангельского Благова ругаешь? — спросил я.

Сундук рассмеялся еще веселее и сказал:

— Нет, за него я тебя не ругаю.

Он помолчал, подумал и прибавил:

— За одно спокоен: приедешь в Москву — тебя направо, к ликвидаторам, не потянет. Как бы только не начал косить на левый глаз. В этом я еще не уверен: очень ты еще необъезженный жеребенок, брыкаешься.

В Вологде мы с Сундуком расстались, условились встретиться в Москве. Поезд в Петербург отошел раньше моего поезда на Ярославль. Когда Сундук уехал и я пошел к московскому поезду, мне показалось, что у меня изменилась походка, будто я потерял тросточку, на которую опирался.

Перед Ярославлем часа за полтора я пошел по вагонам в поисках попутчиков на извозчика через Волгу. В каком-то купе сидела богато одетая дама. Полки были заняты несколькими чемоданами. Я сел напротив дамы, заговорил с нею. Мы познакомились. Дама ехала в Москву.

В Ярославле я предложил ей переезжать Волгу вместе. Из вагона я вышел с ней, неся в каждой руке по чемодану. Разве кто бежит из ссылки с богато одетой дамой и с тяжелыми щегольскими чемоданами!

Переехав Волгу, мы должны были ждать поезда на Москву еще часа два. Я пригласил даму ужинать в ресторан в зале первого класса; ужин стоил дорого — семьдесят пять копеек «с персоны»; выбрал место на самом виду, посредине зала, под люстрой, за большим столом.

Во время ужина мне, видно было, как залетали в зал шпики, то один, то другой: вбегут, осмотрят зал по углам и скучающе повертывают обратно: народу в зале нет, только какая-то парочка щебечет за ужином.

При посадке я намеренно потерял свою спутницу. В вагоне я взобрался на верхнюю полку и проспал до самой Москвы без тревоги.

ГЛАВА IV

Вот и Москва! Выхожу с Ярославского вокзала. Меня несет людская волна, плывут вокруг мешки, сумки, узелки, кошелки — на руках, на спинах, на головах людей. Шумит, гремит, звенит трамваями Каланчевская площадь. Сотни извозчиков длинной вереницей тесно, оглобля к оглобле, построились под косым углом к тротуару и, вроде стаи гусей при перелетах, кричат, гогочут:

— Пожа, пожа, барин, пожа! Прокачу на вятской шведке! Пожа, по первопутку!

Как я люблю Москву! Но сейчас кажется она мне чужой. Куда идти?

За полтора года, что я не был в Москве, друзей развеяли по тюрьмам и ссылкам. Многие ли и кто из них остался на свободе? И где их искать?

Москва сейчас для меня — как безбрежный океан, без островка, без суденышка в поле зрения, без живого пятнышка среди однообразных, равнодушных волн.

Приехать после далекого пути, выйти из вокзала и идти по улицам, не зная куда и зачем идешь, — это вызывает ощущение и свободы и подавленности.

Но мои ноги знали, куда идут.

«Нечаянно» я очутился у подъезда, где жила Клавдия. У меня сильно забилось сердце.

Неожиданно парадная дверь распахнулась. Вышел старик, взглянул на меня и спросил:

— Вы к нам?

Не знаю почему, я ответил:

— Нет.

Старик зашагал по улице медленным шагом человека, погрузившегося в размышления. Это, очевидно, отец Клавдии, известный московский ученый, гидроэлектрик. Клавдия не успела меня познакомить с ним до моего ареста.

Значит, теперь Клавдия дома одна. Я рассердился на себя: для того ли я бежал из ссылки, чтобы искать сентиментальных встреч? Но какой-то голос сказал: «А почему ты поехал прямым путем на Ярославль?» И уж лучше бы этот голос не напоминал мне таких обидных вещей. Я пошел прочь от дома Клавдии. Успею повидаться после. А может быть, я боялся узнать, что меня здесь уже не помнят?

Я решил скорее идти разыскивать междугородную комитетскую явку.

В квартире известной певицы я должен был сказать пароль: «Здесь ли продается по объявлению текинский ковер?» Мне должны были ответить: «Ковер уже продан, но можете поговорить с хозяйкой». Услышал же я ответ иной. Добродушная полная женщина, раскрасневшаяся, видно только что оторвавшаяся от стряпни у плиты, сказала:

— О коврах мы не объявляли. Фрак подержанный, изволь, покажу.

— Не нужен фрак.

— А ты не говори «не нужен», пока не посмотрел. Взгляни сначала.

Не слушая меня, она крикнула:

— Феона, тащи фрак, скупщик зашел!

Пришлось осмотреть фрак.

— Не годится, — сказал я.

— Постой, не уходи, взгляни на свету. За двадцать отдам.

Я убежал. Вдогонку она мне крикнула:

— Скажи твою цену, чем бежать-то!

Очевидно, к нам в ссылку завезена устаревшая, теперь отмененная явка.

При выходе из ворот дома, где жила певица, я увидел человека с сине-бледным лицом, с потухшими глазами, который шел прямо на меня, не видя ничего перед собой. Я узнал его и, узнавши, почувствовал неясный трепет тревоги.

— Григорий! — окликнул я.

— Какой я вам Григорий? Я к вам в лакеи не нанимался, — пробурчал Григорий, не оглянувшись.

Я остановил его. Он, наконец, узнал меня, но не выказал никакого душевного движения. Он начал оживать и вроде как просыпаться от какого-то тяжелого сна только под напором моих вопросов. А для меня от этой встречи Москва вдруг стала опять, как всегда, своей, привычной, близкой, теплой и понятной.

— Григорий! Как я вам рад!

— Рады? Мне? Это дело чудное… Ну ладно.

Григорий — булочник, по летам чуть старше меня, почти ровесник. Познакомились мы с ним в Серпухове летом, за месяц до моего ареста, и подружились по-юношески радостно и светло. Но мне не удалось сделать его совершенно нашим. Если бы мы встретились в весну революции, когда она была на подъеме и победоносно шла в наступление, он, наверное, пошел бы за нами. Но встреча произошла, когда уже началось отступление с тяжелыми жертвами.

Григорий был по характеру склонен к мрачности. Ум у него был самостоятельный, упорный, недоверчивый, забирающий вглубь и вместе на грани детской наивности. Он был философ по складу своего мышления, а читал с запинками, был полуграмотен. Однажды увидя у меня на столе «Эмиля» Руссо, он выпросил эту книгу и полюбил ее. Григорий писал стихи — плохие.

Он носил широкополую шляпу, как Горький молодой поры, и любил рассказывать про него своим товарищам-булочникам: «Максим Горький тоже булочником был».

Мы вышли с Григорием на бульварчик и сели на скамью.

— Что же с вами теперь, Григорий? Вы больны? Вы такой бледный!

— Нет, не болен. Жить что-то не хочется.

— Вы дрожите? Вам холодно? Зайдем туда, где тепло.

— Нет, никуда не пойду.

— Вы работаете, Гриша?

— Нет. Давно голодаю.

— Пойдемте сейчас же, поедим вместе. У меня есть деньги.

— Не надо. Я обтерпелся. Мне не хочется есть. И денег не возьму никаких. Зачем я их возьму? Возьму, истрачу, а потом?

— Григорий, я понимаю вас. Но теперь все будет иначе. Мы вам поможем. Мы найдем вам работу.

— А зачем? Мне бы писать…

— И писать будете.

— Да зачем и писать? Разуверился я что-то во всем, Павел. Вот она, Москва, стоит, вековая.

Он показал на толпу, которая выходила из церкви, от поздней обедни. День был воскресный. Ветер носил над городом колокольный трезвон.

Григорий продолжал:

— Тысячу лет тому назад молились богу и грызли друг другу горло, и тысячу лет дальше так будет. И ничего с ними никто не поделает. Говорят: Москва — что доска, спать широко, да кругом метет. Тут надейся только на себя, никто не поможет, никто не пожалеет. Я все пробовал. На завод поступил, не понравилось. Я не люблю заводы, а люблю леса, речки, поля.

— А с нашими людьми неужели не встречались?

— На заводе я чуял, кто занимается политикой, да очень осторожны стали, друг другу не доверяют, а меня, как нового, сторонились. И я не нравился никому. Меня один старик рабочий все звал блажным: «Блажной, говорит, ты». С интеллигентами встречался, тут я им нравился, а они мне не понравились. Может, редкие есть из них настоящие, а больше такие, что для них люди вроде меня — игрушки. А революция — это им как в гости разодеться, на праздник сходить от своих будней, да так, чтоб захочу — пойду в гости, не захочу — дома останусь; в гостях хорошо, дома лучше. А когда в гостях колошматить по чем попало начали, то они сообразили: лучше дома посидим, — и ушли домой. Им есть из чего выбирать. А таким, как мы, выбирать не из чего. Я бродяжить ходил. Первое время счастливый был, а потом тоска одинокая взяла. Я не говорю про голод. Голод — это можно перенести, а вот надежды когда нет, перенести нельзя: ничего впереди!

— Григорий, пойдем отсюда, в чайной посидим.

— Значит, вы не изменили своему делу? Занимаетесь по-прежнему?

— Занимаюсь.

— А на вас друг какой не доносил?

— Нет.

— Ну, донесет. Теперь это сплошь да рядом делают.

— Вам холодно, Григорий. Пойдемте же в чайную, в трактир.

— Холодно. Вот это-то и главное: полушубок-то мой — помните? — овчинный, вы смеялись, что я летом на заре полушубок надевал. Вспомню этот полушубок — и хоть в прорубь головой.

— Что так?

— Я учительницей одной увлекся с Пречистенских курсов. Ее любили все рабочие. Доверяли ей. И я к ней ходил. Она стихи мне поправляла, ругала за них и «Диалог об искусстве» Луначарского мне вслух читала. Захворал у нее муж. Такой замечательный муж, галстук бантом, очки, усы брил. Во все ее дела с рабочими вникал. Захворал он, и я отдал ему полушубок свой, чтоб ему теплее было. Они все-таки нуждались. Я ей нравился. Она мне букет вечером один раз, когда я уходил, подарила и заплакала. Утром я понял, что она меня полюбила. Понял и с утра раннего побежал к ней. А мне говорят: «Скончалась, ночью отравилась». — «Чем, говорю, отравилась?» — «Серными спичками: развела в стакане и выпила. Увезли, говорят, в больницу, и там скончалась». — «Отчего же это она?» — спрашиваю. А мне отвечают — вначале так оглянулись по сторонам и потом шепотом: «Открылось, говорят, что муж-то ее провокатор, через нее выспрашивал и выдавал; она как узнала, так и не перенесла». А я этому стервецу полушубок свой отдал, а? Пожалел его!

На бульваре оставаться долго мне с Григорием нельзя было: привязался какой-то подозрительный человек, который явно следил за нами. Мы условились с Григорием встретиться позже в этот же день; он указал, в какой чайной, назначил часы и очень настаивал, чтоб я пришел точно.

— Буду ждать. А не хочется встречаться с таким, как я стал теперь, то не приходите. Не обижусь. Буду считать, что со мной скучно и что я того заслужил.

Я расстался с Григорием, весь охваченный желанием скорее связаться с нашими, скорее войти в гущу нашей работы. Общее положение мне начинало казаться еще тяжелее, еще сложнее, чем мы узнали в ссылке из рассказов Сундука.

Не имея никакого следа, чтоб найти организацию, я отправился искать наудачу кого-нибудь из отдельных товарищей. Самое верное место была студенческая столовая-буфет в новом здании университета на Моховой, в нижнем этаже левого крыла. Мы часто там назначали так называемые летучие явки, когда надо было перекинуться двумя-тремя деловыми сообщениями с товарищами или передать срочные поручения. Там всегда стояла такая сутолока, такой гам! При этих встречах требовалось одно обязательное условие: не делать никаких записей, запоминать все наизусть, не доставать из карманов и не передавать друг другу никаких записок, если же в крайнем случае надо было передать какой документ, то вкладывать его в книжку и выбирать для этого какой-нибудь ходовой университетский учебник.

Мой расчет оправдался. Я встретил в студенческой столовой товарища из Замоскворецкого района. Его кличка была по подпольной работе «Полтора Василья». Он скоро стал в заводской организации «Добров и Набгольц» самым деятельным и точным. Про него говорили: «Если Полтора Василья сказал — сделаю, то сделает». На завод он пришел из солдат и был замечательный стрелок, брал призы. У нас он стал организатором по боевой подготовке. По воскресеньям он отправлялся с небольшими группами молодых рабочих, в пять-шесть человек, в рощу за деревню Нижние Котлы и там обучал стрельбе. Он же держал на учете оружие и нес за него ответственность перед комитетом района.

Встречу нашу в столовой мы разыграли так, как будто мы за час до того расстались. Мы даже не сказали друг другу «здравствуй». Увидя меня, Вася спросил:

— Тебе с чем взять бутерброд?

Прожевывая бутерброды, стоя в уголке, мы наскоро сказали друг другу, что надо было. Меня поразило, что Вася несколько смутился, когда я спросил у него районную явку.

— Я пока не знаю, но узнаю для тебя. Приходи ко мне.

Он дал мне свой адрес.

— Только не приходи сегодня: я к кружку готовиться буду.

— Я, Вася, приду завтра.

Затем громче я сказал:

— Коллега, я спешу на лекцию. До свиданья, — и ушел от Васи.

Теперь хотелось бы мне отправиться к Клавдии. Но подходил час встречи с Григорием.

Я уже приблизился к чайной, где должен был ждать меня Григорий, как оттуда раздались крики, засвистели кругом полицейские свистки, полетели из окна чайной осколки разбитых стекол. Очевидно, разразился какой-то пьяный скандал. Мне, беспаспортному, надо было держаться от таких происшествий подальше.

Пришлось долго пережидать, пока не унялся скандал. Я рискнул войти в чайную только после того, как городовые, под наблюдением околоточного, увезли оттуда на извозчиках трех окровавленных людей, выкрикивавших яростные ругательства.

Переступив порог чайной, я наткнулся там на новое происшествие: в большом переднем зале все суетились, шумели и теснились перед входом в маленькую заднюю комнатку. Я тоже был захвачен людским водоворотом, и отступать было трудно. Из задней комнаты кричали:

— Молока, молока скорее!

Какой-то бабий голос закричал!

— Городовой! Караул!

Выскочившая из задней комнаты баба накинулась на нас, столпившихся в передней зале:

— Чего, дураки, стоите! Там человек погибает, а вы стоите!

Из задней комнаты крикнули:

— Выноси! Расступись которые!

Затем мимо меня пронесли Григория. Его руки висели, как плети.

К нему никого не подпускали. Его положили в сани и увезли в больницу. Что же случилось?

Половой в грязной белой рубахе, подпоясанной малиновым поясом с кистями, рассказал мне:

— Я сразу, как он вошел, догадался: этот что-нибудь не спроста, — сел и все на часы смотрел. Даже спросил: «Верные у вас часы-то?» А я еще засмеялся и отвечаю: «Сами знаете, счастливые часов-с не наблюдают». Он же мне: «А сам ты, говорит, скотина, счастливый?» — «Не пойму, говорю, чего сердитесь, я вам ответил, как в театре играют, в «Горе-отуме-с». (Половой так и произносил в одно слово: «в горе-отуме-с».) Он спросил пару чаю и говорит: «Дайте кипятку, погорячее». Вынул бумажку, чего-то начал писать, да не так писал, как больше карандаш во рту мусолил. Знаете, я откровенно думаю, не до писанья ему было: момент критического положения не подлежит перу. Я еще подумал: у бродяг и у нищих любимое дело головки серных спичек в кипятке разводить и пить заместо чаю. И вот меня отозвали в переднюю залу. Он остался здесь. А когда я вернулся, он был уже почти каюк. Хлебнул серных спичек в кипятке. Чего он писал в записке, узнать бы. Да куда-то она делась. Может, на себе оставил, тогда в участке найдут и потом в «Московском листке» опишут.

Я сел за столик, за которым сидел Григорий в свои последние минуты. Против столика на стене висели часы с гирькой. Григорий на них смотрел, может быть ожидая меня. Нога моя задела на полу под столом какую-то бумажку. Я велел половому подать мне чаю и, когда он вышел, нагнулся и поднял с полу записку. В ней были стихи. Я узнал почерк Григория. Наверху стояло заглавие: «Посвящаю разочаровавшемуся во мне другу Павлу». Затем шли три строки в столбец:

Ты с душою чуткой человека,

С душой пламенной, открытой,

Внемлешь шуму сего века.

Сбоку мелко была записана, очевидно, тема последней строки, для которой Григорий не успел найти форму:

И в высоких пределах ум.

Я решил ехать в больницу, куда увезли Григория: может быть, я еще увижу моего друга.

Вернулся половой и сказал:

— Приехали из больницы, говорят — умер. Молодой еще был. У меня тоже брат на японской войне молодой скончался от пуль. Ну, я так думаю откровенно: лучше умереть на бранном поле, чем на предсмертном одре.

Я вышел на улицу. Дворники скребками чистили тротуары, разбрасывали, как сеятели из кошелок, золотистый песок под ноги прохожим. Я шел и то натыкался на скребки, то попадал под развеваемые пригоршни песку.

— Эй, шапка! Песок на себе весь растаскаешь! — крикнул мне какой-то мальчишка.

В другом месте дворник заворчал:

— Эй, воротник! Берегись, калоши порежу!

И вдруг мне подумалось: «Там, в ссылке, я был счастливее, чем здесь».

И все-таки, несмотря ни на что, дрожь радостной тревоги пошла по всему моему телу, когда я стал приближаться к дому профессора. Еще не подойдя к двери, не позвонив, я уже представил себе, что сейчас будет. Вот на мой звонок открывается дверь, Клавдия слышит мой голос, выбегает из комнаты в переднюю: увидев меня, она обязательно застыдится, примет, наверное, равнодушный вид, может быть даже суровый, потом заговорит очень тепло, а когда увидит, что я рад ее вниманию, ее ласковости, то рассердится и на меня и на себя, станет насмешлива, придирчива, будет дразнить меня и мучить. Сейчас я это все понимаю, а тогда мне будет тяжело, я буду страдать. И так я буду целый вечер качаться на этих волнах, то взлетая на гребень радости, то падая в пучину отчаяния, то убежденный, что меня любят, то ужасаясь, что я неинтересен, противен. А потом я расскажу ей про Григория. Она станет сразу серьезной. Может быть, она будет винить меня за то, что я опоздал к Григорию. Но как же мне, беспаспортному, можно было идти в чайную, когда там была полиция?

Но вот и дверь. Вот дощечка с надписью: «Профессор Иван Матвеевич Селиверстов». Надо звонить. Я рад бы убежать, исчезнуть, не существовать, но надо звонить.

Мне открыла дверь прислуга, которую я раньше не видел, когда был у Клавдии до ареста. Я спрашиваю Клавдию, нарочно громко, чтоб она услыхала и прибежала из комнаты.

— Барышни нет дома.

Это мне кажется ужасным. Я не знаю, что сказать, что делать дальше.

— А наша барышня каждый вечер пропадает до позднего. Да нешто мы знаем, где бывает? Никогда не скажет. Я уж и то смеюсь над ней: «Не роман ли завели?» А она тоже смеется. Нешто поймешь, чего смеется? Ждать зря будете. Нынче уж не приходите. Поздно ворочается. Иван Матвеевич дома, — доложить?

— Нет, я пойду.

— Это у нас бывает тоже, — приходят к барышне такие, которые и не хотят докладываться Ивану Матвеевичу. А как про вас сказать барышне, кто был?

— Не говорите ничего.

Я направился прямо к Васе. Не беда, что он просил не приходить сегодня.

Скребки дворников все так же взвизгивали, расчищая тротуары. И это взвизгивание окрашивало всю уличную суету какою-то бодростью, энергией. И я шел, полный дум о своей будущей работе, о своих планах. И только где-то очень глубоко, на дне души, лежало темное отчаянье, как какой-то ничем не растворимый сгусток, осевший от впечатлений последних дней, начиная с Архангельска.

Вася жил на Шаболовке, в доме, при котором содержался постоялый двор. На вывеске «Двор для извозчиков» буква «Д» отломилась, свисла и легла поодаль, так что вывеска читалась: «вор для извозчиков». Я прошел мимо саней, мимо лошадей с подвешенными к мордам торбами с овсом и спустился в подвальное помещение деревянного флигеля, стоявшего в глубине двора. Каменные приступки лестницы в подвал обледенели, и я скатился вниз, чуть не поломав ноги. Звонка на двери не было. В квартире стоял шум, стука моего не слышали. Наконец открыл Вася.

— Ты зачем же сегодня? — спросил он меня, недовольный и озадаченный. — Ну, входи, ладно.

Мы вошли в темную, сырую комнату.

— Побудь в прихожей, а я сейчас к тебе выйду мигом.

Вася ушел за перегородку. До меня долетело, как он сказал кому-то:

— Убирай всю эту веселость, монах святой пришел.

В ответ кто-то захохотал. Какой-то знакомый мне голос крикнул:

— Эй, вы там! Входите смелее. Тут народ хороший.

Я вошел. В это время Вася прятал бутылку водки со стола.

— Зачем прячешь, Вася? — сказал я. — Ничего плохого в этом не вижу.

Вася угрюмо ответил:

— Не хочу я этого сам, а не тебя стесняюсь. У нас разговор предстоит боевой, и незачем водку к этому мешать. Это все Мишка выдумывает, он теперь без водки разговору не признает.

— А вы что ж, меня, Павел, не узнали? — вмешался в разговор Миша.

— Это наш, с Доброва — Набгольца, — сказал Вася.

— Да, Миша, я вас не узнал и не узнаю.

— Значит, намекаете, что я хуже стал.

Михаил по летам был моложе Васи, но в организацию вошел раньше, привлек Васю. Миша был очень влиятелен на своем заводе, особенно среди молодежи. Он зарабатывал хорошо, одевался чисто, брился, носил крахмальные воротнички, бывал в театрах, покупал горьковские сборники «Знание». Теперь он отпустил бороду, щеки его стали одутловаты, глаза помутнели.

Кроме Михаила и Васи за столом сидел человек лет сорока, рябоватый, одетый городским франтом, но с повадками и лицом деревенского жителя. Он отрекомендовался:

— Сторонник доктрины Махайского, считаю людей умственного труда паразитским и эксплуататорским классом, социалистов считаю самыми опасными врагами людей физического труда. Образование есть орудие насилия одного человека над другим. Однако отдельным личностям из образованных и из социалистов в виде исключения подаю руку, но советую им заниматься физическим трудом и зову к свержению дисциплины. Будьте здоровы!

— Будет тебе вертеть эту шарманку! — крикнул на махаевца Вася и пояснил мне: — Я с ним спорю до чертей и вчера ему чуть рожу не расквасил за такие проповеди.

— Ничего, Василий, найдем общую платформу на практике, нас мускулы сближают, а? Так иль нет? Мы без лишних умствований, мускулами будем действовать и свергать. Будьте здоровы.

Я попросил налить мне стакан водки:

— Я почти целый день провел на улице и очень озяб.

И просьба и мотив были хорошо приняты.

— Озяб — надо выпить, — одобрил махаевец.

После этого я был включен в беседу не как посторонний, а на равных правах.

Василий прислонился к стене, скрестил на груди руки и заговорил:

— Я пить не буду. Этот Мишка, черт, норовит влить в меня водки, а я не буду. Мой отец говаривал: «Душа горит». И я не понимал раньше, что это значит. А теперь, ребята, понял: не может не гореть душа у нашего брата рабочего. И как досадно бывает, обидно! Как хочется все к дьяволу сломать и перевернуть по-своему всю проклятую лавочку кругом! Друзья, да мы же отступаем! Ликвидаторы говорят нам: «Таковы законы истории!» К черту их, эти законы! Ликвидаторы говорят уже в открытую: «Сдавайся Столыпину, ликвидируй всякую нелегальную работу, ликвидируй нелегальную партию и занимайся только в организациях, которые допущены законом». Отзовисты же… они тоже просто говорят: «Побоку всякую легальщину, — ничего она нам не даст, — а прямо готовь восстание». Ну, а ленинцы… трудно мне понять… говорят: «Держи курс на революцию, готовься к ней, копи силы и все-таки возись со всякими легальными щелями и лазейками».

— А ты что же, не с ленинцами? — спросил я.

— Я за то, чтобы без лазеек, без щелей… готовить восстание. Знаю, ты скажешь: восстание готовят, когда идет массовое движение, когда подъем, а следующий подъем, мол, далеко. А кто это докажет? Ты посмотри кругом: народ задавлен, сколько казней, сколько самоубийств! Руки сами сжимаются в кулаки, руки просят оружия, дайте оружие — и восстание готово. Но не дают оружия, и люди бегут от организации. Вот Мишка, рабочий Мишка, он уже почти ушел от нас, ушел влево. А интеллигенты бегут вправо. Они теперь основывают кружки для изучения полового вопроса. Что? Я не так говорю? — закричал вдруг Вася. — Дела нет, Павел. Я не вижу дела. Дайте мне настоящее революционное дело — и я никуда не уйду, ни вправо, ни влево. Я на баррикадах дрался. Я не умею революцию готовить в больничных кассах, в профессиональных союзах и в кооперативах. Я хочу обучать людей, как городовых бить, исправников, становых, а буржуй подвернется — и буржуя можно ухлопать. Налей, Мишка, мне стакан водки. Не хочу, а выпью.

Вася осушил большой стакан водки и сказал:

— Я рад, Павел, что ты приехал. Ты поддержишь нас. Скажи мне, за что «отзовистов» ленинцы называют «ликвидаторами наизнанку»?

— А ты что, отзовистом стал? — снова спросил я.

— Я-то не стал никем, а вот, например, у нас в районе появилась новенькая техническая секретарша, она не знает, что такое наше революционное Замоскворечье и что так бить левых, то есть, по-вашему, отзовистов, как бьют ликвидаторов, здесь нельзя. Что ты скажешь, Павел?

— Не всякий, Вася, кто щеголяет «левой» фразой, есть на деле левый. Но я хочу, Вася, дослушать тебя до конца.

— Я так и знал, ты уж записываешь меня в «ликвидаторы наизнанку». Нынче это повелось наделять товарищей бранными кличками. А ты лучше разберись прежде. Вот для какого дела мы сошлись…

Миша перебил Василия:

— Ты как хочешь, конечно, Василий, но почему я должен давать отчет кому бы то ни было?

Махаевец тоже поддержал Мишу. Им обоим не хотелось, чтобы Вася советовался со мной. Василий наконец уступил им:

— Хорошо, Павел, это тебе и не надо знать.

Но из их перебранки мне стало ясно, что Михаил и махаевец просят у Васи револьверы «заимообразно» на какое-то сомнительное «боевое дело».

Уговаривая Васю не разглашать секрета, махаевец обронил мимоходом:

— Чего тебе разрешение спрашивать? Чего тебе советоваться? У тебя дело — будь здоров: дашь шесть собачек боевым людям, боевые люди с этими собачками денег достанут, а с деньгами раздобудут для тебя двести собачек. Чего лучше? Ты двести человек вооружишь, вот тебе и боевая дружина. А не веришь нам — изволь, участвуй с нами вместе… для контроля. Наши ребята спорить не будут.

Я пробовал выжить гостей, пробовал увести Васю, пробовал, наконец, отсрочить решение. Михаил сказал:

— Васька, не трепись. Что хочешь, а сначала выдай обещанное. Ты же сказал, что все у тебя уже здесь, что все приготовлено, только взять. Вот мы и возьмем и уйдем, и ты перед нами чист и иди куда хочешь с Павлом.

Вася заколебался. Махаевец поднялся, стукнул кулаком по столу:

— Не надо, Васька! К черту всю эту музыку! Но помни, Васька! Не забудь, как мать тебя любила. Когда мне говорят сразу: «нет» — я ничего, а когда «да» — у меня на это правило: сухо древо, завтра пятница, а в делах назад не пятиться. А ты компанию водил с нами, потом то да, то нет. Ладно, придет время, попадешься мне на узенькой дорожке! Пора было вмешаться. Я сказал:

— Вася, ты не имеешь права распоряжаться оружием. Спроси организацию. Подумай, Вася.

Махаевец захохотал и передразнил меня:

— Подумай! К умственному труду призываете. Мы будем мускулами действовать.

Вася накинулся на меня:

— А ты имеешь право запрещать мне? Не имеешь, не имеешь! И никто не имеет: я отвечаю, и я распоряжаюсь.

В это время в дверь снаружи постучали. Никто не тронулся. Постучали еще сильнее. Вася не шел отворять. Стук еще настойчивее.

— Кого это черт несет? У меня и спрятаться негде. В крайнем случае я задержу гостей в прихожей, а вы бейте рамы — и в окно.

Миша спросил:

— А где револьверы?

Василий сделал знак, что, мол, в надежном месте, и побежал отворять.

Мы вслушивались, ждали. Донесся тихий женский голос. Он показался мне очень знакомым. Василий вошел в комнату первым и успел шепнуть мне:

— Явилась секретарша нашего района, та, новенькая, строгая-то.

За Василием сейчас же следом вошла Клавдия. Она ли? Ведь Клавдия никогда не была революционеркой. И лицо другое — озабоченное, усталое.

Клавдия так поразилась мне, что остановилась на месте и побледнела.

— Вы в Москве, Павел?

— Я приехал.

— И не дали знать.

— Я зашел… Мне явку… нужно.

Чувствую, что говорю не то и говорю холодно, и не знаю, как поправить.

Махаевец расправил усы и обратился к Клавдии:

— Не угодно ли с нами?

— Что не угодно ли? — сухо спросила Клавдия.

— Да хоть бы присесть за стол.

— Я пришла сюда по делу. И я спешу. Мне нужно сейчас же поговорить с Василием. Может быть, вы уйдете отсюда на минутку? И вы, Михаил, тоже уйдите.

Клавдия говорила запальчиво и резко, как человек, который заранее приготовился к бою, к скандалу и торопится сразу перейти к решающей минуте. Этот ее тон настроил махаевца на сопротивление:

— А если бы я не ушел?

— Ничего бы вы не достигли. Я бы позвала Василия в другую комнату. Только и всего. Ну, я вас прошу, уйдите.

— Понимаю, — сказал махаевец, — вы пришли нам помешать, вы заодно с этим вот Павлом. Решай, Миша.

— Я решу, — ответил Миша, засмеявшись. Он достал из кармана револьвер и быстро навел его на Клавдию. — Руки вверх! — закричал он.

Клавдия посмотрела на Мишу в упор и не подняла рук вверх. Махаевец же машинально поднял, но в то же мгновение опустил руки. Вася, стоявший рядом с Михаилом, стремительно размахнулся, чтоб выбить у него оружие, но Миша отвел руку, спрятал револьвер и, очень довольный, сказал:

— Ай да девушка! Выдержала экзамен. А ты, махаевец, струсил.

— Дурацкая у тебя шутка, — сказал Василий.

Миша встал и раскланялся с Клавдией.

— Я вижу, надо уйти, не выйдет с Василием. Пойдем, махаевец.

Но Клавдия его остановила:

— Миша, вы читали Нат Пинкертона?

— Читал. И Пинкертона читал, и Арсена Люпена читал, и очень нравится. Больше, чем Толстой и Горький.

— Вот у вас и появился дурной вкус. Начитались ерунды. Вы знаете, Михаил, недавно статистику опубликовали: все гимназисты помешались на сыщицких романах. А разве вы гимназист? Вы — рабочий, Миша. Мне очень нужно поговорить с вами. Требуется на одно дело хороший, смелый человек, вроде вас.

Михаил вначале сделал вид, что предложение Клавдии его не заинтересовало, но видно было, что он польщен. И действительно, уходя он спросил Клавдию, куда ему прийти поговорить с нею об этом деле.

После того как махаевец и Михаил ушли, Клавдия объявила:

— Комитет обязывает вас, Вася, сдать оружие.

Вася спросил:

— Кому? Комитету?

— Да, комитету.

— Комитету я и сдам.

— Но комитет уполномочил меня принять от вас.

Вася был потрясен, обижен.

— Значит, мне не доверяют. Хорошо. Сдам завтра.

— Нет, Вася, вы должны сдать сейчас же. Я за этим пришла.

— Все это, Клавдия, вы выдумали на ходу, только что. Увидели у меня Мишку и боитесь, что он вернется, когда вы уйдете, и выклянчит у меня револьверы. Вас бы одну за револьверами и не послали. Да и как вы их понесете?

Клавдия распахнула шубку.

— Ведь у вас шесть револьверов, Вася? Смотрите, я сшила шесть карманов на халате.

Под шубкой у Клавдии был надет поверх платья холщовый халат с шестью карманами по бокам, на каждой стороне по три. Вася отошел к столу, сел и сделал нам знак подойти к нему.

— Садитесь, пожалуйста. Значит, будет у нас серьезный разговор. Садитесь.

Я ждал, как поступит Клавдия. Она не села к столу. Остался и я стоять. Вася оперся головой на руки и просидел с минуту молча. Затем поднял голову и сказал:

— Нет, не будет никакого разговора. Зачем разговор? Я револьверы вам, Клавдия, отдам. Раз так решили, что я должен отдать, — отдам. Подождите меня немного.

У него оказались очень сложные приспособления под русской печью для хранения оружия. Он с гордостью и горечью все это нам показывал, объяснял и все посматривал на Клавдию, вроде как надеясь и ожидая, что она вот-вот скажет: «Ну, Вася, вы так замечательно прячете, что грех все это у вас отбирать». Но Вася не дождался таких слов. Все шесть револьверов один за другим были извлечены из хранилища, а Клавдия так и не сказала Васе ничего утешительного. Вася вздохнул.

— Конечно, я понимаю. Значит, меня подозревают, что я могу скатиться, как Мишка, к авантюристам. Может быть, даже вы думаете, что я, как Мишка, захочу пойти на эксы?

Еще в ссылке я слышал, что эксами стали называть «экспроприации», налеты на казенную и частную собственность. Но и на эти горькие слова Васи не последовало от Клавдии никаких разуверений, никаких соболезнований, никаких обещаний на будущее. Сурово она с ним обошлась, — впору было так поступить самому Сундуку.

— Ну что же делать! — сам утешал себя Вася.

Я предложил Клавдии, что револьверы отнесу, куда она скажет. Она не согласилась:

— Во-первых, это поручено мне, а не вам, и я должна выполнить; во-вторых, для вас это было бы очень неконспиративно: вы только что приехали, и, наверное, документы у вас еще не в порядке.

— Ну, дайте я понесу часть, а то вам тяжело.

— Зачем же рисковать провалом двоих? Бессмысленно.

Когда мы шли с Клавдией по «Двору для извозчиков», она попросила меня взять ее под руку и прижалась ко мне. Мне показалось, что она слегка дрожит.

— Вам холодно, Клавдия?

— Нет, мне немного страшно. Здесь какие-то люди странные, кафтаны на них эти длинные, такие неприятные. И я лошадей очень боюсь. А тут и собаки бегают.

— Вы такая же трусиха, как и были?

— Что вы! Еще хуже стала трусиха. Я даже и кошек побаиваюсь.

— А как же вы шли сюда одна?

— Знаете, не помню, как я прошла одна через этот двор, по-моему, я забыла трусить потому, что все время думала, как я с Васей расправлюсь. Я знала, что у него Миша и махаевец. Скажите, я смешная стала? Я хуже стала? Ах, Павел, я совсем, совсем теперь другая, не та, какой вы меня знали раньше!

— Расскажите мне, Клавдия, как вы пришли к нам, — ведь вас раньше все это не интересовало.

— Нет, Павел, не надо об этом на улице. Я отвезу и отправлюсь домой, и вы к нам придете. Придете? Я буду рада, Павел. Приходите! Я вас с папой познакомлю.

Мы вышли на улицу. Я шел с ней под руку. И мне казалось, что я совершенно свободный человек, что за мною не может быть слежки, что я счастливее всех. Небо было очень высокое. Где-то за домами скрывалась луна, свет от нее был разлит по крышам и по мостовой.

— Помните, Клавдия, как мы встречались, около вашей гимназии? Да вообще-то вы помнили обо мне?

— Я вам писала.

— Но помнили? Или не помнили?

Клавдия рассердилась:

— И об этом не надо на улице говорить. Я сейчас занята делом, Павел. Скажите, зачем вы идете со мной? Отправляйтесь к нам и ждите меня. Я скоро вернусь.

Я сказал ей, что не покину ее. А она объявила, что не допустит, чтоб я шел с ней вместе.

— И зачем нам рисковать двоим?

Я настаивал, что останусь с нею.

— А разве вам нужно знать, куда будет отвезено то, что сдал Вася?

Я ужаснулся ее словам. Неужели она мне не доверяет?

— До чего же вы дошли! Вы и меня подозреваете?..

Клавдия заволновалась не меньше моего. Она не знала, как успокоить меня, и все повторяла:

— Вы только зайдите к нам, вы только подождите меня там, я вам потом все, все объясню.

Мне хотелось уйти от нее сейчас же и потом никогда с ней не видаться. Но как уйти с таким тяжелым сердцем? Я сказал ей:

— Что бы вы ни делали и что бы ни говорили, я вас сейчас одну не оставлю, не могу оставить.

Много же, видно, горечи было в моем голосе. Клавдия сжала мне запястье:

— Я не должна была так говорить. Простите, Павел. Но если бы вы знали, как я боюсь, что вы в первый же день…

Я перебил ее:

— Молчите. Не надо об этом на улице.

В глухом переулке в Кожевниках, на спуске к Москве-реке, мы вошли в полуподвал деревянного покосившегося дома. Кругом, на улице и во дворе, стоял запах едких дубильных кислот.

Мы еле пролезли через узенькую дверь в дощатую каморочку. На столе коптила трехлинейная лампочка. Пахло керосиновым чадом.

Под ватным лоскутным одеялом, на нарах чернели детские головки. За столом у самой лампы рабочий в очках, связанных на затылке мочалкой, напряженно читал что-то похожее на газету. Когда мы вошли, он спрятал газету в карман как-то машинально: по-видимому, от обыкновения читать такое, что нельзя показывать соседям. Он поднялся нам навстречу. Из-за ситцевого полога вышла женщина, поклонилась мне и Клавдии низко и почтительно, на деревенский манер.

— Принесли? — спросил рабочий Клавдию.

— Принесла, Тимофей.

— Ну и слава богу, что принесли.

Женщина обтерла фартуком табуретку и попросила меня:

— Присядьте, отдохните.

Пока Клавдия и Тимофей пошли прятать револьверы, дети затеяли игру со мной: то высунут головы из-под одеял, то спрячутся, когда сделаю «буку». Когда мы уходили, один из мальчиков, осмелев, прошептал:

— Приходи еще.

Провожая нас в сенях, Тимофей потрепал меня по плечу:

— Это вы Павел-то? Слыхал, слыхал! Ну, ничего, не тужите.

Я не понял, о чем это он, да и он, наверное, сам этого не знал, а хотел подбодрить меня, да и себя заодно. Жена Тимофея вдогонку нам сказала:

— На лестнице-то аккуратнее, не зашибитесь… Ну, в добрый час, храни владычица. Какие оба вы молодые да красивые! В добрый час, в добрый час!

— Любят вас здесь, Клавдия, — сказал я, когда мы вышли на улицу.

— Они, видите, и вас сразу полюбили, — ответила она.

И у меня стало как-то легко на сердце.

— Видите, как все просто и обыкновенно вышло, а мы с вами, Павел, чуть не поссорились.

У Селиверстовых, открывая дверь и увидя нас вместе, Аграфена сказала мне:

— Нашли нашу барышню?

— Нашел.

— Значит, хорошо взялись искать.

Она подала Клавдии записку. Клавдия прочитала и показала мне. В записке было: «Спасибо, Клавдия. В а с и л и й».

— Человек он не плохой, я всегда это говорила, но легко может стать плохим.

Как только мы остались вдвоем в комнате, Клавдия сказала:

— И вы могли подумать, что я не доверяю вам? Я вас ждала. Я часто о вас думала. Я думала, как вам там живется. Вы мне казались ребенком, за которым надо смотреть. Вы ведь очень не приспособлены к жизни.

Я слушал и не узнавал ее. Когда мы расстались после первых наших двух встреч до моего ареста, она была застенчива, дика, капризна, придирчива. Она подавляла в себе всякий порыв к откровенности, пугалась всякого выражения нежности, сердилась и вспыхивала от негодования, если в ней предполагали расположение к собеседнику, и предпочитала держаться в позе равнодушия и подчеркнутой независимости. Теперь же она была проста, естественна и не скрывала своего волнения от нашей встречи.

— Павел, Павел, как немного прошло и какие мы за это время стали взрослые, как мы в двадцать лет постарели, как будто вечность прошла, как будто мы бегом пробежали нашу юность. Какое страшное время!

Я взял ее за руку. Она не отняла. Мы долго сидели молча. Как будто отвечая на какие-то свои мысли, она спросила:

— Вы были удивлены, когда я там появилась, у Васи? Вы не ждали, что я стала работать в организации?

— Расскажите мне, Клавдия, как это случилось.

— Когда-нибудь расскажу. Мне очень хотелось работать в том районе, где работали вы.

Я потянул ее за руку к себе. Она вначале не сопротивлялась, а когда я притянул ее ближе, она резко оттолкнула меня и стала яростно отбиваться.

— Павел, я вам этого никогда не прощу. Оставьте меня.

Я хотел ее поцеловать, она отвернулась и спрятала лицо.

В дверь постучали:

— Барышня, Иван Матвеевич просят к ужину.

Я отпустил ее. Она выбежала из комнаты и позвала меня из передней. Я вышел за нею, но она взяла меня за руку и сказала Груше:

— Мы идем сейчас, скажите папе.

А сама втянула меня в свою комнату, прикрыла дверь и расцеловала меня крепко. И сейчас же выбежала.

Мы ужинали втроем — она, ее отец и я. С Иваном Матвеевичем надо было молчать — все время говорил он.

— О вас в нашем доме много рассказывалось. Мы ведь с Клавдией очень хорошо разрешили проблему отцов и детей. Мы попросту дружны, без всякой примеси дребезжащего радикализма. Мы почти ни в чем не согласны друг с другом, но лояльно не вмешиваемся во внутренние дела друг друга. Правда, ваши действия она мне запрещала критиковать, да я и не любитель критики. Я занимаюсь наукой, и по натуре я чернорабочий и труженик. Я люблю больше всего упорство и настойчивость в труде. Я люблю науку, она открывает нам секреты разрушения и созидания, которые происходят при помощи закономерных перемещений энергии и силы. Наш спор с Клавдией о вас возник только из-за того, что я позволил себе высказать некоторое удивление по поводу вашей беспечности. Не вашей лично только, а это касается и Клавдии. Делайте, что вам нравится, но прежде чем делать, надо учиться, молодые люди. А вам учиться некогда, вы спешите учить других. Замечательно подвижное поколение! В мое время мы ременный пояс на куртке не меняли с такой легкостью, как вы садитесь в тюрьмы, бежите из ссылки, порываете с семьями и друзьями. Может быть, в самом деле такому поколению суждены большие свершения? Но я скажу вам прямо: мне смешна в вас ваша страсть обращать ближнего своего в «правую веру». Не согласитесь ли вы, что вы придаете преувеличенное значение тому, как понимает человек о боге, о судьбе, о будущем человечества или своей страны? Не слишком ли вас занимает в человеке, что он думает о том, чего ни он, ни мы и никто не знает? Не кажется ли вам, что вы судите примерно так: не люби труда, одевайся грязно, не мойся, не владей своей специальностью — это тебе все простится, и мы, твои близкие, сядем с тобой за один стол, если ты насчет безвестных судеб человечества с нами одного мнения, а если ты и работать умеешь, и опрятен, и здоров, и ремесло свое хорошо знаешь, но насчет управления какой-нибудь там фаланстерой, которая должна появиться через тысячу лет, что-нибудь не так подумал, как мы, то, извини, изволь выйти из-за стола и не оскверняй своим присутствием трапезу.

Я ответил старику, что действительно сейчас в наших рядах много споров и что действительно мы очень непримиримы, но что он не прав: мы не столько раздумываем сейчас о том, как будет устроено грядущее общество, сколько боремся за него и спорим главным образом о том, какие средства лучше всего годятся для достижения победы.

— Не согласитесь ли вы, — сказал я в тон Ивану Матвеевичу, — что если рулевой, как бы он чисто ни был выбрит, опрятно одет, как бы он ни был трудолюбив, что если рулевой отклонит в узком опасном фарватере курс на небольшую долю градуса, то и самое малое отклонение может грозить кораблю гибелью?

Иван Матвеевич перебил меня:

— Но то — рулевой!

— А мы как раз принадлежим к партии, которая призвана играть рулевого в движении человечества вперед.

— Подождите минуточку, — сказал на это Иван Матвеевич и вышел из столовой.

— Папа, наверное, пошел искать какую-нибудь цитату, — сказала Клавдия.

Я взял ее за руку и отпустил руку, только когда Иван Матвеевич вернулся.

— Знаете что! — закричал он, войдя. — Я сейчас прочитал одно место в моем дневнике, и вот что пришло мне в голову: самый замечательный дар, который отличает от обыденных людей всех реформаторов, творцов, революционеров, заключен, наверное, в уменье ощущать как действительное, как реальное то, что не стало еще, но уже становится, то, чего еще нет, но что уже возникает. То, что нам кажется вековечным, прочным, незыблемым, реформатор воспринимает как уходящее в прошлое, как мираж, который вот-вот рассеется. У меня нет такого дара, и, может быть, в этом порок всего моего внутреннего склада.

— Мой папа умеет в одно и то же время утверждать и спорить сам с собой. Мне так бы никогда его не опровергнуть, как он умеет опровергать себя, — сказала Клавдия.

Иван Матвеевич рассмеялся и обратился ко мне:

— Тогда и про нее я вам кое-что расскажу. Нет, уж вы, Клавдинька, протестуйте не протестуйте, я расскажу. Наша Клавдинька — особа крутая, капризная, упрямая. Знаете, Павел, она и революционеркой стала только из упрямства.

— Ты, папа, говоришь всегда и всем, что у нас с тобой разрешена проблема отцов и детей, а сам упрямишься и все хочешь, чтоб я занималась тем, что тебе хочется.

— Ну конечно, ты упрямая! Я помню, Павел, когда все в Москве читали горьковские сборники «Знание», она не хотела их читать: «Все читают, а я не буду». И долго не читала. А потом, когда Горького стали травить в газетах, она сделала его своим кумиром. Так же у нее и с подпольем: когда революция была на вершине волны, Клавдия говорила, что главное для человека — самосовершенствование, спала на досках и ухаживала за заразной больной — женой водовоза: любовь к человеку в себе воспитывала. А как начали все критиковать революцию, засела за марксистские книжки и стала большевичкой.

Клавдия кивнула мне, хитро усмехнувшись на слова отца, и, повернувшись к нему, ласково потрепала его по руке:

— Папенька, милый, если б ты знал, как ты не понимаешь меня, как ты далек от правды, как ты сочиняешь то, чего нет и не было!

— Ну вот, подите ж! Оказывается, отец облыжно на родную дочь клевещет. Что вы на это, Павел, скажете?

— Пожалуй, я скажу, что у вас проблема отцов и детей еще не разрешена.

Иван Матвеевич весело расхохотался:

— Не разрешена, говорите? Совсем не разрешена? А почему так думаете?

За меня ответила Клавдия:

— Ну конечно, не разрешена. Папа очень обижается, если я посмею когда сравнить его с другими родителями… А ведь у всех родителей так заведено думать про взрослых детей, что они еще маленькие, что все у них от капризов. И ты, папа, не хочешь признать, ты считаешь капризом то, что для меня все, все… И ты утешаешь себя, и ты выдумываешь: «Это у нее каприз, это у нее пройдет…»

Иван Матвеевич прервал:

— Да я вас обоих иначе как маленькими ребятишками и считать не могу. Не могу и не буду. Подожду, когда подрастете.

Клавдия пошла проводить меня на ночевку в семью, где было вполне безопасно, потому что там никто не работал в революционной организации.

Мы шли с ней по Александровскому саду. Я держал ее под руку. Была холодная ночь. На звездном чистом небе висел светлый месяц. Его лучи сверкали синими переливами по сугробам у Кремлевской стены.

Вот и кончился мой первый день на свободе в Москве. Я был счастлив.

ГЛАВА V

Дня через два один питерский товарищ привез от Сундука паспорт Волайтиса.

Я зашел к Клавдии. Для этого у меня был деловой предлог, но если бы этого предлога и не было, все равно едва ли смог бы я не зайти. После нашей первой встречи, в день моего приезда, у меня не было случая побыть с Клавдией наедине. Теперь нам с ней надо было немедленно отправить по почте в Мезень Марии Федоровне «проходные свидетельства» Конвайтиса и Волайтиса.

— У меня заготовлена новая книжка «Шиповника», я принесу ее сейчас, — сказала Клавдия.

Она не позвала меня с собой за книжкой в свою комнату, а оставила одного ждать в столовой. Мне показалось, что она избегала оставаться со мной вдвоем. Вернувшись с книжкой, она позвала Аграфену:

— Груша, накрывайте на стол и зовите папу обедать. Павел, вы, конечно, пообедаете с нами?

— Нет.

— Почему?

— Я… я обедал.

— Так рано уже обедали?

— То есть я спешу, чтоб не опоздать к обеду.

— Напрасно не хотите остаться, очень огорчите папу.

«Огорчите папу» — это меня резануло: что-то с Клавдией произошло.

Когда мы стали заделывать свидетельства между неразрезанных листов сборника «Шиповник», наши руки сблизились. Я сжал ее пальцы. Она отдернула руку и отошла на несколько шагов.

— Заделывайте сами или отойдите, справлюсь без вашей помощи.

Какая она негодующая! Как оскорблена и удивлена! Но ведь, кажется, эта девушка поцеловала меня в вечер нашей первой встречи? Или это мне снилось? И мы ведь с нею шли вместе по Александровскому саду, и нам с нею светила луна.

— Слушайте, Павел, вы должны знать еще одно…

— Я все знаю… Мне больше ничего не надо знать.

— Нет, надо. Вы опять что-то не так понимаете… А я хочу вам сказать, что вчера отправила купцу Лужникову сто рублей. Эти деньги нам доставила лекторская группа при Московском комитете, это чистая выручка от двух лекций о чартистском движении.

Вошел Иван Матвеевич. Я не мог и не хотел ни о чем говорить. Мне надо было скорее, скорее остаться одному.

— Я ухожу, Иван Матвеевич, простите.

Иван Матвеевич расхохотался:

— Поссорились. И вам, Павел, попало? Наша Клавдинька, я уж вам раз говорил, особа крутая, капризная. Это она вам мстит за то, что хорошо приняла вас в первый день, когда вы приехали, и долго будет мстить.

Когда я вышел от них, я как будто провалился в глубокую яму или будто плыл в какой-то черной мгле. Было что-то унизительное и оскорбительное в том, что я поверил в счастье, а его не было. Я прошел по Александровскому саду по той дорожке, где мы проходили с Клавдией в первый вечер. Я сел на скамью и без дум смотрел на зубцы Кремлевской стены. Тучи плыли низко, и дул сырой ветер. Городской шум и говор лились непрерывно, не затихая ни на мгновение.

Никуда мне не хотелось идти, никого не хотелось видеть, ни о чем не хотелось думать. Наступила уже ночь, а я остался среди пустынных, холодных, темных улиц. Я пропустил час, когда можно было явиться на ночевку. Вспомнив об этом, я заволновался. Сундук ведь говорил об ответственности, а я подвергаю себя риску, оставаясь ночью на улице.

Теперь уж я думал только о том, как выйти из положения, в котором очутился. Мне показалось, что конспиративней всего будет, если я отправлюсь на Тверской бульвар. Это было место свиданий, и там целую ночь сновали люди, не возбуждая подозрений полиции.

Как только я присел на скамью у памятника Пушкину, ко мне подошел человек, закутанный в жалкие остатки интеллигентской одежды и всякого многостильного тряпья.

— Лорд, одолжите двугривенный на скудную и паскудную пропитанцию или же, по моему усмотрению, на сладкий миг выпиванции одной полстаканции.

Я дал. Он сел рядом на скамью.

— Может быть, лорд предложит мне сигару, сигарету или, попросту, папиросенцию из махорки марки «лопухенция одиоза»?

Я дал ему папироску. Он продолжал:

— Чем же я за это могу удружить вам, лорд? Зная большой свет и здешнюю аристократию, я могу вам только дать несколько наставлений, полезных в бульварном обиходе. Видите вон ту малолетнюю деву, что тоскует на скамейке? Остерегайтесь приглашать ее с собой, если пришли сюда для этих целей.

Я замкнулся в свои мысли и не отвечал ему. Вдруг он дернул меня за рукав:

— Глядите — происходит довольно лирическая сцена…

Я взглянул: девушка была уже не одна, около нее сидела пожилая женщина и, плача, причитала:

— Дочка, детынь ты моя! Как ты решилась! На то ли я тебя растила?

— Мамонька, не плачь, я хотела, чтоб тебе легче было.

— Повешусь, вот те крест, повешусь… На то ли я тебя растила…

Я поднялся и пошел прочь. Я шел, с ненавистью смотря на горделивые громады зданий. Мне стало стыдно за свою недавнюю печаль.

Я жил без пристанища, каждый день меняя ночлеги. Обосноваться на постоянное житье нельзя было без паспорта.

За паспортом меня направила Клавдия в фотографию «Русь».

— Спросите там Ивана Семеновича. Маленький, кругленький, с малиновым лицом. Злющий! Но это только на вид, а по характеру — ангел.

Иван Семенович назывался официально — «Паспортное бюро», а для краткости — «Техника».

«Ангел», выслушав пароль, провел меня в заднюю комнату.

— Ну-с, вам что, собственно, надо? Если фальшивку, то сейчас же изготовлю, бланки у меня настоящие, от писарей из градоначальства… Имя, фамилию можете выбрать себе по вкусу. А если надо копию, то будет дело посложнее.

Я тогда еще не был посвящен в паспортные тонкости, и ответ мой изумил Ивана Семеновича.

— То есть как это так вам безразлично? Вы будете на нелегальной работе? Ну, если на нелегальной, то нужна копия. Разницу вы понимаете? Положим, заметают вас на явке или какой сходке, или просто по недоразумению. Ну-с, как водится, обыскивают, — у вас при себе ничего нет, ищут у вас на квартире — ничего! Ну и выпустили бы. Да вначале позвольте паспорток проверим: кем, когда выдан? Справляются по месту выдачи, а у вас фальшивочка, сочиненная мной по вдохновению. Потому и на запрос идет ответ: такого-то числа, за таким-то номером, такому-то лицу, такой-то полицейской частью паспорт не выдавался. Вот вы и у праздника. И начинают вас, раба божьего, держать и начинают вашей биографией интересоваться. Понимаете? Из-за любого пустяка вы с фальшивкой можете оказаться как но раскаленной сковороде, извините. А вот когда я вам впишу в паспортный бланк имя, фамилию, номер паспорта, дату выдачи и все иное с какого-нибудь настоящего паспорта, это и будет копия. Обыкновенно просим у сочувствующего, но такого, чтоб не жил в городе, где вы будете жить, и на родине у себя не оставался, где паспорт выдан, а значился бы в отлучке. Тогда, положим, вас взяли — полиция телеграфно справляется: «Выдан ли такому, тогда-то и прочее», а оттуда: «Действительно, за таким-то номером, тогда-то выдан». И дело в шляпе. Вас могут и отпустить, если еще к чему не придерутся. Поняли?

— Давайте копию.

— Копию ждать придется. Копия не от меня зависит, а от подходящего случая. Надо, чтоб человек навернулся. Наведывайтесь. Справляйтесь.

В его рабочей комнате было душно, и я сказал:

— Спиртом очень у вас пахнет.

Ангел вспылил:

— Мало же вы понимаете! В фотографиях всегда спиртом пахнет! Вы вот что, голубчик, — лучше не наведывайтесь ко мне и не справляйтесь понапрасну, я сам дам знать через явку.

Но истинно он был ангел: ему сейчас же стало жалко, что он меня обидел. Как будто отвечая на какие-то свои мысли, он махнул рукой:

— А, черт их подери! Поимели бы вы постоянно дело с этими писарями из градоначальства, потаскали бы их по кабакам, пришлось бы вам доставать через них паспортные бланки! У вас не только нос — калоши бы сизыми стали, от шапки водкой стало бы пахнуть. Не обижайтесь, но ходить зря ко мне не надо. Вы скажите Клавдиньке, секретарше вашего района, чтоб она прямо людей ко мне не направляла, а заходил бы кто-нибудь один. Фотография, правда, что проходной двор, а все-таки не очень конспиративно, если много товарищей будут знать обо мне.

— А может быть, конспиративнее, когда к вам не один будет ходить человек, а разные? Впрочем, ваше дело. До свидания.

— Подождите. Временно фальшивку мы вам все-таки смастерим. Говорите, как желаете назваться?

Оказалось, это не так легко: выбрать себе имя и фамилию «по вкусу». Я назвал несколько имен и фамилий. Иван Семенович их отвел:

— К вам они не подходят: кажутся неестественными.

— Да ведь, Иван Семенович, настоящее-то имя дается человеку при появлении его на свет тоже, по сути дела, произвольно.

— Ну, это, голубчик, мистика. Так уж почему-то кажется, что коли с детства имя дали, то оно, значит, самое подходящее. А вот начнешь после выдумывать, ищи тогда, какое лучше подходит, чтобы было оно вроде закономерное. Это, голубчик, то же соотношение, как у искусства с действительностью: действительность может чудить, как ей вздумается, и всему в ней будем верить, а в искусстве верим только закономерному. Хотите — Аркадий Николаевич Вихрев?

Вихрева я отклонил, Набатова тоже. Отклонил и Голубева. И Ландышева отклонил.

— Ну, голубчик, придумайте сами. Я вам не приказчик из магазина готового платья, чтоб всяким капризам угождать, — рассердился Иван Семенович.

— А что, если возьмем простое: скажем, Иван Иванович Иванов?

— Это пересол. Это сразу видно: придумано нарочно.

— Пусть будет не Иванов, а Иван Иванович Николаев.

— Нельзя. Николаев есть уже, город Николаев. А Иван Иванович… — это поза. Нет, не годится.

— Ну, давайте — Иван Сергеевич.

— Нельзя. Это — Тургенев.

Наконец мы сошлись на «Иване Николаевиче Сергееве».

— Пожалуй, это сойдет, сочетание не стилизованное.

Заполнив бланк и посадив печать, Иван Семенович полюбовался:

— Здорово вышло. А теперь слушайте: фальшивку эту надо прописать. А посему с кочевого образа жизни перейти на оседлый. Предписывается вам ряд предосторожностей. Извольте комнату себе подыскать непременно во втором серпуховском участке. Поняли? И запомните: во втором. А почему? Государственная тайна. Когда снимете комнату и вручите задаток, отдайте фальшивку хозяйке для прописки. И под каким-нибудь предлогом удалитесь; не живите в этой комнате, скажите хозяйке: «Тетка неожиданно скончалась, уезжаю хоронить», или что вас самих живым на небо за добродетель дня на три берут, что-нибудь в этом роде. И ждите. Я уж сам справлюсь, прописали ли вас. Если что не так, вы в комнату не явитесь. А если все сойдет благополучно, появляйтесь и вскорости перемените местожительство; тогда уже прописанный паспорт можете прописать в любом месте, и ваша фальшивка с двумя прописками будет иметь благородную видимость. Поняли? Так и действуйте.

Ночевки мне доставала Клавдия большей частью у интеллигентов с весом и положением. По вечерам меня встречали с любезностью — принужденной, натянутой, угрюмой. По утрам же провожали с облегчением: и долг перед революцией выполнен, и обошлось благополучно. Но, впрочем, одной заботы не скрывали: как бы не пришел еще раз. «Калоши вот эти ваши, а вот эти наши. Я к тому предупреждаю, что ошибетесь — не будет случая встретиться, переменить». И в глазах у провожающего тревога: выйдет от меня, а у ворот его и сцапают, вот тогда и спрашивай свои калоши.

Партийную работу я взял в Замоскворецком районе, который хорошо знал. Мне предоставили выбор — работать пропагандистом или организатором. Я выбрал последнее.

Мне достался Кожевнический подрайон с отсталым рабочим населением.

Скоро я убедился, что надо быть в своем подрайоне и организатором и пропагандистом. Так называемая районная «коллегия пропагандистов» состояла всего из одного человека.

Единственной опорой моих связей в подрайоне оказался Тимофей, у которого Клавдия в первый день моего приезда в Москву спрятала оружие.

Только недели через две-три мне удалось раздобыть своими силами еще два адреса с двух различных предприятий подрайона. Я побывал по этим адресам. По одному из них нашел пожилого рабочего-подпольщика, ветерана пятого года. Он обрадовался появлению организатора и обещал устроить мне встречу с несколькими рабочими его завода. В другом месте меня ждал юнец, жаждущий дела.

— Мне большевики, знаете, очень нравятся, — сказал он восторженно. — Вы, пожалуйста, отличие между большевиками и меньшевиками расскажите. Дядя мой говорил, что большевики хотят большего, а меньшевики — меньшего. Ну, я знаю, это не так. А просто большевики будут как-то побойчее.

Расширять, расширять связи — вот что надо в первую голову делать.

Я положил себе зарок — проникнуть на все заводы подрайона, знакомиться с людьми, присматриваться к ним, взвешивать, расставлять их, как надо. Эта цель была ясная, но не легкая.

Незаметно в этих хлопотах пробежало около двух месяцев, тяжелых и трудных для меня.

Но зато весело стало ходить по улицам: и ветерок со мной шептался, и ночью звезды светили глубоко в мое сердце, и мне мечталось, что мы скоро станем неодолимой силой. Мне мечталось закалить в себе упорство, верность, постоянство. Да о чем только не мечталось! Я был как в полете на крепких крыльях. Морозы стояли хрустящие, скрипел воздух, небо леденело и покрывалось бледностью. А в моей душе была весна. Что же это такое? Откуда такое счастье заливает все мое существо?

— Приехал сегодня Сундук из Питера, — шепнула мне однажды на явке Клавдия, — про вас спрашивал. Его направляют к нам в Замоскворечье, как члена Московского комитета, руководить нашим районным комитетом.

Сундук назначил мне свидание на ранний утренний час: «когда слежка потише». Встретиться было условлено не на явке, а на квартире у профессора Селиверстова.

К моменту свидания с Сундуком я хотел отдать себе отчет, каково же наше положение. Мне хотелось все трезво и без всяких прикрас изобразить Сундуку: от нашей организации остались одни клочья, и политическая работа в районе разбрызгалась на отдельные замкнутые озерки или даже бочажки, мало сообщающиеся друг с другом, общего пульса не стало. Я был очень озабочен, но какой-то особенной, взмывающей озабоченностью.

Когда я шел к Клавдии, на улице было хлопотливое оживление. Зимнюю скованность чуть тронуло оттепелью. Снег на мостовой пожелтел. С заборов слетали стайками на тротуар чирикающие воробьи и тут же, вспугнутые, вскидывались опять вверх. В небе то загорались, то потухали просини весны. Меня обгоняли и попадались навстречу школьники. Они как будто торопились говорить и смеяться, прерывая друг друга, вскрикивая, перескакивая в разговоре с одной темы на другую. И мне казалось, что моя бодрая озабоченность чем-то родственна счастью, которым озарены подростки: такое же ощущение далекой, манящей дороги впереди, бесконечной, обещающей неведомое. А в тревогах и заботах у них и у меня такое же чистое, ничем не омраченное сознание своего бескорыстия и надежда: все преодолеется, все опять улыбнется.

Сундук встретил меня сурово. Я этого не ждал. Думал: войду, увижу — и мы бросимся друг к другу. А он, пригнувшись к столу, за который мы сели, прищурился как-то, смахнул крошки со скатерти себе на ладонь и обратился ко мне:

— Так-с, товарищ Павел. Что за знакомства у вас появились? Какой-то подозрительный махаевец рассказывает, что встречался с вами. Так-то вы бережете организацию и самого себя? Риском забавляетесь?

Я обиделся. Рассказал, что встреча с махаевцем у Василия была случайной. Сундук опять перешел на «ты».

— Знаешь, как рабочие этого махаевца зовут? Сенька Вытряхай. Он болтун, трепач, он человек безнадежный для революции, а Павел с ним, видите ли, теоретические споры открывает, — вот уж для тебя самое подходящее дело после побега! Вытряхай везде рассказывает про тебя, хвалится знакомствами среди подпольщиков. Ты переменишь подрайон, из Кожевнического пойдешь в Голутвинский, а то как бы этот Сенька Вытряхай не провалил тебя. А что у тебя с Василием?! Кто из вас на кого влияет?

Груша принесла чай.

Когда Клавдия разливала, в окно пробился вдруг косой сверкающий луч солнца, и в этом луче заиграл пар от чая.

— Смотри, какой веселый луч! — сказал Сундук, а потом потянулся к чайнику, приподнял крышечку и вдохнул в себя аромат чая. — Отлично, хорошо! — Сундук засмеялся и извиняющимся тоном прибавил: — Я чайпить очень люблю.

Он произносил по-старомосковски: «чайпить» — в одно слово.

Сундук стал расспрашивать меня, что и как в подрайоне. Слушая, он изредка потихоньку вставлял: «Так, так, так!», весь светился и смотрел мне в глаза.

— Так как же этот парнишка о большевиках-то сказал: что они будут побойчее? — Сундук захохотал. — Нет, не говори: этот парнишка не дурак. Конечно, ничего еще не смыслит, но хочет сам по себе додуматься и составить свое собственное понятие. А молодой, говоришь? Вот видишь, и новые люди к нам подсыпают. Ничего, дело совсем не в одних ветеранах пятого года. Пойдет дело, пойдет!

Сундук заходил по комнате спокойным, ровным шагом, но чувствовалось, что он весь бурлил от наполнявшей его нетерпеливой силы. Это было у него не волнение, а нетерпение. Как будто слышалось в нем стучание мотора, как бывает: сотрясается у пристани пароход в ожидании сигнала к отплытию, все в нем ходуном ходит, дрожит весь остов, а какая-то спокойная, уверенная сила медлит, не дает сигнала, но он уже весь работает и ждет, готовый тронуться против волн и ветра.

И вот Сундук стал рассуждать вслух сам с собой, будто был один, что и как дальше делать.

Когда он искал и взвешивал, то становился мягче, суровость исчезала, он смело шел навстречу любому сомнению, которое подкрадывалось к нему. Он подсчитывал все препятствия, возможные неудачи и был спокоен. В нем чувствовались уравновешенное мужество и ясная, светлая невозмутимость — лучшее душевное состояние для выбора решений. Это — как в пасмурные летние дни, при бушующем ветре выдаются мгновения ясности и тишины и все предметы предстают в своих точных границах и очертаниях.

Я смотрел на Сундука, слушал его и вдруг ощутил, что мной незаметно овладело какое-то новое чувство, совсем отличное от той радостной озабоченности, на которой я поймал себя при встрече со школьниками. Это было чувство ответственности, ничем не измеримой… ответственности перед будущим, перед собственной совестью, перед всеми людьми, перед тем великим, с чем я дерзнул слить свою жизнь.

И как только стало ясным для меня это чувство, что-то воскресло в памяти, раз уже бывшее со мной… Но что именно? Вот-вот встанет оно — и все до конца будет ясно! И я вспомнил такое же, когда-то испытанное мной острое ощущение ответственности. Когда же и по какому поводу оно было? И что я вижу теперь нового в моем друге Сундуке сравнительно с тем, что в нем известно мне? И в голосе его, и в походке, и во всем его душевном строе?

Да, да! Это самое и есть… Нашел, нашел! Я так загорелся от своей догадки, что сейчас же спросил Сундука:

— Ты видел Ленина? Неужели ты успел съездить за границу?

Я был уверен, что Сундук обрадуется моей догадке, моей проницательности.

— Это же видно, Сундук. Ты как-то весь светишься…

— Что это за выспрашивание? — тихо, но очень гневно сказал Сундук. — Да и как я мог бы за это время съездить за границу и вернуться?

У Сундука сорвалось резкое, бранное слово, и он велел мне «от догадок воздержаться». Я понял Сундука и не обиделся. Говорить вслух о таком, даже и меж собой, нельзя — стены могут услышать. Но у меня осталось убеждение, что я все-таки угадал: Сундук приехал сюда, озаренный недавней встречей с Лениным.

Мне вспомнилось, как я сам в первый раз видел Ленина в январе 1906 года на заседании лекторской группы при Московском комитете. Это было на частной квартире, в большой комнате; я притаился в уголке, вдали от всех, и смотрел на Ленина.

В моей душе все было торжественно, приподнято. Я не мог бы произнести ни слова, если бы потребовалось говорить. Меня оскорбляли у других их обыкновенные слова, шутки, смех, чаепитие. Ленин побыл недолго и говорил немного. Когда он кончил, я не нашел в себе ни одного движения, чтобы как-нибудь выразить то, что меня взволновало. Да я и не знал, что во мне… Когда он уехал, я поспешил уйти. И только оставшись один, я ощутил, как много произошло во мне и как происшедшее значительно для меня. Бесстрашие, бесстрашие мысли — вот какое ощущение осталось у меня от его слов. Бесстрашие, которое ничем смутить или потрясти невозможно. Его мысль, могучая и торжествующая в своей силе, уверенно ищет и настигает с быстротой и хладнокровием всякий намек на иллюзию, на мираж, рассеивает всякий туман и ставит нас лицом к лицу перед суровейшей, очищенной правдой. И тогда все предметы, все положения, все соотношения предстают в точных очертаниях и границах, как в спокойном, ясном свете солнечного дня. И это бесстрашие мысли я ощутил как моральный призыв — новый тогда для меня, — как призыв к постоянно настороженному чувству ответственности перед нашим делом за каждый ложный, иллюзорный шаг. Долго после этого я ходил внутренне обогащенный, полный строгой сосредоточенности, а внешне бессознательно подражал голосу и жестам Ленина.

После того как Сундук выбранил меня за ненужные догадки, мы все трое — он, я и Клавдия — замолчали. Сундук как будто куда-то далеко от нас ушел. Мне думалось, что он в этот момент представляет себе недавнюю встречу где-то далеко отсюда. Лицо его было вдохновенно и вместе сурово.

— Вот что, ребятишки, — наконец проговорил он, — нам предстоит огромную гору своротить. Организации-то, по существу, в районе нет. Но люди живы же. Вот мы всем перетруску и сделаем, перебор такой произведем: кто жив, кто нет, кто гнильцой тронулся — гнильцу срежем; кто совсем отпал — вышибем от нас начисто. Начнем с того, что попробуем восстановить районный комитет. Вначале соберем предварительное совещание. Вот вам обоим поручения: Василия позвать, он косит на левый глаз, но, может быть, на деле будет с нами. Мишу от Доброва и Набгольца позвать, с этим риск — не предскажешь, как он поступит, но, думаю, он еще жив для нас. И еще сходи ты, Павел, попробуй привлечь к работе старого замоскворецкого ветерана, потомственного наборщика, Связкина Ефима Ивановича. Это — столп Пречистенских рабочих курсов. Был когда-то он меньшевиком, все книжки о революции сорок восьмого года прочел, глаза голубые, поступь тихая, как будто в туфлях ходит, но честнейший. Знаешь его?

— Как же мне его, Сундук, не знать, — он меня в начале пятого года к партийной работе привлек.

— Значит, он твой крестный, а крестник взял да и в большевики вышел. Не везет Ефиму Ивановичу. Он и то мне жаловался: «Скольких, говорит, я молодцов в партию втянул, а они почти все в большевиках ходят». Попробуем его. Сейчас многие старые размежевки меняются. Есть интеллигенты, бывшие когда-то с большевиками, а теперь бегут от революции, есть рабочие — ходили по несознательности в меньшевиках, а теперь, как увидали, в какое болото меньшевики тянут, готовы нас поддержать! Мы привлечем всех, кто способен бороться за партию. А кто окажется неспособен, тех к черту от нас вышибем без всякой жалости. Нам надо все делать трезвее, расчетливее, спокойнее, смелее и быстрей. Эти боевые качества в себе закаляй. Как видишь, что надо сделать, и видишь, что ты в силах это сделать, то немедля и делай. Это как на войне — каждая наша ошибка и промедление будет для неприятеля перевес. А каждый быстрый меткий наш удар значит для нас перевес. А неудачи? Неудач, конечно, у нас сейчас будет охапка. Приготовьтесь к этому. И даже ошибиться — не беда. Только в одном нам сейчас ошибаться нельзя — это в общем курсе нашем. Вот я Ленина-то слушал, слушал… Чего вы засмеялись? Ах, шут вас задери! Проговорился? Ну, да вы и так узнали, что я видел его. Это я так, по привычке конспирировал. Его уже и нет там, где мы с ним виделись. Вот и говорю: смотрел, смотрел на Ленина и вспомнил поэта: «Он чувствовал трав прозябание». Это должно сказать про Ленина. Он чует, как произрастает в народе зерно, как оно начинает к солнцу, на поверхность, вылезать. Мы с тобой сорняк всякий видим, заполонил сорняк все поле. Ан этому сорняку сохнуть пора пришла. И мы не чуем, что новое из земли поднимается. А Ленин чует. Сорняки не отвлекают его глаза от правильной перспективы. Вот от этой-то ленинской перспективы нам отклоняться и нельзя. Итак, за дело: создаем заново районный комитет, зовем на это всех, кто жив, и ставим перед собой большую задачу. А какую — это там поговорим, там и увидите.

Затем Сундук обратился к Клавдии:

— Мне надо кое-что сказать Павлу. Оставьте нас вдвоем.

На такую прямоту при подпольной работе не обижались. Клавдия вышла.

— Вот, Павел, тебе двенадцать рублей. Это будет у тебя, и у меня тоже, месячный бюджет. Пока что двенадцать целковых на брата. Больше Московский комитет в этом месяце на профессиональных подпольщиков дать не может. И смотри, никому об этом ни слова. Ни даже Клавдии. Гляди веселее и держись аркадским принцем.

— Мне этого будет довольно. Я нашел хорошую столовую для фельдшериц, меня туда впустили раз, не спросили, а теперь пускают как старого знакомого, — восемнадцать копеек обед, с гарантией против ожирения. Не говори Клавдии.

— Не скажу. Только ты не увлекайся обедами у профессора. Избегай лучше, а то развинтиться можешь. Аппетит не должен быть любопытным. Надейся на свой обед, а не на профессорский. До свиданья.

Сундук поспешил сейчас же уйти.

На моей памяти, кажется, все руководители районной работой были всегда в одном похожи друг на друга: говорили только самое нужное и, сказавши, что нужно, быстро исчезали. Очевидно, сама подпольная работа так воспитывала.

Мы начали готовиться к созыву предварительного совещания. На явку, в квартире циркового артиста, Клавдия пригласила Михаила. Оделся Миша для этого случая во все праздничное: черный пиджак, на ногах лакированные ботинки с серыми гамашами, а под пиджаком чесучовая, вышитая гладью русская рубашка, подпоясанная шелковым поясом с кистями, выпущенными из-под пиджака почти до колен.

Клавдия представила Мишу хозяину квартиры, который мимоходом завернул в комнату, где мы сидели. Миша очень учтиво поднялся и со сдержанным достоинством протянул руку, отрекомендовавшись:

— Михаил, рабочий.

Артист как будто пропустил это мимо ушей и пошел из комнаты, но вдруг с порога повернулся и спросил Мишу:

— Что вы хотите этим сказать, милостивый государь?

— Ничего. Я рабочий и этим горжусь.

— А я клоун и тоже этим горжусь. Я не тунеядец, милостивый государь! — и артист ушел, разгневанный.

— Зачем вы это сделали, Миша? — сказала Клавдия.

— Я его не обижал, — ответил Миша, — но они все думают, что если человек хорошо одет, то он уже не рабочий.

— Ну это, Миша, у вас пунктик!

Клавдия предложила Мише стать организатором одного из подрайонов. Миша слушал, улыбался. Когда Клавдия кончила, он молчал.

— Что же вы, Миша, не согласны, что ли? Организация вам оказывает огромное доверие.

Миша рассмеялся:

— Клавдия, вы одна или с Павлом вместе этот стратегический план придумали — спасти меня доверием? Я читал даже где-то, что есть такой подход — доверием обращать на правый путь. — И Миша снова рассмеялся. — Что-то уж больно по-простецки вы рассчитали меня повернуть… Я ведь не ребенок. Неужели вы меня за одну скобку берете с этим самым махаевцем? А я его не иначе как Сенька Вытряхай зову, он же пустой, он же с гнильцой. Правда, кровь в нем горячая: дела хочет. А что вы предлагаете? Я что-то в этом ничего не вижу… Делать-то что? Что же, опять кружки да кружки, пропаганда да пропаганда… Да еще говорите — легальные возможности? И выходит — пока ничего путного, яркого, большого…

Как мы ни убеждали Мишу, он на все отвечал одной отговоркой:

— Это еще надо посмотреть. Не тянет меня что-то. Вообще ничто меня не веселит. Я и эту пиджачную пару и ботинки лаковые — все к черту бы бросил, если бы дело какое увлекательное взамен появилось, а то ведь… Да что там говорить. Одно слово, как я читал в «Истории литературы», — «безвременье!». Я теперь думаю заняться литературой… Очерки, например, из рабочей жизни писать… Я два уже написал, да мне оба из газеты назад вернули… Сказали: «Не о том пишете».

— Я вас научу, Миша, о чем писать.

— О чем, Павел?

— Поговорим с Сундуком. Приходите на наше совещание.

Миша весь так и загорелся. Но от совещания стал отказываться:

— Занят я очень. Сейчас на заводе здорово работаю.

— И что же, Миша, веселит вас эта работа или не веселит?

— Это как сказать — не соврать бы. Врут об этом много: мол, работа — радость. А я сам знаю, радость она или тягость. Да вот на днях… Дело-то, понимаете, если подумать, из-за пустяков вышло. К нам в мастерскую главный инженер приходил, с мастером разговаривал, на меня же взглянул, как на шкаф, прищурился и ничего в глазах не выразил, будто неживое место перед ним. А я и на работе одет прилично. Мастер при нем велел мне одну обточку сделать. Я и обозлился! Ляпнул им! Сделал так, что плюнуть хочется. Вот тебе: труд — радость. Мастер взял это у меня, взвесил на руке, улыбнулся и тихо в сторонке мне говорит: «Ты чего это, Мишка, угорел?» Вижу, понял меня. А громко сказал: «Хорошо, говорит, идите, Михаил, на свое место, все в порядке».

Сам-то он такой мастерище — Шаляпин в своем деле! У меня был с ним случай: я тоже одну обточку делал; такую штучку выточил, думаю: «Вот это искусство!» Радуюсь! Думаю: «Руки у тебя, Мишка, золотые, умри — лучше не сделаешь!» Несу, иду к мастеру. Он осмотрел и говорит: «Кто же это делал, топором, што ль? Работнички, говорит, вы еловые-ольховые». Это у него поговорка: еловые-ольховые. «У тебя, говорит, видно, у самого башка не с того конца затесана. Дай-ка, говорит, я тебе покажу, как надо делать!» И показал! Я ахнул. Ну и черт! Ну и башка! Ну и руки! Ну и глаз! «Прямо, говорю, ты Шаляпин!» А он смеется: «А чем нет? Чем не Шаляпин?» Гордится очень своим мастерством. И ты его можешь не в работе не замечать и даже обидеть можешь, он будет посмеиваться в усы, вроде будто сказать хочет: «Треплись, а посмотри, как я тебя на работе утру». А уж если на работе его тронут, закипит, как кипяток, бросит все и уйдет. Мы, конечно, народ помельче, не такие Шаляпины, как он, у нас в мастерстве утешения нет.

Когда Михаил ушел, Клавдия сказала:

— Кажется, неудача, Павел? Теперь за вами — привлечь Связкина.

У Связкина, когда мне открыли дверь, прежде всего бросились в глаза сундуки и дерюжечки. Весь коридор был заставлен сундуками, кованными жестью, и застлан дерюжечками самых пестрых рисунков, видимо домотканых. Ефим Иванович со мной расцеловался. Авдотья Степановна, жена Ефима Ивановича, как увидела меня, так сейчас же заплакала:

— Приехал, родной ты мой, приехал… А сынок-то мой, Витенька-то, упование-то мое…

— Ну, будет, Дуняша, — остановил жену Связкин.

— …в земле сырой лежит, в могиле свет мой, упование мое!

— Умер Виктор — объясняют, от белокровья… Шариков каких-то в крови не хватало… До третьего курса медицинского факультета дошел… Доктором был бы… Не пил, не курил…

— И не в отца пошел…

— Да, не в меня… Политикой не занимался… В науку погрузился…

— И не уберегли мы его, несчастные теперь остались с Ефимом, старики-сироты…

— Теперь ничего нам с Авдотьей Степановной больше не надо… И нечем больше мне теперь дорожить…

Меня усадили за стол. День был воскресный, Авдотья Степановна накрыла на стол кремовую скатерть своего вязания, постелила узорчатые дорожки, тоже своей вязки, разложила против каждого для подставки под прибор клеенчатые кружочки. Ефим Иванович принес кипящий старенький, чуть покосившийся медный самоварчик. Все было здесь скромненько, чистенько и полно беспредельной порядочности. В углу у окна стоял письменный столик, на нем этажерочка с книгами. Я посмотрел корешки: о профессиональном движении в Англии, о кооперации в Бельгии, об аграрном вопросе в Дании, о революции 48-го года во Франции. И ни одной книжки о России! Ни одной книжки о современности.

Все это так знакомо, так напоминает первые наши беседы с Ефимом Ивановичем, когда он вел наш ученический марксистский кружок. Как будто ничто в жизни Ефима Ивановича не изменилось. А над книжками кнопками прикреплены к стене две открытки — портреты Августа Бебеля и Г. В. Плеханова; они расположены веерообразно, сходясь под одной кнопкой внизу и расходясь кверху.

— Карточки и книжки рассматриваешь? Уж сколько раз я Ефиму Ивановичу говорю: «Убери, не такое теперь время выставлять все это на вид». А он нарочно: «Я, говорит, им всем назло, пусть смотрят. Во что, говорит, в юности верил, за то и теперь жизнь готов отдать».

— Ну, ну, ты уж пошла разговаривать! И то сказать, конечно: чего мне и кого бояться! Никого я теперь, чертей, их не боюсь, мерзавцев, жизнь кругом всю исковеркали, подлецы… Откушай, Павел, пирожка нашего воскресного… с вязигой, очень вкусно.

За годы, что я знал Ефима Ивановича, у него только больше стало седины, в остальном он не менялся. Все такой же косой пробор, так же гладко причесан, из кармашка верхнего все так же торчит гребеночка. Все та же аккуратно подстриженная бородка, все те же очки в грубой оправе, тот же чистенький румянец на свежих, хорошо вымытых щечках. Та же куртка «венгерка», никогда не застегивающаяся, а под ней черного сатина рубашка с высоким стоячим воротником, с черным галстуком, подпоясанная широким кожаным ремнем. Все это одеяние было принятым у передовых наборщиков в Москве перед девятьсот пятым годом.

Я не решился сразу заговорить с Ефимом Ивановичем о наших районных делах. Повод дала Авдотья Степановна:

— Думаешь, постарел наш Ефим Иванович? Какое там! Все такой же прыткий, неуступчивый.

— Скажи лучше, Дуняша, — принципиальный! — поправил жену Связкин.

— Тридцать годов был на одном месте и вдруг ушел. Хозяин теперь ходит за ним, кланяется, зовет обратно, а Ефим Иванович уперся, не хочет.

— Дело, Павел, принципиальное. Я от имени рабочих объяснялся с хозяином и с директором типографии как делегат. А хозяин меня запанибрата, на «ты», а директор взял за талию: «Мы, говорит, с Ефимом Ивановичем договоримся». Я, значит, их обоих и одернул, поставил на место, чтоб уважали личность делегата от рабочих и чтоб не фамильярничали. И разругался. Требовал извинений. Не захотели — ушел. Теперь извиняются, а я уж не уступлю. И им урок, и нашим товарищам воспитательный пример.

— Пусть хозяин поищет такого другого, как Ефим Иванович! Такой метранпаж, как Ефим Иванович, один на всю Москву, и жалованье такое, как Ефиму Ивановичу, ни одному метранпажу в Москве не давали, — вставила Авдотья Степановна.

Я похвалил Ефима Ивановича и повернул разговор на наши теперешние дела. Он задумался. Авдотья Степановна поняла, что ей надо молчать, и сидела, не проронив ни слова, но не отрывая глаз от мужа. Наконец Ефим Иванович вздохнул тяжело и сказал:

— Приду к вам на заседание. А дальше увидим. Только скажи Ванюше Дроздову — он у вас теперь Сундук зовется? — чтоб по-деловому вопросы ставил. Мы по практике судить будем, а не по словам.

Перед тем, как мне уйти, Авдотья Степановна начала рыться в комоде. Ефим Иванович строго на нее прикрикнул:

— Опять в комод полезла! Опять будут слезы!

Авдотья Степановна достала фотографию Виктора и протянула ее мне молча, не в силах от слез выговорить что-нибудь. Ефим Иванович тоже заволновался:

— Красивый был он у нас, умный. Вот что, Павел. Ты мне вроде как сын духовный. Самое меньшее — ты мне крестник. А любим мы тебя, как сына. Позволь, я тебе преподнесу карточку Вити. Согласна, Авдотья Степановна?

Ефим Иванович надписал на обороте карточки:

«С печалью об утрате родного сына, с надеждой и радостью за сына духовного от любящих тебя, как свое родное дитя, стариков Связкиных».

Авдотья Степановна с печалью в голосе сказала:

— Мы теперь за тобой, как за родным сыном, походим. Почаще только к нам заглядывай и не стесняйся, коли что надо.

Я попросил Ефима Ивановича, не достанет ли он мне какой-нибудь литературный заработок. Как старый наборщик он был связан с людьми из журналов и книгоиздательств. У меня была мечта избавить партийную организацию от необходимости содержать меня. Двенадцать рублей, которые мне передал Сундук, были для комитета деньгами немалыми при теперешнем положении.

Ефим Иванович спросил:

— А ты французский знаешь? Тут целая группа наших товарищей переводит большой труд Жореса о французской революции, по печатному листу на человека раздают. Поговорю о тебе.

Когда мы были в передней у двери, Ефим Иванович обнял меня, расцеловал, а Авдотья Степановна перекрестила.

ГЛАВА VI

И вот наступил тревожный день, когда должно было собраться наше совещание.

В этот день с утра я находился в хлопотах. Мне пришлось забежать на Тверской в темное, полуподвальное помещение книжного склада при «Вятском издательстве», адрес которого мне накануне прислал Ефим Иванович. Там мне дали перевести с французского отрывок из «Конвента» Жореса по десяти рублей за печатный лист и выдали авансом три рубля.

Перед вечером, запершись в уборной третьеразрядного трактирчика, я тщательно обыскал все свои карманы и уничтожил записочки и заметки, которые хоть как-нибудь могли дать намек на мои подпольные дела.

Когда я вышел из трактира, звонили ко всенощной. Была суббота. Старушки и барышни спешили в церковь. У паперти церкви Климента на Пятницкой толпились хулиганствующие подростки и нищие. Напротив, у ворот полицейской части, тоже было оживленно: то и дело городовые или дворники притаскивали и подвозили на извозчиках пьяных.

Я свернул в переулочек по направлению к Малой Татарской. Подойдя куда мне надо было — к деревянному одноэтажному флигелечку на высоком каменном фундаменте, я с противоположной стороны улицы последил за флигельком. Меня немного смутили три мужские фигуры. Один сидел на лавочке у калитки соседнего с флигелем дома, два других поодиночке бродили возле.

Не проследили ли нас? Во всяком случае, нельзя было повернуть назад — надо войти во флигель и предупредить об опасности.

Ход во флигель был со двора. Мне открыла владелица флигеля Степанида Амвросиевна. Я сказал пароль.

Сундук и Клавдия были уже там.

— Мы пришли первые, как нам и полагается, — сказал Сундук.

Я рассказал о фигурах, бродящих возле дома. Клавдия заволновалась:

— Надо расходиться. Видите, Сундук, я вам говорила, я тоже заметила этих шпиков около дома.

Сундук рассмеялся:

— Если бы шпики, то не стали бы торчать около дома на виду. Кстати, Павел, зайдите завтра на городскую явку, получите экземплярчик «Инструкции филерам московского охранного отделения». Нам удалось добыть и размножить. Не мешает нашим товарищам хорошенько изучить — для самообороны.

Пришедшие вслед за мною Михаил и Василий подтвердили, что странные одиночные фигуры все еще маячат около дома. Клавдия заговорила об отмене заседания. Сундук возражал:

— А было ли у нас хоть раз за последние два года собрание районного комитета, чтобы оно прошло спокойно до конца, чтобы шпики не подкарауливали нас?..

Степанида Амвросиевна тоже вставила свое слово:

— Больше года уже, как у меня по субботам комитет собирается. И никакого, не сглазить бы, несчастья ни разу не случалось.

Мне показалось, что Клавдия волнуется из-за меня, и мне это было неприятно. Я взглянул на нее, когда говорил Сундук, и она как будто угадала мои мысли. Она не стала больше спорить с Сундуком.

Пришел Тимофей, тот самый, у которого мы с Клавдией спрятали оружие и с детьми которого я подружился. Пришел Ефим Иванович. Пришел представитель лекторской группы при Московском комитете. Пришел рабочий, старый подпольщик из моего подрайона. Нас набралось уже девять человек. Сундук спросил:

— Разойтись, товарищи, или нет? Тут некоторые опасаются, что нас проследили.

Послышались протесты:

— Этак мы никогда не сможем собраться.

Сундук проголосовал. Большинство решило не расходиться.

Степанида Амвросиевна рассадила нас за длинным чайным столом. Ее тетушка, крепкая старушка, позвала из кухни:

— Кликни, Степаша, кого из мужчин самоварчик захватить.

Сундук водрузил на конце стола самовар. Степанида Амвросиевна разлила всем чай и пригласила не погнушаться домашним печением.

Сундук отвел меня в уголок и шепнул:

— Я подсчитал: ты, Клавдия, Тимофей и я — только четверо надежных из девяти. Мишка, Василий и товарищ из лекторской группы могут податься налево, Связкин может качнуться направо. А как твой ветеран пятого года?

— Колеблется, близок к левым.

— Вот и строй с такими! Вот и восстанавливай, вот и закрепляй! Прямо как на болоте, каждую кочечку испробуй, не увязнуть бы. А когда-то все они один к одному были, соколы, — ведь шесть кондовых пролетариев из девяти! Ну что ж поделать…

Сундук потер руки, отошел от меня, сел к столу и начал доклад.

Стихло позвякивание чайных ложечек. Степанида Амвросиевна, чуть касаясь крышки чайника, только глазами спрашивала то у того, то у другого: налить или не налить? Самовар перестал шуметь.

— Я буду говорить коротко. Самое главное вот что: бороться за наши старые революционные цели и укреплять партию, «как она сложилась в революционную эпоху». Так именно сказано в резолюции декабрьской Всероссийской конференции партии 1908 года.

Василий громко сказал:

— Хорошо!

Я взглянул на Ефима Ивановича. Он напустил на себя равнодушный вид. У него это всегда было знаком, что он не одобряет оратора. Сундук продолжал:

— Наметим сейчас, что нам делать в районе. Главное что? Враги хоронят партию. Возьмем в Москве: первое — готовится в московской судебной палате большой процесс нескольких десятков членов нашей московской организации; второе — здесь в Москве вышел гнусный, подлый сборник «Вехи», где верхушка интеллигенции отрекается от революции и от своего народа за то, что он революционен. Неустойчивые и слабые от нас бегут. Но мы существуем и будем бороться, будем побеждать. Надо научиться спокойно, хладнокровно, терпеливо, настойчиво воспитывать наших людей и укреплять наши штабы Это главное. Мы можем в близком будущем сделать несколько крупных выступлений с легальной, открытой трибуны в Москве: предстоит легальное совещание фабрично-заводских врачей и представителей промышленности по вопросам рабочего быта, на него будет допущена рабочая делегация. Понимаете?

На этот раз Ефим Иванович одобрительно зашевелился. А Василий разочарованно и порицающе махнул рукой. Сундук продолжал:

— Рабочая делегация на этом совещании на всю Россию скажет свое собственное слово. А готовы мы к этому? Ведь делегацию надо создать, выбрать ее надо! Надо, чтоб все рабочие знали, зачем ее посылаем. Для этого нам нужно партийную организацию воссоздать. А нас преследуют, травят. Слежка такая, что нам нельзя проникать на предприятия. Мы не можем говорить с рабочими, нам нигде нельзя собраться. Главное — сейчас же создать перелом, прогнать уныние, встряхнуть наших людей. Я предлагаю провести митинги протеста против суда над нашими товарищами.

Ефим Иванович спокойно спросил:

— Где же проведете? На луне?

Сундук рассмеялся.

— Ей-богу, не на луне, — у фабричных ворот проведем двухминутные летучки, двухминутные!

Ефим Иванович спросил:

— А что успеете сказать?

— Скажем, что революция живет, партия живет, и призовем всех к борьбе в наших рядах за неурезанные наши требования.

— Положим, в две минуты успеешь! А кто же приготовит эти митинги? — опять вмешался Ефим Иванович.

— Ну, хоть одного-то рабочего, нашего человека, на большинстве предприятий найдем. Главное, чтоб он до поры до времени молчал и предупредил только самых надежных, а за четверть часа до окончания работ пустил слух среди честных людей, что, мол, задержитесь у ворот на минутку, когда выйдете из завода, будет, мол, оратор, как в пятом году. Тут и получится мобилизация всех, кто о нас помнит, кто почитает пятый год. А остальные остановятся у ворот из любопытства. Тут и нужны огненные короткие слова, чтоб всем запали, всех взбудоражили, всеми запомнились. А на другой день после митингов мы возьмемся за работу, восстановим хоть маленькие организации на заводах. Другая наша задача — созвать делегатов от заводских партийных организаций на районную конференцию и выбрать на конференции авторитетный, стойкий районный комитет. Только помните, товарищи, что эти выступления вовсе не шаг к восстанию. Наши летучие митинги — это один из приемов организационной работы для укрепления нашего подпольного аппарата, чтобы через него лучше влиять на легальную работу и направлять ее, как нам надо. Поэтому, товарищи, строжайше рекомендуется при митингах избегать вооруженных столкновений с полицией. Вот я и кончил, товарищи. Вот это и надо сейчас же решить.

Мне стало хорошо, легко, когда я выслушал Сундука. Вот в этот же миг встать бы — говорить больше не о чем, кажется? — и идти бы действовать, как он сказал, — ведь все так ясно и все так нужно, и иначе быть не может.

Я оглядел других. Все сидели в раздумье. Кто смотрел вниз, на скатерть, уставившись в одну точку, кто старательно размешивал ложечкой сахар в стакане, кто рассматривал пятнышко у себя на рукаве. Никто не глядел друг другу в глаза. Очевидно, каждый как на острие устанавливал, определял свою точку опоры, спрашивал себя и взвешивал, как будет лучше для дела, как верней.

Степанида Амвросиевна была возбуждена и насторожена, как вспугнутая птица, приготовившаяся вспорхнуть. Она обводила глазами всех, как бы ища ответа, как будто хотела крикнуть: «Ну что же вы, ну скорее же расправьте крылья, взвейтесь и летите скорее! Зачем же медлите?!»

— Налейте мне, Степанида Амвросиевна, чайку, — попросил Ефим Иванович, — от речи Сундука у меня в горле пересохло.

Ефим Иванович снял очки, протер их не торопясь, снова надел и принял от хозяйки стакан. Мне показалось — руки Степаниды подрагивали, ее жгло любопытство: как же пойдет дальше? Она верила каждому из нас и каждому, видно, сочувствовала.

Ефим Иванович заговорил раздумчиво и плавно, медлительно и мягко, любовно ко всем, а особенно к Сундуку.

Тон и вид Ефима Ивановича показывали, что он и не собирается кого-нибудь убеждать, что это ему и не надо, что ему достаточно только растолковать всем нам — и мы поймем, а поняв, уж убедимся сами, лишь бы только поняли.

— Как же можно, почти не имея доступа на предприятия, оповестить и приготовить людей? Как сделать, чтоб оратора сейчас же не забрал городовой, который дежурит у фабричных ворот? Как можно задержать у ворот большую массу людей? Что можно успеть сказать в две-три минуты? И как могут люди вслушиваться в какие-то аргументы оратора, когда городовой будет свистать тревогу, когда сейчас же из всех щелей выползут все соглядатаи, когда каждый рабочий будет оборачиваться назад и ждать, не скачут ли на свисток городового казаки с плетьми, и в толпе будут шептаться, что из конторы уже звонят по телефону в охранку? А затем — как отступить? Как разбежаться на глазах у полиции? Как спасти оратора? Ведь это же, товарищи, почти равносильно тому, что мы провоцируем самих себя на полный разгром.

Ефим Иванович нарисовал перед нами точную картину, как все это произойдет и чем закончится. Меткие черты, детали, правдивые, из жизни схваченные штрихи, словечки — так живо все сливалось в неотразимый аргумент: какой простой, ясный, спокойный, уверенный в себе здравый смысл, неотразимый здравый смысл!

Общая сосредоточенность стала еще мрачнее. А Ефим Иванович продолжал:

— Ведь мы сейчас не отвлеченные вопросы решаем каждый про себя. Мы — как на поле битвы, на передовой линии огня, и где-то близко перед нами неприятель, и наше каждое маневрирование может быть им замечено и использовано. Мы ведь сейчас отступаем почти по открытой местности. А неприятель занял господствующие холмы. Мы под обстрелом свертываемся рассыпанными кучками и поодиночке, используя каждое прикрытие, каждую ложбинку, ямку, рытвину, кустик, камень, пень. А вот сейчас нам говорят, что нужно подняться, встать и сделать под огнем перебежку от одного прикрытия к другому. Надо все учесть, все примерить, все высмотреть.

Ефим Иванович сделал паузу и молча оглядел нас: сомнения, пожалуй, нет, слушатели в его руках. И тогда он нанес удар:

— Не подсказала ли тебе, Сундук, твое предложение какая-нибудь отравленная провокаторская подсказка? Об этом тоже в наше время стоит, товарищи, задуматься.

Слова эти прозвучали, как будто кто хлестнул плетью. Мне стало больно. Казалось, толкают к последней грани отчаяния, неверия, подозрения. Ефим Иванович все это разгадал и поспешил разъяснить:

— Меня надо понимать, что это только так выходит объективно, а не то чтобы Сундук нарочно, сознательно придумал такое.

Сундук в это время, наклонившись к Степаниде, рассматривал с нею серебряный подстаканник, ему одному поставленный, в отличие от других. Он на мгновение только отвлекся от подстаканника:

— Вали, Связкин, без извинений, не стесняйся.

Клавдия покраснела до пунцовости, по-видимому от обиды за Сундука, и сказала глухо, едва слышно:

— А как же, товарищ Связкин, раньше? Устраивали же летучие митинги у ворот?

— Когда?

— Еще год тому назад.

— Всего год! А эпоха, эпоха уже другая: реакция! — почти с каким-то торжеством сказал Ефим Иванович.

— А что предлагаете наместо этого? — спросил ветеран пятого года из моего подрайона.

У Ефима Ивановича в ответ были наготове трафареты из меньшевистских газет:

— Сейчас историческая тенденция такова, что, при состоявшейся сделке буржуазии с царизмом, рабочий класс исторически вынужден защищать в рамках нового режима прежде всего свои права на коалиции, то есть права объединяться в союзы, и прочее. Поэтому непреодолимое стихийное устремление многомиллионных масс должно вылиться в сбор петиций, отстаивающих право рабочих на объединение.

Ветеран спросил:

— А что такое петиция?

Ефим Иванович запнулся, но потом, очевидно, вспомнил книжечки со своей полки и ответил:

— История Англии и других парламентских стран знает примеры…

Я его перебил и объяснил ветерану громко:

— Петиция — значит просьба, прошение.

— Выходит, прошения предлагаешь, Ефим, подавать? — И ветеран добавил, не дожидаясь ответа: — Рассуждения у тебя ядовитые и храбрые, а предложения трусливые.

Ефим Иванович не обиделся на ветерана. Он повернулся к Сундуку и попросил:

— Расскажи ему, Дроздов, какой я трус и как мы под пули ходили в пятом году.

Сундук сейчас же поторопился «поддержать» Ефима Ивановича:

— Ефим Иванович ни пуль, ни нагаек, ни тюрем действительно не боялся.

Связкин вставил:

— И хозяев тоже.

Сундук подтвердил:

— Не боялся и хозяев. Он только, наш Ефим Иванович, боялся всегда своих меньшевистских идеек и был всегда от них в зависимости, а это уж они, а не его личная трусость, заставляли его бояться и хозяев и жандармов.

После Ефима Ивановича говорил Василий. Ему хотелось высказать сразу все: и личную обиду за то, что взяли от него оружие, и возмущение тактикой, предложенной Сундуком. Он торопился, горячился, перебивая самого себя, волновался.

— Сундук просит: «Только не стреляйте, только не вступайте, избави бог, в драку с полицией, будьте вежливы!» Легальщина вас заела! Митинги у ворот, под носом полиции, — это хорошо! Ну, поднимем этакую бучу, а для чего? Для того, видите ли, чтоб вежливость свою показать и чтоб лучше подготовиться к легальному съезду, то есть к блошиной возне, к выступлению на конференции фабрично-заводских врачей. Это, как говорится, обещал кровопролитие, а кончил тем, что чижика съел. Где наши принципы? Где наша непримиримость? Где наша революционность, я вас спрашиваю? Где энтузиазм, где беспощадная боевая стремительность, где?..

Василия перебил Тимофей:

— Будет зря кричать. Криком не возьмешь. Мы будем держаться, как Сундук сказал. Мы ему верим.

Связкин на слова Тимофея деланно трагически развел руками:

— Значит, своего в голове ничего нет, а как Сундук прикажет?

— А ты чего, Ефим, петушишься? У тебя небось своего в голове много! Сам, поди, бегал к своим профессорам спрашиваться. А по-нашему — дело ясно: на рожон лезть не надо, но и сложа руки сидеть не годится. Вот и считайте, что я речь произнес.

— Позвольте теперь кратко мне сказать, — встрепенулся товарищ, приглашенный из лекторской группы.

Он разобрал «преимущества и недостатки всех высказанных здесь соображений». И сделал это не без огня. Когда же дошел до выводов, то, устал ли он или не нашел в себе ни к чему предпочтения, стал как-то равнодушен и закончил речь при общем безразличии, однако с сознанием исполненного долга.

После его речи, как по уговору, многие посмотрели на часы. Связкин сказал:

— Мне нужно точно, минута в минуту, быть по одному делу в одном месте. Я вынужден уйти. Если будете голосовать, считайте, что я против предложения Сундука.

— А что скажет Миша?

Михаил, видно, колебался:

— Ты, Василий, как стихи читаешь. Это ни к чему. А Связкин как псалтырь дьякон возглашает. По-моему, митинг у ворот — это хорошо, это расшевелит. Но как потом закрепить дело, не вижу.

Сундук перебил его:

— Придется после митингов прокламацию выпустить о партии. Лучше тебя никто не напишет… Тебе, Миша, и поручим… Вот и закрепляй.

Миша растерялся:

— А я никогда прокламаций не писал.

Приглашенный из лекторской группы сказал:

— Прокламацию поручили написать мне, как литератору.

— А наш Миша?! — воскликнул Сундук. — Он разве не литератор? Верно ведь, Павел, наш Миша литератор? И этот литератор, уж будьте покойны, знает, каким языком говорить с рабочими. Так мы и решим: Мише писать прокламацию.

Михаил запылал радостным огнем. Он с благодарностью и дружеской нежностью поглядел на меня и на Клавдию: это вы, мол, сказали Сундуку, что я пишу.

Михаил преобразился. Публичное признание его литератором было для него неизведанным счастьем.

— Мишка поставлен на свою полку, — шепнул Сундук.

Теперь подходило говорить мне. Сундук подбодрил меня:

— Размахнись, размахнись, Павлуша!

Ветеран пятого года проворчал:

— Многовато говорим. На Тимофее бы и покончить. Он все сказал: на рожон не лезть и сложа руки не сидеть.

Мне хотелось вначале пересказать доводы наших противников справа и слева в самом убедительном, в самом сильном их логическом строе, очищенном от частностей, чтоб все видели, как нам насквозь понятны истоки их мнений, а затем уж взглянуть на все эти доводы со стороны, поднявшись над ними выше, и отмести их как ненужную ветошь. Но только я произнес первые слова, как в дверях позвонили. Это был неожиданный, непредусмотренный звонок. Хозяйка забеспокоилась:

— Ко мне никто не должен быть, по субботам я никому к себе не разрешаю, отговариваюсь, что, мол, ко всенощной ухожу. Что ж делать-то теперь, скажите мне, милые?

Сундук поднял руку:

— Останьтесь, товарищи, на местах. Вы в гостях у Степаниды Амвросиевны по случаю того, что завтра воскресенье. А вы, Степаша, бегите скорей отворять, чтоб не заподозрили замешательства.

Степанида ушла. Сундук шепотом предложил:

— Проверьте, товарищи, нет ли в карманах адресов, записок, нелегальщины какой?

Клавдия спросила меня:

— Паспорт у вас есть наконец, Павел?

Степанида Амвросиевна ввела… Ефима Ивановича.

— Я вернулся, товарищи, предупредить… Уходите-ка скорей, на улице около дома подозрительные…

— Сам-то ты зачем вернулся? Засыпешься, — сказал Сундук.

— А как же иначе вас было предупредить? Ну, а засыплюсь, так уж заодно со всеми. За компанию хромой пляшет.

Решено было расходиться поодиночке и попарно через короткие промежутки.

В первой паре Сундук назначил идти Василию и Мише.

— Первая пара разведывательная. Вы оба легальные. Риск для вас меньше. А напоретесь на арест, дайте как-нибудь знать. Ну, затяните, что ль, песню. Нет, нет, Степанида, через занавесочку не выглядывайте во двор, вас будто ничто не касается.

Хотел в первой паре идти Тимофей, но Сундук удержал:

— Обожди! Прояснится после первой пары. У тебя ребятишки.

Перед уходом первой пары Сундук предложил голосовать решение по его докладу. Сундук, Клавдия, Тимофей и я голосовали за митинг с теми целями, как изложил Сундук.

— Из девяти четыре «за». Меньшинство! — сказал Связкин торжествующе.

— Что? Четыре только? — спросил Миша, вернувшись из передней в пальто и шапке. — Тогда присоедините к ним и мой голос.

— Давайте уж и мой к ним, — сказал ветеран пятого года.

Немного обиженный посланец лекторской группы «воздержался».

— А я против. Решительно против! Был и останусь против, — объявил Связкин.

— Василий, как ты? — спросил Сундук.

Но Василий был уже в передней, на пороге выходной двери. Сундук догнал его.

— Обойдетесь без меня, у вас и так шесть из девяти.

— Верно, — сказал Сундук, — шесть из девяти. Значит, принято. Постойте, товарищи! Завтра через явку сообщим, кому, где, у каких ворот выступать и через кого держать связь с назначенными заводами. В эти дни короткие явки будут каждое утро для постоянной связи. Я буду на явке часа два, и каждому будет указана своя очередь, когда приходить ко мне. Мое только к вам напоследок напутствие: прорывайтесь через все чертовы заграждения, лишь бы вас услышало как можно больше людей! Как бережем себя всегда, так там будем бешено рисковать собой: к массам ведь прорываемся! Там всякий риск оправдан. Рискуйте очертя голову и не щадя себя! Смелей, товарищи!

Василий задержался у двери и слушал Сундука, мне показалось, с восхищением. Сундук заметил это и спросил его:

— Вася, ты не голосовал с нами. Но дисциплине-то подчинишься?

— Спросил тоже! Конечно, подчинюсь.

— Ну, увидим. Нет, постой минутку, не открывай дверь, — Сундук взял Василия за плечи, обнял. — Васька, помни мое слово: хороший ты парень, но последнее мое слово к тебе: одумайся, брось пить, во-первых, а во-вторых…

Василий перебил его:

— А во-вторых, нотаций мне не читай. Я сам с усам. Прощай.

— Ну и дурак! Прощай.

Во вторую пару Сундук назначил себя и меня.

— Раз прошла первая пара, разведывательная, по-видимому, благополучно, надо спешить убрать скорее нелегальных: Павла и меня. Выйдем, Павел, вместе и сейчас же разойдемся поодиночке.

Но я намеренно замешкался, сделал вид, что потерял шапку. Мне не хотелось оставлять Клавдию. Сундук рассердился на мою медлительность:

— Пойдешь после, а со мной выйдет Связкин.

Связкин был уже у самой двери, как вдруг обернулся, хотел что-то сказать, но не нашелся и неожиданно потрепал меня за ухо, очевидно, в знак нежности.

Затем ушли ветеран и Тимофей. Я все еще будто бы искал шапку, которую запрятал к себе в карман. Дальше на очереди был представитель лекторской группы. Клавдия требовала, чтобы с ним шел я, а я настаивал, чтоб шла она. Клавдия, смеясь, сказала:

— Я должна сойти с корабля последней.

Пришлось лектору идти одному. Он, кажется, не был огорчен.

Мы постояли немного в передней. Послушали: снаружи все тихо, только что-то хрустнуло в оконной раме от мороза. Клавдия и Степанида Амвросиевна от волнения задержали дыхание. Клавдия шепотом сказала:

— Ну, выходим и мы.

В сенях, уже у самой двери, мы услышали со двора скрип ступенек: кто-то поднимался по крылечку.

— Назад, в комнаты! — прошептал я.

Мы вернулись и сейчас же сбросили пальто.

— Паспорт у вас, надеюсь, уже прописан? — спросила Клавдия.

— Нет.

— До сих пор не собрались? Знай бы это Сундук, он не пустил бы вас на наше совещание. Покажите мне, какой у вас паспорт.

Я достал из кармана и подал свою фальшивку. Степанида Амвросиевна рассердилась:

— Да бросьте вы паспорт! Уберем скорее посуду, оставим только две чашки, будто мы двое чаевничали. А Павла спрячем.

Из сеней донесся стук в дверь.

— Куда же деть Павла?

— Лезьте, Павел, сюда вот под столик!

— Какой?

— Да вон, который покрыт зеленой суконной скатертью. И не догадается никто.

Действительно, никто не догадался бы, что человеку придет в голову спрятаться под таким малым и узким столиком. На столе стояла под стеклянным колпаком бронзовая литая группа, изображавшая часы, на которые по бокам опирались фарфоровые пастушок и пастушка, а рядом взвивался бронзовый конь. Скатерть ниспадала до самого пола, даже несколько стелилась по нему. Я поднял край скатерти, заглянул под стол, и сразу вспомнилось детство: интересно под столом прятаться, паутинки висят между стенками выдвижного ящика и углом; я любил в детстве забираться под столы или лежать на гардеробах во впадине, загороженной от всего мира узорчатым карнизом.

— Лезьте скорей, Павел, стучат сильнее.

Прятаться, конечно, надо было, и как можно быстрее, но что-то во мне воспротивилось.

— Я не полезу под стол.

— Да почему, Павел? Ведь надо же!

— Не хочу!

— Вы, как мальчик, капризничаете! — сказала Клавдия.

Но мне показалось — она была довольна моим, мне самому непонятным, упрямством.

— А они и есть мальчик, — подтвердила Степанида Амвросиевна, — и им кажется, что некрасиво такому бравому молодому человеку да под стол лезть.

— Нет, я не поэтому, конечно. Но это было бы как-то глупо.

— Некогда рассуждать. Прячьтесь.

Я вошел в соседнюю комнату, в спальню Степаниды Амвросиевны, и просто встал за дверь. Будь что будет!

— Что же вы не открывали сразу? — спросил околоточный, вошедший с городовым и человеком в штатском, очевидно шпиком.

— Тетушка у нас глухая, старенькая, а мы заговорились за чаем. Гостья у меня дорогая. Моей покойной мамаши крестница, профессорская дочка. Селиверстова профессора небось слышали?

— Где же у вас люди?

— Прислуга? А у нас людей никаких нет, не держу.

— Выходили от вас люди.

— Выходили, может, точно. Да не от нас. У нас наверху, в мезонине, жильцов две семьи, и всегда к ним приходят много.

Шпик и городовой стояли у двери. Околоточный распорядился:

— Осмотреть все помещение и черный ход!

А сам заглянул в спальню Степаниды Амвросиевны и увидел там… нет, не меня, — увидел ничем не тронутый покой.

Как будто все вещи застыли так, как их положили целые века тому назад. Все было тихо, и только чуть потрескивал фитилек на поплавке в лампадке перед киотом. Я стал замерев. Околоточный сейчас же повернул назад, в столовую. В следующий миг, не знаю, как и почему, но я почувствовал: случилось что-то тревожное. И вдруг слышу спокойный, сдержанный голос Клавдии:

— Пирожка домашнего откушать не желаете ли?

Зачем, зачем она это говорит? Это ведь переигрывание, опасное переигрывание. Я слышу, она переставляет блюдо.

— А назовите, пожалуйста, сударыня, ваше имя, отчество, фамилию. Как попали сюда? С какой целью? Где изволите проживать? Документы, пожалуйста, какие имеете при себе, чтоб удостоверить себя.

Осмотрев документ, помедлив, подумав, околоточный сказал:

— Госпожа Селиверстова, я вас попрошу, пройдемте с нами в часть, — здесь неподалеку, на Пятницкой, — для проверки, не более как на десять минут. А на вас, сударыня, как домовладелицу, — обратился он к Степаниде Амвросиевне, — я напишу штраф… это… самое… ну, там видно будет… то есть снег плохо счищен на тротуаре… Извещение получите завтра.

Они ушли и увели Клавдию. Уходя, она оглянулась и улыбнулась нам. Молодец!

— Зачем она вздумала угощать его пирогом? Ведь он собрался уже уходить. Зачем? Скажите, Степанида Амвросиевна?

— Ах, Павел, если б вы видели, мы так испугались с нею! Ведь все чуть не погибло. Спасибо, Клавдинька сумела вовремя найтись. Приподнимите-ка вот это.

Я приподнял блюдо. Под блюдом лежала моя фальшивка, брошенная второпях Клавдией на стол и оставленная там, когда вошел околоточный со своей свитой.

— Я чуть не ахнула, когда он взглянул на стол. Думаю, увидит паспорт. Что тогда, думаю, будет? Все раскроется, начнут обыскивать. А Клавдюша околоточному: «Пирожка не угодно ли?» Приподнимает, смотрю, блюдо, тычет ему перед глазами, чтоб на стол не глянул, а потом ставит блюдо на самый паспорт — так и прикрыла. А остолопы-то, фараоны-то два, хлопали бельмами и ничего не видали. Вот ведь как Клавдинька сообразила повернуть! Ну, а теперь печальтесь не печальтесь, а лучше вам остаться, переждать, пока они все разойдутся и со двора слежку снимут. Садитесь к столу, еще чайку выпьем, а может, и Клавдинька явится.

Я сидел молча и досадовал, как досадовал бы всякий попавший в западню. А Степанида Амвросиевна, обремененная грузом впечатлений, рада была моему молчанию.

— Уж я целый вечер вас всех слушала, слушала и так умилялась! Послушать вас всех для меня — как у праздника побывать. Смотрю на ваших товарищей и радуюсь. Какие отменные люди! Я ведь, Павел, одинокий человек, вдова и очень несчастна всю свою жизнь. Я была замужем за стариком. Это был грязный человек. Я через него узнала всю подлость жизни. Никаких удовольствий в жизни не видала, и мне их не надо. И полюбила строгую, скромную жизнь. Сижу и плету кружева. Очень люблю выдумывать разные, все новые рисунки. Ко мне женщины ездят учиться. Я женщинам очень сочувствую. А мужчин я не люблю, конечно, кроме ваших товарищей. Это люди отменные. Уж я смотрю на вас целый вечер и как роман какой читаю про богатырей, про дуэли, про сражения или про рыцарей на конях, вроде как передо мной идут ратники на приступ, идут и падают, кровью обливаются, а идут все куда-то на валы, и огонь по ним хлещет. Я после каждой субботы ночи две-три не сплю, и вы все мне наяву снитесь, особенные, беспокойные, все стремитесь куда-то, все вам не сидится на месте, и я люблю, что вы такие чудные…

— То есть, чу́дные, вы хотите сказать, Степанида Амвросиевна?

— Нет, чудны́е! Чудные и отчаянные. Да я ведь дура. Я из разговоров ваших по-своему все беру и понимаю. Толком-то не разбираюсь, что к чему и о чем говорится. Но людей-то, душу-то их, кто к чему устремляется, это я очень угадываю. Вот, например, нынче Ваня Дроздов — о митингах. Я не поняла, зачем это надо, но он все так разумно, все так взвешивает и, как Козьма Минин, рукой смело указывает. Простер руку и говорит: «Вот так идите, туда, прямо, смелее, через этот — как он в истории называется? — Геликон, что ль, или Рубикон». И всех-то он насквозь понимает. Так хладнокровно все видит и спокойно смотрит, а сам кипит внутри. Но слушает не то, что у него внутри, а глядит смело на то, что перед ним, оттого ничего и не застилает ему ясный его взор. А другие — те слушают, что у них внутри, какое желание бьется, и хотят подогнать все, как им про себя мечтается, а не как по горькой правде, по самой жизни складывается. Оттого Ваня Дроздов и может победить какие ни на есть препятствия, а те не могут. Они вроде болезных, юродивых, все плачут. Вот Связкин — он говорит, а слышится — вроде как стонет и все кого-то о чем-то умоляет. Взять же Василья — тот иначе, ни на тех, ни на других не похож. Он говорит, и все ему кажется, что он стоит на возвышенности и все взывает: «Где доблесть? Где честь? Где храбрость?..» Спасибо Ване Дроздову, что он меня к вам привлек. Я и жену его знаю. В Серпухове, у Коноплиных на ткацкой фабрике работает. Несчастная женщина!

— Почему же несчастная?

— Потому — слепая.

— Слепая?

— Не в том смысле слепая, а что не видит, какой около нее человек ходит… Говорят, она будто тоже хочет в вашу партию войти. Да ведь кто хочешь может сказать: буду, мол, в вашей партии. Да не всякому дано быть.

Я посмотрел на Степаниду: ресницы черные, предлинные, как опустятся — совсем прихлопнут, спрячут ее взор, а поднимутся — покажут глаза, глубокие, темные, как вода под грозовой тучей. Лицо у нее продолговатое, узкое, щеки в густом и свежем румянце, лоб смелый, посадка головы горделивая. Много в Степаниде смутного и нерасцветшего.

— Глядите, вижу, на меня и думаете: «Зачем она? На что такая?» Да, правда, куда гожуся? Никуда. Я ведь молодая еще, мне тридцать. А взгляните: целая прядь седая. Я вам так доверчиво все про себя рассказываю. Клавдинька пришла раньше других, и угадайте — о ком мы с ней вдвоем тут разговор вели? Не угадаете! О вас, конечно! Она вам хорошо верит. Вы — счастливый!

ГЛАВА VII

Через день, в понедельник, на явке мне дали поручение — выступить у ворот Голутвинской мануфактуры, в переулке на Якиманке.

Я узнал, что Клавдия после допроса отпущена. Но Сундук, опасаясь слежки за Клавдией, рекомендовал нам всем соблюдать осторожность, не заходить к ней, не встречаться с нею, а ей самой от работы в организации на время отойти.

За день я побывал в своем новом, Голутвинском, подрайоне на четырех квартирах у рабочих, которые работали в ночных сменах и к полудню успевали выспаться. Они взялись в обед поговорить с нужными людьми на фабрике. Все время я с напряжением поддерживал в себе равновесие и куда-то вглубь угнал тревожное ожидание вечера.

Но вечер подошел. Наступили сумерки. Вспыхнули светлые точки фонарей… Я остановился на Каменном мосту. Кремль был тих, в Дорогомилове догорала последняя полоска зари… Стояла оттепель. Я влился в шумное, оживленное течение вечерней толпы, уносимый ею, как песчинка. А мысли мои были горды: вот, значит, я уже иду, и минуты приближаются; я выйду из этой колеи, отделюсь от этой толпы, сверну, войду в переулок — и произойдет что-то большое, что называют событием, — может быть, частица исторического события. И сердце мое начало стучать.

В переулке было пустынно. Ни одного прохожего. Как на мельнице падает вода в стремнину, лился гул от веретен на фабрике. Но так как он не умолкал ни на миг и был сплошной, тягучий, то казалось, что это тишина. Ее не нарушало, а скорее, может быть, усиливало ритмическое вдали где-то попыхивание низкой узенькой жестяной трубы с крышкой наверху.

Я спускался по переулку с Якиманки по левой стороне, а фабрика была внизу, в конце переулка, направо. Ее окна, хоть грязные и стиснутые, как щели, заливали сиянием переулок — так много их было. Отсветы ложились полосками на снегу.

Я остановился на противоположной стороне фабрики, наискось от фабричных ворот, и сел на скамеечку в нише у церковной ограды. Церковь была темна и заперта. Отсюда мне был виден, как на ладони, выход из фабрики. Надо было только ждать. Я посмотрел на часы: до конца работы оставалось еще две минуты. С фабрики лился все тот же сплошной гул станков, и ничто не предвещало близкого окончания работы. А может быть, я ошибся и долго еще не будет конца работе? Хорошо бы подольше, хорошо бы отложить это все на завтра, завтра лучше это у меня выйдет. Нет, уж пусть лучше сегодня, сейчас же, скорее, в эту минуту, в этот миг!

Прошла уже минута или нет? Я посмотрел на часы: нет, еще не совсем, протянулось лишь сорок секунд. А где-то, как будто далеко, за какой-то гранью, жила своей обычной жизнью Москва.

Я нащупал в кармане кепку, хотел уже надеть ее. Все готово, только мыслей никаких. О чем говорить буду, как начну, совсем не знаю. Но скорее же, скорее!

— Куда тебя черти-дьяволы несут? — послышался старушечий голос за калиткой соседнего двора. — Ишь ты, за воробьем взвилась! Ну, значит, оттепель постоит, коль кошка играть охоча.

И вдруг возникли и понеслись режущие, звенящие звуки колокола на фабричном дворе, вначале медленные, потом чаще, чаще и перешли в набатную дробь. Мгновенно стих гул станков, и стало как-то холоднее в переулке. Я быстро сорвал с себя шапку, сунул ее за пазуху, вытащил из кармана кепку и надвинул ее на лоб. Колокол все еще звучал. И потом сразу смолк, как будто у него разорвалось сердце от волнения и ожидания. На фабрике почувствовалось движение людских масс. Начинал долетать до меня говор. Наконец обе половины ворот распахнулись. Вначале выскочила небольшая группа, человек в двадцать — тридцать; выскочила стремительно и тут же у ворот на тротуаре остановилась. Я сорвался с места и побежал через дорогу к воротам. Пока я перебегал мостовую, толпа из ворот пошла широкой волной, Кое-кто останавливался, поджидая, а большинство начало растекаться в стороны. Добежав, я вскочил на тумбу и крикнул во весь голос:

— Товарищи!

Меня сразу окружили кольцом те, что выбежали первой кучкой. Это были предупрежденные о митинге наши и сочувствующие нам. Остальные, из тех, что стали было уходить, остановились.

Я крикнул еще раз: «Товарищи!» — и оглядел толпу: народу около меня собралось уже сотни три-четыре и все прибывало со двора. Толпа уже заполнила переулок почти во всю его ширину. Ряду так в четвертом-пятом от меня пожилой рабочий, тощий, рыжий, конопатый, в картузе с полуоторванным, свисавшим козырьком, одетый в грязную коленкоровую на вате куртку, впился в меня глазами и застыл. В его взгляде было что-то насмешливое и заранее разочарованное: ну, мол, говори, говори, все это мы уж слыхали, нового не скажешь. Я тоже прилип к нему взглядом и никак не мог оторваться от его глаз, пока говорил. Вся толпа для меня не существовала, а хотелось только его взволновать, его привлечь. Так в одну точку я и смотрел, на него одного, во время всей своей двух-трехминутной речи. И я сказал ему от всего сердца, что нет силы, которая может нас с ним победить иль остановить, что время не стоит на месте, и все на свете за нас, и будут у нас еще дни подъема, торжества и победы, что вешать нам головы не надо, что мы неистребимы и наша партия тверда и непоколебима.

Я видел, как замелькала в его взгляде мысль, — слабыми вначале вспышками, затем разгорелась, отодвинула в сторону душевный его мрак. Он отсунул картузишко на затылок, конопушки около его глаз сдвинулись, засияли, он уж сдерживал идущую из глубины улыбку, как вдруг забеспокоился, оторвался от моего взгляда, оглянулся назад, что-то увидел и крикнул мне:

— Беги, миляк!

За ним закричали сзади:

— Городовые! Товарищи, разбегайтесь!

Дальше я действовал уже по инстинкту. Рассуждать некогда было. Я поднял руку и крикнул:

— Стойте, товарищи! Спокойствие! Закончим!

Мое хладнокровие подействовало на толпу. Кто-то крикнул:

— Без паники!

Другой голос поддержал:

— Больше выдержки. Оратора охраняйте. Не разбегаться сразу.

Еще мои две фразы, — я прокричал лозунг. Мне захлопали. Около меня плотно стало человек сто.

Городовой уже покрикивал в задних рядах:

— Осади! Разойдись!

Но, видно, он побаивался втираться в глубь толпы.

— Осади городового! — прокричал мой веснушчатый приятель.

Городового оттерли к воротам. Он засвистал в свисток.

Мы побежали вниз, к Канаве. Побежали густой, сбитой группой. На перекрестке кто-то из наших рабочих скомандовал разделиться. Одна группа побежала прямо к Канаве, другая направо, а я очутился в той, которая направилась налево, к Калужской площади. Как только мы отделились от двух других групп, все тот же командующий рабочий велел сбавить ходу и идти шагом. Мы слышали свистки и погоню за двумя другими бежавшими группами, которые отделились от нас. Мы повернули за угол. Мне показали проходной двор. Я вошел. Там, в безлюдном и темном уголке, я снял кепку, вытащил из-за пазухи шапку, одернулся, отряхнулся, застегнулся на все пуговицы, засунул руки в карманы и перешел на походку развалистую, медлительную, как полагается человеку, беззаботно наслаждающемуся вечерним отдыхом.

— И куда же тебя черти-дьяволы носят! И чего ты по чужим дворам, скотина, рыщешь? Кис-кис! Провались ты!

Снова услыхал я знакомое старушечье ворчанье. Оказывается, я вышел опять к той же церковной калиточке, около которой сидел тому назад… вечность… Нет, в самом деле, вечность ли? Я посмотрел на часы: пятнадцать минут тому назад это было! Всего пятнадцать минут! Вон и старуха все еще прогуливается со своей кошкой. Как вместительно время!

Я вышел в переулок, к той же нише, в которой ждал. У калиток кое-где были люди, шел говор… А и догадливо же товарищи составили маршрут моего отступления: меня искать будут, конечно, уж никак не здесь. Я прошел неторопливо, волоча ногу, как человек, может быть, обеспеченный недвижимой собственностью, а может быть, большими процентами с капитала! Чего, куда спешить такому!

— Иль случилось что? — спросил я у одной кучки обывателей.

Вот я вышел на Якиманку. Какой-то голос затянул: «Ты, Канава, ты, Канава, москворецкая вода». Вот я на Каменном мосту. Тих Кремль. Догорела заря над Дорогомиловом. Опять плыву незаметной песчинкой в оживленной вечерней городской толпе.

На другой день вечером мне надо было выступать в районе Шаболовки на красильном предприятии.

Второй раз идти на дело, связанное с риском, труднее, чем в первый: знаешь уже, как случайна была удача и как легко она могла не быть. Но если второй раз пройдет удачно, то начинаешь верить в удачу. А уж после третьего, четвертого раза появляется вера в себя и в то, что удача тебе покорна, что она сама обязательно придет, когда тебе понадобится, и что тебе надо только быть спокойным. Уходя утром с ночевки, я встретил на улице Сундука, направился было к нему, чтоб узнать, сколько митингов было проведено вчера и удачно ли прошли, но он сделал мне знак не подходить к нему.

Перед тем как заступить послеобеденной смене, я побывал на одной квартире у рабочих красильной фабрики, условился с ними, как им действовать, какой стратегии держаться. А перед моим уходом зашел в эту квартиру дворник, разговорился, пожелал познакомиться со мною и как-то пристально все ко мне приглядывался. Его, правда, скоро выпроводили, но он попался мне на улице неподалеку от ворот фабрики, раскланялся и снова попытался вступить в разговор. Я решил переменить пальто и до самого вечера разыскивал, с кем бы можно было поменяться. У кого была одежда моей получше, те под благовидными предлогами отказывались, видимо думая, вернется ли, мол, с одеждой-то. Наконец я облачился в замызганную хламиду допотопного образца, с бахромой на рукавах и с порванными карманами — даже кепку в них нельзя было спрятать.

Вечером, подходя к фабрике, я издали заметил у фабричных ворот часы и только успел, к своему ужасу, разглядеть, что опоздал, как ворота фабрики распахнулись и на улицу высыпали первые группы рабочих. Растерявшись от неожиданности, я бросился бежать к воротам. Меня отделяло от них не меньше полуторасот шагов. Побежав, я спохватился, что забыл сменить шапку на кепку, но было уже поздно, к тому же из-за худых карманов в пальто, взятом напрокат, я запрятал кепку очень далеко за пазуху. На бегу я видел, как вышел из сторожевой будки городовой и стал в боевую позу у самых ворот. Очевидно, вчерашние митинги всполошили полицию, и она «приняла меры».

Надо было, вероятно, повернуть назад или броситься в сторону, но бегущему человеку раздумывать и прикидывать некогда. Я на всех парах подлетел к воротам и с разбегу столкнулся нос к носу все с тем же дворником, который заинтересовался мною днем. Вся заранее придуманная мною стратегия рушилась.

К счастью, наши товарищи действовали быстро и решительно. Между мной и дворником выросла стена. Дворника оттолкнули на мостовую, а меня — я не понимал, зачем — втянули в ворота, во двор и сейчас же захлопнули ворота со двора, заперли их, а с ними и калитку. Таким образом я оказался отделенным от городового и от дворника. Толпа во дворе загоготала: очень всем понравился неожиданный маневр.

Но, возбужденный всеми этими приключениями и потерявший от всех случившихся неожиданностей внутреннюю сосредоточенность, я проговорил свою двухминутную речь вяло. Прослушали меня равнодушно.

Когда надо было убегать со двора, я вполне оценил ловкость придуманного нашими товарищами приема. Оказалось, что фабричный двор огорожен невысокими заборами, которые граничили с заваленными всяким хламом пустырями, изрытыми канавами. Отступление наше началось сразу по всей линии заборов: человек сто — двести одновременно перелезли через заборы и растеклись в разные стороны по пустырям. Городовой и дворник проникли на фабричный двор через контору. Городовой свистел, дворник кричал. Но что они могли с нами сделать?

Перед выходом на Калужскую улицу я сунул шапку во внутренний карман пиджака, предварительно вытащив оттуда кепку. Какие-то две бумажки выскочили при этом у меня из кармана. Ветер подхватил их, и они, закружившись, полетели на мостовую. Я забеспокоился: что это за бумажки могли оказаться у меня в кармане? Но не гнаться же за ними. На улице была мгла; керосиновые фонари на Калужской зажигались не все подряд, а с пропуском через один-два.

Истекший день казался мне неудачным. Я был недоволен собой и решил, что не гожусь для летучих митингов, что у меня нет нужной выдержки, нет спокойствия и всегда бодрствующего вдохновения.

Рано утром на явке было сообщено, что по всему району за два дня митинги прошли удачно. Арестов не было. Столкновение с полицией случилось только одно — за Серпуховской заставой, в Котлах. Городовой накинулся на Мишу и нанес ему своей «селедкой» (шашкой в ножнах) удар по голове, но был «отбит с тяжелыми для себя потерями».

К концу явки Миша явился хоть и забинтованный, но веселый и готовый продолжать выступления.

— А эту самую мою шишку я еще — вот увидите — использую для дела в легальной работе, у меня есть на этот счет планишко, если, конечно, нынче вечером не сцапают!

Мне было назначено провести еще два митинга: один у ворот типографии на Пятницкой улице, другой у ворот завода Бромлея. О моем вчерашнем недовольстве собой я перестал и думать, как только выслушал поручение. Попробуем взять себя в руки.

Подготовка митингов, которые на этот раз предстояло провести, очень меня тревожила. На заводе Бромлея у меня не было никаких личных связей. Надо было в первый раз знакомиться с людьми по адресам, которые я только что получил на явке. А типография была та самая, где работал Ефим Иванович Связкин. Авторитет его там, разумеется, был неоспорим. Как он поведет себя? Поддержит нас или нет? Раз голосовал против митингов, будет, видимо, и подготовке мешать.

Неожиданно для нас на явку пришел Василий.

— Слышал, как идут митинги. Что ж, пожалуй, похоже на работу. Давайте впрягусь и я. Назначьте мне завод для выступления.

Сундук нахмурился, подвигал губами, вроде как пожевал что-то, пораздумал и потом сказал:

— Одолжение ничье нам не нужно, Васюха. Что ты за червонная краля такая! Свысока рассуждаешь: «Похоже на работу». Если допустить тебя к выступлениям, то как бы не было так, что начали гладью, а кончим гадью. Давай уж лучше сразу подеремся до крови. Работать и не уважать работу или уважать вполовину и сомнения разводить — не дело. Ты хочешь работать с нами, а исподтишка свою фракцийку сколачивать? Я не позволю тебе этого!

Василий пошел на отступную:

— Ну, я не так выразился. Ну, беру назад свои слова.

Но Сундук извинениями не удовлетворился:

— Извинение всегда гроша не стоит, а глядит рублем. Словам твоим, может, и верю, а настроениям — нет. Выступать и говорить от нашего имени перед рабочими тебе не дам. Так и считай — дело решено и под лавку брошено.

Мне стало жаль Василия. Я попросил дать его мне под начало, под мою ответственность. Василии брался провести всю подготовку к митингу в типографии и у Бромлея. Мне это очень улыбалось. Я не знал, как надо было обойтись со Связкиным. А тут складывалось все даже забавно: «правого» Связкина будет выпрямлять «левый» Вася.

Василий надеялся, что Связкин нас не подведет.

— Ты посмотри, как он благородно после совещания держится, хоть и голосовал против. Связкин — честный пролетарий и, конечно, подчинится дисциплине: он сделает все, что вытекает из решения комитета. Он человек прямой.

Сундук в конце концов на мои уговоры согласился, но предостерег:

— Твое дело. А мой совет — не очень на благородство полагайся, сентиментальщины у Васьки много. Держи ухо востро: не захромало бы у тебя дело и на правую и на левую.

Я не ответил Сундуку ничего, но на этот раз его шуточки показались мне неприятными…

— Павел, — окликнул Сундук, когда я направился прочь, — что ты мрачный? Не нравится тебе что-то? Возьми вот, для тебя шоколадка приготовлена.

Мне это еще больше стало неприятно. Что ж скрывать: я любил шоколад и, отправляясь по вечерам на подпольную работу, когда бывал в кармане свободный двугривенный, покупал плитку и посасывал в мрачные минуты.

Но Сундук протянул мне не шоколадку: это была записка от Клавдии! Сундук пояснил:

— На ночевке мне дали тебе передать, это прошло уже через третьи руки.

Клавдия писала:

«Я ежедневно в Тургеневской читальне с трех до пяти. Если хотите, приходите. Но разговаривать там не стоит, опасно, — просто повидаемся».

Предупреждение Сундука насчет Василия меня беспокоило. Я отправился осмотреть место предстоящих выступлений. Ворота Бромлея выходили на пустынный луг, где сваливали снег. По правую сторону от ворот шел длиннейший корпус; в эту сторону бежать нельзя — нет никаких прикрытий. В сторону луга отступать тоже невозможно — либо сугробы снега, либо утоптанная открытая дорога, вся на виду; здесь мог действовать даже конный жандарм. Единственный путь для отступления оставался по левую сторону от ворот, в узкий переулочек, до которого было шагов сто — полтораста. Все это меня огорчило.

Типография выходила на большую улицу с оживленным движением. Правда, выход для рабочих сделан был в переулочек. Но здесь на близком расстоянии от выхода дома были прилеплены тесно друг к другу; ближайший забор был довольно высок, и на нем поверху торчали трех-четырехдюймовые гвозди. Значит, решающим будет маневрирование самой толпы при отступлении. Надо будет, когда побежим, чтобы оратора долго сопровождала по переулку густая колонна людей. Мне очень хотелось пройти самому к Связкину, да и по другим адресам, которые были даны на явке. Но ведь подготовку к митингу в типографии я поручил Василию, и опасение обидеть его остановило меня. К тому же я был голоден. Накануне я не ел с самого обеда, вечером же, на ночевке, у людей мало любезных, мне не предложили даже чашки чая, а утром явка была очень ранняя, и надо было торопиться.

Когда я подошел в столовой к кассе, денег у меня не оказалось, а ведь должны были оставаться восемь рублей, две бумажки — пятерка и три рубля, Я обыскал все карманы — бумажек не было. Очевидно, это и были те самые бумажки, что вылетели у меня из кармана на Калужской улице, когда я доставал кепку.

Любая из девушек-фельдшериц, наверное, одолжила бы мне двадцать копеек на обед. Но это так сложно! Я отошел от кассы. Густо покраснел. И, как виноватый, не глядя по сторонам, молча вышел, голодный еще больше, чем был.

До трех часов, назначенных в записке Клавдии, было еще далеко. Я зашел в Румянцевский музей погреться. Против картины «Явление Христа народу» стояла кушетка и столик. Я присел и вытащил разрозненные листочки Жореса. С тех пор как взялся переводить, я постоянно носил с собой чистую бумагу, карандаш, листки французского текста и работал всюду, где представлялась возможность. Переведенное иногда забывал на ночевках, иногда брал с собой и через явку передавал по нескольку страничек со Связкиным.

Ко мне подсел человек с седеющей бородой, в яловочных сапогах и в пиджаке. Он долго приглядывался то к картине, то ко мне. Потом спросил:

— Чего это на картине представлено?

Я объяснил.

— А что делает этот солдат или городовой? — показал мой собеседник на римского воина.

Я объяснил.

— И почему одни разделись и полезли в воду, а другие стоят в одежде? Стесняются, что ль? А может, боятся? Боятся, говорю, чего? Может, у одних белье нечистое или тело немытое, а то и солдат их стращает; он-то из язычников и небось доносить поставлен. А вы что, про нее списываете? Про картину?

— Про нее.

— От себя, по охоте? Или от начальства приказано?

— От начальства.

— Значит, докладывать будете? Понимаю. Картина умственная! Недалеко и до беды. На том простите, до увиданья!

В Тургеневской читальне у вешалки меня не надолго задержала очередь. Когда я вошел в зал, Клавдия была уже там. К счастью, рядом с нею оказалось свободное место. Я сел вполуоборот к ней и смотрел на ее профиль. Один раз только оглянулась она на меня и чуть-чуть улыбнулась. Протянув руку к словарю, который лежал перед Клавдией, я громко спросил:

— Вам не нужен словарь? Могу воспользоваться?

На записке я написал: «Все идет хорошо. Очень счастлив. Жаль только, что вас нет». Я вернул словарь Клавдии, положив записку так, чтобы она бросилась ей в глаза. Клавдия, прочитав, быстро написала ответ. И я снова попросил у нее словарь. «При чем тут я? Мне не нравится, что у вас всегда как-то странно перепутано большое, общественное, с мелким, личным». Словарь вернулся к ней с моими горькими словами: «За что вы так нехороши со мной? Вы же сами приглашали меня сюда. Скажите, что изменилось во мне с тех пор, как я… как я… приехал?»

Клавдия начала было отвечать мне, потом задумалась и решительно разорвала начатую записку.

Я смотрел на ее профиль и спрашивал себя: отчего она мне так мила? Отчего? И тут же вдруг подумалось: «А что, если бы я попросил у нее двугривенный на обед? Расстроилась бы она, заплакала, удивилась или рассердилась на такое мелкое, личное? Да она, наверное, не знает, что такое двугривенный, и какая это желанная вещь, и как заманчиво обладать ею. Но что значат такие мысли у меня? Неужели она мне чужая? Неужели не дорога, не близка? Нет, уж как-нибудь обойдусь без обеда».

Вечером мы сошлись с Василием в условленном месте, неподалеку от типографии. Он поручился, что все будет в порядке.

Однако все оказалось не в порядке. Я это сразу почувствовал, когда начался выход рабочих из ворот и когда взобрался на тумбу. Около меня остановилось не больше десятка или двух десятков рабочих. Остальные торопливо разбредались в стороны.

Растолкав рабочих, ко мне подбежал городовой, выскочивший из охранной будки.

— Слезай и пойдем в контору.

Рабочие подле меня растерялись. Василий у ворот пытался задержать толпу. Я крикнул:

— Товарищи!

Городовой схватился за свисток. Тогда Василий бросился к нему, поймал за шнур, сорвал свисток и шнуром связал ему руки. Городовой закричал. Василий, взяв его в охапку, потащил к двери будки, бросил туда и заложил пробой для замка палкой. В толпе кто-то сочувственно засмеялся. А один рабочий сказал:

— Озорство, а не политика. Пойдем, ребята.

Это задело меня, хотя я и был недоволен вмешательством и выходкой Василия, не зная, впрочем, нашелся ли бы я сам, как поступить лучше. Я крикнул:

— Стойте, не расходитесь! Два слова, два важнейших слова я скажу вам — и разойдемся. Товарищи, помните пятый год? Скажите, помните?

Из толпы отвечали:

— Не забываем.

Я продолжал:

— Пятый год вернется, товарищи!

— Что делать, скажи? — крикнули из толпы.

Я отвечал, что революция не умерла, что мы не отказываемся от наших основных целей, но используем все новые средства в новой обстановке и что, отступая, мы готовимся к наступлению. Мне кажется, я нашел для этого слова простые и убедительные. Те люди, что спешили уйти скорее от ворот, сбавили шаг, колеблясь, уходить или оставаться послушать. Те, что шли медленно и прислушиваясь, остановились. Кто уже стоял, придвинулся ближе ко мне, кто был возле меня, при каждом моем метком слове одобрял и поддерживал меня жестами, восклицаниями, оглядывался назад и, обращаясь вместе со мною к другим, стоящим сзади, повторял мой призыв. Мне казалось, что говорю не я один, а мы все вместе, и что нас, говорящих, становится все больше, и говорит уже вся толпа, а я только повторяю за нею те мысли, которые владеют всеми и всех нас в одно спаяли. Мне казалось, что я лечу на крыльях. Я перестал чувствовать самого себя, свои руки, ноги, перестал слышать свой голос, а будто только слышал голос толпы. А она все прибывала.

Городовой в охранной будке кричал неистово, но голос его глохнул в запертом помещении. По-видимому, городовому удалось наконец развязать себе руки, и он начал громко колотить в окно будки. Кто-то из толпы крикнул Василию:

— Эй, младенец-то твой в люльке заливается! Уйми, дай соску или покачай его немного!

Василий раскачал тяжелый щит с заводскими объявлениями и привалил его к окну будки. Городовой ахнул и сразу замолчал. Василий махнул рукой:

— Вот и ладно. Покойся, милый прах, до радостного утра!

Кто-то еще крикнул:

— Засни теперь, стервец, не рыдай!

Толпою овладел смех, веселый, радостный, детский и беззаботный, как будто мы были на гулянье…

— Продолжай, товарищ! — кричали мне из толпы. — Говори, говори, слушаем. Говори, товарищ!

Но нас уже оцепили. С большой улицы появился отряд полицейских, предводительствуемый приставом. С далекого конца переулка заходили городовые, по двое, по трое с каждой стороны. Толпа заволновалась. Мне ясно было, что при отступлении потребуется очень сложное маневрирование и что надо прежде всего удержать массу в полном хладнокровии и под единым контролем. Я постарался произнести последние слова своей речи как можно тверже и спокойнее. Несмотря на близость полицейских, толпа стала аплодировать — значит, не растерялась и вполне владеет собой. Я сказал:

— Товарищи, полное спокойствие. Не разбегайтесь в стороны. Тронемся сомкнутой толпой по переулку. Никакой паники! Полицию не задирать! В драку с нею не вступать!

Пристав с полицейскими остановился шагах в двадцати от нас. Толпа спокойно ждала.

— Пошли, товарищи! По переулку идти сомкнутым строем.

Но не успели мы тронуться, как закричал со стороны фабричного двора какой-то знакомый мне голос:

— Провокация, товарищи! Провокация! Назад, товарищи! Не ходите в переулок! Это провокация! Полиция стрелять будет! Назад, во двор, товарищи! Берегитесь провокации!

В мгновения, когда определяется устремление большой толпы в ту или иную сторону, нет слова более разрушительного, чем слово «провокация». В пятом году, когда массы были полны сознания своей силы и вместе слабости врагов, на крики «провокация», случалось, откликались смехом недоверия. В столыпинские же времена, когда брат не доверял брату и друг опасался друга, угроза провокации действовала на толпу ошеломляюще.

Толпа сразу вся зашумела. Многие бросились в панике к большой улице, где дорогу преграждала полиция. Другие попятились во двор. Кто-то побежал. Закричали, засвистели. Откуда-то выскочили дворовые сторожа и начали освобождать городового из охранной будки. Наш сомкнутый строй был нарушен. Во время этого всеобщего короткого замешательства я оставался стоять на тумбе. Я поднял руку, но ничего не сказал. Те, кто был ближе ко мне, остановились. Затем я крикнул, чтобы все остались спокойными. Это несколько подействовало на толпу, и, может быть, около меня собралось бы ядро, с которым можно было отступить в порядке. Но в это время Василий пошел вперед, на полицейских, и закричал приставу:

— Назад, сволочь паршивая!

Пристав в ярости скомандовал:

— Взять!

Городовые кинулись на Василия. Тот отбежал шагов на пять назад, выхватил револьвер и выстрелил.

Со двора типографии донесся все тот же знакомый голос. Неужели это голос Связкина?

— Провокация!

Все сорвались с места. Заметались, забегали, засуетились люди. Нечего было и думать о том, чтоб как-то управлять отступлением. Началась паника. Надо было бежать, как придется.

Василий, видимо, понял, что наделал; он спрятал револьвер и начал отходить ко мне. Вокруг нас бежали люди.

Мы с Василием пустились вместе. Нам удалось добежать до высокого забора. Василий пригнулся:

— Лезь, Павел, на меня и махай через забор. А я выше тебя, как-нибудь подтянусь!

Я вспомнил, что забор сверху утыкан гвоздями. Но иного выхода не было. С конца переулка наступали городовые с околоточным, а с улицы отряд под командованием пристава. Толпа уже вся рассыпалась, как горох. Большинство, видно, повернуло во двор типографии, мы же были отрезаны от толпы, и нас должны были окружить. Я крикнул Василию:

— Влезу без помощи! Карабкайся сам скорее!

Гвозди впились мне в ладонь. Потекла кровь. Чьи-то руки схватили меня за ногу. Я рванулся. Стекло порезало мне ладонь. Ногой ударил в лицо того, кто держал и не хотел выпустить меня. Я подтянулся сильнее. Василий был уже на заборе. Он с силой потянул меня, перегнувшись в сторону переулка. Я не удержался и полетел через него, зацепившись штаниной за гвоздь… Василия схватили подбежавшие городовые и перетянули в переулок, а я свалился во двор.

Распоров ногу, с окровавленными руками и выпачканным кровью лицом, я скатился с забора и побежал. На бегу вытер лицо платком, — платок покрылся кровью, но я чувствовал, что на лице раны нет. Я выбежал со двора, пересек переулок, параллельный тому, откуда бежал, и нырнул в ворота напротив. Двор, куда я попал, был не проходной. К счастью, на дворе никого не было. Я бросился к сараям. Там стоял глубокий ларь для мусора. Открыл его — ларь был пустой. Я влез в него и закрыл над собой крышку.

Долго просидел я в этом грязном ларе. Слышал свистки на улице, крики погони. Чьи-то шаги топали около меня. Кто-то говорил о скрывшемся ораторе. Из моих ладоней лила кровь. Обернув ладонь носовым платком, я кончиками пальцев потрогал шею: оказалось, она была порезана. Куда я такой рискну пойти?

В ларе пахло кислым и было душно. Меня мутило от слабости. Я было заснул, забылся, но меня жег и резал, как ножом, голод, голод до слез. Было что-то оскорбительное и унизительное в сознании, что я лежу в этом отвратительном ларе. Но ничего, мы все-таки, черт возьми, окажемся сильнее вас! Я вспомнил, как я не хотел лезть под стол у Степаниды Амвросиевны, и мне стало смешно.

Однако долго оставаться в ларе нельзя: после ужина, перед сном, начнут таскать из квартир отбросы.

Когда я вылез, небо было чистое и звездное. На дворе — ни души. Оглядевшись, я узнал это место: здесь живут Связкины.

Авдотья Степановна, как увидела меня в крови, только сказала:

— Павел, сынок!

Она опустилась на сундук, покрытый чистенькой узорчатой дерюжечкой, да так и застыла, побелевшая, окаменевшая.

— Промойте скорее раны, — попросил я. Все необходимое оказалось под рукой.

— И какие же подлецы сделали это с тобой? Крови-то, крови-то…

Связкин пришел домой, когда у меня кровь на шее уже остановилась, руки были забинтованы и я очень повеселел. Когда он позвонил, Авдотья Степановна приказала мне спрятаться за перегородку.

— А то, не дай бог, с кем из приятелей вернулся, он любит зазвать вечерком друзей из типографии.

Авдотья Степановна не успела сказать мужу, что я у них, как снова позвонили. Пришел махаевец Сеня.

— Чего тебе, Семен? — спросил Связкин.

— Я об Василии беспокоюсь. Пришел у тебя справиться, кажись, забрали. А будь побольше народу, защитили бы.

— Я ничего не знаю. И пошел ты восвояси от меня!

— Уйду, уйду, Ефим Иванович. Только ты напрасно сердишься. Против тебя я ничего не возражаю, в своей линии ты прав. Рассказывают, ты в кашу им наплевал, отговаривал на митинг идти. Раз ты сказал: не надо, то самые степенные заранее решили не являться. Ну, а коль остались какие потемнее, толку не могло получиться. И шут с ними! Мне только Ваську жалко. Ни за что влип. А будь нас таких, как он, с десяток, мы бы восстание целое заварили, да не велено было им пускать в ход оружие. Они, как называется, мясного не кушают, иначе говоря — вегетарианцы; боевые дружины распустили: не то время, мол. Погонялка-то у них есть, а запрягалки нет. Вот и вышло, что киселем заговелись?

— Вытряхнул все, Сеня? Ну и ступай домой. Ничего я про Василия не знаю.

— Ах, ах! — сказал Сеня. — Сорвал им митинг, а теперь всех боишься?

— Ничего я не боюсь. А что я митингу хотел помешать — это дело моего убеждения. И не твоей голове об этом судить.

Сеня Вытряхай удалился. Я вышел из-за перегородки и молча остановился перед Ефимом Ивановичем.

— С нами крестная сила! — попятился Связкин.

— Может быть, опасаетесь, Ефим Иванович? Я уйду.

— Как же тебе, Павел, не стыдно? Неужели у меня ты не найдешь приюта? Я тебя готов грудью своей защищать. Оставайся у меня сколько хочешь.

— Нет, ты, Ефим, посмотри, как его отделали! Глаза бы я тем людям выцарапала, кто его не защитил.

Связкин не ответил ей. Авдотья Степановна обняла меня:

— Ну, иди садись, кормить буду.

Вспомнилось, как в Архангельске я не захотел остаться ночевать у меньшевика Благова. Мне стало жаль Авдотью Степановну. Что было бы с ней, если бы я прямо сказал, что не хочу сесть за стол с Ефимом Ивановичем и считаю его своим врагом! Я не отказался пойти к столу, но не мог не показать Связкину, что знаю его роль в нашей неудаче.

— У вас, Ефим Иванович, авторитет в типографии большой. Верно, что вы сорвали нам подготовку и, кроме того, во время митинга отозвали своих обратно во двор, а остальных напугали и разогнали?

Связкин посмотрел на меня, погладил бородку и сказал:

— Ну, об этом мы за закуской поговорим. Садись.

Меня взорвала его тупая уверенность в своей правоте.

— Не сяду. Мне пора идти.

Ефим Иванович очень хорошо видел и понимал, что со мною. Он, не торопясь, взял меня за рукав и посадил.

— Минутку выслушай меня. С твоей точки зрения я виноват, с моей — ты. Ну что же, борьба есть борьба, так я сказал бы другому. А тебе скажу: ты еще молод, и, ах, сколько еще воды утечет, сколько будет в тебе перемен! А я тебя люблю, и хотелось бы мне, чтоб ты заменил мне сына. Сколько лет я знаю тебя! Я открыл тебе дорогу к социализму, Павел. И что ж — разойдясь во мнениях, неужели мы теперь возненавидим друг друга? Благородно ли это будет? Я и сегодня люблю тебя, как любил вчера.

— Сегодня меня чуть не схватили из-за вас.

— Нет, Павел, тебя чуть не схватили потому, что ты следовал плохой тактике.

Связкин по привычке старого пропагандиста в кружках заговорил обстоятельно, разъясняя каждую деталь в наших разногласиях. Я его почти не слушал. Мне до слез хотелось есть. Но я запретил себе есть. Авдотья Степановна успокоилась: началось, мол, всегдашнее, привычное, заспорили о политике — дело мужское. Она приносила блюдо за блюдом и все ставила ближе ко мне. Незаметно для самого себя я отщипнул горбушечку от французской булки, затем машинально отправил в рот кусок ветчины. А Связкин все говорил. Когда я спохватился, оказалось, что я съел уже всю ветчину. Авдотья Степановна принесла и подвинула ко мне высокую стопку холодных блинов. Я отодвинул их от себя. И не помню, как затем снова придвинул. И только при каком-то уж очень фальшивом аргументе Ефима Ивановича я заметил, что съел и блины.

Меня клонило ко сну, перед глазами плавала круги тумана, во всем теле была ломота, и мной овладело безразличие ко всему на свете. Но, вспомнив, где нахожусь и что Связкин, «порядочный», «благородный» Ефим Иванович, на деле предал меня, я встрепенулся и сказал, что мне надо немедленно уйти. Ефим Иванович побежал к себе в комнату разыскивать для меня «фильдекосовый шарфик, чтобы закутать шею потеплее».

Я обнял Авдотью Степановну:

— Прощайте, Авдотья Степановна, я вас люблю, как мать.

— А ты карточку-то моего Витюши с собой носишь?

— Что вы, Авдотья Степановна, разве можно? Я человек нелегальный! По карточке, если найдут, до вас доберутся. Она в сохранном месте.

Я выбежал от Связкиных, не дожидаясь, когда вернется Ефим Иванович, нарочно, чтоб избежать прощания с ним.

Какая боль щемит в сердце! Какой тяжелый разрыв!

На лестнице я вспомнил, что, не желая того, я ведь обманул Авдотью Степановну: карточку ее сына я по забывчивости так и носил в кармане. Плохой я конспиратор.

Проходя мимо ларя, в котором я до того прятался, я разорвал карточку и бросил ее в ларь.

На другой день на явке я узнал, что Московский комитет постановил митинги прекратить. Было признано, что они уже дали хорошие результаты, а продолжать их сверх трех-четырех дней было бы нецелесообразно. Неожиданность нашего тактического приема уже прошла, полиция, несомненно, приняла меры. Но митинги, ранее назначенные, было предложено все-таки провести.

Сундук не проявил никакого интереса при моем появлении. Но, оказалось, он меня только и ждал.

— Пойдем, Павел. Нам тут освободили комнату для отдельного разговора с тобой.

Когда мы остались с ним одни, Сундук поставил стул посредине комнаты, посадил меня на него, а сам сел напротив, верхом на стуле, очень близко ко мне, лицом к лицу.

— Ну, расскажи, Павел, совершенно честно, как произошло все на митинге у типографии. Только говори все без утайки, как ты должен говорить перед партией. И давай только факты, а не голубые цветы на воде… Ну, говори.

— Сундук, я виноват в том, что лично не проверил подготовку к митингу, не дал всех нужных указаний, а положился на слова Василия и на партийную дисциплинированность меньшевика Связкина. Я виноват в том, что взял на себя ответственность за Василия, а сам ничего не сделал, чтоб держать его в руках.

— Ты знаешь, Павел, мы обвиняем тебя в большем, чем ты сказал.

— В чем же, Сундук, меня обвиняют и кто?

— Выстрел Василия сыграл на руку полиции и правым легалистам-ликвидаторам. Авторитет Связкина в типографии теперь возрос. Московский комитет обвиняет тебя в том, что по твоей вине нанесен огромный ущерб политической кампании большой важности.

— Сундук, позволь! Это уж слишком. Вы говорите о последствиях, а не о моих действиях. Не преувеличивайте моей вины. Я ее знаю и назвал ее. Я совершил организационный недосмотр, промах, проявил излишнюю доверчивость, может быть, также и несообразительность, обнаружил неопытность, пусть даже неумение. Но разве это имеет такое огромное значение?

— В политике все имеет огромнее значение. Если ты отклонился в своей тактике на один миллиметр, течение жизни отнесет тебя на целый километр. Политик шагнул на вершок, а общественное отражение этого шага, его тень, шагнуло на версту. Если ты занимаешься политикой, то какую бы ты ошибку ни совершил, она будет ошибкой политической. Мы как на войне, а на войне за всякую ошибку, за всякий промах кто-нибудь платит гибелью.

Я слушал ошеломленный. Как же это так обрушилась на меня такая тяжесть? У меня ведь на свете ничего нет, кроме нашего дела. Сундук продолжал:

— Ты обижен? Ты думаешь: вот ты проявил много хороших личных качеств — преданность, смелость, талант; мы знаем — ты прекрасно провел два митинга, очень хорошо говорил на третьем — а тебя ругают. Не обидно ли? Но посуди, Павел: какое облегчение делу от того, что у тебя это вышло не намеренно? Дело ждет от тебя не только воли, настойчивости, но также уменья и успеха. Ты вот голову опустил: я знаю твой характер, ты небось уж думаешь, что и в партии быть недостоин, коли совершил ошибку. Московский комитет мне поручил разъяснить тебе твою ошибку, но он поручил также сказать, что ошибку эту Московский комитет тебе прощает. Мы знаем тебя и ценим. Но, Павел, из всего этого ты должен сделать один вывод:

Так тяжкий млат,

Дробя стекло, кует булат…

Мы своих ценим, но и закаляем крепко. Понял? А если понял, то голову не опускай. За битого двух небитых дают. Сегодня митинг у Бромлея ты проведи, но тебе дается право и отменить, если увидишь, что нельзя. Тебе будет трудно, поэтому возьми с собой на подмогу ветерана из твоего подрайона.

Когда мы вернулись с Сундуком в общую комнату, там были Миша и ветеран пятого года из моего подрайона: с моей легкой руки ему дали теперь конспиративную кличку «Ветеран».

Миша, взволнованный и возбужденный, рассказал нам, что у него на заводе поспешили устроить обсуждение программы предстоящего совещания по рабочему быту раньше, чем мы успели провести митинг у ворот.

— Было у нас собрание честь честью. Пристав сидел в первом ряду. Чиновник от губернатора читал какие-то разъяснения. У всех входов наставили городовых. Ораторов на каждом шагу останавливали. О митингах у нас рабочие уже все знают, а говорить о них, конечно, нельзя. И все знают, как я на одном митинге шишку получил. Вышел на трибуну без повязки, шишка на лбу огромная, всем видна, как вифлеемская звезда. Чинно, «по инструкции», коснулся я «узкопрофессиональных интересов наемного труда» и сказал, какую работу надо вести для защиты «чисто экономических задач». А к концу и запалил штучку: «Чтобы эта работа была прочнее, говорю, надо нам заложить для нее фундамент. Понимаете?» — спрашиваю аудиторию. А аудитория отвечает: «Понимаем». А пристав так важно требует: «Поясните. Непонятно, какой это фундамент». Так и думает, что я скажу прямо: партийную организацию. И он меня сцапает. Я опять к рабочим: «Непонятно? Поясню. Это, говорю, такой фундамент, при кладке которого нам частенько придется набивать себе шишки на лбу». И показал себе на лоб. Ну, конечно, хохот, аплодисменты. Тогда пристав кричит: «Призываю к порядку!»

Когда замолкли, он ко мне: «Выражайтесь понятнее, а то вынужден буду запретить вам продолжать». Я опять к аудитории: «Вам понятно или не понятно?» Мне все кричат: «Поняли, поняли!» Я к приставу: «Видите, они говорят, что им понятно. Это только выше вашего уровня. Таких, говорю, и надо послать на совещание по нашему, рабочему быту, что шишку набить себе не боятся».

За день я обошел несколько своих старых ночевок и собрал там листочки с переводом Жореса. Отнес их в «Вятское издательство» и получил еще пять рублей.

Вечером, сойдясь с Ветераном на пустыре перед Бромлеем, мы оба заколебались: проводить ли митинг? Перед самыми воротами стояли два конных жандарма; у двух калиток по бокам ворот дежурили городовые. Надо думать, вокруг были рассыпаны и шпики.

— Отмени, Павел. Тут ничего не выйдет. Митинги у ворот — это такая музыка, что день, два, от силы три может сойти, не больше. Ишь как они приготовились — до зубов! Тут и без митинга нам назад еле продраться.

Ветеран был, пожалуй, прав. Но у меня и без того было тяжелое чувство от вчерашней неудачи и от утреннего разговора с Сундуком. Мне разрешили провести еще один митинг, в то время как всюду прекратили. Значит, все-таки доверяют моему умению. Доверяют, следовательно, надеются и ждут от меня удачи. А бромлеевцы обязательно волнуются; наверное, у них споры шли днем, когда увидали конную стражу у ворот, — состоится митинг или не состоится, рискнет оратор прийти или не рискнет. Как убедительно им потом ни доказывай, почему пришлось отменить, некоторая доля неверия в меня, как представителя партийной организации, останется: а все-таки, мол, либо не сумел, либо не хватило храбрости.

— Нет, Ветеран, я решаю: проведем митинг. На мне ответственность, я и буду отвечать за неудачу.

— Ну ладно, коли так. Подчиняюсь. Ответственность твоя.

Я изложил ему свой план. Он кивнул:

— Сделаю.

Держась ближе к домам, неторопливой походкой я пошел к переулку. Видно было, как Ветеран незаметно влился в толпу, выходящую с завода, как он одному что-то шепнул, другому кивнул, третьему моргнул.

Скоро большая группа рабочих завернула в переулок, держась тесной кучкой. Шли они все молча, не торопясь, с развальцем. Отойдя шагов сто — двести в переулок, Ветеран крикнул:

— Стой, ребята! Сейчас из рукава достану оратора.

Я вбежал в толпу. Около меня было человек триста — четыреста. Мне удалось выкрикнуть только несколько фраз:

— Товарищи, вы видите, как стерегут вас! Людей партии на заводы не пускают! Но партия жива! Партия с вами; вы будете с партией и за партию везде и всегда!

Толпа мне ответила:

— За партию везде и всегда!

Я крикнул еще раз:

— За партию везде и всегда!

Толпа повторила.

Только спустя некоторое время охрана у ворот догадалась, что митинг перенесен от ворот в переулок. За нами кинулась отчаянная погоня.

Я делал петли, как заяц, и не знаю, каким чудом мне удалось достигнуть Серпуховской улицы. Там в одном доме у меня было сговорено о ночевке на сегодня. Я еще немного попетлял, чтоб избавиться от шпика, который повис на моем следу. Когда от него отбился, рискнул войти в парадное и стал подниматься на третий этаж.

После того как я прочел, по рекомендации Сундука, добытую нашей организацией изданную охранным отделением «Инструкцию агентам секретного наблюдения», в скобках — «филерам», я стал несколько одержим навязчивой идеей, которую среди нас называли «шпикоманией». Страдающий этой манией видит шпика в каждом идущем позади или навстречу. Поведение каждого человека, попадающего на улице в поле зрения, я стал проверять применительно к предписаниям инструкции охранного отделения.

Если тот, за кем следят, поднимается по лестнице, шпику, по инструкции, не рекомендуется подниматься за ним, а вменяется обогнать жертву, не оглядываясь на нее, и торопливо бежать вверх. Инструкция разъясняла, что слежка сверху лучше, чем слежка снизу, а жертва, мол, будет усыплена тем, что преследующий равнодушно ее обогнал.

Мои петляния, перелезания через заборы, стремительные перебеги дворами, когда там не было людей, — словом, все мое состязание с гончими утомило меня. Я был весь мокрый, руки дрожали, стучало сердце. На площадке второго этажа я остановился передохнуть и услышал, что за мною следом кто-то поднимается. Когда я остановился, тот, пройдя несколько ступеней, тоже остановился. Я пошел дальше, пошел и тот. По обыкновенной логике надо было думать, что это шпик. По инструкции же шпику надо было обогнать меня. Неужели шпика могут допустить к работе, если он не знает инструкции? А если знает, может ли он не соблюдать инструкции? Я склонялся к мнению, что в Москве персонал филеров хорошо обучен и дисциплинирован; значит, человек, идущий за мною, остановился потому же, почему остановился и я, — чтобы передохнуть. А если так, то я решился позвонить в квартиру на третьем этаже. Мне отперли не сразу, да и я не торопился войти, и случилось так, что идущий сзади показался на повороте, когда я еще стоял у двери на площадке. Я увидел его: представьте, тот же шпик, что «висел» за мной на улице! Что же это за персонал в охранном отделении? Как они работают? Как исполняют инструкции? Из-за этого бестолкового дурака-шпика я могу теперь подвести честных людей, которые обещали мне приют, рассчитывая, конечно, на то, что я по части конспирации сделаю все, что надо для их безопасности. Подумал я это, и мое негодование на то, что шпики ловят меня не по правилам, чуть не рассмешило меня.

Я попросил хозяев квартиры сейчас же, не медля ни мгновения, выпустить меня через черный ход. Так из-за плохой работы филера я потерял в эту ночь припасенный ночлег.

Выходя со двора, я огляделся. Было все как будто чисто. У ворот стоял дремавший извозчик. Я нанял его. Когда мы завернули за угол, я заметил, что за нами следом завернул другой. Проехав немного, я велел извозчику снова взять за угол, и снова за нами тот же извозчик. Я поискал в памяти, что говорит шпиковская инструкция о слежке за жертвой на извозчике. Вспомнил и решил сделать проверку: приказал извозчику ехать к находившейся вблизи площади.

Мы пересекли площадь по прямой, как вдруг извозчик, ехавший за нами, обогнал нас и свернул в переулок.

«Ага! — торжествовал я. — Все как по инструкции! Значит, шпик, ехавший за мной, успел на площади передать меня другому. А тот, другой, гонится теперь за мной, уверенный, что я о том и не подозреваю. Нет, судари, не пройдет! Мы примем меры!»

Около знакомого мне проходного двора я дернул извозчика за рукав:

— Остановись скорее! Узелок потерял!

Извозчик осадил лошадь так внезапно, что гнавшийся за мной шпик объехал нас. Я сунул извозчику деньги и потонул в закоулках и калитках проходного двора, кишевшего людьми.

Но как только я вышел с противоположной стороны двора, на меня сейчас же нацелился новый шпик и нагло и открыто пошел за мной. Ветеран был прав: здесь все наводнено шпиками, и они решили на этот раз не упускать добычу.

Когда я свернул на большую улицу, мне стало ясно, что я в кольце: навстречу попалась шпиковская физиономия, впереди пошел шпик, и позади, и на противоположном тротуаре тоже гончие. Что же делать? Разве кинуться в трамвай? Но тогда они не станут больше стесняться и тут же сцапают меня при народе. Вблизи, по моей стороне, сейчас будет большой магазин модной обуви. Зайти туда? Спросить штиблеты, начать примерять, а там посмотрим: может быть, попадется покладистый приказчик и даст возможность нырнуть куда-нибудь.

Да это все только мечты. А кольцо сжимается. Теперь уже они не выпустят меня. Вон из-за угла вышел тот шпик, что шел за мной по лестнице: своей инструкции не знает, а так шагает важно, как будто это он меня загнал в кольцо. Что же делать-то? Я опустил руку в карман. Среди шпиков пробежала тревога: «Вооружен! Стрелять будет, братцы». Я достал остаток плитки шоколада и отправил в рот: лучше съесть сейчас, а то еще отберут при аресте. Около обувного магазина стоял лихач, в санях сидел бочком седок, очевидно кого-то ожидая. Мне бы сейчас лихача!

— Павел, не узнаешь меня?

Это окликает меня седок. Ах, как чудесно! Коля Коноплин, с которым я учился вместе! Быстро говорю ему по-французски:

— Спасай меня, гони скорей твоего лихача.

— Но я жду жену дяди Валерьяна, она зашла в магазин.

— Гони скорей. Объяснимся с ней после. Пусть лихач берет сразу с места стрелой. Пусть он трогает, а я на ходу прыгну к тебе.

Разговаривая с Николаем, я старался держаться, как будто у меня и намерения нет сесть в сани…

Лихач трогает, я прыгаю.

И вот мы летим. Какой прекрасный рысак! И какой понятливый, сговорчивый лихач! Мы бросаем его неподалеку от коноплинского дома и входим в богатый купеческий особняк.

Коля говорит:

— К нам никто не сунется. Папу все в Москве боятся. Это такой сахар медович, упаси боже!

Коля отводит меня в комнату, предлагает мне ванну, ужин, но мне ничего не надо. Я хочу спать. Он дает мне ключ. Я запираюсь изнутри.

Неужели один? Это в первый раз после Мезени я абсолютно один, и меня никто не тревожит, и я никого не стесняю. Один, совершенно один! Ноги мои тонут в мягком ковре, баюкающий полусвет — выключаю его совсем, благоуханная постель. Закрываю глаза — тихо, тихо. И засыпаю мгновенно глухим, но отрадным сном.

Это безмятежное небытие. Но небытие неполное. Какая-то частичка во мне бодрствует и сторожит: я и во сне знаю, что за мной следят, что надо быть готовым куда-то бежать, и готовлюсь к прыжку, сбрасываю с ног одеяло, чтоб оно не мешало бежать. И знаю в то же время, что бежать не надо, что я сплю в кровати, что дверь в комнате заперта. А вдруг постучат? Я открываю глаза: черная темнота и тишь глубокой ночи. Опираюсь на локоть, лежу с открытыми глазами. Тишина. Все спит, а я бодрствую. И текут мысли…

Четыре дня… всего четыре дня… Когда мы принимали на районном совещании решение, я убежден был, что все эти шаги надо предпринять: я знал, что сделаю все, что должен, но разве я чувствовал, что это все воплотится в такое большое дело?

Я встаю и приоткрываю сбоку краешек шторы; вон она, заснувшая Москва!

Как бы нас ни считали разбитыми, по всей Москве жива скрытая сеть наших маленьких подвижных и несокрушимых штабов. Они очень малочисленны сейчас, эти недремлющие наши посты, но их энергия и изобретательность, их настойчивость и упорство неистощимы.

А когда придет час наступления и прозвучит мобилизационный призыв, каждый наш маленький штаб развернется в большое соединение революционных сил.

Ощущение радости и счастья наполнило меня. Мне хотелось выйти из комнаты, бродить по улицам, петь, смотреть на бегущие по небу тучи, остановиться у реки и любоваться ее неостанавливающимся скольжением. Я люблю ветер, и мне хотелось, чтобы он свистел около моей головы, и рвал с меня одежду, и пел мне о просторах степей, пустынь, океанов и небесных пространств.

ГЛАВА VIII

Итак, я оказался в особняке Коноплиных, владельцев ткацкой фабрики фирмы «Архип Коноплин с братом». На этот раз я перелетел не через забор, а через пропасть и попал… в Англию — разумеется, всего лишь в замоскворецкую Англию, купеческую.

Семья Архипа Николаевича Коноплина, отца Николая, жила постоянно в Серпухове, где находилась фабрика. А в московском особняке тон всей жизни задавал младший брат Архипа, Валерьян Николаевич. О нем говорили, что он больше англоман, чем англофил, то есть просто по-обезьяньи копирует английский внешний образ жизни.

Николай жил в Москве с дядей, а не с отцом в Серпухове. Отец противился, но все-таки разрешил ему поступить в высшее учебное заведение.

Покинуть утром особняк и идти на явку я не решился, — возможно, я прослежен и могу явку провалить.

Я попросил Николая дать знать Сундуку, где я, и получить от него указания, как мне поступить дальше. Как же это, однако, сделать? В простую житейскую порядочность Николая Коноплина я верю, мы восемь лет с ним были соседи по парте. Но адрес явки доверить ему не имею права. Я посылаю его к Клавдии. Он знает ее, как знали все мои школьные товарищи. А Клавдия найдет уж способ снестись с Сундуком.

Николай настаивает, чтоб я вышел к общему завтраку:

— Иначе перед прислугой неудобно, да и дядя Валерьян обидится: он тебя помнит с ученических времен и как-то спрашивал, что это тебя не видать.

В столовой строгая мебель темного дуба: слоновой тяжести стол, по которому можно проехать в легком шарабане, стулья с высокими резными спинками, два буфета мореного дуба с узорчатой резьбой. Стены обиты дубовой панелью, большей частью гладкой, а кое-где с фигурной накладкой. На стене против окон пущены две продолговатые панели черного дерева с драгоценными инкрустациями — знак богатства и безвкусия.

Лакеи прислуживают во фраках и в безупречно чистых крахмальных сорочках.

— Не подумай, что голландского полотна, — шепнул мне Николай, — из английского льна, специально для них выписывается.

При обращении к нам лакеи говорили «сэр», но, как их ни учили, произносили они каждый на свой лад. Молодой кудреватый простачок, не очень, видно, обтесанный, сбивался на простое русское «сер»; старик, очевидно много в жизни тертый, перебарщивал в английскую густоту и произносил скорее «сыр», а чернявый широкоскулый татарин, как после я узнал — в третьем поколении официант, говоривший немного и по-французски, несколько французил, и у него выходило иногда «сеор», а иногда «сир».

К завтраку вышли Валерьян Николаевич, в прекрасно сшитом смокинге, и его жена Ксения Георгиевна, в платье красного бархата с высоким глухим воротником и длинными узкими рукавами на пуговицах от локтя до запястья, а у запястья окаймленными кружевами. Ее волосы были темно-рыжие, но ударяющие не в красное, а в буроватость, глаза почти совсем зеленые, кожа — белизны ландыша. Я видел ее в первый раз. Она была полна, но полнотою цветущей и грациозной; только руки ее были слишком ленивы и мясисты.

За хозяевами появился человек с низким лбом, птичьим носом, с осиной талией, в шелковой темно-синей короткой поддевке, обтянутой и общелкнутой на торсе и спадающей ниже в бесконечных волнах больших и мелких складочек. Валерьян Николаевич рекомендовал:

— Мой лучший друг — директор моей беговой конюшни, Клавдий Никитич Заозерный.

Основным блюдом за завтраком был бифштекс. Ксения Георгиевна, которая, как вошла, все время молчала и даже ничего не ответила, когда меня ей представляли, при бифштексе наконец открыла уста.

— И окаянный его знает, повара нашего, учу, учу, — и как об стену горох: опять передержал бифштекс. Всё норовят по-русски, побольше поджарить, а мы с Валерьяном и Коля любим совсем кровяной, по-английски. И ведь давеча утром в сенях встретила, сказала: «Смотри, Егор!» — а он все свое, хоть кол ему на голове теши.

Официант-татарин забеспокоился:

— Прикажете переменить, миссис?

— Ну, Валерьян, ну, скажи ему, пожалуйста, этому дураку, и опять в который раз, что я не люблю, когда меня так называют, я не кошка. Вы слышите? Как вас зовут? Забываю. Слышите? Я не кош-ка… Понятно? Не кошка. Меня надо звать «барыня», а не «кис-кис» и не «леди».

Валерьян очень спокойно и холодно, с оттенком скуки, протянул:

— Примите это, Василий, к исполнению.

— Слушаю-с, сир!

— Ах, опять «сир»! — поморщился Валерьян.

А Ксения Георгиевна поспешила мне объяснить, показав на татарина:

— Этот никак не может понять, что «сир» по-французски значит государь. Очень тяжело с этими людьми.

Но как блистательна ее наружность! И, может быть, она даже неглупая, лоб у нее широкий, шишковатый, подбородок властный, а в глазах так много веселых искорок, как мошек над зеленым прудом в знойный, душный день.

— Ну, потерпи немного, Ксюша. Осталось недолго.

Затем, мне в пояснение, Валерьян Николаевич добавил:

— Мы скоро уезжаем за границу. Конец масленой недели проведем в Серпухове. Это уж у нас родовой обычай — прощеное воскресенье проводить в семье всем вместе. Вы знаете, в этот вечер перед великим постом младшие у старших, а старшие у младших, все друг у друга просят прощенья за вольные и невольные обиды. Ну, а на первой неделе поста мы уедем уже за границу — паспорта в кармане. Думаю вначале посетить Скандинавию, там у меня есть дело. Я задумал строить в Подмосковье новую дачу. Вы ведь знаете нашу старую, гащивали там у Николая школьником. Не нравится она мне. Теперь думаю в Швеции или Норвегии закупить лесу на постройку дачи. Не удивляйтесь, скандинавский лес приятнее нашего. А после Скандинавии проедем в Англию, у нас есть друзья в Оксфорде. Когда-то меня с ними в Петербурге познакомил один наш ученый, он долго профессорствовал в Англии.

— И в Кембридже у вас кто-то есть? — услужливо вставил Клавдий Никитич.

— Ах да, и в Кембридже!

— А после Англии, конечно, уж в Париж. Ах, Париж, Париж! — вздохнула Ксения Георгиевна.

— Это устарело — Парижем увлекаться, Ксюша.

— Ах нет, Валерьян, Париж — это моя мечта!

— Вы бывали в Париже? — спросил я Ксению Георгиевну.

— Пока нет еще.

— Предсказываю, в Париже вы будете иметь громоподобный успех, — снова ввернул словечко Клавдий Никитич. — Вы по наружности фламандка.

— Из медынского уездного купечества, — съязвил Валерьян Николаевич.

— Вы фламандка с полотен Рубенса, только у вас ножка меньше, чем у женщин Рубенса… А фламандскую красоту в Париже высоко ценят.

К концу завтрака Валерьян Николаевич предложил:

— Желаете «сода-виски» или «виски-сода»? Это в зависимости, чего больше влить: содовой воды или виски.

Клавдий Никитич попросил:

— А мне просто виски, совсем без содовой воды, так сказать, по-русски.

— В Англии же, говорят, чистый виски не пьют. Я держу очень крепкий виски, шотландский. Мне Стратонит Федулин закупает. У Стратонита в Шотландии своя ловля сельдей, разумеется, шотландских. Вообще, знаете ли, Павел, в Москве нас, англоманов, как нас здесь вроде в насмешку называют, не мало. Чаю, может быть, желаете? У нас чай делается по-английски: мы его кипятим.

Днем Николай привез ко мне Сундука и оставил нас вдвоем.

— Как же ты рискнул приехать, Сундук? А вдруг за домом Коноплиных слежка?

— Я прикинул, что хуже: тебе рисковать выезжать или мне к тебе заявиться. Раны-то у тебя на ладонях и на шее подживают? Тебе надо выйти из-под слежки. Понимаешь? И лучше всего тебе бы выехать из Москвы. Я был вчера на заседании комитета московской окружной нашей организации и выдвинул твою кандидатуру на одно серьезное дело. Поезжай в Серпухов. Там есть возможность провести и выиграть стачку. И как раз у Коноплиных на фабрике. Партийная наша организация в Серпухове разбита. Окружная посылала туда три раза организаторов. Все трое «сели». Их хватали тут же, в привокзальном поселке. Ты понимаешь, как было б хорошо, если б ты проник на фабрику, хотя бы и через семью Коноплиных. Подумай-ка!

Я сказал, что принимаю это поручение. Конечно, Николай будет рад, что я отправлюсь погостить у него на масленой неделе.

Тогда Сундук дал мне «связь» — адрес и «пароль» — к работнице фабрики Агаше.

— Агаша — это моя жена. Она только еще начинающий работник, знаний у нее нет, но можешь, Павел, вполне довериться: людей всех знает и очень тебе поможет. Помни главное: не только стачку провести, но и создать ядро партийной организации. Понял? Значит, сделаешь? А теперь дай мне карандашик, бумага папиросная у меня есть с собой, — я напишу Агафье еще кое-что личное.

Перед уходом Сундук мне сказал:

— Ты не огорчайся, что мы тебя за неудачу у типографии больновато резанули. Заживет. Ну, прощай. Если по дороге будет тебе арест грозить, записку мою к Агафье уничтожь заранее. Ты лучше ее прочитай и запомни: в случае чего на словах передашь.

Когда он ушел, я прочитал:

«Агафья, помню, всегда перед глазами, как мы сидели, знаешь, тогда, над рекой. Ну что ж, что так складывается… Сложится потом лучше. Мы с тобой еще пройдемся, прогуляемся и над рекой тоже. Как в песне поется:

Мы пойдем с тобой, прогуляемся,

Пускай люди на нас подивуются,

Не то брат с сестрой,

Не то муж с женой,

Не то сиз голубь со голубкою.

Ничего не могу тебе послать. А так сам жив, здоров, и все благополучно, чего тебе желаю, милая. Помни и ты. Твой Ванюшка».

Я спросил Николая:

— А как рабочее движение у вас на фабрике?

— Да никак. Сейчас, наверное, масленица у всех на уме.

— Нет его или ты им не интересовался?

— И нет его, и я им не интересовался.

— А когда-то ты интересовался…

Николай выдержал паузу и заполнил ее некоторой драматической игрой. Он «нервно» взъерошил волосы, быстро зашагал по комнате крупными шагами и даже не удержался от того, чтоб не налить себе стакан воды из графина. Затем спохватился, — был он не лишен вкуса и отличал, что такое манерничанье, — спохватился, махнул рукой и пить не стал.

— Знаешь ли ты, — сказал он, — с какой завистью я на тебя смотрю? Я тебе, наверное, сейчас смешон. И, может быть, ты думаешь плюнуть и уйти. Не уходи. Поедем в Серпухов. Побудь хоть два-три денька со мной. Прежде мы с тобой об одном и том же мечтали. Как это вышло, что я оказался пустым, сам не понимаю. У меня все такая мысль: убежать и поступить где-нибудь в далеком городе конторщиком или на край света уехать, рудокопом сделаться. Я ночь не спал, когда узнал о твоем аресте. Я так тебе завидовал, так хотел быть на твоем месте! Все дело в цели жизни. У меня нет цели жизни. Я недавно прочел Руссо «О происхождении и причинах неравенства между людьми» и Льва Толстого «О рабстве нашего времени». Это замечательно: Руссо перед крушением феодального порядка, а Толстой перед крушением капиталистического, но одинаково оба мечтают о возвращении к природе. Я тоже бы вернулся к природе. А черт его знает, как это сделать! Мне кажется, что я вроде римлянина времен упадка перед нашествием варваров. Цивилизация римская этому римлянину опротивела. Но он привык к ее утонченности. Знает он, что варвары ее сметут. Он любуется их силой, но и пристать к ним не может — изнежен. Они не очень ему нравятся, да и он им никогда не понравится, не возьмут к себе. У моей мачехи, — у меня мачеха Елена Петровна, добрый человек, — есть горничная Настя, красавица, не очень давно из деревни. Для нее мы, Коноплины, были высшие существа. А теперь, как погуляла с нашими фабричными девушками, кажется, стала презирать меня: хозяйский сын. Я даже иногда о самоубийстве думаю, когда смотрю на нее или вспоминаю о тебе. Мне отец дает на карманные расходы, не поверишь, всего десять рублей в месяц. Он хочет приучить меня дорожить копейкой. Ты увидишь, что это за фанатик своего предприятия. Но дядя Валерьян — он чучело гороховое, чудак и тряпка. Я у него денег не прошу, но он иногда сует сам мне деньги, сотни две-три. «Пусти, говорит, твоим приятелям пыль в глаза, чтоб чувствовали, что ты Коноплин».

В Серпухов мы отправились: Николай, я и его дядя с супругой. Клавдий Никитич не пожелал поехать с нами:

— К Архипу Коноплину никогда не ездил и никогда не поеду: он торгаш и плут.

Клавдий Никитич, как дворянин, презирал Архипа Коноплина, но, оказалось, он и Валерьяна Николаевича не жаловал:

— Я не выношу английского духа и хочу, когда все уедут, отдохнуть от Британии. Настоящие дворяне были только галлы, только во Франции. Галльский дух романтичен и бескорыстен.

Мне Николай рассказал, что Клавдий Никитич лишь называется «директор» беговой конюшни Валерьяна Коноплина, но что «он конюшнями не заведует, а приставлен только рассуждать о лошадях и конюхах». Делать он вообще ничего не может: все запутает и перепутает.

Когда мы приехали в Серпухов, Архипа Николаевича не было дома.

— А хозяин в Москве, — объявила нам Олимпиада Акимовна, экономка Коноплиных, плотная старушка под шестьдесят лет. Ее все называли Пияша.

— Раз Валерьян Николаевич приехал, то хозяин, значит, дома… Мы такие же хозяева здесь, как Архип, — отрезала Ксения Георгиевна.

— Ну, голубушка, ну, матушка, ну, раскрасавица моя пригожая, сказала! Как врезала! Меня, старую дуру, наставила, поправила. Хозяйка ты, хозяйка! Наш дом коноплинский стоит на двух ногах, как мир на трех китах, — два хозяина, две хозяйки, как две скрижали у Моисея и два клироса на амвоне. Дай-ка я тебе ножки из-под полости выпростаю.

Пияша кинулась к саням «выпрастывать» ножки Ксении Георгиевны из-под овчинной полости.

— Тяжела она, полость-то овчинная, для таких маленьких ножек, как твои.

— Простудишься, Пияша, — сказал ей Валерьян Николаевич, — на мороз без верхнего выбежала.

— Обрадовалась. В окно увидала. От радости и выбежала, в чем была. Да прямо от печки. А это никак гостюшку бог посылает к нам, — обратилась Пияша ко мне. — Гость на гость — хозяину радость.

Через тесовые сени нас ввели прямо в столовую.

— В комнатах шубочку снимайте, у нас сени холодные.

В столовой топилась голландская печь. Перед ней на коленях стояла и подкладывала поленья молодая девушка Настя, действительно очень красивая. Увидав нас, она поднялась, молча поклонилась и бросилась снимать с Ксении шубку.

С изразцовой лежанки сползла монашенка в грубых серых валенках. Она по-монашески положила руку поперек живота и низко склонилась перед нами.

— А, мать Серафима! Живая душа на костылях! — весело приветствовал ее Валерьян. — Когда к нам прибыли и долго ли погостите?

— На послушание в мир на месяц посланы мы за сбором пожертвований, храни вас бог; нынче-завтра и отбываем в другие места. Сорокоуст по усопшим монастырю нашему Елена Петровна заказала да годовую обедню о здравии всей семьи Коноплиных, храни вас бог, благодетелей наших. Может, и ваше какое будет пособие?

— Пожертвую и я… Ну, а шарфиков из кроличьего пуха и рукавичек, шапочек привезли? Или на заказ вязку принимаете? Мне фуфаечку бы связали.

Встретить нас вышла и Елена Петровна, мачеха Николая. Ей лет тридцать пять. Она похожа на древнюю икону греческого письма. Вся черная, темного отлива цвет лица, худа — что называют «кожа да кости»; глаза, струящие грустный свет, робкие и как будто молящие: «Я не трогаю вас, и вы меня не троньте». Коля с ней был нежен. Когда она к нему подошла, он поцеловал ей руку, потом другую. И Валерьян, видно, ее любил…

— Сестрица, Аленушка, здравствуй, свет!

Ксения сейчас же на него прикрикнула:

— Подумаешь, век не видались! Вчера расстались, нынче встретились, а у него уж и губы отвисли, и руки окисли.

Дверь из сеней с грохотом дернулась, открылась, и на пороге появился тощий, но крепкий детина огромного роста, в щегольских сапогах, в овчинной куртке с расстегнутым воротом. Из-под куртки можно было видеть вышитую рубашку. В его глазах было так много уверенной хитрости, что, казалось, она выскочит из положенных ей границ и прольется ему на сапоги. Он был чуть с прикосью. Про таких говорят: бог шельму метит.

— Архип Николаевич приехавши, обход фабрики делают с управляющим Федором Игнатьевичем. Приказали на стол накрывать, но без них обедать не садиться, — сообщил детина.

Возвестив, он осмотрел всех и нагло засмеялся, как будто хотел сказать: «Ну-ка, что запоете? Попробуйте ослушаться».

Пияша ему попеняла:

— Чего ты, сынок? Чего гогочешь, Тимоша? Чай, вырастешь — дурак будешь.

Валерьян Николаевич с крайним презрением спросил:

— Чего гогочешь, скотина?

Тот ответил:

— Гоготать люблю.

Валерьян Николаевич ко мне:

— Видели фрукта? Это Тимошка Свильчев, Пияшин сын. У почтительной матери наглое дитя.

— Валерьян Николаевич, ты уж не порочь Тимошу: если что и нескладно у него выходит, так зато в труде на хозяина он всегда первый и так работает, что некогда и носа утереть; Тимоша куска в рот, бывает, не положит, о хозяйском деле заботясь, вон скелет какой обглоданный!

— Видели, как защищает мать сынка? Наглец, наглец, а всех сумел приворожить к себе. Спросите его, кто он у нас: конторщик — не конторщик, рабочий — не рабочий, холуй при столе — не холуй, а больше за нашей семьей шпионит и Архипу доносит. Я тебя, Тимошка, раскусил, гуся.

Тимофей в ответ радостно загоготал, заулыбался, засиял весь, видимо очень польщенный характеристикой, какую ему дали, и вышел.

Сейчас же все пришло в движение. Кликнуты были Пияшей Малашки, Лексашки, Анютки, Настюшки. Работа закипела. Пияша командовала отрывисто, строго:

— Конец скатерти на себя подай. Куда тычешься? Куда ставишь?

Малашки, Лексашки, Анютки и Настюшки вьюном ходили. Стол был накрыт молниеносно. Пияша осмотрела, сделала свои поправки, снова оглядела, и раздался крик:

— Настюшка!

Настя предстала:

— Слушаю, тетенька Пияша!

— Я тебя, Настюшка, зачем из деревни вывела? Чтоб ты мне досаждала или чтоб, как моргну, так сделала? Ты чего ж это Федору Игнатычу поставила? Какую ты управляющему рюмку тычешь? Да нешто будет Федор Игнатыч из такой пить? Давай, дурак тебя понюхал, расписную, собственную его, с притчей. Извела ты меня, иссушила совсем.

Настя принесла расписную «чарку с притчей» и поставила перед прибором Федора Игнатьевича. Чарка была огромной величины, но для питья оставлена была выемка, очень небольшая, яйцевидной формы. Я поинтересовался притчей. Она была выписана на четырех гранях славянской вязью. На одной грани надпись: «Во-первых, я не пью», на следующей грани: «Во-вторых, сейчас рано», затем: «В-третьих, я уже выпил» — и на последней: «В-четвертых, так и быть, налейте, но только полную, до краев, чтоб жить богато».

Когда все было готово, Пияша обошла стол вокруг, все взвесила, осмотрела — и приборы и кто как будет посажен, и сказала:

— Проверьте теперь вы, Елена Петровна: все ли так?

Елена Петровна попросила нас пройти каждого в свои комнаты и постараться быть готовыми к столу. Мне отвели комнату над столовой, называлась она «комната на балконе». Надо было здесь же, в столовой, подняться по внутренней лестнице на галерею с балюстрадой. Перед самым входом в комнату был небольшой закоулок рядом с голландской печкой, как будто специально сделанный для наблюдения за тем, что происходит внизу, в столовой.

Я очень скоро был готов. Меня удивило, что так же быстро приготовились к обеду и Валерьян Николаевич с женой. Он вышел не в смокинге, как в Москве, а в новеньком сюртуке темно-зеленого цвета, с металлическими пуговицами в два ряда. Как-то после он мне пояснил, что это был его собственного сочинения «туалет столичного человека, приехавшего в провинцию». Сюртук, по-видимому, был уступкой Архипу Николаевичу. Зато Ксения Георгиевна ни в чем не делала уступки нравам старшего брата, она вошла в вечернем платье с открытыми плечами.

В столовой по стене стояли стулья, вытянутые в ниточку. В этом ряду и было указано мне чинно сидеть и ждать. Так же сели и Валерьян со своей супругой.

Архип Николаевич появился шумный, весело возбужденный. Дверь он открыл размашисто, застучал ногами так, что рюмки на столе ответили тихим стоном. Сняв рукавицы, он ударил в ладоши, засмеялся и закричал:

— Видел, видел на вокзале всех вас, как вылезали, да не подошел, спешил на фабрику скорее… Из первого класса вылезали, а я по-бедному, в третьем ехал; мы народ рабочий, простой. Я обыденкой в Москву скатал: рано утром выехал, к обеду вернулся.

Пияша так и вилась вокруг Архипа Николаевича и все причитала:

— Дождались мы! Вернулся сокол наш, дождались незаступные заступника!

Архип Николаевич всех домашних облобызал и Пияшу в том числе. Он был в короткой куртке на лисьем меху и в валенках выше колен, на валенках калоши. Шапку он положил на лежанку, калоши не снял, куртку тоже не снял, только расстегнул. Пияше приказал:

— Вели дровец подбросить в лежанку.

Затем Архип Николаевич сел на стул и молча вытянул ноги. Николай сейчас же подбежал к нему и начал снимать валенки. Пияша толкнула Настю:

— А ты чего, шалава, истуканом встала? Тащи с другой ноги.

Настя опустилась на одно колено и потянула на себя другой валенок. Приступила она к этому неудачно: «Заело, не идет». Пияша поспешила к ней на помощь. Наконец разули Архипа Николаевича. Пияша подала ему кожаные сапоги.

Архип Николаевич крикнул:

— Настюшка! Вот что… Да позволь! Чего это ты глаза в пол, нос на квинту! Что я тебя, съем? Подними голову. Еще повыше. Смотри на меня. Да не так смотри, веселее. Я люблю веселых. Сбегай-ка в контору и зови Федора Игнатыча. Скажи, я жду, без него за стел не сяду. Беги бегом. Да постой, постой. Куда ты бросилась?

— За Федор Игнатычем.

— Ты вначале скажи: «Слушаю, Архип Николаевич», а потом беги.

— Слушаю-с, Архип Николаевич.

— Хорошо. Теперь беги.

Архип Николаевич обратился к монашенке:

— Ну, прискакала, божья нога? Что скажешь, мать Серафима? Как у вас там святые поживают? Как это говорится: святой, святой, а жрать хочет.

— Живем, Архип Николаевич, как бог подаст.

— Ну, бог подаст или не подаст, а вот Архип Коноплин тот уж обязательно что-нибудь тому подаст, кто на него поработает. От Елены Петровны что-нибудь получила уже?

— Как же, как же, Архип Николаевич, получила, она своей милостью нас не оставляет.

— Покажь, что получила. Ну, покажь!

Мать Серафима отперла ключиком и расстегнула кожаную сумку, которая у нее висела через плечо, ниже пояса.

— Вот, сто рублей от них дано.

— Покажь сюда. Подай.

Мать Серафима подала. Архип Николаевич вытащил большой аляповатый старомодный кошелек с поржавевшим ободком, положил в него сторублевку, которую взял у матери Серафимы, достал «четвертной билет» и дал его монашенке.

— И двадцати пяти рублей с вас довольно, не заработали больше. Дела-то нынче тугие. Так чего же, как говорится, тем богам молиться, которые плохо милуют. Молитесь лучше, подам всем богам по сапогам. А плохо будете молиться, не вам — другим монастырям жертвовать буду. Так игуменье своей и передай: будет мне в задуманном деле удача, куплю вам новый плат для антиминса и позолоту на царские врата новую сделаю, а не вымолите удачу — и ноги вашей чтоб в моем доме не было. А пока обедай нынче с нами.

Затем Архип Николаевич взялся за брата Валерьяна:

— Какие дела, братец, делаешь в Москве белокаменной? Чем порадуешь?

— Вот за границу на первой неделе поста ехать собрался с женой. Паспорта уже взяли.

— Сколько надо?

— Тысяч восемь дай.

— Почему же не восемьдесят?

— Я не сверх того, что мне дается, а согласен в счет моих личных расходов вперед. Да и пора бы мои личные увеличить тысяч до трех в месяц.

— А еще что?

— Ты говоришь: «А еще что?» — как к черту посылаешь. А я такой же наследник отца и такой же хозяин дела, как ты.

— Вот то-то и оно. Ты хочешь хозяином над делом быть, а, по-моему, надо мной и над тобой дело должно быть хозяином. Я вот тебя спросил, что и как у тебя. А ты меня когда-нибудь спрашиваешь, как я с делом управляюсь, как я тысячу шестьсот тридцать человек каждое утро на работу вывожу и ими правлю? Днем я покою себе не знаю, ночью сна мне нет. Здесь ли, в Москве ли — я всегда начеку, всегда в работе, всегда в хлопотах. Восемь тысяч тебе выкинуть на всякие там заграницы? А ты знаешь, какие мысли я из Москвы привез? В Москве сейчас товар с руками отрывают, любые сорта берут, на корню покупают. И о цене не толкуют. Московскую биржу не узнать. Такой горячки двадцать лет не было. Персия спрашивает наш товар, Турция спрашивает.

Валерьян захохотал:

— Ну, значит, в самый раз привалило!

И вдруг он закричал:

— Гарсон, дюжину устриц и бутылку шабли!

Ксения Георгиевна ласково ударила мужа по плечу и также захохотала в тон ему.

— Что вам нужно, дядя? — спросил Николай.

— Это я, Коленька, перед Парижем репетицию делаю. Теперь живанем. Теперь я покажу Европе, что такое Коноплины.

Архип Николаевич продолжал:

— А сколько товару Коноплины могут поставить? Нешто можем мы сказать: поставлю, мол, как в прошлом году? Нет, говорят, голубчик, давай вдвое, втрое. А мне, мол, дать нечего. Ах, нечего? Так, не взыщите, Коноплины, покупатель пойдет в Тверскую, в Глуховскую мануфактуру, а не к вам, Коноплиным. Можем мы это с тобой терпеть? Можем мы тихонько плестись, когда другие вскачь понесутся?

— А что ты задумал?

— Мы решили дело расширить и два новых корпуса строить. Нужно нам все наличие в дело пустить и еще полмиллиона набрать. Триста тысяч кредиту уже достали, а двести наскребем помалу. Ты из Москвы сюда переедешь жить — вот уж тридцать — сорок тысяч в год у нас в кармане, беговую конюшню твою побоку — вот тоже тысяч сорок, да с рабочими разговор поведем, нельзя ли им годик один чуть пожаться, каждому на гривенничек, на пятиалтынничек в день сбавить да лишних полчасика в день работы прибавить, а нам это дает, мы посчитали с Федюшей, тыщонок около ста в год: вот они, двести, и набегут. Рабочим же прямая выгода нас поддержать. Сделаем новые корпуса и возьмем две тысячи новых рабочих, наших же, деревенских; мы ведь не чужие друг другу: слава богу, и хозяин, и конторщики, и рабочие — все одного уезда, одной волости. Понял?

— Мы не согласны, братец, сюда переезжать и конюшню не продадим, — заявила Ксения Георгиевна.

Вбежала Настя и оповестила, что «Федор Игнатыч сейчас будут». За нею вкатилась в столовую и Пияша:

— Идет, бежит Федюша.

Вошел Федор Игнатьевич. За ним сейчас же внесли щи. Елена Петровна пригласила всех садиться за стол.

Лицо Федора Игнатьевича было похоже на большую рыхлую, дырчатую губку с подвешенной внизу растрепанной мочалкой. Глазки сияли и окружены были лучиками морщин. Федор Игнатьевич, несмотря на зимний сезон, одет был в люстриновый пиджак, засаленный до блеска. Под пиджаком виднелись ватный жилет и рубашка «фантазия», вместо галстука болтался шнурок с помпончиками. Федор Игнатьевич, войдя, галантно расшаркался:

— Позвольте мне, Ксения Георгиевна, очаровательная наша светская обольстительница, засвидетельствовать вам свое нижайшее почтение и свою душевную радость в честь вашего появления.

Пока он целовал дамам ручки и здоровался с нами, Настя поджидала около его стула, держа в руках поднос с налитой чаркой. Федор Игнатьевич, не садясь, опрокинул чарку и не закусил. Как новому человеку он пояснил мне:

— У меня свой обычай. Я пью перед тем, как сесть, чтоб до ног дошло по всему корпусу кровообращение, а потом уж, севши, пью со всеми.

— А ты, Федя, чего замешкался? — спросил Архип Николаевич.

— Запрос в палате общин задержал, Гаагская конференция, дела дипломатические, — так будет по-твоему, Валерьян? А без шуток, Архип Николаевич, рабочие обступили: «Скажи, говорят, Игнатыч, верно ли, снижать плату затеваете?» И кто это им сказал? Мы только промеж себя чихнуть успели, а они уж нам — «будьте здоровы», делегацию выбрали и замутились.

— А ты?

— А я отвертываюсь: «Наше, говорю, дело маленькое, надо спросить самого Архипа Николаевича». Они тогда: давай, мол, самого. «Нет уж, говорю, он обедать сел». И какой это Федул им в уши надул? Никого около нас, кроме Тимошки Свильчева, не было.

— И что ты на моего сынка Тимошеньку взъелся, Федор, а еще сват нам приходишься! — откликнулась Пияша, дежурившая около стола.

Архип Николаевич сердито ее оборвал:

— Ты бы, Пияша, вышла, похлопотала бы о чем. Ну, ну, понимать нужно, иди.

— Я, чай, своя, не чужая.

— Своя-то ты своя, да язык-то у тебя чужой. Пойди промнись, протрясись немного.

— Тридцать второй год в доме везешь, словно лошадь, а все ни во что, все хинью, все прахом, хоть тресни, не потрафишь.

Когда Пияша ушла, Архип сказал:

— Ты, Федор, на Тимошку напрасно клепаешь. Он ко мне подбежал у нашего крыльца и шепнул: «Сам, говорит, слышал, что о снижении уж заговорили, и в отхожих местах, и по рабочим спальням пошло, и среди баб уже известно».

— Он такой — и нашим и вашим. А делегацию я отшил, не в прощеное же воскресенье нам с ними валандаться.

Архип Николаевич ударил ладонью по столу:

— Не так ты, Федор, сделал. Кто там, в этой делегации?

— Конечно, Агашка, Кузька, потом Кузькин сын, Степка (Настя при упоминании Степана покраснела).

Архип Николаевич еще раз ударил ладонью по столу.

— Подождите-ка щи хлебать. Настюшка, покличь там Свильчева и скажи, чтоб звал сюда Кузьку с сыном и Агафью Дроздову. Пусть скажет, что хозяин приглашает их сейчас же к столу, что, мол, ждет.

Все положили ложки, как сделал Архип Николаевич, и сидели молча, никто не смел прикоснуться к еде.

Видно, здесь было заведено, что за столом начинать разговор мог только Архип Николаевич или, в виде исключения, Федор Игнатьевич. Управляющий и воспользовался этим правом:

— А что, Валерьяша, привез мне новую порцию для размышления о бренности земного? Жду и соскучился.

— Привез две главы: с греческого — об острых приправах и с французского — о креветках и миногах.

Оказалось, что Федор Игнатьевич приобрел как-то на воскресном книжном базаре на площади у Сухаревой башни две книжки: одну на греческом языке — о восточных блюдах, а другую на французском языке — о приготовлении, как он выразился, «разных даров океанской, морской и речной фауны». Сам он ни по-гречески, ни по-французски не знал и попросил Валерьяна Николаевича подыскать ему студента для перевода. Студент такой нашелся и взялся за десять рублей перевести обе книжки. Валерьян Николаевич по частям привозил перевод в Серпухов и вручал заказчику.

— Я, молодой мой друг, — опять ко мне обратился Федор Игнатьевич (он, видимо, был рад новому слушателю), — изучаю пищу всех народов и времен и пробую всякое есть. Чего я только не ел! Поверите, мокриц пробовал есть, улиток. А птицу всякую — и счету нет: галок, грачей. Канарейку однажды съел. Соловья пробовал. Жаворонков маринованных ел, журавля жареного, ворон, соро́к…

— Соро́к грех есть: они на Голгофу гвозди ко кресту Спасителя его мучителям доставляли, — из-за лежанки подала реплику Пияша.

— Ах, ты опять здесь, прискакала! От тебя ни крестом, ни пестом, — сказал Архип Николаевич, но не прогнал Пияшу.

— Мой отец, — продолжал Федор Игнатьевич, — тоже по этой части славился; его, говорят, и старостой в деревне за то выбрали, что он за один присест гуся двенадцатифунтового съел. Ну, и я в него пошел. А вот покойная сестрица моя единственная — та была не в нас; ну, да девочки вообще не больно едовиты, а мальчики — те жрецы всегда исправные. У меня по еде подобрана целая библиотека. Зайдите, поинтересуйтесь, коли время будет. Я как в Москве, так обязательно на сухаревский книжный развал попадаю, то есть на базар всяких старых книг. Люблю ходить там по рядам, — чего только не увидишь, чего только не услышишь! И какие редкие экземплярчики всяких книг, гравюр, олеографий попадаются!

Вошла Настя и сообщила, что делегация явилась. Архип Николаевич приказал:

— Давай их сейчас же сюда.

Первым вошел Степан, молодой парень лет двадцати. На пороге Степан сказал: «Здравствуйте», не обращаясь ни к кому в отдельности. За Степаном вошла Агаша. Как она худа! Какая зелено-желтая кожа на ее лице! Какая бесконечная усталость в глазах. И какое ко всему равнодушие: кажется, ничем не удивишь, не обрадуешь, не огорчишь. Поклонилась она всем молча.

Кузьма, отец Степана, раскланялся направо, налево, но тоже, как Агаша, молча.

Пияша сорвалась с места:

— Куда же это вы так вперли? Волы вы этакие пестрозадые! Настюшка, как же ты впустила? У них валенки обтекли, они наследят на паркете.

Но хозяин одернул Пияшу и пригласил делегацию хлеб-соль разделить и по-свойски все обговорить.

— Мы, чай, не чужие, все земляки, под одним небом родились, в одной речке ребятишками купались и в одном лесу опенки сбирали.

Степан сразу же, без колебания, отказался от обеда. Отказался твердо, но сдержанно, без вызова. Отошел к сторонке, выбрал стул, сел без приглашения, закинув ногу на ногу, тряхнул чубом и от смущения закурил, но, заметив, что это не понравилось Елене Петровне, сейчас же огонек притушил и папироску сунул в карман. Кузьма же поколебался немного, оглянулся на сына и сказал очень мягко:

— Кушайте сами, мы подождем, за делом пришли, не в гости.

Агаша вслед за ними также отказалась, очень сильно смутившись при этом. Архип Николаевич сочувственно покачал головой.

— Голодно, Агаша, живешь? Трудно тебе?

Агаша растерялась, она была застигнута врасплох и не смогла ответить ни слова; она молча опустилась на стул у края стола; ей сейчас же придвинули тарелку, но она ее резко отодвинула.

Ксения Георгиевна заинтересовалась:

— А почему, Агаша, вам трудно жить?

Агаша промолчала. Рассказ повела Пияша:

— Прошлогодясь летом, как вы, Ксения Георгиевна, на теплые воды уезжали, сестра Агаши, Мавруша, — помните, на песни первая была по праздникам заводиловка? — ушла с мужем на ночную работу и заперла в спальнях, в старом деревянном корпусе, своих пятерых детей на замок. Старшей девочке восемь лет, а младший мальчик грудной был. Ну, известно, ночь, дети заснули. Пожар и вспыхнул. Спальни-то старые, как порох, дыхни на них — вспыхнут.

— Особенно-то не ври, Пияша, — сурово сказал Архип Николаевич.

— Ну, как везде спальни, — прикусила язычок Пияша. — Значит, приехали пожарные, ан без лестницы. Дороги они будто, лестницы-то эти раздвижные. Долго девочка-то старшая кричала, металась у окошка: «Спасите, спасите!» Ан нет. Так и сгорели четверо меньших. А девочка-то догадалась: в окно выбросилась. Жива осталась, ножки только себе переломила. Калека стала, на костылях. Отец с матерью вернулись. У отца тут же разрыв сердца сделался. А мать выжила. Только ни к чему не годная стала, задумчивая. Теперь Агафья их обеих с лета и содержит на своей шее — Маврушу, сестру, и девчоночку ее, калеку. Дай бог здоровья Елене Петровне — доктора выписала из Москвы к девочке, костыли особенные заказала в Москве.

В начале рассказа Пияши у Агаши появилась на глазах слезинка, потом другая, и еще, и еще.

— Да кой же вы черт весь этот разговор затеяли? — закричал Валерьян Николаевич, сорвал с себя салфетку и выбежал из столовой.

Заволновался и Степан:

— Мы не для того пришли сюда. Прекратите или мы уйдем сейчас же.

Переполох за столом вышел немалый. В конце концов Архип Николаевич с делегацией ушел к себе в кабинет.

— Так и не доел, сердечный, свой обед, — попеняла Пияша.

Федор Игнатьевич наскоро опрокинул последнюю чарку и направился в кабинет, вслед за хозяином.

Все поспешили из столовой. Я поднялся к себе наверх и сел в закоулочке, у печки, откуда из-за балюстрады была видна вся столовая.

Через некоторое время в столовую вошла Пияша, осмотрела, все ли ушли, не остался ли кто подслушивать, и, убедившись, что никого нет, приложила ухо к двери кабинета. Но ее спугнул шорох. Она отбежала к лежанке. На цыпочках вошла Елена Петровна.

— Ну что, Пияша? Как там? Разговаривают? Не шумит Архип Николаевич?

— Нет, тихи.

Елена Петровна позвала:

— Идите, мать Серафима. Влезайте на лежанку, погрейтесь. Согнали вас, побеспокоили. Мать Серафима, посоветуйте, какой же тут выход христианский найти. Архип и Валерьян не братья, а злейшие враги. И помирить их не знаю как. Архип Николаевич — строитель, он умножать хочет, расширять, а Валерьян — только бы пожить в свое удовольствие. Грех, матушка, осуждать, а я осуждаю. Что без толку деньгами швырять? К чему так выряжаться, как Ксения? Расточительство — большой грех. Надо работать, умножать добытое отцами, а не проедать в праздности. Мы не дворяне. Да и Ксюша — кто она? Из мещан ведь медынских. Чем отец ее капитал наживал? По деревням ездил, через ребятишек тряпье, старье скупал, а за него ребятам грушами сушеными платил. Я так думаю, матушка Серафима, — грешно для мамона жить. Мы — фабриканты, мы народ кормим. Нам надо сыну дело передать и его самого к делу нашему большому приставить. Архип Николаевич никаких себе удовольствий, никакой роскоши не позволяет.

Ксения и Валерьян разорить нас задумали, о разделе мечтают. Боюсь я этого. Я, мать Серафима, с детства жизни боюсь и всегда ужасаюсь. Девочкой маленькой, бывало, только и слышишь: тот разорился или пропился; того обманули и обвели, в трубу вылетел, банкрот стал; того убили, ограбили; того дети собственные обворовали; у того конторщики, приказчики все растащили; тот прогорел. Бывало, ложусь спать и вся дрожу. Молюсь, молюсь, и чем больше молюсь, тем страшнее делается, лучше бы уж, думаю, не жить или уж родиться бы сразу бедной, чем из богатых в нищие попасть. Спрячусь, бывало, под одеяло, закрою крепко-накрепко глаза и шепчу: «Господи, дай бог, чтоб мы всегда были богатые! Господи, дай бог, чтобы мы никогда не были бедные! Спаси, господи, нас от банкротства, от воров, от обмана!»

Серафима, слушая Елену Петровну, крепко задумалась, собрала все силы своего ума, ее низкий и узкий птичий лобик сморщился. Наконец она нашла в глубинах мысли верный исход и радостно улыбнулась.

— Я вам совет дам, родная Елена Петровна, — неопалимой купине надо отслужить молебен.

Пияша усомнилась:

— Так ли, мать Серафима? Неопалимая купина, гляди, только от пожаров обороняет. А от раздела имущества и от разорения надо, думается, служить молебен Косьме-бессребренику.

— Эка, Лимпиядушка, окстись! Косьма-бессребреник — он против скопления богатств. Об скоплении надо Флору и Лавру молиться. А еще лучше, Елена Петровна, отслужите вы пророку Науму. Он, пророк Наум, наставляет на ум, вам тогда и прояснится, что надо делать.

— И Агафью мне, мать Серафима, жалко. Сколько раз я говорила Архипу Николаевичу: надо сломать спальни деревянные, упаси боже, пожар! А он все жалел, убытку все не хотел, «а сгорят, говорит, страховку получим, на страховые выстроим кирпичные спальни».

В столовую, гремя и топая, хозяйским шагом вошел Валерьян Николаевич. Вид его показывал, что он принял какое-то решение.

— Где делегация, Елена? Рабочие, говорю, где?

— У Архипа Николаевича в кабинете. Разговаривают.

— Ага! Не заперто?

Пияша заволновалась и поспешила к двери кабинета.

— Ты чего, Пияша, дорогу загораживаешь?

— Не велел Архип Николаевич тебя звать.

— Я такой же хозяин, как и он.

— Вестимо. Но вот, поди ты, не велел.

Валерьян Николаевич сорвался с важной осанки и начал громко кричать:

— Ах, так! Я ему тогда покажу! Он у меня в трубу вылетит! Я свою часть из дела выну!

И вдруг дверь из кабинета раскрылась. Выбежал Архип Николаевич. Сдерживая себя, он заговорил свистящим шепотом:

— Ты чего? Ты кричать? Ты — чтоб они слышали?

Валерьян Николаевич голоса не снизил:

— Я не уступлю. У меня паспорта заграничные в кармане. Давай деньги или я в суд подам и получу раздел.

— Отец на смертном одре запретил нам делиться. Тебе бы только жрать да спать, да одежу драть. Конечно, на проценты жить веселее. Я отечеству служу, я России работаю!

— России он служит?! Ты кощеем от жадности стал и всех кругом в бараний рог согнул. Кому от тебя радость? Или ты мне уступишь, или я сейчас пойду и скажу рабочим, что я согласен на все их просьбы. Слышишь?

— Молчи, дурак!

— Не замолчу! Я тебя… Я тебя… убью…

— Убьешь?

Архип Николаевич со всего размаху ударил брата по лицу. Тот закричал. На крик вбежал Тимофей Свильчев. Архип Николаевич размахнулся, чтобы ударить еще раз, но Валерьян отбежал. Свильчев помешал Валерьяну проскользнуть в дверь и загоготал. Архип настигал брата. Тот пустился вокруг стола, Архип за ним. И так они сделали два круга. Один остановился, запыхавшись. Остановился и другой. Архип сделал попытку схватить Валерьяна через стол. Тот уклонился. Некоторое время ложными маневрами каждый из них старался обмануть противника, бросаясь то туда, то сюда, как делают дети, когда играют в «салки». Но вот Архип сделал энергичный бросок и почти наскочил на Валерьяна, тот побежал к двери прямо на Свильчева. Архип уже протянул руки, чтоб схватить брата.

Свильчев бросился на помощь Архипу, но сделал это так неловко, что Валерьян проскочил мимо него в дверь и выбежал из столовой, а Архип наткнулся на выставленную ногу Свильчева и упал бы, если бы тот не поддержал его. И нельзя было сказать — само так вышло или Свильчев так подстроил. Но он опять загоготал. Архип, взбешенный, схватил Тимофея за чуб и начал трясти и раскачивать. Пияша заплакала. Елена Петровна убежала. Серафима бросилась за нею. Свильчев не сопротивлялся хозяину и покорно раскачивался то туда, то сюда. Оттаскав, Архип толкнул его от себя:

— Получил? Довольно тебе? Это чтоб ты не подвертывался, когда не надо.

Свильчев загоготал.

— Ты чего, истукан, гогочешь?

— Гоготать люблю.

— Возьми, Пияша, твоего черта и уведи его с глаз моих.

Пияша взмолилась:

— Да он, Архип Николаевич, по дурости гогочет, а сам, я знаю, в ноги хочет упасть, прощения за неловкость у хозяина просить.

— А может, он хочет меня, благодетеля твоего, зарезать?! Ишь глазищи-то какие!.. Чего, спрашиваю, гогочешь? Отвечай!

— Ответил уже вам: гоготать люблю.

Провожая делегацию, Архип Николаевич сказал что-то ласковое Агаше, дружески похлопал по плечу Кузьму. Мне показалось, хотел он сделать то же со Степаном, но, видимо, духу не хватило — побоялся, как бы тот его не осадил.

— Ну, добрый час! Ну, будьте здоровы! Ну, значит, сойдемся по-добрососедски, по-хорошему, а не по-плохому? Да вы долго там не думайте. Что долго думать, отрубил — да и в шапку. Я ведь ничего не боюсь.

Степан лукаво улыбнулся на эти слова. А Кузьма сказал:

— И я не боюсь. Я с лишком тридцать лет тому назад Дунай под пушками переходил, потом через Балканы, — не боялся.

Хотелось мне узнать, на чем же они сошлись или думают сойтись, но Архип Николаевич никому из домашних ничего не сказал. Он приказал только сзывать всех на вечерние блины.

— И брата Валерьяна позовите, чтоб обязательно пришел, и с женой, и чтоб все прилично было. Зовите из конторских, кого Федя укажет, могут с женами явиться.

По его уходе в столовую сейчас же вбежала Ксения Георгиевна и кинулась с расспросами к Федору Игнатьевичу, но тот был уклончив:

— Все будет хорошо, очаровательная хозяюшка. И за границу поедете. К утру завтра все разъяснится и уладится. Я вам стульчик сейчас подам. Садитесь, посидите со мной. Рассудите сами: разделитесь — хорошо, на проценты будете жить — хорошо. Но будете ли вы такие проценты с ваших денег получать, как прибыль с фабрики?! И какая вам радость в четырех стенах на Ордынке прозябать: щи хлебать, с горничными скучать, на картах гадать — и только всего удовольствия? А с фабрикой вы везде персона: без вас никто в Серпухове шагу не сделает, ото всех почет, и от исправника, и губернатор если приедет, то к вам с поклоном, и архиерей. И народишко перед вами шапку ломает. Да и в Москве к вам все на поклон пойдут. Фабрика богатеть будет, и профессора всякие валом к вам повалят, и стихи про вас сочинять будут, и все художники, и все артисты в ножки вам кланяться будут. А вы будете красотой и обхождением блистать и очаровывать, и очаровывать! Кого захотите, того до белой горячки и очаруете.

Ксения Георгиевна таяла, но не сдавалась:

— Да ведь он обманет, Архип-то, он нам поездку за границу расстроит. Посулить, может, и посулит, когда его прижали рабочие и мы, а потом хвостиком вертанет, как налим бескостный. Он ведь скупущий, он за копейку в церкви… звук издаст.

— Уж это вы, очаровательная, преувеличиваете. Архип Николаевич не скуп, он экономлив, он строитель. Ай, какой строитель! Он бы в Серпухове Суэцкий канал прорыл, да, жалко, моря под рукой в округе нету. Вот ведь для чего он старается, — не из жадности, а как бы всякую всячину в дело пустить. А что же, голубушка, поделать? Хлопочет, хлопочет Архип Николаевич. Оттого и растет у него все. Это как в огороде: покопаешь, польешь да выполешь — и взойдет, а не похлопочешь — не взойдет.

На вечерние блины было позвано к хозяйскому столу из «чад и домочадцев» и из «конторских» человек тридцать. За стол была посажена и Пияша, и сын ее Тимофей. Ради ли прощеного воскресенья или еще почему, но Тимофею, очевидно, была прощена его недавняя выходка.

К столу был приглашен и местный священник. Он был очень доволен приглашением и весь сиял, но, увидав монашенку Серафиму, омрачился и не удержался от замечания:

— А эта черная ворона чего здесь прыгает? Везде поспевают, побирушки ненасытные! Эк у них руки загребущие, глаза завидущие… Обидно, что им жертвуют, а свой приход оставляют в небрежении.

Архип Николаевич вышел к гостям, торжественный и важный. Он был в черном сюртуке, в крахмальной сорочке и «при медали»; волосы были аккуратно причесаны и обильно смазаны душистым репейным маслом. Со всеми он был натужно прост, натужно смиренен, чинен, тих, благообразен. Увидав, что за столом нет Валерьяна Николаевича, он тихо, усталым, постным голосом сказал:

— Настюшенька, попроси, любезная, к столу нашего братца. И скажи: если не придет, то я сам приду… звать. Скажи так, он поймет. Да чтоб скорее являлся и с супругою своею.

Валерьян Николаевич явился быстро и с супругою, но одеты они были, против моего ожидания, не парадно. Валерьян Николаевич был, как он сказал потом, в «расходном пиджачке», а Ксения Георгиевна — в платьице, сверх меры простеньком и дешевеньком, — уж не взяла ли напрокат у своей горничной?

Архип Николаевич принял это как вызов, как намек: вот, мол, в каком черном теле держит нас старший брат.

— Подите оденьтесь! — сказал он и при этом тихонько махнул им ручкой.

Супруги ушли и скоро вернулись в полном блеске: он — в смокинге, она — обвешанная и обсыпанная бриллиантами.

При первых блинах за столом было тихо. Младшие говорить не смели, а для старших еще не обозначилась желательная тема.

Тему нашел Федор Игнатьевич:

— Обозреваю стол, и уста мои немеют! Взгляните, какое изобилие плодов земных! Тут все дары Охотного ряда и Тверской. Мать всех закусок — селедка, паштет страсбургский; но масленичный бог, который краше всех, — это блин, произведение, созданное по вдохновению просвещенной Елены Петровны, руками многоопытнейшей ее помощницы Олимпиады Акимовны и иных подчиненных Акимовне младших стряпух. Поднимаю блин — взгляните на него: он не пухл, но и не жёсток, он не тяжел, но и в эфирности своей хранит вещественную плотность, он не толст, но и не слишком тонок, он мягок, но хрустит.

Речь Федора Игнатьевича была сигналом к горячим спорам, сладким воспоминаниям, к веселью.

— У Егорова в Охотном хороши блины!..

— Нет, у Тестова лучше…

— Я люблю блины со снетками.

— А я — с молоком, замороженным сосульками.

— Ах, хороша масленица! Но как вспомнишь грибной рынок или в «Большой Московской» чай на первой неделе поста — кувшинчик миндальных сливок, изюм, постный сахар, — то и не знаешь, что лучше — пост или масленица.

Беседой, едой и питьем правил Федор Игнатьевич, впавший в экстаз чревоугодия.

Часа два тянулся пир; Федор Игнатьевич уверял, что начинает уже четвертую дюжину блинов. Кто-то вспомнил о том, что хорошо бы устроить вечернее катанье по улицам города на тройках, кто-то возразил. Федор Игнатьевич, объявивший себя «профессором гидро- и сухоедомики», горячо встал за катанье:

— Катанье и еда неразделимы. Катанье — забава, но оно изобретено для пользы человеку. И не только масленица знает катанье. И не только блин требует его. Возьмите, к примеру, пельмени; величины они, скажем, сибирские пельмени, такой, чтоб в рот сразу положить и проглотить, чтоб сало не утекло. Съешь их штук двести, и усаживают тебя в сани; самое важное, чтоб нигде не дуло и не двигаться с места. Вот и едешь — две шубы на тебе, колокольчики под дугой, брюшко полно, — так ведь какие мысли-грезы! Сладкие грезы! А как пробегут лошади, разомнешься, ты и на следующей станции опять готов штук двести уложить. Или возьмите наш московский расстегай. Кажется, он легкий и соусу подана целая лохань, поливаешь и ешь, съел и, кажется, еще бы съел. И некоторое время ты на человека похож. А потом начинает он, расстегай, в тебе пухнуть. Пухнет, пухнет! Так со мной один раз было: выскочил я из трактира очумелый после расстегая, еле добежал до извозчика и говорю ему: «Вози ты меня, пожалуйста, вози взад-вперед, где хочешь; не могу, вози». То ж и блины. Вот оно почему масленичное катанье выдумано! После блина ничего больше человек и не может, как кататься.

К крыльцу подали пять троек; три — запряженные в розвальни, а две — в большие сани с ковровыми крыльями-щитами для защиты от снега из-под копыт пристяжных. На гривах и хвостах лошадей были пестрые ленты и бумажные цветы, на уздечках и шлеях — бубенцы. Для Архипа Николаевича с Еленой Петровной запрягли рысака в беговые двухместные санки.

Дул сырой и вялый ветер — «масленичный», как бывает при февральских оттепелях. Небо мчалось над головами, низкое, мглистое. Иногда ветер отрывал от мглы большие куски и угонял их куда-то в пустоту, и тогда на светлую щелину выпрыгивала скользящая, торопящаяся луна, но ее сейчас же прикрывала черная дымка.

Когда рассаживались в санях, хватились, что нет Валерьяна Николаевича и Николая. Ксения Георгиевна вцепилась в мою руку и потащила за собой:

— Пойдемте их искать и звать.

В темных сенях при нашем появлении оборвался и притаился шепот, шорох. Ксения Георгиевна открыла настежь дверь в переднюю, и в полосу света были пойманы прижавшиеся к уголку сеней Настя и Степан, сын Кузьмы. Ксения Георгиевна втолкнула меня в переднюю и быстро захлопнула дверь:

— Не будем мешать. Пусть их: наверное, целуются. Это уж такие сени: в них всегда по вечерам в праздники кто-нибудь да целуется, как ни пройди.

У нее самой пылали щеки, и она сжала мне руку, когда толкала через порог.

Валерьян Николаевич отказался ехать кататься, как ни уговаривала его Ксения Георгиевна.

— Блинов и катанья не признаю: это азиатчина и варварство.

— Была бы честь предложена! Не хочешь — не надо. А я… А я гуляю! И иди ты к черту! Что тебе ни скажет Архипка, то и делаешь. Гуляю! Завей горе веревочкой!

Николай признался, что поехал бы, если бы поехала Настя.

— Да она куда-то убежала от меня.

— Подлец ты, Колька! — рассердилась Ксения Георгиевна. — Коль убежала, то не хочет. И как ты смеешь принуждать? Она тебя не любит. И оставайся с носом. Вы оба с дядей твоим — суслики. Идемте, Павел, я в санях к вам сяду на колени. Не сгоните?

Нашей тройкой правил Тимофей Свильчев. Он не садился, а стоял во весь рост, натянув вожжи и подняв их высоко к груди. На ухабах подсвистывал и покрикивал. А когда выехали на гладкое шоссе, затянул:

Вот мчится тройка почтовая

По Волге-матушке зимой…

Луна выпрыгнула на светлую прогалину и несколько задержала свое торопливое скольжение.

Ксения Георгиевна все-таки не села ко мне на колени. Но говорила она только со мной или подпевала Свильчеву. Нам в голову, в лицо, за воротник летели рыхлые, скользкие комья снега.

Когда катанье кончилось и мы выходили из саней, около меня оказался Федор Игнатьевич.

— Хороша она, наша Россия! — сказал он.

Я ответил:

— Да! Бесконечно хороша… могла бы быть!

Небо совсем посветлело и стало выше. Я остался наружи, когда все пошли в дом.

— Что такое Млечный Путь? — спросил остановившийся около меня Свильчев.

Я не ответил. Он подождал, пока, кроме нас, никого не стало, и продолжал:

— Млечный Путь ни при чем, конечно. Вы одно, пожалуйста, себе заметьте. Эта барыня, Ксения Георгиевна, на меня внимания как на червяка, но я ее себе облюбовал и давно себе предназначаю. И если вы что думаете всерьез, то прошу: посторонитесь. В этой части вы, может, и сильнее меня окажетесь, не обижайте меня зря. Я и так обойден на пиру жизни. И я кусаюсь. Моя мать — экономка у Коноплиных, а я у них холуй в конторе. И что я ни сделаю — все недовольны, потому — нашему уроду все не в угоду. Разорвись хоть надвое, скажут: а почему не начетверо? За что же так меня судьба стеганула? Мы с ними родственники. Матери моей, Пияше, двоюродная сестра была первая жена Архипа. Могли бы они нам что-нибудь выделить или нет? По-моему, могли бы. Тогда бы я им вернее собаки был. Да нет, не захотели. Ну, так когда-нибудь я сам у них вырву. Они разбойники и обиралы. Они с рабочих семь шкур дерут.

— Вы что же, Тимофей, за рабочих?

— Нет. Чего мне за них быть? Что они мне дадут? И чего мне с них взять? Только я озорной, гоготать люблю и обожаю ножку подставлять тем и другим. Коль придется встретиться, увидите — я через сколько-то там годов богат буду. А Коноплины — Архип, конечно, дуб, он устоит, и мы от него своим куском попользуемся, он умный и нет-нет да кость бросит, а Вальку и Кольку, может, мне же, Тимошке Свильчеву, суждено без штанов пустить. Ну-с, не серчайте!

Свильчев пошел, напевая:

А мой кистень сильнее

Десятка кистеней,

Была бы только ночка

Сегодня потемней.

Я поднялся к себе наверх, но не вошел в комнату, а сел за перилами, чтоб посмотреть обряд «прощения».

Архип Николаевич, все так же в сюртуке и «при медали», взволнованный, торжественный, хоть немного усталый, расположился в кресле, в переднем углу, сбоку от киота с иконами. Чада и домочадцы столпились в противоположном конце столовой, у входа. Средина комнаты оставалась пустая. Стол был отодвинут к стене.

Первой двинулась к Архипу Николаевичу Пияша. Не торопясь, чинно зашагала по половичку к креслу, полная решимости. Подойдя, она выпрямилась, стала лицом перед Архипом Николаевичем, взглянула на него строго, сурово, сосредоточенно, сжала губы, скрестила на животе руки, сделала поясной поклон, потом, немного раздумав, опустилась на колени, склонилась головой доземи, стукнувшись лбом об пол, и проговорила:

— Прости ты меня Христа ради во всем, в чем я против тебя прогрешила.

Затем она поднялась и облобызала Архипа Николаевича трижды, повторив трижды те же слова. И он за ней повторил:

— Прости и ты меня Христа ради за все, чем я против тебя согрешил.

За Пияшей пошел к креслу Тимофей. Всю процедуру он проделал весело. Лбом стукнулся так, что невольно все почесали себе лбы. Когда лобызал хозяина, на лице у него была такая улыбка, что вот-вот он загогочет.

— Усищи-то вытер бы, шут! — сказал ему Архип Николаевич, и мне показалось, что среди обрядных слов с губ хозяина соскользнуло крепкое ругательство.

Отойдя, Свильчев встал рядом с матерью. Следующему за ним, конторщику, когда тот кончил обряд, Свильчев сказал тихо:

— Сюда, сюда иди, — здесь будут отделавшиеся, чтоб дальше не спутать, кто прошел, кто нет.

Когда прошли все служащие, их отпустили по домам. Тогда наступила очередь членов семьи. Подошли Елена Петровна и Николай, и даже Валерьян Николаевич подошел и сделал все, как делали до него другие. Только, поднявшись с колен, прежде чем облобызать старшего брата, Валерьян Николаевич вначале заботливо отряхнул пыль с брюк и сдунул пылинку с рукава своего английского смокинга. После Валерьяна Николаевича вышла заминка. Осталась только одна Ксения Георгиевна, которая не прошла обряда. Я заметил, что она как бы колебалась, идти или нет. Кажется, и Архип Николаевич это заметил и ждал, как она поведет себя. Но она пошла. Как и все до нее, она пересекла комнату, ступая только по половичку, склонилась в поясном поклоне, опустилась на колени, коснулась лбом пола, поднялась — и вдруг на мгновение застыла перед Архипом Николаевичем. Он улыбнулся и сказал ей:

— Смирилась, гордая? Хвалю за это. Ты баба умная.

Она гневно на него посмотрела:

— Я не смирилась. Я обычай выполняю. Меня никакой оборотью не обратаешь, не на того коня напал!

— А вот стукну, как мужа твоего стукнул!

— Стукни-ка!

Она сложила губы в трубочку и плюнула в Архипа Николаевича.

— Вот тебе мое «прости Христа ради», зверь!

Но плевок не попал в цель. Архип Николаевич отклонился в сторону. Он схватил Ксению Георгиевну за руку, сжал, видно, крепко и не отпускал. Она не издала ни звука.

— Ах, Ксюшка, ну и баба ты — соколица! Нешто он тебя стоит! Попади ты в меня плевком, я бы тебе голову оторвал, жива не вышла бы из моих рук. Да ловок я, не попала. Молодец, баба! Значит, не смирилась? Ну, я теперь тебе за это скажу: я ведь распорядился, чтоб Федюша выдал вам деньги на заграницу. С рабочими я сговорился: забастовки у нас не будет. Так уж поезжайте, делайте нашей фирме славу: богаты, мол, Коноплины, — по заграницам ездят.

Ксения Георгиевна рассмеялась:

— Руку-то отпусти, ишь как сжал: пятна красные пошли. Выходит, испугался, Архипушка! А то пришлось бы тебе с моим адвокатом разговаривать. Кого больше-то испугался: нас или рабочих твоих?

— Вот и дура ты! Меня нешто испугаешь?

— А все-таки уступил, знать, рабочим?

— Не уступил. Я забастовку отвел. Посулил всем прибавки с осени, если они теперь мне по гривенничку, по пятиалтынничку в день скинут. Вроде как взаймы у них попросил. Они ответ дадут завтра… жмутся, но почти согласны… Бастовать тоже не сладко.

— Ты их обманешь.

— А если обману, я ведь на отечество работаю. Мы в Малой Азии рынки завоевали, немец у нас их отбивает, а мы его дешевочкой собьем… У кого дешевле будет, тот и утвердится… Вот мы какие! Но только, Ксюша, знай: сорвется у меня и будет забастовка — я денег вам на заграницу не смогу дать. Меня еще Степка беспокоит: уж больно ухмыляется себе в усы.

Все разошлись. Я был уже на пороге своей комнаты, когда Архип Николаевич позвал Свильчева:

— Тимоша, поди-ка ты ко мне на два словечка.

Хозяин прошел с Тимофеем к себе в кабинет и запер дверь на ключ.

Я решил, не откладывая, отправиться сейчас же ночью к Агаше, Степану и Кузьме. Как говорил Сундук: если видишь, что надо делать, и ты в силах это сделать, то немедля и делай, — каждый наш быстрый, меткий удар означает наш перевес над врагом. Мне было ясно, что стачка имеет все шансы на успех. И было ясно также, что Архип Коноплин и Федор Игнатьевич посеяли среди рабочих колебания и есть опасность, что рабочие могут уступить. Делегаты их были слабы, кроме, может быть, Степана. Видно, и здесь скосили наших лучших и самых твердых людей.

И этот негодяй Архип говорит, что он «служит отечеству»! Как действительно была бы хороша наша родина, когда б она принадлежала нам, кто ее любит без корысти! Мы бьемся за нее сейчас почти не вооруженными руками, но мы куем в себе все доблести воина. И, может быть, когда для нашей освобожденной родины придут великие бои, то будущее поколение бойцов найдет для себя какую-то долю поучения в нашем упорстве, в нашей стойкости и в нашей преданности делу освобождения родной земли, которые нас не оставляли в самые тяжкие и мрачные дни.

ГЛАВА IX

Никто не помешал мне незаметно выйти из дому. В ночь с прощеного воскресенья на чистый понедельник в коноплинских покоях спали непробудно. В темноте по комнатам переливался храп, посвистывание и сопение.

Только в кухне, когда скрипнула под ногой половица, Пияша с полатей проворчала в полусне:

— Кто там? Ходят, ходят… ночь-полночь — угомону не знают…

На дворе шел липкий, тающий снег. Не видно было неба. Неточно зная, куда идти, я отправился наугад к деревянным корпусам за фабричной оградой.

— Кривые моты мотаете? — позади меня вынырнул, непонятно откуда, Свильчев.

— Я не понимаю, о чем вы, Тимофей!

— О том-с, как старики говаривали: не ходи, кындра, в пендру, не ешь, кындра, мандро, а ходи, кындра, на гундро, ешь, кындра, мындру. Означает: не ходи, кошка, в печку, не ешь, кошка, масло, а ходи, кошка, на гумно, ешь, кошка, мышку. Теперь понимаете?

— Теперь еще меньше.

— А то́ вы понимаете, что направляетесь к самому крылечку, где Ксения Георгиевна почивать изволит?.. Вы мне глаза не отводите: хоть мал огонек, а дым все виден. Я же вас предупреждал… А не хотите добром, то давайте на счетах костяшки откладывать, кому что причтется.

Я очень обрадовался, что меня подозревают в любовных похождениях, а не в чем ином, и рассмеялся. Свильчева это обидело:

— Я соображаю: вы, глядя, как Ксения своим мужем Валерьяном орудует, небось обо мне так располагаете: чего мне, мол, собаки бояться, когда хозяин на привязи… Ан просчитаетесь: где я лисой пройду, там три года куры не несутся.

— Много же вам молодая хозяйка доставляет хлопот. Наверное, и не рады ее приезду?

Свильчев ответил:

— Рад госпоже, как меду на ноже, — и лизнул бы, да обрежешься.

Кое-как я успокоил Свильчева, но окончательно разуверять его не стал. И он остался при своем мнении:

— Значит, на волка зря поклеп, это зайцы кобылу съесть хотели?

Мне пришлось повернуть обратно к дому. Он пошел проводить меня.

— Соблаговолите мне секунду времечка для разговору. Мне с вами любопытно. Вы не нашего покроя. Вас с других полей ветром занесло на наши гумнища. Желаете, откроюсь?

Я остановился. А он не сразу заговорил: непохоже на себя застеснялся.

— Я ведь очень до всего интересант. Во мне черт знает чего намешано. У меня еще дорога не выбрана. Я, конечно, книжек не много читал. От чтения, говорят, мозжечок киснет. Я больше на практике все взвешиваю. Как пишется в газетах — злобой дня любопытствую. Вы знаете, здесь забастовочка разыграться хочет? И вот я рассуждаю: какая корысть может заставить человека рабочего, да еще семьянина, работу бросить, заработком жертвовать, службой рисковать, семью в недостатки ввергнуть? Откуда происходит такое взбаламучение в человеке? Ведь главное на свете — своя выгода. А какая же выгода в лишениях? Бывает, конечно, человеку и рассерчать на что-нибудь одно удовольствие. Бывает, и поволноваться — одна приятность. Но это — блажь, это баловство, это — на раз в жизни. А чтоб постоянно изводиться, то кому охота? Вы не глядите, что я ко всему с усмешкой. Всякое существо спрашивает себя: зачем живет, чего ради мучается? А моя какая жизнь? Я здесь ко всякой бочке гвоздь, ко всякому окоренку затычка, каждой грязи отмывалка. Со стороны глядеть: Свильчев, мол, доносчик и переносчик от тех к сем, да от сех к тем. Но чем я иначе могу дорогу себе пробить? Как могу в какой иной лаз к своей выгоде проползти? Иногда, правда, прикинешь: будто всем не свой; не зря старики говорят: переносчик — как у реки перевозчик: надобен на час, а там и не знай нас. Мать говорит: «Терпи», — но я терпеть не хочу. Наши рабочие хоть тем утешаются, что фабрикантов не чтут и все время на них косо смотрят. Какая польза из того? Холуй на барина три года серчал, а барин и не знал. Не в гордости и не в чести дело. Наша Дунька не брезгунька и мед сожрет. Надо жить, как набежит. Все уди, что плывет, что к берегу привалит, то и крючь.

— А вы что же ночью на улице по такой погоде делаете?

Обидевшись, что я пренебрег его философствованием, он сердито отрезал:

— Носом окуней ловлю.

Два дня прошло, а мне все не удавалось пробраться к Агаше, чтобы рассказать, как боятся стачки Коноплины и что теперь самая пора бастовать и не уступать ни в чем.

Пока же Архип Николаевич торжествовал: стачка не возникала, рабочие, по-видимому, склонялись уступить.

Валерьян и Ксения готовились к отъезду за границу. Мир в семье Коноплиных восстановился. Гощенье мое у Коноплиных становилось неудобным: Николаю пора уже было возвращаться в Москву к лекциям. Он стеснялся напомнить мне об отъезде и оставался в Серпухове, очевидно, единственно из-за меня. Архипу Николаевичу мое пребыванье чем-то мешало. Однажды за столом он намекнул: «Кабы мы были только своей семьей, я бы сказал иначе, а то лишние бревна есть». Но я заставил себя пренебречь этим намеком, щепетильность была бы недопустимой роскошью в том важном деле, которое мне надо было исполнить.

Наконец выбралась минутка, когда я смог миновать слежку Свильчева: пришли священник и дьячок с «постной молитвой», и Архип Николаевич приказал кликнуть всех домочадцев к себе. Я исчез, когда все опустились на колени.

В рабочем корпусе я постучал из сеней в комнату Агаши. Никто не отозвался, хотя из помещения доносились голоса. Подождав, я открыл дверь и услышал плач и смех одновременно. В комнате были худощавый старик, похожий на Василия Шуйского, женщина, обличьем напоминающая Агашу, очевидно ее сестра Мавруша, и на кровати, среди вороха тряпья, девочка лет восьми.

Женщина обнимала девочку и покрывала поцелуями ее темечко и косички; девочка, отбиваясь, смеялась и плакала. Старик уговаривал их:

— Да будет, да полно, да перестаньте, — и хмурился, сам, видно, еле удерживая свое волнение.

Мое появление вызвало испуг. Все трое сразу враждебно насторожились.

Я спросил об Агаше. На лице женщины вспыхнул страх; выражение ужаса перекинулось сейчас же и в глаза девочки. Старик укоризненно пояснил мне:

— Что вы по домам лазите? Напугать можете. Девочка у нас и без того убога. Жалость имейте. В контору бы Агафью звали, если уж допекать собрались.

Это «приветствие» без дальнего объяснило мне настроение рабочих и их семей: не примиренность была в атмосфере, а готовность к испытаниям, — не иначе как они решились на что-то необычное, коли ждут ударов.

Мне не оставалось иного, как поступиться конспирацией и открыть, зачем пришел. Лучше было рискнуть довериться этим простым людям, чем отступать, ждать снова случая рисковать новой встречей со Свильчевым. В подтверждение того, что я свой, я показал письмо от Сундука к Агаше.

Старик с недоверчивой торопливостью потребовал:

— Покажьте-ка записочку-то. Ну-ка, ты, Лизок, прочитай, у тебя глаза помоложе.

— Это написано не вам, а к Агаше, — сказал я.

— Такого у нас разбору нет, мы — одно. А не желаете нас признавать, ищите Агафью, где найдете.

Лиза стала читать громко и нараспев:

— «Ну что ж, что так складывается… Сложится потом лучше…

Мы пойдем с тобой, прогуляемся,

Пускай люди на нас подивуются».

Лизок остановилась и очень тихо, почти про себя, сказала:

— Я больше никому не позволю ругать дядю Ваню… никому.

Меня признали своим. Крайняя подозрительность сменилась вдруг откровенностью. Привыкшие жить в скученности и постоянно на народе, они не умели таить от сторонних глаз свои душевные движения; их радость была не в бережении и стыдливом прятании своих чувств, а в том, чтоб открыться и излиться на людях. Мавруша начала рассказывать:

— Я Агашу все поедом ела: «Сиди, говорю, смирно, чего тебе о выгоде хлопотать, на гривенник надбавки набьешь, а целковый пробастуешь; не нам, говорю, выгоду искать, мы все равно всегда в убытке будем». Я бы, может, сама ввек не почуяла, что не о том они горят, чего говорят, да тут сердечный мой Лизок мне помогла…

Девочка перебила Маврушу:

— Дай, мама, про костыли я сама расскажу. Ты не так говоришь и очень непонятно. А я понятнее.

— Ну, говори, говори, Лизочка. Видите, какая она у меня погремушка. И всегда веселая.

— Вы видите, дяденька, я без костылей, — показала мне девочка на свои неподвижно лежащие ноги, — а угадайте: где мои костыли? Не угадаете.

— Да откуда же знать дяденьке про твои костыли?

— Ну вот еще, мои костыли знаменитые, в московском наилучшем магазине куплены Еленой Петровной, резина была на концах подбита. И полированные, и мягкие подушечки, где под мышками опираться. А легки! Просто ужас как легки! И сгибаться могли! На винтах. Вы таких, наверно, и не видали никогда. И не поверите.

— Будет тебе расписывать-то. А то маманя опять заплачет, — оборвал девочку старик.

Лиза притянула к себе мать. Обе заплакали, расцеловались.

Оказалось, Лиза продала свои знаменитые костыли.

— Пристала ко мне без короткого, уговорила меня, умолила: «Отнеси да отнеси, да продай, дедушка Спиридон, — рассказывал старик, — а деньги, говорит, дедушка, отдадим тете Агаше, чтоб не беспокоилась, на что будем жить, если забастовку объявят». Да еще уговорила меня матери до поры нашу тайну не открывать. Я и послушал, старый, ее, малую. Ее-то костыли я прасолу здешнему за двадцать рублей продал: у его сына, мальчика, нога перекосолаплена, а Лизаньке я присмотрел взамен даровые…

— Дедушка Спиридон в больнице в сторожах…

— И должен в палате один при костылях больной одинокий человек вот-вот помереть.

— И что они наделали, что удумали, старый да малая… Как теперь Лизе быть при чужих костылях-то… — запричитала Мавруша.

— А как мне было девочку не послушать? Судите вы сами, государь любезный, — оправдывался Спиридон, — в эти дни что тут было у Агаши в четырех этих стенах: как соберутся они полно народу, как начнут говорить о том, что им делать, как им жить, да как разойдутся, и не поймешь: не то горе у них, не то праздник, друг за друга каждый, как за самого себя, горой готов встать, на смерть решились пойти и ей в глаза взглянуть, только бы свою правду отстоять. А девочка-то все слушает, слушает. Тут и взрослый разгорячится. Дитя же, конечно, разволнуется, как от сказки, и уж на коврах-самолетах в мечтах летит, а Архип Коноплин ей, как злющий кощей, стоит поперек дороги, где лежит путь к живой воде. Да что теперь на меня одного валить? А Мавра, мать? Тоже ведь в эти дни свечой горела. У нее и болезнь-то сбыла. Теперь, скажешь, и болезни-то было, что пугалася всего и боялась из дому выйти и Лизу одну оставить. Хватается, бывало, за нее, когда силой пробовали уводить. «Ай, пожар! — кричит. — Ай, сгорит!» — и делается как сумасшедшая. А теперь спокойнее речь стала и не так уж пугается. Как же девочке не поддаться, когда мать тоже твердит: герои люди наши, и Агаша, мол, наша — сокол геройский. Я вам то скажу, государь любезный: в нашем обиходе бедном самая радость большая — подвиг совершить, за своих друзей грудью стать, это нам доступно. Подвиг возносит всякого человека.

Агаша появилась среди нашего разговора неожиданно. Она вошла, не стуча в дверь, окруженная женщинами; за ними вошли Кузьма и сын его Степан — те самые, которых я видел в доме Коноплиных вместе с Агашей.

— Какая у вас ко мне надобность? — спросила меня Агаша неприязненно. Я видел, что она меня узнала, и мне показалось, она вспомнила свои слезы в доме Коноплиных и стыдилась их.

Я подал ей письмо от Сундука.

— Это что такое? Это — письмо? От кого же может быть мне письмо?

— Прочитайте.

Маленькое горящее пятнышко румянца проискрилось у нее высоко на щеке, под глазом, и кожа у века слегка задрожала, когда она дочитывала письмо мужа, но сказала она сухие слова — не те, видно, которые ей сказать хотелось:

— Передайте ему, что я выросла из старых юбчонок и не гулянки теперь у меня на уме, а совсем другое.

И тут же она спохватилась, что так резко сказала:

— Мне надо, бабоньки, поговорить бы вот с ними, — она показала на меня, — это ведь они мне от Ванюши известие привезли.

— Говори, мы тебе говорить не мешаем, — отозвалась чернобровая женщина в цветной шали, осмотрев меня с головы до ног насмешливо и свысока.

Однако Агаша не стала много спрашивать меня о муже. И ей мешало, кажется мне, не присутствие людей, — эти расспросы не шли к тому приподнятому душевному состоянию, в котором она в эти минуты находилась.

Я, правда, ожидал, что увижу Агашу не похожей на ту беспомощную женщину, которая при чужих людях плакала за столом у хозяина. И я не ошибся: перемена была, но все-таки не такая, как я представлял.

Внешне Агаша стала еще застенчивее и тише, даже шаг ее стал неслышнее и голос приглушеннее — как будто она боялась что-то в себе смутить. Но зато во всем ее общении с окружающими появилась уверенность: этот человек хорошо знал, что и для чего он сейчас делает и говорит. Мне после Кузьма сказал про нее: «Как поглядишь, будто смирней сделалась, а вот в сердце появилась властность и строгость, как, бывало, у настоящего солдата, а тем паче у командира перед атакой, — помню, когда мы Дунай под пушками переходили и через Балканы перелезали».

Вместо Агаши меня стали расспрашивать о Сундуке другие женщины. Меня этим экзаменовали: свой ли?

Я отозвал Агашу в сторону и сказал ей пароль. Разговор сейчас же перешел на дело. Я рассказал, как оценивает Архип Николаевич положение на рынке, как выгодно ему сейчас не прерывать, не сокращать производство, а расширять и увеличивать. Сказал я и о том, как семейная распря между братьями тоже склоняет Архипа Коноплина быть уступчивее.

— Что же, по-вашему, нам делать? — спросил Степан.

— Сейчас же бастовать. Иначе момент будет упущен.

— Сейчас же? Это, значит, нынче же? Так я понимаю? — спросила Агаша. — Да вот бабы говорят — денег бы еще пособрать. Много у нас таких семей, что получку вперед проедают, а запасу — мы обходили, проверяли — ни горсти круп, ни луковицы, ни картошины. Для таких нынче начни бастовать — завтра зубы клади на полку. У многих и от деревни нельзя ждать поддержки, которые коренные городские.

— Да ее самое взять, Агафью, — вся тут! Ни в деревню не к кому уехать, ни в доме нет на черный день ни грошика, ни кусочка. Как же таким бастовать? Ведь не припася основы, ткать не сядешь, — вставила чернобровая женщина в шали.

— Ан у тети-то Агаши и есть! Возьми-ка, тетя Агаша! — крикнула с постели Лиза, протянув Агаше деньги.

— Это что же такое? Откуда эти деньги? — удивилась Агаша.

— Для стачечного комитета эти деньги на твое усмотрение вносит от себя твоя убогая племянница Лиза. Вот и все дело. И просит обозначить в расписке и в рабочих газетах напечатать, — объяснил официальным тоном Спиридон.

Продажа Лизиных костылей ошеломила Агашу. Она сначала побледнела, затем зажглись пятнышки румянца на щеках, взгляд остановился, как будто она взглянула в глубь себя.

— Видите вы это, бабы? Видите вы эту девочку? Видите ее детское сердце? Кто же после этого скажет, что не выйдет у нас наше дело и что не надо нам за него браться?

— Уж ты не напирай, и без тебя все нам понятно, — отозвалась чернобровая женщина в цветной шали, как бы оправдываясь в какой-то своей вине.

Агаша подошла к Лизе, взяла ее обеими руками за голову и поцеловала:

— Желание у тебя было правильное. Умница девочка, — сказала она торжественно. Потом, желая смягчить официальность тона, она прибавила: — Умница, Лизочек, умница.

Охваченная счастьем, Лиза спрятала голову под подушку. Агаша попробовала повернуть ее к себе за плечо, но девочка свернулась калачиком, уперлась и забилась в угол кровати. Агаша оставила ее, посмотрела на Маврушу и Спиридона, покачала головой и очень тихо укорила их:

— Чья же это была дурацкая выдумка — костыли продать?

Агаша погладила Маврушу по голове и неловко пожала руку Спиридону.

Тут я узнал, что с большой настойчивостью и очень скрытно все эти дни, с прощеного воскресенья, Кузьма, Степан и Агаша вели подготовку стачки и что теперь уже все приготовлено к последнему шагу, к открытому выступлению, осталось только решить, когда начать. За этим теперь они и собрались.

— Трудно это решить нам одним, и ваш голос на нашем военном совете был бы в пользу, — обратился ко мне Кузьма. — К нам теперь со стороны не подпускают никого. Заезжал тут в город агитатор от партии под видом профессионального союза, — его в привокзальных номерах арестовали, даже чайку напиться не успел. Бастовать мы решили. Об этом спору больше между нами нет. Но вот придумали бабы новое дело — объявить забастовку и разъехаться в деревню, по домам. Чего, мол, здесь торчать на хозяйских глазах! Дело к весне, поздняя масленица в этом году. Скоро подойдет навоз возить; глядишь, коров выгонят, травка зазеленеет, сморчки пойдут, щавель. Да и воздух в деревне человеку поддержка. А хозяин сразу увидит, как разъезжаться начнем, — дело насерьез затеяно.

На этом — как плотину прорвало — заговорили все, заспорили.

Мне было ясно, что разъезд по деревням был бы ошибкой, но я предпочел вначале послушать, что скажут Степан и Агаша.

Степан стал взвешивать практические выгоды и невыгоды того и другого положения. Его перебивали женщины и очень убедительно противопоставляли одним практическим доводам другие, не менее веские. Спор становился бесплодным: бытовые соображения были до бесконечности разнообразными и говорили в пользу того и другого решения. Спорщики сравнивали семейный бюджет при проживании в коноплинских корпусах и в случае разъезда по деревням. Степану было трудно угнаться за тонкими расчетами баб.

К счастью, дело поправила Агаша. Выбрав тихую минутку, она раздумчиво сказала:

— По-старинному говорилось: от грозы либо все в кучу, либо все врозь. Зачем же нам врозь, если мы своему делу верим? Лучше уж все будем в куче. А там что судьба ни даст: либо выручит, либо выучит.

Люди заколебались. Кузьма первый перешел на сторону сына и Агаши:

— И то, давайте кучей. Разъехаться — это как веник по прутику рассыпать. Тогда всей нашей спайке будет конец, и обработает тогда нас Архип Коноплин, каждого порознь и в одиночку. Когда все вместе, то робкому смелый подпора: как в телеге — переднее колесо лошадь везет, а задние сами катятся. А будет тяжковато — ничего: много ль нам надо, мы по-военному, как генерал Скобелев говаривал: под голову кулак, а высоко, так на два пальца спусти ниже. Русский человек тих да терпелив до зачину. А уж как начал, так на полдороге не останавливается, по уши влез, так и маковку туда же. Чем жить и плакать, лучше спеть да умереть. А там посмотрим, кто кого, по-солдатски: в поле две воли, чья сильнее?

Однако бабы остались при своем. Было решено предоставить каждому действовать по своему усмотрению: оставаться здесь или уезжать в деревню, кому как удобно будет.

Я считал, что такое решение уже наполовину предопределяет неудачный исход затеянной борьбы, и был в отчаянии.

— Что нос опустил? — сказал Кузьма сыну Степану. — Думал, с народом обходиться — легкое дело, тяп-ляп — и вышел корапь! Как же, поди-ка! Командовать да еще в бою — великое дело. Это мы, солдаты, знаем. Недаром говорится: не огонь железо калит, а мех. Огонь-то сначала мехом вздуть надо! А мехами орудовать ты, видно, еще не мастак.

Я предложил сейчас же, не расходясь, установить связи на случай ареста кого-либо из нас: я дал им новые явки в Москве, а от них взял адреса для сношений с рабочими через своих людей в привокзальном поселке, на тот случай, если нельзя будет проникнуть на фабрику. Затем я дал совет наметить запасное руководство стачкой, внешне держать этих людей пока в стороне, но зато осведомлять их досконально обо всем ходе дел и обо всех дальнейших планах, чтобы в случае провала теперешних руководителей новые люди могли их заменить немедленно же. Тут же мы создали и временный комитет партийной организации.

Я еще не решил, что мне дальше предпринять. Уехать и бросить стачку на произвол судьбы я не мог. Оставаясь же, я не видел, какую пользу принесу, если по-прежнему буду жить в доме Коноплиных и находиться под слежкой Свильчева.

На другой день Федор Игнатьевич, придя к обеду, сообщил, что у него были Агафья, Степан и Кузьма и объявили ему о начале забастовки.

— Я их заставлю рылом хрен копать, — сказал Архип Николаевич и вышел из-за стола, не став обедать.

Вечером за чайным столом появился жандармский офицер.

— Ротмистр Шольц, — отрекомендовался он Елене Петровне, а затем сделал поклон всем остальным, отрывисто мотнув головой, держа при этом плечи в полной неподвижности.

Архип Николаевич оделся проще обычного — в потертый пиджачок, ластиковую черную рубашку, шея была обмотана порванным шарфом, ноги обуты в серые заплатанные валенки. Все время он не выпускал из рук какие-то ключи, поигрывая и позвякивая ими. Возбужден он был, как полководец при начале битвы. И хотя о стачке говорить избегали, но в беглых перекидках разговора с Федором Игнатьевичем Архип Николаевич бросал своему начальнику штаба боевые подбадривания: «Я им задам перечесу!», «Я их помылю на сухую руку!», «У меня полетят куда чулки, куда паголенки!» Он громко распорядился, чтобы перестали подавать к столу дорогое вино.

Валерьян Николаевич, по-видимому подстрекаемый женой, вскользь заметил, что, не желая оставаться при беспорядках на фабрике, вызванных не по его вине, он уезжает на днях за границу. Архип оборвал его:

— Я не отпел, а ты уже шапку надел. Обожди, обедня будет не долга.

Можно было догадаться, что он верит в свой успех и настроен непримиримо.

Ксения Георгиевна вышла к столу в нарядном платье. Она всячески хотела показать свое довольство тем, что Архип попал в сложную переделку.

После чая, выходя из-за стола, ротмистр наклонился к Архипу Николаевичу, что-то пошептал. Архип Николаевич засмеялся злым смешком:

— Идти в драку — не жалеть волос.

Ротмистр возразил:

— Шуму б не было.

Архип подбодрил жандарма:

— Не боится мельник шуму — им кормится.

— За нами дело не станет, — весело щелкнул шпорами Шольц и удалился.

— Кого ты позвал? Шольца? Это же известный на весь уезд скот, — упрекнул брата Валерьян Николаевич.

Но тот отмахнулся:

— А по мне будь хоть пес, только б яйца нес.

Ксения избегала Архипа, как будто желая подчеркнуть, что теперь его власть в семье пошатнулась и заискивать ей теперь перед ним незачем.

Проходя мимо меня, она незаметно от других сжала мне пальцы и проговорила:

— Что мне делать с вами, с карими глазами?

Я удивился. Ее это обидело.

— А зачем за столом переглядывались? Между нашей сестрой и вашим братом все с глаз начинается, запомните.

Ее зеленые глаза загорелись плутовски, она засмеялась:

— Ей-богу, нет лучше игры, как в переглядушки, — она снова сжала мне пальцы крепко-накрепко. — Нанизала бы я вас на ожерелье да носила бы в воскресенье.

К нам подбежал Валерьян Николаевич. Он был расстроен.

— Знаешь, Ксюша, что Архип мне сейчас на ходу буркнул? Что он уж дал распоряжение продать наш московский особняк. Как это тебе нравится?

Ксения Георгиевна мгновенно забыла обо мне. Зеленые глаза сделались злобными. Она побежала вслед за Архипом. Предстояла новая семейная буря.

Поздно ночью ко мне в комнату зашел Николай и рассказал, что на фабрике неспокойно, — по-видимому, Шольц начал расправу; говорят, кого-то из рабочих вызывали на допросы, кого-то били, кого-то куда-то увезли, а к тому же вечером начался разъезд рабочих по деревням; что будто бы многие из тех рабочих, кто повлиятельнее, уже разъехались, а остальные уже начали колебаться, и будто бы Свильчев сказал, что завтра же стачка будет прекращена.

Всю ночь я не мог заснуть, ища, что бы предпринять и как бы исправить положение. Еле начинало рассветать, когда я вскочил в беспокойстве, наскоро оделся и вышел из комнаты.

Дом уже проснулся. Повсюду хлопали дверьми. В печках трещали дрова. Топилась и голландка в закоулочке на галерее возле моей комнаты. Я подошел к балюстраде и взглянул вниз. Там, в столовой, Настя готовила завтрак. Поставив последний прибор, она подошла к киоту с иконами в переднем углу. Подошла, загляделась на образ и задумалась.

Вдруг дверь отворилась, и в столовую стремительно вбежал Степан. Не оглядываясь, Настя угадала, что это он.

— Степан? — спросила она, сделав вид, что вытирает киот. Машинально, по привычке, она повторила заученное от Пияши: — Ноги, ноги-то вытри об половик. — Обернулась к Степе и сейчас же вскрикнула: — Кровь?! Батюшки! Кто же это тебя? Что же это с тобой сделали, Степочка?

— Спрячь скорее куда-нибудь. Я от офицера вырвался.

— В лице-то ты, как мука, белый… Господи, зачем же ты в хозяйский-то дом?

— Куда подвернулось. Гнались за мной. Офицер ловит.

— Где же тебя спрячу? Несчастная я родилась!

Настя прислушалась.

— Погоди! — она кинулась к окну. — Бегут, никак, сюда.

— Скорей, Настюшка!

Я позвал Степана:

— Поднимайтесь ко мне сюда, наверх.

Только что я успел закрыть за Степаном дверь в свою комнату, как в столовую просунулось любопытствующее лицо Свильчева. Он вошел и крепко притворил за собою дверь.

— Настюшка? Одна?

Настя прислонилась спиной к лестничным перилам, как бы защищая своим телом вход наверх. Машинально она сказала Свильчеву:

— Ноги, ноги-то об половик вытри.

Свильчев пристально посмотрел на Настю.

— Ноги вытереть? А бывает, кто и не вытирает… Вон на половичке пятнышко… Не кровь? Взгляни-ка!

Свильчев, довольный испугом Насти, засмеялся.

— Ты, Настюшка, не пугайся… это я смехом… Вино, знать, пролила, красное вино…

Свильчев загоготал. Настя в страхе прошептала:

— Ты чего?

— Гоготать люблю… А ты не бойся… за вино не прибьют, — Свильчев оглядел приборы на столе. — Ишь наставили! Я бы им нахаркал в тарелки, пусть бы лопали. Поди-ка сюда, Настюшка… поближе… Агашу-то ночью сцапали… в лоск ее офицер измочалил… прямо в больницу увезли… Степкиного отца схватили… и Степку сейчас ловят… Офицер сказал: «Поймаю — обязательно, говорит, сыграю ему на кожаной скрипке в два смычка без канифоли…» Но ты, Настюша, не беспокойся: коснись тебя — я заступлюсь…

— А я ни в чем не провинилась…

— Ни в чем? — Свильчев снова загоготал. — То-то ни в чем! А говоришь, и сама вся дрожишь. Ну, поди наверх, к Степану, где ты его спрятала… И скажи, чтобы бежал через Валерьяновы комнаты, а я офицера обману и от следа отведу… Поняла? И скажи тоже Степану, что его Тимофей спас… Поняла? И чтоб Степан там рассказал своим тайным распорядителям, что Свильчев революции помогал… и чтоб они это дело записали в счет на мой приход, если их верх и маковка будет… А офицеришка пусть-ка теперь у меня облизнется, сволочь… Говорит про меня, — понимаешь, про меня! — «эту, говорит, собаку надо покороче привязать…» Ну вот, пойди и скажи Степану, чтоб бежал, да не сразу, а погодя, пока я офицера со следа отведу.

После ухода Свильчева я осторожно окликнул Настю. Она поднялась в мою комнату, и мы вдвоем быстро снарядили Степана в дорогу.

Я разбудил Николая и заставил его дать Степе свою штатскую, неформенную одежду: пальто, шапку, костюм. Николай просиял от радости, когда узнал, зачем от него требуется такая услуга.

— Хоть раз в жизни я для чего-то полезного пригодился!

От меня Степан получил пять рублей денег и комитетскую явку для приезжающих в Москву. Я наказал ему повидаться с Сундуком, передать все новые серпуховские связи и сообщить о восстановлении ядра партийной организации.

— Вы в первый раз, Степан, уходите из дому и покидаете семью? — спросил я.

— А мне не от чего уходить. Семьи и не было никогда. Мать умерла давно, я не помню ее, мал еще был. А с отцом мы так живем: неизвестно, кто из нас двух старший и кто младший. Без него скучно будет.

Я дал Степану необходимые наставления по конспирации и посоветовал ему, в случае ареста на улице в Москве, если это случится до того как Ангел добудет ему паспорт, лучше назваться «не помнящим родства», чем открывать свое настоящее имя: лучше быть судимым «за бродяжничество», чем рисковать возвращением по этапу на родину, то есть в лапы ротмистра Шольца.

Переодеваясь в костюм Николая, Степа достал из своего старья и сунул в карман какую-то книжечку. Оказалось, это хрестоматия для начального чтения, «Родное слово» Ушинского.

— Зачем вам брать это с собой?

— Люблю. Тут стихи, с ребяческих годов любимые.

— Ну, например?

— «Весело сияет месяц над селом, белый снег сверкает синим огоньком…», «По дороге зимней скучной…»

Я нашел на книжечке пометы, которые могли навести на след Степана при аресте, и запретил брать книжку в дорогу. Степан с огорчением согласился, но просил Настю сохранить книжечку: «До нашей встречи, Настюша». При этих словах Настя, державшаяся до тех пор бодро, вдруг ткнулась лицом в угол и, как мы ни уговаривали ее, не хотела больше повернуться к нам, — видно, всплакнула. Я сказал, что выйду из комнаты, — пусть они наедине минуточку побудут перед разлукой. На мои слова Настя, громко всхлипнув, рванулась и стремглав выбежала вон из комнаты.

— Она всегда такая дикая, очень застенчива, — сказал Степан.

Он остановился на пороге, бледный, растерянный, и, по-видимому, колебался: не побежать ли за Настей, не отменить ли свой уход из родных мест, будь что будет?

— Дисциплина, Степан! — сказал я ему.

Он постарался повеселее улыбнуться.

— Дисциплина? Иду. Вы только не подумайте что-нибудь. Это я так замялся. Обижают ее тут.

Он протянул мне руку. Я обнял его. «Счастливый путь, — сказал я мысленно, — счастливый путь!» Мною владело в эту минуту приподнятое и торжественное чувство. Мне вспомнилось начало моего собственного революционного пути. А теперь я посылаю в дорогу другого. Вот когда подлинно можно сказать «счастливый путь». Какие бы испытания ни встретились, наш путь — счастливый по предназначению, мы отправляемся в дорогу с неиссякаемым источником счастья и вдохновения; нас ведут светлое бескорыстие и правда.

— А стачки-то, товарищ Павел, боюсь, не будет. Я не хотел при Насте говорить. Наши рабочие растерялись очень, когда Агашу арестовали; к ней нагрянули ночью, ее избили до полусмерти, наверное, умрет; офицер испугался, что она умирает, и отправил в Москву, в больницу. А потом нас с отцом на рассвете схватили, били. Я вырвался. Я слышал: офицер велел созвать рабочих в ткацком корпусе, будет заставлять встать на работу, они встанут, очень растерялись все, да к тому ж много стойких по деревням вчера разъехались. А вы, товарищ Павел, уезжайте отсюда, больше вы тут ничего не поделаете. Уезжайте от греха. С этим Шольцем шутки плохи, он насмерть убивает. Он вас убьет, если ему попадетесь. Без пользы погибнете. Уезжайте. Вы опытнее меня, и я вам все-таки советую — уезжайте.

Глаза же его — так мне казалось — говорили: «Нет, не слушайтесь меня, не сдавайтесь так легко, не спешите уезжать, попробуйте еще что-нибудь сделать: я подчиняюсь дисциплине, я исполняю ваше указание отступить, потому что мне уже нельзя ничего сделать, а вы попытайтесь». Но, может быть, это не в глазах Степана я прочитал, а что-то во мне так говорило.

Степан ушел. Рядом с Николаем Конопляным, в его шапке, в пальто, он был похож на заезжего гостя из Москвы. Конечно, они пройдут через фабричные ворота. Хозяйского сына и его гостя остановить никто не вздумает. А если и остановят, Николай сумеет ответить.

Но мне что же надо делать? Степан предсказывает: стачка сорвется. Но беда может быть горше: не поражение страшно, а неверие в себя и в свои силы, — все пойдет тогда у коноплинских рабочих к разочарованию, к распаду, к сомнению в возможности победы. А те, кто слышал у Агаши мои призывы к стачке? Для них я мог бы быть сейчас большой поддержкой, мое отсутствие, — какими бы деловыми доводами они сами это отсутствие ни оправдали, — все-таки будет для них досадно. Мне надо быть сейчас там, среди них. Но риск? И я снова вспомнил Сундука, как он говорил нам перед митингами у ворот: «Прорывайтесь через все чертовы заграждения, лишь бы вас услышало как можно больше людей».

И я решил немедленно идти в ткацкий корпус, куда, по словам Степана, жандармский офицер велел «согнать» рабочих. Решил, и мне сразу стало легко, и на душе стало спокойно, но это было особенное спокойствие, которое я очень люблю, когда оно приходит: спокойствие бодрствующее, как ясным солнцем освещенное, когда все в тебе сцеплено в прочном равновесии, когда все хорошо видишь и когда вполне готов к любому прыжку, и к защите, и к нападению, а в глубине где-то стучит и ходит ходуном зажатое силой воли нетерпение и напряженное ожидание.

Теперь дело было только за тем, чтобы не остановили и не помешали мне войти в здание ткацкого корпуса. Но, еще не выйдя из дому, я натолкнулся на задержку. Столовая, через которую надо было пройти, оказалась полна народу. Здесь были Елена Петровна, Пияша, монашенка Серафима, сам Архип Николаевич и среди них Настя.

Что у них случилось, я не застал начала; что сказала Настя, я не слыхал. Я видел только, как Архип Николаевич на какие-то слова Насти бросился к ней… и отступил.

Вид Насти был необычен. И не то, что она была бледна до синевы, а в одежде такой я ее еще не видывал: на ногах были лапотки с чистой холщовой подверткой, на плечах короткая кацавейка, под ней домотканая холстинная полосатая двухцветная панева. Настя положила перед Еленой Петровной на одно кресло высокий ворох верхней одежды, платьев, белья, цветных шалей, а на другое кресло калоши, ботики и немало разнообразной обуви.

— Вот все ваше здесь, все, все до ниточки. Ничего мне вашего не нужно — ни заработанного у вас, ни подарков ваших. От вас чтоб ничего у меня не было!

— Да какой же пес тебя лизнул, шалава ты этакая? Куда же ты собралась? — пустилась причитать Пияша.

— В монастырь. Служить здесь больше не буду, не хочу, не желаю. Грех здесь оставаться: место нечистое и проклятое, тетя Пияша. И простите вы меня Христа ради, Елена Петровна.

— Ну, держись, Настюшка, — закричал Архип Николаевич, — я тебя сейчас проучу! Дай-ка мне ремень от меховых моих брюк, Пияша. Я ее отстегаю.

Женщины ахнули. Пияша заплакала и не тронулась с места. А Настя сказала спокойно:

— Это в вашей власти, Архип Николаевич. Я покорюсь. Но видит бог, он все видит, он видит… — И вдруг закричала: — Бог видит, что вы — окаянный мучитель!

Архип Николаевич посмотрел на Настю пристально, как бы не узнавая ее. Все замерли. Все молчали. Архип Николаевич укоризненно покачал головой:

— Дура!

Потом он повернулся, неторопливо подошел к столу, поправил стул, сел и, как будто ничего не случилось, спросил:

— А навагу почему не подаете? Ждать буду? Ну-ка, живо! Расходитесь-ка по своим делам! Чего стали? Что это за Нижегородская ярмарка такая! А эту самую девчонку рассчитать и за хвост да на мороз! Тоже, в монастырь собралась! Побираться пойдешь, а не в монастырь. Я скажу — и не возьмут в монастырь. А возьмут — узнаю и велю выгнать.

Голос Архипа дрожал от бешенства, спокойствие его было напускное.

Раздвинулась портьера, и выплыла из внутренних комнат Ксения Георгиевна. С порога она полюбовалась на Архипа Николаевича.

— Вот так воин! С девчонкой сладил! Вот это воин! Вот это герой!

Архип закричал:

— Замолчи!

— Зачем мне молчать! Я в восторге от тебя, воин! На своих воет, а перед чужими хвост поджал. Фабричных-то испугался, Архип Коноплин.

Архип Николаевич вскочил, схватил стул и запустил им в Ксению Георгиевну. Стул ударился о притолоку и упал у лежанки с протяжным, дразнящим дребезжанием. Поднялся визг и суматоха. Я быстро проскочил через комнату, накинул пальто и вышел.

Фабричным двором я прошел без помех. Шпики, расставленные Шольцем, наверное, приняли меня за фабричного служащего, который направляется на поддержку хозяйских сил в ткацкий корпус.

При входе в корпус чернела небольшая толпа, понемногу втягивавшаяся в хлопающую дверь на блоке. Из двери вырывался белесоватый терпкий пар.

Вслед за другими я поднялся по узенькой железной лестнице с резными узорчатыми ступенями на третий этаж душного ткацкого корпуса.

Созвать рабочих на третий этаж — это была, конечно, тактическая хитрость ротмистра: с третьего этажа труднее скрыться тому смельчаку, который решился бы в присутствии жандармов и шпиков подбивать рабочих на непокорность.

Чем выше я поднимался, тем гуще и теснее становилась толпа на лестнице. Разговоров почти не слышно было, хотя все знали друг друга: обменяются беглой улыбкой, недоуменным пожиманием плеч, — попали, мол, в переделку, — и молчат. Чувствовалось вялое безразличие, чего я больше всего опасался.

Со мною рядом пробирался кверху старичок, все время ежившийся от холода и старавшийся согреть озябшие, посиневшие руки.

— Что, отец, жарко? — спросил его, смеясь, молодой паренек, стоявший на площадке у входа в просторное пустое пропыленное складское помещение с рельсовыми переводинами на потолке, поддерживаемыми тонкими деревянными столбами.

— Какая жара? Зябко что-то, — ответил старик.

— Смотри, не пришлось бы взопреть, как поддадут пару!

— Пар костей не ломит.

— А ребра вышибает.

Намек был слишком обнажен. Мужчины засмеялись. Женщина же, стоявшая поодаль и слышавшая только смех, проворчала:

— Выбрали время зубы скалить!

Из складского помещения донесся голос Федора Игнатьевича. Управляющий приглашал рабочих входить.

Люди тронулись нехотя, нерешительно, сбиваясь в кучки. Поодиночке вступать в зал избегали. Каждый старался не выделяться и пройти по возможности незамеченным. Это тоже был знак недобрый: я по опыту знал в людских толпах эти показатели неуверенности и нерешимости.

Я вошел, спрятавшись за спины шедших впереди меня, и нырнул в темный уголок в самых задних рядах. Там я держался за деревянной колонной, выжидая, когда придет моя пора действовать.

Федор Игнатьевич держал речь. Он убеждал рабочих «по-родственному, по-дружески, по-товарищески, по-добрососедски, как свой своих, как земляк земляков». Федор Игнатьевич сыпал шуточками-прибауточками, обращался он не вообще к толпе, а называл по имени и отечеству то одного, то другого из собрания, задавая вопросы: «А твое как мнение, Василь Васильич?», «А ты как скажешь, Иван Егорыч?», или прибегал к таким оборотам: «Мы вот с Сергеем Федотычем так рассуждаем. Как ты скажешь, Сергей Федотыч?» В ответ на ходы Федора Игнатьевича спрашиваемые мялись, жались. Но впечатление, желательное для Федора Игнатьевича, понемногу усиливалось: искусственно напускалась атмосфера приятельского взаимного делового доверия и доброжелательства. Федор Игнатьевич оказался оратором искусным и опытным. Мне вспомнилось, как в Москве Клавдий Никитич Заозерный сказал про него: «Игнатьич, конечно, плут, но златоуст и толпой владеть умеет, как шекспировский Марк Антоний».

Под конец своей речи Федор Игнатьевич немного попенял рабочим за их «пристрастие к горькой»:

— У нас все норовят и в праздник, и в будни черта под хвост лизнуть, а семьи от того в недостатке… Метну я камушек и в огород хозяина, — жалко его нет здесь, — закончил Федор Игнатьевич, — смелее следовало бы хозяину обороты расширять, а не класть деньгу в сундук, а всю ее шире в дело обращать. Ему бы больше прибыли было, а от прибылей фабрики и рабочим хлеб бы лишний перепал. Не так ли я говорю? Вот и досталось от меня всем сестрам по серьгам.

Меня удивило отсутствие ротмистра Шольца. Я предположил, что это тактический ход серпуховского Марка Антония — удалить на время переговоров этого палача. Но мое предположение не оправдалось, Шольц появился к концу речи Марка Антония. И, появившись, сейчас же заговорил:

— Ну, ну, будем держать порядок, будем работать.

Толпа сейчас же уловила легкий немецкий акцент. Шольц, видно, очень нравился самому себе и тоже вздумал пошутить, как Федор Игнатьевич. Но шутки его вызвали в толпе движение обиды: все знали, что произошло ночью и какова в этом была роль Шольца. Однако ротмистр не заметил, что толпа недовольна его шутками. Продолжая играть роль простачка, он переврал русскую поговорку:

— Как наш многоуважаемый управляющий, я тоже скажу, что надо дать всем сестрам серьгами по ушам.

Раздался враждебный смех. Немец на мгновенно смутился. Зябкий старичок раздраженно крикнул:

— То-то все норовите по ушам! Покороче бы руки-то свои держали, было бы деловитее!

Шольцу стало досадно за свое минутное смущение, и в нем встрепенулся жандармский дух. Он угрожающе зарычал на старика:

— Твоя фамилия?

— Зачем вам моя фамилия? Я говорю то, что все думают. Спрашивайте фамилии всех нас.

— А я спрашиваю тебя: как твоя фамилия? Отвечай, когда я приказываю.

— Ну, Федотов. Зачем вам? Федотов я. Вот, Федотов.

— Имя?

— Да будет вам запугивать нас: «Фамилия! Имя!» Я тридцать лет у Архипа Николаевича работаю, меня все знают, и на меня никто еще не кричал и руки не подымал. И никто не посмеет поднять.

В толпе одобрили старика:

— Правильно, Федотов!

Искусственно созданная атмосфера патриархального благодушия и взаимного приятельства мигом улетучилась, и сразу вскрылась та настороженность, с которой рабочие пришли на эти переговоры. Шольц проваливал дипломатию Марка Антония. Не зная, как поступить со строптивым стариком, Шольц повернулся к Федору Игнатьевичу:

— Господин управляющий, скажите мне, как зовут этого человека и кто он?

Федор Игнатьевич молча обратился к собранию, пожимая плечами и разводя руками: смотрите, мол, меня хотят от вас отделить, но я — ваш и меня от вас отделить нельзя.

— Господин ротмистр, интересующий вас человек находится перед вами, и вы можете прямо от него узнать все, что вам будет угодно.

— За такой ответ тебе, Федя, от меня спасибо, — сказал торжественно старичок.

Растрогавшись, он снял картуз и размашисто поклонился Федору Игнатьевичу.

Марк Антоний снова перетягивал весы на свою сторону.

Шольц с раскрасневшимися ушами стоял в нерешительности. Он наклонился к Федору Игнатьевичу и начал шептать ему, делая укоризненные жесты. Федор Игнатьевич подчеркнуто отнекивался и отмахивался от ротмистра. Шольц, негодуя, прервал разговор, отскочил от управляющего и приказал жандармам:

— Возьмите на допрос этого человека!

Жандарм подошел к старику. Люди зароптали. Послышались даже угрозы. Федор Игнатьевич замахал руками, что-то закричал, но среди шума не было слышно слов. Он подошел к Шольцу и высоко над головой поднял руку, давая знать толпе, что хочет говорить с офицером. Шум не сразу, но затих.

— Я прошу вас, господин ротмистр, от имени нашей фирмы и за моей личной ответственностью — не наказывайте Анисима Егоровича Федотова, старого нашего рабочего, земляка и односельчанина самого Архипа Николаевича.

Шольц уперся и, не слушая Федора Игнатьевича, сделал знак жандарму исполнять приказание. Федор Игнатьевич стал между Федотовым и жандармом и снова обратился к ротмистру:

— Я умоляю вас, уважаемый Август Евгеньевич…

— Нет, не просите, господин управляющий…

Марк Антоний наращивал свой авторитет. Однако Шольц крикнул жандарму:

— Чего стоишь? Делай, что тебе приказано!

Федор Игнатьевич повернулся к рабочим:

— Тише вы там! Не галдите! Слушайте.

Голоса стихли.

— Видите, — сказал Федор Игнатьевич, — беспорядки не ведут к добру. За беспорядки строго наказывают. И сажать сажают, и другое всякое может нехорошее случиться, понимаете сами, и кровь может пролиться. Друзья, позвольте мне предложить вам: уладим дело миром.

Федор Игнатьевич повернулся к Шольцу:

— А вы нам уж отдайте Анисима Егоровича. Мы все здесь вас об этом просим. Этим и начнем восстановление мира и согласия.

— Ну, если не будет беспорядка больше, я окажу… согласие на вашу просьбу. Но предупреждаю! — ротмистр сделал при этом угрожающее лицо и отозвал жандармов от старичка Федотова.

— Так как же, родные? Отсюда прямо, что ли, и на работу? Давайте-ка с богом, по-честному, по-добрососедски.

Марк Антоний уже почти держал победу в своих руках. Это был момент неустойчивого равновесия. Пропустить его было рискованно. Я вышел из-за колонны, протолкался к середине помещения и громко крикнул:

— Товарищи, самое главное вам еще не сказано. Я вам скажу самое главное, что вам надо сейчас знать.

В толпе зашумели:

— Кто это? Кто такой? Откуда взялся?

Марк Антоний понял, что я вмешался не с тем, чтоб поддержать его игру, и решил сразу же спутать карты и внушить рабочим недоверие ко мне.

— Не волнуйтесь, господин ротмистр, — остановил он бросившегося было ко мне Шольца, — это наш гость, вы за столом Архипа Николаевича с ним виделись. А вы, молодой человек, — обратился он ко мне, — сейчас не нужны здесь: все, как видите, в порядке.

Удар Марка Антония был ловко рассчитан. Мое ухо уловило — будто уж прошипело в толпе слово: «Подосланный». Как будто из-под моих ног вышибли опору. Не начинать же, в самом деле, со сложных объяснений, как и зачем я попал сюда! Рабочих волнует свое большое дело, и что им сейчас до какого-то гостя фабриканта! Но если я не объясню, кто я такой, кому придет охота слушать мои доводы против Федора Игнатьевича? И время не ждет: настроение накалено, секунды сгорают. Я крикнул:

— Бастуйте! Фабрикант сейчас боится стачек. Не разъезжайтесь врозь по деревням: вас опутают поодиночке, одурачат!

Федор Игнатьевич залился веселым фальцетным смехом:

— Это же господин гимназист в игрушки с вами играет, забавляется от великопостной скуки, после вкусных солений и печений, шутник его сиятельство.

Я решил идти на крайнее средство, лишь бы положить конец двусмысленному положению:

— Я говорю с вами, товарищи, не от себя, я говорю с вами от имени и именем партии: не уступайте, не сдавайтесь, боритесь, вы победите.

Публичное признание своей связи с партией грозило мне предъявлением 102-й статьи и приговором к каторге, но зато это сразу объясняло, зачем я явился на фабрику.

Я почувствовал чей-то горящий взгляд, — это женщина в черной шали пробиралась ко мне сквозь толпу и одобрительно кивала мне.

— Я подтверждаю, — крикнула она, — этот товарищ, правильно, наш, свой! И Степан, и Кузьма, и Агафья подтвердили бы. Правильно, свой, правильно, наш!

Шольц пошептал что-то своему подручному жандарму, и тот торопливо побежал из зала. Очевидно, ротмистр вызвал подкрепление.

Я отступил подальше от стола, за которым стояли Федор Игнатьевич и ротмистр, и начал говорить. Никакая конспирация мне больше не была нужна. Открыто и прямо я говорил самые заветные мысли. Какое победоносное чувство владеет сердцем, когда перед врагами, им в лицо, бросаешь слова нашей правды. Как будто ты дорвался до рукопашной схватки и поймал врага за горло. И оттого, что я говорил на глазах моих врагов, мои слова, — я чувствовал это, — становились во сто крат яснее, во сто крат горячее и значили во сто крат дороже для тех, кто слушал их.

Есть признания, которые сильны, когда сказаны наедине. Но есть сильнейшие слова, которые овладевают нами как непререкаемая истина, когда бывают произнесены перед лицом торжественно взволнованной толпы, узнающей в этих словах самые затаенные и самые желанные свои мечтания.

Я сказал своим слушателям только об одном: что они — люди, а их жизнь, их кровь, их чувства хозяева прикрывают на счетах, взвешивают на весах и их самих тасуют, как товар для купли и для продажи.

— Правильно, — прервал меня Анисим Егорович, — жизнь дает один только бог, а отнимает любая гадина.

Анисим Егорович потыкал вытянутым костлявым пальцем в сторону ротмистра.

— Смотрите, вон они идут уж, проклятые архаровцы! — крикнула женщина в шали. — Смотрите на этих сытых чертей!

В зал вошли и стали гуськом пробираться к ротмистру человек девять — двенадцать жандармов. Они все шли почему-то на цыпочках, стараясь ступать бесшумно и крепко прижимая к бедру свои «селедки» — ножны с шашками.

— Значит, забастовка и, значит, все остаются на месте? — спросил я толпу.

Толпа ответила:

— Забастовка!

— Взять оратора! — закричал Шольц и вытащил револьвер.

Жандармы тронулись ко мне через толпу. Я видел, что люди готовы защищать меня, и мне было ясно, что столкновение из-за меня может повредить стачке. Я отодвинул в сторону Анисима Егоровича, загородившего было меня собою от жандармов, и вышел вперед:

— Можете взять.

Жандармы окружили меня кольцом и повели из помещения. Я обернулся в дверях и еще раз крикнул:

— Бастуйте и держитесь вместе!

Шольц не догадался запереть рабочих в ткацком корпусе. Толпа высыпала вслед за мною на двор и сопровождала меня до самых фабричных ворот. Ворота заперли. Меня провели наружу через узкую калитку. Шольц, два жандарма и какой-то штатский человек с синеватым лицом, как у трупа, в общелкнутом куцем пальтишке, сели со мною в ковровые сани, в те самые ковровые сани, в которых мы катались с Ксенией Георгиевной на масленице. Когда мы тронулись, в толпе, по ту сторону ворот, запели, закричали женские и мужские голоса. Я не различил слов, но в этом шуме слышались решимость и отвага.

Дул такой же сыроватый февральский ветер, как в прощеное воскресенье, и так же летели в лицо комья снега из-под копыт пристяжной, как тогда во время катанья.

Шольц и жандармы были встревожены: неудобное дело — везти арестованного днем по рабочему поселку. Они все время оглядывались по сторонам, ерзали и держались настороже.

Я был спокоен: стачка входит в колею. Новые руководители намечены, связи восстановлены, партийное ядро налицо, атмосфера достаточно накалена, задачи достаточно ясны. И была уверенность, что теперь рабочие не разбредутся по деревням, а будут держаться вместе.

Я спрашивал себя: что же произошло с народом на моих глазах? Отчего бы рабочим и не разъехаться по деревням? Житейских, практических соображений за то, чтобы разъехаться, было, может быть, больше, чем за то, чтоб остаться при фабрике. Казалось бы, зачем им оставаться в городе, особенно если борьба затянется: оставаться на голод и на полицейские преследования?

Но нет, как ни тяжела их жизнь — не узкий практический, житейский расчет руководил ими. Житейский расчет никогда не рождает сильных движений. Высокие побуждения черпают свою непреодолимость, роднящую их с явлениями природы, из более глубоких мотивов, чем соображения о преимуществах и выгодах. Никакого расчета недостанет, чтоб двинуть человека на геройский подвиг.

Не из боязни потерять места на фабрике решили коноплинские рабочие не разъезжаться. Их захватил, поднял и увлек дух борьбы. Я вспомнил Маврушины слова: вознестись народ хочет, утвердить себя в своей чести.

Желание лучшего будущего, мечта и энтузиазм засветились в их душах. Сознание собственной чести и своего достоинства озарило и окрылило их. Из захватывающей и возвышающей атмосферы борьбы не уйдут и не захотят уйти те, кто почувствовал в ней радость и дыхание счастья. Что может быть счастливее, чем ощущение, что тебе принадлежит какая-то доля власти над событиями и что ты можешь хоть в какой-нибудь степени быть хозяином окружающей жизни!

Вся жизнь на фабрике, и в городе, и в привокзальной полосе изменила вдруг свое течение и свой внешний облик, как только коноплинские рабочие проявили свою волю, — все чины сверху донизу зашевелились, засуетились, мобилизовались.

И вот та толпа у ворот, которая меня провожала, стоит теперь там и видит свою силу, свое влияние, свое место в жизни. Кто знает, может быть, и в толпе сейчас не одно сердце бьется сильнее от того же самого, хоть бы и не очень осознанного, счастливого ощущения, которое владеет в эти минуты и мною.

В ссылке перед моим побегом Лефортовский сказал мне, что бедняки, несчастные и обездоленные, его как бедняки и обездоленные не интересовали никогда. Он не хотел понять, что делать революцию без любви к своему народу нельзя.

Я спросил себя, что связывает меня с теми людьми, от которых оторвал меня сейчас мой арест. Не за их страдания я люблю их, не за несчастья, не за обездоленность. Я люблю их за светлую надежду, которая в них живет, люблю за мужество, за их негаснущий героизм.

Но что же такое героизм? У героизма нет границ. Он в крупном и в малом, он может быть в подвиге и может быть в незаметном, обыденном житейском поступке. Героизм так же многообразен, как сама жизнь. Но героизм есть высшее проявление и высшее утверждение жизни. Героизм всегда означает торжество и победу жизни, ибо даже смерть — если она мужественная, бесстрашная, спокойная, геройская смерть — есть не что иное, как торжество жизни над смертью, хотя бы даже в тот миг, когда жизни суждено погаснуть.

Наши лошади неслись быстро. Я не думал о жандармах на облучке и по бокам меня. Мне было радостно. Мне был приятен режущий лицо ветер. Я любовался февральским взбудораженным небом, хмурым, но с лазурными слепящими прогалинами, то открывавшимися, то пропадавшими за летящими тучками.

ГЛАВА X

Показалась железнодорожная линия, затем вокзал. Может быть, меня отправят прямо в Москву?..

Но надежда, про которую сказано, что она «несчастью верная сестра», едва затеплившись, тотчас погасла: мы проехали мимо вокзальной площади и повернули не к станционному зданию, а на широкое шоссе, по направлению к городу. Значит — в тюрьму, значит — в лапы к Шольцу. Вспомнилась Клавдия, вспомнился милый Сундук. Но что же делать, черт возьми! Была не была, а будем стойки, будем спокойны, а если удастся, то будем и веселы в меру сил.

Тюрьма по виду оказалась похожей на все уездные тюрьмы. Но для меня выбрали камеру какую-то особенную — на втором этаже, отделенную винтовой лестницей от всего здания, с дубовой глухой одностворчатой дверью и с окном под самым потолком, с двойной решеткой из проволочной сетки и железных толстых брусьев.

Шольц вошел в камеру вслед за мной. Огляделся, потянул носом и отдал распоряжение забить окно досками.

— Арестованный будет числиться за жандармским управлением, то есть, понимаете, за мною, — обратился он к начальнику тюрьмы, вошедшему в камеру вместе с нами.

Начальник понимающе хихикнул и насмешливо оглядел меня: поддадим пару — и поминай как звали…

— Держать строго, — продолжал Шольц. — Прогулок никаких, поблажек никаких… всё никаких, понимаете? — Он посмотрел на стены, на пол и вдохновился: — Пусть арестованный моет каждый день пол и стены. Так приказать. Строго приказать. Но пальцем, пальцем, как говорится, к нему не прикасаться… Я сам буду принимать на себя заботу об арестованном… По утрам буду заходить… поговорить… — Шольц вытянул руку и сжал кулак: — Будет моцион!..

Начальник засмеялся. Шольц, дурачась, преувеличенно тяжело вздохнул:

— Служба! Ничего не сделаешь, служба!

Из коридора вбежал, запыхавшись, надзиратель и подал начальнику тюрьмы пакет:

— Депеша-с, ваше высокоблагородие.

Начальник взял, осмотрел и протянул пакет Шольцу:

— Срочная, из Москвы, вам именно.

Шольц распечатал так снисходительно и неторопливо, как будто делал телеграмме одолжение. Читая, презрительно поморщился, вынул часы.

— Как думаете, господин начальник, успею я сейчас на московский поезд? Служба, служба… Москва просит приехать.

И вдруг Шольц повернулся ко мне.

Мы, политические, не признавали правил, которые обязывали заключенных вставать при входе начальства и оставаться все время стоя, пока начальство торчит в камере. Я поэтому сел на табурет, как только вошел.

— Встать! — закричал Шольц.

Я не встал.

— Не встаете? Хотите узнать, что значит Шольц? Встать!

Я сидел.

Шольц опустил руку в карман, шагнул ко мне и тихо прошипел:

— Встать…

Я не успел ответить, как он ударил меня чем-то плоским и тяжелым по голове. Я потерял сознание.

Очнулся я от стука молотков: это забивали окно. Первое, что я ощутил, — это то, что день уходит, гаснет. Каждая приколоченная доска отнимала полоску света, камера темнела. Но чувствовалось, что темнота эта не настоящая и что за окном светлое небо.

Подумал: вот так и Столыпин заколачивает окна России, но ничего у него не выйдет.

Я поднялся с полу и сел на койку. Голову давила тупая боль. Все мое существо резал острый, как бы пилящий голод.

Огляделся вокруг: камера не очень сырая, стены не слезятся.

«Ну вот и приехали. Слезайте, голубчик. Дело больше никакое над вами не висит». Это досадное и раздражающее ощущение, когда после состояния тревожащей и возбуждающей постоянной занятости вдруг оказывается впереди ничем не наполненная пустая праздность.

Потянулись дни. Вначале время было почти недвижимое, потом оно стронулось с места, образовался поток, — стронувшись, поток побежал все быстрее и быстрее. Я угадывал по свету в узких щелях между досок смену дня и ночи.

Я размерил и разложил сутки на однообразно повторяющиеся отрезки применительно к подаче еды: до утреннего кипятка легкая гимнастика, после утреннего кипятка долгая, «большая прогулка» — хождение по диагонали камеры из угла в угол, хождение, перемежающееся короткими отдыхами на койке, — так почти до «обеда», то есть до приноса «баланды» и хлеба; потом лежание без мыслей и короткий сон; потом опять прогулка, затем «занятия», когда я экзаменовал себя и мысленно составлял конспекты прочитанных когда-то книжек. Так мне удалось, пожалуй, довольно точно воспроизвести план и ход мыслей двух самых моих любимых книг — ленинских «Что делать?» и «Две тактики». Потом ужин — баланда с куском хлеба, короткая прогулка по диагонали и легкая гимнастика, а затем сон или, точнее, затяжная, томящая бессонница.

Самое хорошее и увлекательное — это была «прогулка» после утреннего кипятка. В эти часы я делал строгий смотр своим мыслям и приводил в порядок строй своих боевых аргументов. Делалось это так: я восстанавливал перед собой доводы наших противников или по основным теоретическим взглядам, или по какому-либо специальному вопросу. Я находил у противников противоречия, несоответствие их доводов действительности, логические провалы, однако стараясь вскрыть в их аргументах самое сильное, и затем уж разбивал самый фундамент доводов, исходя из наших партийных положений.

Я радовался, испытывая силу и ничем не поколебимую убедительность нашей теории. Эти мысли были самые отрадные и самые светлые. От них мое мужество крепло и возрастало. Было похоже на то, что пьешь из чистого родника.

Однажды я сбился со счета суток, а сбившись, махнул рукой и перестал думать о том, сколько времени прошло с тех пор, как меня сюда водворили.

И вот как-то я услышал шаги, приближавшиеся к моей камере, затем щелкание ключа в замке. Вошли два надзирателя. Велели выходить.

В конторе находился Шольц; он был пьян, горячился, кричал, торопил.

Меня шатало от слабости, когда я очутился на воздухе. Сколько же я провел времени в тюрьме? Думаю, не меньше двух недель.

Мы тронулись по направлению к вокзалу. По дороге я впал в полузабытье и задремал.

У начальника станции ротмистр Шольц потребовал для нас закрытое купе. Я узнал, что меня везут прямо в московское охранное отделение.

Во время объяснений с начальником станции в кабинет вошел артиллерийский офицер. Вид его привлек и сразу занял мое внимание. Не раз уж я замечал за собой, что в положении арестованного становлюсь любопытен ко всему окружающему внешнему миру. От того ли это, что по инстинкту приглядываешься, не подвернется ли какая лазейка, не произойдет ли какая случайность, которую можно будет обернуть на пользу, или же совсем от другого, не от настороженности внимания, а от праздности. Как ни покажется странным, в душевном состоянии арестованного рядом с встревоженностью самочинно укладывается и некоторое ленивое безразличие, как будто говоришь себе: «Спешить уже больше некуда, так отчего же и не посмотреть, что вокруг делается».

В осанке и в движениях артиллерийского офицера были отчетливость, легкость, сухая строгость, а во взгляде залегла усталая печаль. Шольц козырнул офицеру разухабисто, — он, видно, сильно выпил. Офицер ответил скупым броском руки и обратился прямо к начальнику станции:

— Я еду по казенной надобности, с секретными документами. Мне положено отдельное купе.

Шольц отрекомендовался и объяснил, что везет политического арестанта и тоже нуждается в отдельном купе. Офицер нервно пожал плечами и отвернулся, предоставив начальнику станции поступать, как будет угодно. Мне показалось, что в его грустных глазах мелькнуло презрение, когда он взглянул на жандарма и шпика. Безотчетно артиллерист мне нравился.

В вагоне было два закрытых купе, каждое возле выходов на площадку. Одно отвели нам, другое — артиллеристу.

До отхода поезда оставалось много времени. Шольц отправился в буфет. А меня шпик и жандарм «препроводили в вагон». Сейчас их очень занимало, сумеют ли они «закусить» на вокзале. Шпик был недоволен Шольцем и высказал это жандарму:

— Понимай он обо мне, об тебе как об человеке, он велел бы наручники взять. И было бы всего делов — надеть на фраера. А нам бы — гуляй по одному в очередь в третий класс, в буфет. Так он нет тебе, чтоб о нашем брате подумать: эксплуатирует нами.

И еще они высчитывали, сколько им будет положено за поездку в Москву прогонных и прочее. Шпик и тут мрачно упомянул о Шольце:

— Особенно не зарься: он норовит побольше себе в карман. С этого камня лык не надерешь.

— Да уж, оно уж известное дело, — отозвался зло жандарм, — не жди от кошки лепешки, от собаки блинов.

Из их разговора я уловил, что мне хоть и «положено» «путевое довольствие», но я не получу его: «В тюрьме небось нажрался».

Ротмистр пришел в сопровождении еще одного жандарма. Он осмотрел купе, попробовал, легко ли ходит ручка двери, посвистал, покурил, затем взглянул на часы:

— Времени еще охапка!

Какая-то мысль возникла в его мозгу. Он игриво улыбнулся этой мысли и сделал условный знак шпику:

— Фик-фок на правый и на левый бок!

Шольц вышел, а шпик сейчас же запер купе изнутри… И трое этих людей, два жандарма и шпик, избили меня.

Они били меня издевательски, зверски. Но не тронули лица. Был во время избиения короткий миг замешательства: в дверь постучали. Жандармы и шпик остановились, но не отозвались. Стук повторился. Один из жандармов вышел, закрыв за собой дверь. До меня донесся голос артиллерийского офицера. Он что-то спросил, жандарм ответил:

— Ваше благородие, по приказу их благородия насчет каких вопросов об арестованном ничего не позволено и все запрещено.

Вернувшись в купе, жандарм снова запер дверь изнутри. Шпик спросил:

— Он?

— Он.

Жандарм с новым, подогретым бешенством ударил меня. Шпик выскочил из купе, но скоро вбежал обратно.

— Чего он там? — забеспокоился жандарм.

— Ничего, ходит по вагону и, видать, шибко не в себе.

— Ходи, ходи, сволочь паршивая, пока самому харю не отгладили!

Шпик сделался от усталости багровым. Он очень был недоволен мной:

— Ишь глядит как истукан! Все они такие, черти. Бей, не бей — им все одно. Коль и охнет, так и то вприкуску. Чугунные они, что ли?.. Не иначе — колдовство какое знают.

Ротмистр вернулся и сделал вид, что совсем не интересуется тем, что могло без него произойти. Он приказал только «освежить воздух» и подержать дверь в коридор приоткрытой, достал из кармана флакончик с одеколоном и побрызгал вокруг себя.

Вагон наш был уже прицеплен к поезду, но посадка не началась и никого, кроме нас, в вагоне еще не было.

Ротмистр отпустил одного из жандармов, а сам снова отправился, очевидно в буфет, — он был уже достаточно навеселе.

Шпик и оставшийся жандарм вышли в коридор, не прикрыв за собой дверь. Судя по голосам, они расположились покурить у выхода из коридора на площадку.

Я остался в купе один. «Надо действовать», — сказал я самому себе. Обычно, когда получаешь возможность сосредоточиться, первая мысль — о том, что предпринять, что сделать.

Минуты идут… Неужели не придумаю ничего? Перед глазами у меня низенькая лесенка-стремянка… Что, если ею выбить окно, а затем выпрыгнуть? Но звон стекла услышат шпик и жандарм. Да и невероятно, чтобы на путях никого не оказалось… Полетят разбитые стекла, человек прыгнет из окна… это привлечет внимание, и найдутся охотники ловить, кричать. Нет, это не выход… это уж расчет на невероятное. А может быть, проскользнуть незаметно в коридор и пробежать к противоположному концу вагона, а оттуда выйти через площадку? Однако это опять расчет на невероятное. Ведь невероятно, чтобы шпик и жандарм не оглянулись, обязательно они будут следить за купе, держать его дверь в поле зрения. Невероятно, чтобы они отвернулись за чем-нибудь как раз в то самое мгновение, когда я скользну из купе в вагон.

Но, черт возьми, невероятное-то, может быть, и надо попробовать. Любой наш противник средней предусмотрительности обязательно рассчитает и примет предупредительные меры на все вероятные случаи. Ведь теперь шпик и жандарм рассчитывают, что я обессилен, что я сейчас ко всему безразличен. И вдруг я сделаю ход совсем невероятный и тем застигну их врасплох! «Невероятное-то» ведь предусматривают только очень редкие: решимость-то ведь часто в том и состоит, чтобы невероятное сделать вероятным, — так убеждал я себя и подстегивал свою решимость.

Да что там рассуждать? И, не рассуждая о том, что может выйти из моего поступка, может быть, просто от только что пережитого оскорбления, заряженный желанием действовать во что бы то ни стало, я приподнялся, приоткрыл чуть шире и без того не закрытую дверь и дальше, без колебаний и без малейшего замедления, выскользнул в коридор. Шпик и жандарм в эту минуту наклонились, рассматривая что-то на ладони; мне показалось, что шпик объяснял жандарму действие хронометра: я слышал мелодичное позванивание. На носках я быстро прошел через вагон. Сердце мое не билось. С противоположного конца послышались голоса, — очевидно площадка, куда я направлялся, была занята и выход был отрезан. Но я быстро шел вперед, не зная еще, что предпринять. Крайнее перед самым выходом на площадку купе было приоткрыто. Я пролез бочком в это купе, не тронув дверь и не зашумев. И сейчас же встретил взгляд артиллерийского офицера. Я растерялся. Офицер узнал меня. Моя растерянность его испугала, он, видно, понял, что происходит.

— Под лавку! — тоном командира прошептал он мне, а сам, не меняя позы, продолжал чистить апельсин.

Я быстро опустился на колени, заполз под сиденье и лег как можно ближе к стене, лег — и сейчас же ужаснулся наивности всей своей затеи. Все, что я только что проделал, показалось мне таким глупым и рискованным ребячеством, что я решил вылезти и поскорее вернуться на старое место. Но послышались шаги, кто-то пробежал по вагону.

Потянулись мгновения, для меня долгие-предолгие. Кажется, дыхание мое остановилось.

Затем вдруг в вагоне зазвучали громкие голоса, поднялась суета, кто-то о чем-то спрашивал, что-то кричали, кто-то постучал в купе, остановился на пороге, до меня донесся голос шпика:

— Не изволили заметить, ваше благородие, не пробегал никто мимо вашего купе?

— Сквозь закрытую дверь, голубчик, можно ли видеть? — с ленивой растяжкой сказал офицер.

Я восхищался его рассчитанным безразличием. А дальше вошел Шольц и выругал шпика за то, что тот влез к офицеру.

— Опростоволосились они у вас в чем-то? — с той же ленивой растяжкой спросил Шольца офицер.

— А вы, я вижу, любитель опереток, — сказал Шольц, уже сильно захмелевший.

— Почему же я именно любитель опереток?

— Как это там поется, что, мол, всегда жандармы опаздывают и попадают не в такт.

— Не знаю такой оперетты.

— Это ваше дело. Но у меня все уже благополучно. И никто не опростоволосился. И злорадствовать никому не придется. Может быть, никто и не убежал, а может быть, и убежал, но уже пойман. А может быть, я так и решил сам: арестовал и отпустил за неимением чего такого. В мои дела прошу не вмешиваться. Да будет ясно, и позвольте откланяться.

Я-то ждал, что Шольц, даже убежденный в том, что меня уже нет в вагоне, все-таки из озорства и неприязни к артиллеристу произведет осмотр купе, но оказалось, что я не знал еще, как щепетильно и уязвимо жандармское самолюбие и как сильно боится жандармский офицер попасть впросак в присутствии армейского офицера. Шольц ушел.

Я слышал затем, как шарили по пустому вагону, как бегали по путям: раздалось даже два выстрела где-то неподалеку.

Артиллерийский офицер ничем ни разу не обнаружил, что он ощущает мое присутствие в своем купе. Меня для него как бы не существовало. Отчего это? Осторожность, равнодушие?

По прошествии целой вечности мы приехали в Москву. Я слышал, как опустел вагон. Было какое-то пустое мгновение, когда я, по-видимому, мог свободно и без помех выйти, но я это мгновение упустил: не хватило решимости на новый риск. Наконец я услышал, как заперли купе на ключ.

Очень долго вагон стоял без движения. Потом его начали гонять по путям. Потом он снова остановился. Прошла ночь.

Ранним утром я услышал звонкие женские голоса. Щелкнул замок, открыли мое купе; очевидно, должна была начаться уборка. Воспользовавшись минутой, когда купе осталось пустым, я вылез. Но только я выпрямился, на пороге показалась молодая женщина со щеткой в руках. Увидев меня, она вскрикнула и убежала. Я остался на месте в полной нерешимости. Но она сейчас же вернулась.

— Уходите отсюда скорее, пока никто не видит.

Она жалостливо покачала головой.

— Я испугалась сначала, думала — вор. А какой же, говорю себе, это вор, — такой миловидный, чисто велосипедист или студент. Ну ступайте, мало ли чего в жизни бывает.

В ее красивых глазах мелькнуло лукавство. Я взял ее за плечи и поцеловал в сочные губы.

— Спасибо!

Уж очень она была хороша, уж очень было свежо утро. Уж очень было радостно мне, что так невероятно все кончилось.

Часть вторая

НА ИСХОДЕ НОЧИ

ГЛАВА I

Когда я освободился из своего заточения в вагоне и вышел в Москве на дальние от станции запасные пути, вокруг все сливалось в белой мути. Слепящая метель валила крупными хлопьями, при порывах ветра взвиваясь и кружась.

Над городом тянулся вялый, неторопливый великопостный звон: «…к нам, к нам…», то уносимый вдаль, то заливающий уши окатной волной.

…Какие перемены произошли в Москве, пока я был в Серпуховской тюрьме? Удалось ли в нашем Замоскворечье сформировать районный комитет? Что нас ждет впереди и какие новые препятствия встанут перед нами?..

На душе у меня было светло и чисто. В ней еще горело отражение того, что я видел и пережил в Серпухове. Что-то торжественное и возвышенное осталось в мыслях. Еще не остыло ощущение хоть недолгого, но сердечного и близкого соприкосновения с рабочими людьми фабрики Коноплиных.

— Как метет-то, как дует! — сказал проходивший навстречу смазчик. — Вот он, февраль — кривые дороги. — Он подозрительно оглядел меня.

— Ничего, — ответил шагавший рядом с ним железнодорожник, — дуй не дуй, не к рождеству идет, а к великодню. — И тоже обернулся в мою сторону с удивлением и недоверием: с чего бы, мол, человеку здесь по путям шататься, когда это не положено?

Сколько ни иду, все тянется длинный сплошной забор, наконец калитка, — но возле нее страж. Стоит в тулупе, смотрит… Вообще повсюду здесь надсмотрщики и проверяльщики. Надо идти к вокзалу, ничего другого не придумаешь.

Торопясь, пересекаю людный и самый для меня опасный отрезок пути. Недалеко уже до станции. Шагаю через рельсы, мимо вагонов и паровозов и, наконец, попадаю на платформу. Первое, что вижу: жандарм.

Удачное, однако, совпадение: как раз подходит поезд. Высыпают люди, образуется поток. Я вливаюсь в него. Но у меня кружится голова, хочется прилечь. Усилием воли пытаюсь прогнать усталость. И вдруг скольжу… Все куда-то от меня уплывает. Наступает забытье.

Но вот как будто просыпаюсь. На мне теплое одеяло. В комнате жарко. Около изголовья лампа с низким абажуром. Кругом тихо, спокойно. Где это я?..

Приподымаюсь, смотрю: лежу на грязной асфальтовой платформе.

«Как нестерпимо обидно! Неужели я упал в обморок?»

Быстро встаю. Кто-то заботливо поддерживает под локоть… Оборачиваюсь: жандарм. Он ласково улыбается.

— Ничего, ничего, родной, — говорит знакомый голос возле меня. — Там на площади перед выходом вас кучер дожидается, сядете в саночки — и прямо домой, в постельку…

— Проша!.. — узнаю я.

Вздор, какой плетет Прохор про кучера, про санки, подействовал на жандарма. Он козыряет и отходит.

В густой толпе мы двигаемся к выходу. Прохор поддерживает меня.

— Но где же моя шапка, Проша? Шапка потерялась!

Вернуться, поискать? Может быть, спросить жандарма? В самом деле, чего он смотрел: шапку из-под самого носа украли. Зимой на улице человек без шапки — это явный беспорядок, это привлекает внимание, и, пожалуй, без шапки для меня опаснее, чем без паспорта.

У выхода из вокзала Проша надевает на меня свою шапчонку с суконным верхом и узенькой лохматой барашковой оторочкой, снимает с меня шарфик, повязывает себе голову по-бабьи и печально смеется:

— Мы с тобой шапками, как, бывает, крестами, поменялись, вроде побратались, теперь уж тебе на меня руку поднимать нельзя.

К чему это он? В его голосе грусть. Я не понял.

Проходим привокзальной площадью. Извозчики сидят на козлах, облепленные снегом, как зимою на огородах не убранные с лета чучела.

Мы шагаем в метели, под тихий великопостный звон. Но куда?

Конечно, теперь лучше, чем было в первый приезд из ссылки. Теперь у меня есть явка.

Но прежде надо поесть, не упасть бы в обморок еще раз. Ищу в карманах и не нахожу ни монетки.

— Да неужели у Прошки не хватит, чтобы накормить своего человека? — подбадривает меня Прохор. — Идем перво-наперво на толкучку, поедим что попадется посходнее.

Мы ни о чем не расспрашиваем друг друга. Я рад, что о бок идет не чужой.

Скоро попадаем в пестрый водоворот и разноголосый гомон толкучки. Я с жадностью съедаю селедку с куском хлеба и на две копейки «рубца», то есть жареной коровьей требухи. Прохор любуется моим насыщением. Он щегольски бросает торговцу деньги — две монеты по три копейки и одну в копейку, становится весел, и мне тоже делается тепло и смешно. Мы глядим друг на друга и беспричинно смеемся.

— Перестань, Проша, не смеши!

— Я не смешу. Ты сам не смейся.

Я показываю палец, и он прыскает. А за ним прыскаю и я, да еще пуще.

— Какой ты, Проша, чудной в платке!

— А помнишь, Павел, как ты ночевал у меня я Архангельске? — прибавляет Прохор, понизив голос.

— Спали-то в мастерской, под верстаком на полу!

— Утром голова была вся в стружках и в столярном клее!

— А помнишь, тебе кошка крысу подарила?

— Не крысу… это мышонок был… еще на подушке у меня под носом оказался дохлый!

— А на вокзале-то, в Архангельске, Павел, как ты чуть не погиб?

— В вагон тогда вошел этот черт… жандарм… И побледнел же ты тогда, смотрю на тебя…

Вспоминали мы не очень радостное, а смех наш прыгал по-мальчишески бурно и все веселее, все безудержней.

Забыты были все тревоги. Праздничным казался даже унылый звон. От влажной метели шел веселящий весенний запах. И когда холодные снежинки попадали за ворот, это тоже было смешно.

Мы расшалились, как дети. Но я все-таки спохватываюсь, оглядываюсь по сторонам. Однако среди этой разноликой толпы мы не заметны. Есть тут люди без шапок, хотя и в шубах; есть старики в опорках; есть молодые, совсем босые, есть мужчины в женских кофтах, и даже вижу женщину в кавалерийской каске. Слышен здесь смех, проклятья, льются слезы, гремят ругательства; иногда воздух прорезается криками «караул» и надрывным свистком городового. Мы не привлекаем ничьего внимания. Здесь из ста человек девяносто девять не в ладах с полицией. И потому здесь нам сравнительно безопасно. Мы заходим в трактир. Берем «пару чаю». Теперь мне хочется расспросить Прохора, как он бежал из ссылки.

Меж столами проходит высокий оборванец с непокрытой головой. Ноги его обуты в шлепающие опорки. А в руках, то раскатываясь книзу, то сворачиваясь кверху, колыхается свиток из десятка лубочно раскрашенных изображений царя Николая.

— Портреты государя императора! — певуче провозглашает оборванец на весь трактир с ласковой бархатистостью в голосе.

Лицо его лукаво сияет, как будто он присутствует на веселом пиру или наслаждается в парильне похлестыванием себя горячим веником на огнедышащем верхнем полке.

— Портреты государя императора… — пропел он у меня над ухом. А затем, наклонясь к нам и сильно снизив голос, без малейшей паузы добавил: — Похабные портретики-с!! — И заключил быстрым речитативом: — Эротика, парижский жанр-с, имеется в большом выборе!

Он достал из-за пазухи и помахал перед нашими глазами большой пачкой непристойных карточек.

— Соизвольте, отойдем к окошку… напозадь занавески. Облюбуйте по вкусу… Молодежи предоставляю скидку — из уважения к малому карману и к большим страстям…

Я сделал отрицательный знак. Оборванец, не выразив ни огорчения, ни удивления, прошел дальше, растягивая нараспев:

— Портреты государя императора… И несколько потише:

— …похабные портретики-с!! Портреты государя императора, похабные портретики-с…

Но Прохор мой неожиданно встрепенулся:

— Дай я куплю…

Он засмеялся:

— …да не парижские карточки, а царя. Вот возьму и куплю… портрет!

— Не надо, Прохор, брось.

— А вот возьму и созорничаю…

— Противно…

— А для конспирации…

— Не смей…

Прохор послушался меня. Но тут только я, наконец, разглядел, что он неестественно возбужден, и я понял, что смех его на улице, когда мы вспоминали прошлое, тоже был взвинченный. Вижу, он хочет что-то мне рассказать, несомненно невеселое, но еще не может набраться духу. Но вдруг его прорывает.

— Не вытерпел я… Замучили они меня, — говорит он полушепотом, — как я проводил тебя с Сундуком в Архангельске и только отошел ваш поезд, стою я, смотрю вслед — сам бы полетел за вами, а мне кто-то руку на плечо: «Пойдем», — говорит. Оборачиваюсь — тот самый жандарм, который тебя ловил. «Никуда, говорю, не пойду, ссыльный я здешний, архангельский». — «А это, говорит, мы посмотрим». Потом увезли на допрос. Важный чин все выпытывал: «Кому ты, говорит, помогал бежать?» С тех пор и пошло: два дни — три дни в тюрьме, два дни — три дни на свободе. И опять два дни — три дни в тюрьме. Каждый раз присылали на квартиру городового, чтоб мне являться. А как являюсь, так прямо: «Пожалуйте в карцер». И из карцера два-три раза на дню на допрос вызывают.

— О чем же допрашивали?

— А пойми их! Хотели, чтоб я выдавал кого и что знаю…

— А ты?

— Спрашиваешь… А как ты думаешь: что я? Взял да недолго думая один раз вечером и задал тигаля в Москву на товарном поезде… без денег… в чем был… по морозу… Хлебнул я горя — и не ковшом, Павлуша, а ведрами, да еще через край. И свалился матери родной на шею: и слезы и радость.

— А дальше?

— Сундук на явке говорит: «Перекинуть бы тебя в другой город, да связи порваны, ни явок, ни паролей, ни адресов… И денег тоже у комитета в помине нет…» Задумался Сундук, потом махнул рукой: «Времечко, говорит, хуже не бывало. Валяй оставайся в Москве, к текстильщикам пойдешь, народ тебе знакомый. Пока вот, говорит, три рубля от организации, а добудем хороший паспорт, устроишься куда-нибудь на фабрику». И нарядил меня Сундук работать агитатором промеж текстилей по выборам от рабочих на фабричный съезд по рабочему быту. С лектором меня свел, — видно, из докторов. Это чтоб меня подготовить, научить, об чем разговаривать. И как послушал я лектора про наше нищее житье, про тяжелую работу — ахнул, удивился: как только не издыхаем с первых же месяцев рождения! А ведь я это все и без ученого знал не хуже. Ну вот, провел я одно собрание, нелегальное, конечно, и Сундук туда завернул, как будто между прочим, а я знаю, зачем: меня послушать, посмотреть. Все довольны остались. А потом, — что меня взяло, сам не знаю, — втесался я, не посоветовавшись с Сундуком, на большое собрание на Мещеринской мануфактуре. Полиция проверяла, кто входит. А я нахрапом полез — ребята протащили. Почему я лез на рожон? Да очень распалился! Сам ты знаешь, какая это была меньшевистская крепость Мещеринская мануфактура, сколько там одних конторщиков сочувствующих им и не сочувствующих нам… А я думаю: «Дай-ка всем нос утру…» Тут сидит возле председательского стола пристав, в зале городовиков, как грибов поганых, и меньшевики в очках на меня, как кошки на мышонка, смотрят… А я как пошел поливать! И прямо себя не чую, будто не я, а ученый какой-нибудь говорит… Ну, потом, на явке, Сундук ругнул, зачем я не посоветовался с ним. Ругнул, а вижу — доволен остался, что я всыпал ликвидаторам и что мещеринцам это понравилось. Связкин, говорят, в лихорадке бился целую ночь. Во! Видишь, как я перед тобой расхвастался!

— Но как же тебя не арестовали? Тут же, на собрании?

— Вот и ты то же самое спрашиваешь, как все другие… Пристают: объясни им, почему удалось уйти на глазах пристава и городовых… А я сам почем знаю? Моя-то тут в чем вина? Ушел — и слава тебе господи; кажется, и разговору об этом больше не надо, пусть бы полиция ахала, что упустила… значит, хорошо наши ребята меня сберегли… А на деле-то из-за того вся моя беда и произошла! Прихожу на одну явку — какая-то незнакомая личность отвечает: «У нас ничего такого нет и никогда не бывало». Что за притча? И пароля не понимают. Повернулся, ушел. Про себя думаю: «Бывают недоразумения». Да нет, встречаю из наших — отворачиваются… Столкнулся на улице с Тимофеем… а он от меня, как от чумы, нырнул куда попало. Была у меня еще одна явка. Отправился туда. Прихожу. А там то же самое… Ну, тут уж обманывать мне себя нечего: значит берегутся, прячутся, стеной каменной от меня отгородились. Так! «Что же мне остается делать?» — подумал я. — Прохор отчаянно махнул рукой. — Да ну их всех к черту!

Он позвал проходившего меж столами лоточника, выкрикивавшего:

— Вот грешники великопостные! Вот с наилучшим конопляным маслом! Вот по копейке штука! Подходите, счастливые! Счастливым даем даром!

— Эй, сюда, купец! — зовет Проша. — Я — счастливый! Давай мне даром!

— С нашим почтенным удовольствием! Берите даром хоть весь лоток, только довольны-с будем! Игра начинается: сбегайся публика!

Я вгляделся в Прохора: да он сам не свой! Лоточник был для него вовремя подвернувшейся находкой. Не будь этого предлога, мой Прохор, может быть, разрыдался бы. Нет сомнения, он понимает, что товарищи заподозрили его как провокатора.

Игра началась. «Грешник», иначе гречневик, то есть кусок полусырого теста, формой напоминающий усеченную пирамиду, из гречневой муки, на конопляном масле, становится широким основанием на выдолбленную в лотке отполированную ямку, а на усечение сверху кладется копейка. Прохор швырнул свою копейку так же ухарски, как он на толкучке перед этим бросил деньги торговцу требухой. Рука его дрожала; конечно, не риск проиграть копейку волновал его — Прохора снедал внутренний огонь, жгучая боль.

Поставив копейку, игрок должен был ударить по «грешнику» вытянутым указательным пальцем так ловко, чтобы «грешник» отлетел с лунки в сторону, не падая с лотка, а копейка, соскочив с «грешника», попала бы в самую ямку и на ней задержалась. Это означало выигрыш. Тогда игрок получал обратно поставленную копейку и, как «счастливый», мог бесплатно съесть «грешник».

В своем смятенном состоянии Прохор, однако, бил метко. По-видимому, это была точность лунатика. Мне все больше и больше становилось жаль его.

Каждый удар Прохора вызывал одобрение у публики. Выиграв, он машинально отправлял «грешник» в рот, не дожидаясь поливки гречневика маслом из плоскодонной костяной ложечки.

— Глотай скорей! — крикнул из толпы кто-то, сам вошедший в азарт и с нетерпением ожидавший от Прохора нового мастерского удара. — Скорее бей еще, чтоб везенье не остывало!

Но лоточник отстраняет Прохора:

— Откатывайся, паря. Знаем таких. У тебя палец заговоренный.

Мы вышли из трактира.

— Это у меня-то везенье… — говорит Прохор. — Ах, черт их душу!..

Он дошел до предела. Но что мне делать? Ни оттолкнуть, ни привлечь, ни утешить: обстоятельств дела не знаю и судить не могу.

— Все разберется, Прохор.

Вижу, что его покоробило мое «Прохор» вместо обычного «Проша».

— А ты где живешь? — спрашиваю его.

— У рабочего парня всегда друзей много. А чаще у матери ночую.

Я покачал головой:

— Неосторожно.

— Что ты хочешь сказать, что я заговоренный и потому полиция меня не трогает? Так, что ль?

— Перестань, Прохор. Лучше скажи: зачем ты на вокзале очутился?..

— Сестренку из Тулы встречать вышел…

— Неосторожно, шпиков много на вокзале.

— А я думал — на вокзале самое безопасное… А тебе-то какое до того дело? Иль, не зная ничего, допрашивать собираешься?

Я попытался его успокоить, но вышло, пожалуй, еще хуже.

— Хотел бы я знать, чей это заговоренный палец протянулся, как чертов перст, и указал на меня? И куда же вы меня толкаете? На погибель? В петлю?

Он останавливается, пристально вглядывается мне прямо в глаза, испытывая меня, злой скороговоркой выпаливает:

— А ты за себя не беспокойся! Я с тобой шапкой обменялся, не трону. — Прохор засмеялся нехорошим смехом. — И скажи Сундуку: Прошка, мол, связь со мной не держит, не пугайтесь.

Не успел я ответить, как он быстро пустился бежать от меня.

Прохор ни разу не оглянулся. Я ждал — вот оглянется, остановится. Но он скрылся за углом. Пальтишко у него холодное, обувь драная. Про шапку мы оба позабыли, так и остался он повязанный по-бабьи шарфом.

Нет, я не могу поверить, что Прохор с Рябовской мануфактуры, наш скромный Проша, изменился и стал опасным для своих друзей. Как бы ни было сейчас черно, а такая измена может ли на свете быть?

ГЛАВА II

Я отправился на явку. Побывал на одной — снята. Зашел на другую — снята. Прохор сообщил правильно: организация насторожилась и приняла меры.

Но почему на этот раз я не сомневаюсь, что отыщу своих и быстро войду опять в работу? Такой уверенности у меня не было, когда я приехал в Москву из ссылки. Все оттого, что мы теперь научились пользоваться всяческими легальными зацепками как прикрытиями и сигналами.

Я иду к центру. На площади подхожу к газетному киоску.

— Позвольте вам газетку? Журнальчик?

Но денег у меня ни копейки. Я напускаю на себя самый серьезный вид, какой только могу, и принимаюсь пробегать заголовки и «шапки». Газетчик ждет. Я замечаю тощенькую книжечку, видно, совсем нового журнала, название его прикрыто газетами, но подзаголовок виден: «орган профессионального союза…» Я даже не дочитал, какого именно союза, — не все ли равно, уж если «союза», то там должны быть наши. Открываю наудачу. Читаю:

«За декабрь месяц на некоторых московских заводах и фабриках состоялись стихийные сходки, в результате которых возникли среди рабочих оживленные обсуждения вопросов оплаты и положения труда. Тридцать тысяч рабочих забастовали, предъявив экономические требования».

Сердце мое радостно забилось: вот результаты наших выступлений у заводских ворот! Мои царапины и раны — тоже лепта в общее дело.

Читаю дальше:

«Для разработки материалов 1-го съезда фабрично-заводских врачей, состоявшегося весною 1909 года, и для подготовки к следующему съезду предположено по инициативе профессиональных союзов созвать общемосковское рабочее совещание по вопросам рабочего быта и жилищ».

Хорошо затеяно. Я поднял голову и взглянул на светлую прогалину в небе.

Но газетчик не дает мне возможности читать:

— Вы, господин, покупаете или так, время провождаете? У меня, с позволенья, не публичная читальня.

Он вырывает у меня журнал из рук. Я успел лишь уловить в статейке неясные намеки на какое-то единогласное решение всех течений партии о роспуске фракций большевиков и меньшевиков. Мне стало тревожно: как это так? Что это значит? Какие события могли произойти на свете за то время, пока я был на фабрике Коноплиных и в серпуховской тюрьме?

— Не загораживайте место, господин.

Газетчик в сердцах кладет журнал кверху обратной стороной обложки. А так-то как раз я вижу подпись редактора! Да это же наш Михаил! Крупным черным шрифтом напечатано объявление: «По вопросам, связанным с совещанием по рабочему быту, справки выдаются в помещении профессионального союза». Далее следует адрес. Ура! Теперь и без явки, и без пароля я найду своих.

Крепче натягиваю шапку. Руки в карманы. И убыстряю шаги.

Нос к носу сталкиваюсь с Ефремом Ивановичем Связкиным. В глазах у него вспыхивает радость, но тут же он хмурит брови строго и предостерегающе. Без кивка прохожу мимо.

Вскоре кто-то сзади толкает меня в бок, и я чувствую чужую руку у себя в кармане. Соскальзываю с тротуара на мостовую. Оглядываюсь: опять Связкин. Для большей конспирации он произносит:

— Извините, пожалуйста.

А затем ускоряет шаг и сворачивает в переулок.

В кармане нащупываю записку. Отойдя подальше, достаю с предосторожностью и читаю:

«В компании Сундука орудует провокатор. Сделай выводы. Сейчас же разорви».

В моих глазах потемнело. Что разорвать? Связи с Сундуком или записку? Неясность из-за спешки или намеренная?

Хочу разорвать записку, но что-то удерживает меня: успею еще.

Равняюсь с переулком, куда завернул мой старик. Чуть не сбив меня с ног, выскакивает тот же Связкин и снова сует мне записку и так же быстро, как в первый раз, уходит… Читаю:

«Это — Прошка».

Я останавливаюсь, как от удара. Почему-то машинально снимаю шапку, и у меня громко вырывается:

— Неправда! Ложь!

И тут же мысль: зачем разделено на две записки? Конспирация? Но что она дает? Какая тут цель: бросить обвинение и не оставить следа?.. И в то же время во мне будто раскрылся ларчик, в котором с первых же моментов встречи с Прохором на вокзале тихо откладывались сомнения и недоверие.

«Зачем бы Прохору быть на вокзале? Там ведь всегда слежка. И не верится, что сестру встречал. Почему не стал дожидаться, а пошел со мною? И как он может жить у матери? Это же риск. А деньги откуда у него? Пусть гроши, но все-таки…»

Я был в смятении… Зачем рассказал он мне про свои горестные мученья в Архангельске? Может быть, затем, чтоб предупредить рассказы других? А другие откуда могли бы узнать, как не от него? И зачем бы ему рассказывать, если он провокатор? Может быть, хотел он меня расположить к себе? Вот, мол, из-за тебя же я претерпел, тебе же помогал бежать, а сам за то и поплатился так жестоко. Но почему же он у меня ничего не спросил ни об организации, ни о том, куда я пойду? Почему не допытывался о явках, не просил свести его с Сундуком для объяснений, для оправданий? И, наконец, почему он сам поспешил расстаться со мной так внезапно? Но вот снова в мыслях что-то поворачивается против него: а шапка? Не нарочно ли он надел на меня свою шапку как приметный знак для слежки?

И мне стало досадно на себя и вместе смешно: слишком тонко все это плету. Несомненно, я запутался среди призраков, распустившихся в моем усталом и разгоряченном воображении.

Мысли мои мечутся, как хлопья метели, гонимые в разные стороны задорным февральским ветром. Делаю усилие воли, чтоб остановить беспорядочное прыганье мыслей. «Так нельзя, — говорю себе. — Надо прежде всего увидеть кого-нибудь из своих».

Однако метель понемногу стихает. Толпы прохожих на тротуарах становятся гуще и оживленнее.

И вдруг как будто что-то резануло меня или прозвучал какой-то внутренний сигнал: «Посмотри кругом!» Оглядываюсь, предчувствую: должно сейчас что-то случиться, может быть, увижу неожиданно кого… Но кругом все та же безличная суета… Нет, нет, но кто это на той стороне улицы, пройдя, оглянулся на меня? Может быть, так показалось? Нет, вот и еще раз оглядывается. Да ведь это Сундук!

И он заметил, что я его узнал. Но продолжает шагать, как шагал, не оглядываясь больше. Он теперь уверен, конечно, что я не теряю его из виду.

Я люблю на улице рассматривать проходящих. Люблю гадать о состоянии, положении, душевном облике случайных встречных, плывущих в толпе, как щепки в весенних бурливых потоках. Издали я разглядываю Сундука как посторонний. Если б не знал о нем все, что знаю, что я подумал бы об этом встречном? Внешне в нем все не отличимо от других. Он, видно, хорошо постарался, чтобы быть похожим на любого среднего человека из городской толпы. И даже во всей повадке у него внешнее равнодушие к окружающему. И все-таки, несмотря ни на что, в нем угадывается по глазам человек живой и деятельной мысли.

Попетляв, Сундук выходит на Тверскую. Я следую в отдалении. Он спускается по вделанной прямо в тротуар каменной плиточной лестнице, ведущей в подвальное помещение магазина и конторы «Вятского издательства», для которого я делал переводы из Жореса.

В магазине толкутся покупатели. Мы с Сундуком делаем вид, что рассматриваем на прилавке новинки, не сходясь близко. По поведению некоторых покупателей можно догадаться, что и у них тоже дела, не имеющие отношения к покупке книг.

После я узнал, что по инициативе Сундука магазин перешел в руки «комиссии финансового содействия» при Московском комитете партии и используется как место для летучих явок работниками районов.

В удобный момент, когда магазин пустеет, сиделец, по знаку Сундука, сплавляет нас в заднюю комнатку, за складом. Мне, как новичку, сиделец поясняет:

— В случае чего — есть дверочка во двор, а наверх винтовая лестница, — там склад, много ящиков, можно укрыться.

ГЛАВА III

Сундук запер дверь из магазина на крючок, прошелся по комнатушке, не глядя на меня. Потом остановился и после затянувшегося мгновения поднял глаза и посмотрел мне прямо в лицо, как будто для этого ему надо было предварительно победить нелегкое препятствие. Во взгляде его была мягкость и, пожалуй, даже нежность ко мне.

Но вдруг, будто ножом перерезав эту нежность, он сурово спросил меня:

— Ты в журнале читал, что пленум Цека постановил распустить фракции большевиков и меньшевиков?

— Читал.

— Обрадовался?

— Нет… Я сбит с толку… не понимаю…

— Ну, камень ты у меня с души снял, Павел. Значит, можно с тобой по-человечески разговаривать.

— А неужели бы не стал и разговаривать, если бы я в разоружение, в объединение поверил?

— Если б только поверил! Это еще терпимо. А вот если бы обрадовался объединению, тогда бы сразу я тебя на подозрение взял: не припухает ли у тебя селезенка примиренчества? Это поветрие нынче сильное.

Он положил мне руки на плечи, по-отцовски ласково:

— Ты жив! И вот это хорошо. Вот это ладно. Я ведь считал, что ты провалился. Сказали: чудо, мол, только может нашего Павла спасти… попал он в руки ротмистра Шольца. Да, да, и об Шольце знаю…

— Значит, знаешь и… и об Агаше?

Но Сундук резко и поспешно перебил меня: он как будто боялся этой темы.

— Все, все о Серпухове знаю… от Степы…

— А как там стачка у Коноплиных? — спросил я.

— Держатся пока… Коноплин еще не уступил. Но уступит, потому что слишком много теряет: рыночная конъюнктура сейчас самая выгодная для мануфактурного товара.

Сундук сел поодаль на подоконник и замолчал.

— Объясни, Сундук, что значит это разоружение фракции?

— Беда в том, что я и сам толком не знаю, Павлуха. За это время мы оторвались от наших центров. Знаем только, что ехал к нам посланец Центрального Комитета и арестован по дороге; потом перехвачен транспорт литературы на границе и, наконец, захвачены здесь, в Москве, у одного товарища шифрованные письма. Так что разобщенность от центров и неизвестность полная. Мы предоставлены самим себе. Слухи идут пока только от ликвидаторов. Рассказывают, что состоялся недавно, в конце или середине января, пленум Центрального Комитета. И там будто бы принято решение о какой-то общей тактической линии… все фракции и течения будто бы к ней присоединились, и вот потому прекращается фракционная борьба внутри партии.

Сундук прошелся по комнате и заговорил, хоть и обращаясь ко мне, но больше для себя, для выверки своих собственных мыслей:

— И вот представь, Павел, теперь наше положение. Наступила проверка и испытание для каждого из нас. А в довершение отрыва от наших центров еще новое несчастье: арестован почти в полном составе Московский комитет. На его место образовали временную Исполнительную комиссию, и та арестована спустя несколько дней. Во всех районах тоже провал за провалом. Недавно мы пережили особенно тяжелый удар: на Малой Сухаревской площади в профессиональном обществе портных и скорняков арестовано собрание из двадцати семи человек, среди них видные наши московские партийные работники. И получается, что район от района отрезаны полностью. В нашем Замоскворечье тоже аресты. Помнишь, мы наметили на совещании восстановление районного комитета и созыв районной конференции? Все приготовления к этому сметены арестами. Большинство связей с заводами и фабриками порвалось. Полицейщина разгулялась вовсю, штаты охранников увеличены вдвое-втрое, жандармов везде нагнаны тучи. Трудно держаться на ногах, как в ураган. И это еще не все. — Сундук передохнул и продолжал: — Густая, липкая, черная и желтая струя идейной отравы течет, понимаешь, брызжет… Не говорю уж о пошляческой и похабной «художественной» литературе, об арцыбашевщине… Есть и поядовитее… это политические писания вроде как бы с точки зрения рабочего класса: сейчас, мол, прошли времена революционные, подполье отжило, старые лозунги историей уже отброшены. Рабочих хотят одурманить надеждой на какие-то «права», на законный мирный путь крошечных подачек. И еще добавь, в наши ряды засылают провокаторов… И не простачков каких-нибудь, а тертых хитрецов. Приемы у них теперь до бесконечности разнообразные. Одни просто выслеживают и доносят, другие толкают на «левые» вспышки, третьи провоцируют на легальность там, где легальность означает раскрытие нелегальных сил…

Сундук говорил быстро, слова его, казалось, не поспевали за мыслями. Никогда еще я не видел его таким. Похоже было, будто он соскользнул с обычной для него ровной настороженности и все в нем заметалось, как вздрагивающе мечется стрелка весов, когда то на одну, то на другую чашку подбрасывают тяжесть.

— Нет, подожди, подожди, Павел. Я еще не все тебе сказал. Расплодились во множестве сейчас у нас так называемые примиренцы. Это они раззвонили на всю Москву, будто пленум постановил прекратить идейную борьбу… Вранье. Не верю. Не мог пленум это постановить. Идейная борьба — основа всей нашей работы да и всей нашей жизни. А примиренцам нравится их собственное вранье, они умиляются и уговаривают нас: отчего бы не уступить немножко ликвидаторам, немножко отзовистам, лишь бы всем остаться вместе, в одном ковчеге. Они читают молитвы о вреде фракционной борьбы, бьют себя в грудь и клянутся в своей якобы верности революционным принципам. Есть пословица: «Добрый вор без молитвы не украдет», так и ретивый примиренец не изменит без клятвы в верности принципам. А я вот, наперекор всем чувствительным воздыханиям, взял да и написал статью! Я призываю в ней к непримиримости, я напоминаю, что именно в тяжелых положениях и нужно вскрывать дочиста все противоречия; я предупреждаю, что незначительные уступки от случая к случаю могут запутать революционера, как запутала мелкая, тонкая сетка могучего льва в басне Крылова… Послал эту статью в профсоюзный журнал, там сейчас редактор наш, Михаил. Конечно, у него примиренческая опухоль на селезенке. Недавно он влево качнулся, а теперь, как полагается качелям, качнулся вправо. Ведь он мечтал стать литератором. Стал редактором, мечта сбылась. Прочел Михаил статью и говорит: «Посоветуюсь…» — «С кем же, спрашиваю, посоветуешься: с меньшевиками, с ликвидаторами, с теми, кого статья бьет?» А над ним, заметь, сейчас наблюдатель — тебе известный Благов…

— Из Архангельска?

— Тот самый, от которого ты убежал с ночевки.

— Так он же ярый ликвидатор?

— Вот, вот… Так, брат, у нас сейчас «объединяют» фракции: посадили в журнал к примиренцу Мише в качестве наблюдателя ликвидатора Благова. Вот тебе все новости. Вот до какой точки мы здесь дошли! Этого же Благова протащил Связкин в Московское бюро профессиональных союзов.

Высказавшись, Сундук несколько успокоился. К нему вернулась его привычная приглядка к мелочам:

— А шапка-то у тебя будто не та. Верно? Иль во время походов потерял? Хорошо, что не голову.

Такие мелочи как будто доставляли ему отдых. Как говаривал он сам, в таких случаях он «немножко отпускал подпругу».

Сундук потянулся к Прохоровой шапке, лежавшей поодаль, на кипе книг. Взял шапку в руки, повертел, осмотрел со всех сторон, кашлянул многозначительно и положил на прежнее место. А на меня посмотрел, как бы ожидая чего-то. Может быть, он, по своей наблюдательности, узнал эту шапку? Но я пока не решился начать рассказ о Прохоре.

Сундук приоткрыл двери, покликал сидельца и попросил кипяточку:

— С полчайника у тебя для нас не нашлось бы?

К кипяточку он вынул несколько кусков сахару из кармана, аккуратненько их обдул:

— Пируй, Павел. Я — московского воспитания, люблю, грешный человек, горяченьким нутро пополоскать.

Сундук из другого кармана достал в бумажке кусок вареной колбасы и французскую булку.

— Обедай, Павлуха. Придет сюда скоро Клавдия. Зачем же ты краснеешь? Это по уставу не обязательно. Так вот, придет сюда Клавдия… Опять покраснел… Придет, говорю, Клавдия!

— Да довольно, Сундук, не тяни.

— Когда придет она, ты нам рапортуешь о твоих делах. А пока… ночевка есть у тебя? Никакой? А деньги? Никаких? Так-с, хорошо-с. Вначале о ночевке… На сегодня придется тебе воспользоваться «чрезвычайным резервом»: ночуй в кабинете Клавдина отца Селиверстова. Мы проверяли: слежки за этим адресом нет. Клавдия не живет там теперь. Ты еще не знаешь этого?

Опять Сундук тянет.

— Она ведь ушла от отца…

— Как ушла от отца? К кому?

— Неистовая девушка! «Хочу, говорит, во-первых, жить на свой труд…» Какие-то уроки нашла… «Потом, говорит, хочу избавить отца от неприятностей». Отличная девушка. Морально непримиримая до предела… молодец, словом. Ну-с, опять я отклонился. Что-то со мною сегодня… выговориться не могу. О ночевке, значит, все тебе ясно. Паспорт у Ивана Семеновича наклевывается для тебя, и не что-нибудь, а копия. И даже будто комната у какого-то адвоката. А деньги… с деньгами плохо. Вот возьми три рубля.

Мы помолчали. Вошел сиделец и сказал, что в магазине Клавдия. Сундук заторопился:

— Есть к тебе одна просьба, Павел. Сделай милость — будешь ночевать у профессора, отыщи на чердаке у них мои книги, я их там храню… А еще Клавдия передаст тебе Ленина, новую книжку по философии. Забери ее себе… и читай… да сохрани, потом вернешь… и объяснишь мне кое-какие термины. Ладно? Плохо все-таки, брат, нам, самоучкам: учились поздно, уже бородатые, да и без системы. Остальные книжки Груша, их прислуга, тебе укажет. Заверни их поаккуратнее в один узелок, клееночкой бы хорошо… И положьте в надежное место. Кстати, это все легальное, по астрономии, по физике и прочее всякое, — так сказать, моя фундаментальная библиотека! Не шути, книжек с двадцать наберется.

Слушая Сундука, я каждое мгновение ждал, что появится Клавдия. И я приготовлял себя к встрече: она войдет — и чтобы никаких волнений! И кажется, очень хорошо приготовился. Но вот она вошла — и все во мне закружилось, как в водовороте. Хотя для Клавдии мое появление в Москве было совсем неожиданным, — она, как и Сундук, считала, что я нахожусь в лапах Шольца, — ничем не выдала своего волнения или удивления. Разве только излишне раскрылись большущие глаза и осветили на миг таким милым светом комнатушку и оконце в темный двор, что даже смутный февральский день повеселел и по-весеннему вспыхнул.

Она неторопливо подошла ко мне, неторопливо протянула руку.

— Ты жив!.. — вырвалось вдруг у нее против воли.

Сундук изумленно взглянул на нее: в первый раз она мне сказала «ты». Но и не это, наверное, поразило Сундука, а то ликование, та радость, которые всплеснулись в ее словах.

Она почувствовала изумление Сундука и сделалась отчаянно и страдальчески пунцовой. Все же она быстро справилась с собою и спокойно сказала Сундуку:

— Как хорошо, какая радость, что Павел снова с нами…

Я рассказал им о Серпухове. Рассказал о шапке, нервическом азарте Прохора, о своих подозрениях.

— Я уже приняла меры, — сказала Клавдия.

— Какие меры? Кто решил о мерах? — строго спросил Сундук.

— Не могла я ждать решений. Как только сказали о подозрениях, я считала себя обязанной сейчас же обезопасить организацию… Я отменила явки, перенесла их в другие места… пароли дала новые… А как же иначе, Сундук? Вы же сказали, что я отвечаю за безопасность явок… Вы же велели в таких случаях не ждать, не колебаться, не бегать за советами, а действовать…

— Ничего, Клавдия, за предусмотрительность не браню, лишь бы без паники. Ну, а еще какие меры ты приняла? — спросил Сундук. Он, когда волновался, говорил нам всем «ты».

— Я снеслась со Связкиным.

— Нашла, с кем…

— Но от него же пошли подозрения и слухи.

— Так что же он сказал тебе о Прохоре?

— Он сказал, что подозрения получили самую широкую огласку и рабочие уже толкуют меж собой…

— Вот, вот, вот! — вознегодовал Сундук. — Широкая огласка, рабочие толкуют… а кто, кто дал огласку делу, кто пошел трепать еще не проверенные слухи, кто пустил в массу обвинения, не подтвержденные еще никаким судом? Кто?..

— Пустили, конечно, меньшевики, — отвечала Клавдия, — но кто бы ни пустил, а слух растет… Я сама слышала, говорят, что, мол, среди большевиков действует в профессиональных союзах провокатор, агент охранного отделения…

— Клавдия, какая это низость со стороны меньшевиков: кричать об единстве, кричать о разоружении фракций — и тут же пускать подлые слухи о нас, а нам никаких обоснованных данных официально не сообщать! Как вы это назовете? А ты, Павел, с твоими подозрениями, — как мог ты, подпольщик, хоть еще и с небольшим опытом, как мог ты допустить, что охранка в качестве филера для встречи тебя на вокзале пошлет только что завербованного провокатора? Зачем? Только затем, чтоб нам легче было расшифровать его!.. И главный твой довод взялся из болтовни самого же Прошки: как его там арестовали, как выпытывали… И вот вы оба готовы уж сделать из Прошки хитреца из хитрецов. А он еще щенок белогубый. А не взглянуть ли, ребятишки, на дело иначе? Почему это Связкин и меньшевики никаких данных нам не сообщают? Не потому ли, что у них и нет ничего, кроме пустых подозрений? Вот тогда скажите, почему же они орудуют непроверенными подозрениями? А не оттого ли, что им на руку политическая сплетня о подполье: не идите, мол, в подполье, там кишмя кишит провокаторами! Что вы на это оба скажете? На деле, может быть, не так уж явно, не так уж намеренно, не так откровенно, не так осознанно, но, как ты ни кинь, они предрасположены ошибиться скорее в эту сторону. Подозрения, обвинения против подполья, темные слухи, туман, сплетни, — все это для них живой политический капитал.

— Ой! — воскликнула Клавдия. — Как далеко это может нас завести — такое отвлеченное рассуждение… Сундук, ради бога не увлекайтесь…

— Что? Что может меня далеко завести? Бережное, щепетильное отношение к чести, к репутации наших людей?

— Постойте, Сундук, — остановила его Клавдия. — Знаете, чего я боюсь больше всего? А вдруг подозрения подтвердятся и нас потом обвинят в укрывательстве провокаторов… Тогда скажут: «Большевики сделали это из-за своего фракционного престижа». Что тогда? Подумайте, Сундук! Не будет ли это торжеством для врагов подполья?

— А что же, по-твоему, я таких простых вещей не знаю? Наш спор с тобой, Клавдия, о другом… Ты забываешь политическую подкладку. Ты видишь одно: обвинения, подозрения. И ты хочешь от этого скорей всеми способами отделаться и только в эту сторону направляешь свое внимание, и это для тебя заслоняет все остальное…

Сундук повернулся ко мне:

— Ты что помалкиваешь, Павел?

— Взвешиваю, Сундук.

Клавдия перебила нас:

— Как ни рассуждайте, а все-таки нужно расследование.

— Я уже поручил Тимофею, — ответил Сундук, — расследовать тихонечко, без шуму, какие есть факты. Почему Тимофею? На это причина простая: он в рабочей среде — как рыба в воде, всех знает и его все знают…

Клавдия снова перебила:

— Не Тимофей один и не втихомолку, — нужна комиссия. Нужно, чтоб широко об этом рабочие знали.

— Если понадобится — будет и комиссия.

— Нет, она нужна сейчас.

— Отличай, Клавдия, скорое от скороспелого. Действовать надо обязательно. Но так же обязательно надо избегать и недержания речи и недержания действия… В деле Прохора обязательно надо расследовать факты тщательно и, конечно, добросовестно и беспристрастно. Но ни на минуту не забывайте, кто и в каком освещении этих фактов политически заинтересован. Главное — политический свой фонарик держите неугасимым. Положим, подтвердится, что Прохор провокатор… Так-с. Конечно, мы примем это за несчастье. Так ведь? А Связкин? А меньшевики? Они примут это как праздник, как торжество. В этом-то и различие в наших подходах к делу. Меньшевикам — лишь бы найти хоть какую-нибудь зацепку и обвинить, а нам — как добраться до истинной правды. Верно это или нет?

— Верно-то верно, — отозвалась Клавдия. — А предосторожность? Организация должна быть ограждена… На мой взгляд, я бы считала, что и Павла нужно временно отстранить от подпольных связей.

— Меня?

— Да, вас, Павел. Нам с Сундуком удалось оторваться от Прохора, а вам… И бросьте вы эту проклятую шапку!

— Гм… бросить шапку?

Сундук возмутился:

— Ты, Клавдия, увлекаешься. Можно ли так: при всякой политической сплетне сразу отсекать наших людей от организации — на время, мол, разбирательства. Это, пожалуй, обернется еще тягостнее, чем аресты.

В дверь постучали, и вошел Степа, серпуховской Степа! Вчера еще желторотый птенец, только что опоясанный мною на битву, вчера еще мальчик из уездного фабричного захолустья, сегодня он уже работник московской партийной организации и подпольщик. Я почувствовал в нем эту перемену, лишь только он заговорил.

Однако мое присутствие чем-то смущало его во все время разговора с Сундуком и Клавдией. Это было, наверное, то смущение, которое чувствует ученик, когда выступает на ролях самостоятельного мастера в присутствии своего вчерашнего учителя.

— А самое главное у меня — неприятность, и не знаю, как мне с этим быть, — рассказывал Степа. — В прошлый раз наметили, чтобы я нынче вечером побывал у рабочих на дому, которые живут в Нижних Котлах, и еще в одном общежитии, на рабочих спальнях… поговорить о разных делах под видом делегата от текстильного профессионального союза…

— Так, так, — подбодрил Сундук, — хорошо, Степан, хорошо, говори дальше.

— Значит, можно мне нынче идти или рискованно будет?

— Чего рискованно? — рассердился Сундук.

— А вы новость еще не знаете? Провал у нас в профессиональном союзе… Арестованы два члена правления… ленинцы.

— Когда? Где? При каких обстоятельствах? — затревожились мы все трое.

— Нынче под утро, один у себя дома, а один в правлении. К ним, говорят, Прохор рябовский привязался и был будто бы на квартире у того, который на дому взят… И выдал, конечно…

— А ты тут при чем?

— А я с Прошкой связан: спасал его после выступления на легальном собрании… Да я не за себя опасаюсь, мне ничего не страшно. Но меня рабочие ведь в толчки могут прогнать: «А, скажут, это тот, из Прошкиных приятелей…» И без того на днях случилось такое неприятное дело… поспорил с махаевцем о политике… Слушало нас несколько рабочих, а он и говорит: «Не ты ли, говорит, с Прошкой намедни из чайной выходил и от меня оба в переулок свернули? Секреты, говорит, значит, какие-то у вас есть с ним…»

— Сундук, слышите? — спросила Клавдия.

Но Сундук ответил спокойно и сухо:

— Довольно, товарищ Клавдия. Ваши доводы мы знаем. Извольте-ка прекратить дискуссию. А ты, товарищ Степан… — Сундук вдруг замолчал на полфразе, — а ты, товарищ Степан, воздержись… пока… и передай обход Тимофею, а если он не сможет, то Бескозыречному с Голутвинской мануфактуры.

Степан побледнел. Казалось, что у него вот-вот вырвется: «Значит, и ко мне уже недоверие?» Но он только яростно закусил губу.

— Недоверие всех к каждому и каждого ко всем, — продолжал Сундук, — вот что сейчас сеют между нами… И это тоже прием реакции, чтобы обессилить нас изнутри. Я вас всех прошу: будьте начеку, но и не давайте воли панической подозрительности…

И вдруг Клавдия вспыхивает:

— Сундук, где же логика? Степана вы отстраняете от работы, но те же основания должны бы быть и для Павла… Либо нет провокатора, тогда ни того, ни другого не отстранять. Либо есть провокатор, тогда опасность для организации одинакова… в обоих случаях… Чем вы руководствуетесь, Сундук?

— Про встречу Павла с Прошкой знаем только мы, а про контакт Степана…

— Значит, уступка мнению рабочих. Так? А объективно… если Прохор провокатор?

— В том-то и дело, что Прохор не провокатор.

— Вы убеждены?

— Убежден.

— Очень субъективно…

— Я беру на себя ответственность за это убеждение, а сознание ответственности и убежденность руководителя, Клавдия, стоят подчас реального факта…

— Рискуете не только своей репутацией, но и живыми людьми…

— Я тебя ценю, Клавдия, но ты еще не все понимаешь. На то ведь и руководитель, чтоб иметь дух рисковать, когда надо… собой — так собой, а надо другими — так другими.

Сундук потянулся, как до боли уставший человек, зажмурился, вздохнул, как будто готовясь заснуть, но сейчас же открыл глаза, обвел нас взглядом и сказал:

— Ну-с, дела ни у кого из вас ко мне больше нет? Если так, то расходитесь, товарищи. Мы и так здесь засиделись.

Клавдия при расставании сказала мне:

— Вы ночуете у папы? К сожалению, не увидимся. Я не собираюсь быть у него сегодня.

— А когда же увижу вас?

— Не знаю. Не знаю. Не знаю.

Что значит это троекратное «не знаю», сильно похожее на колебание? Какой еще у нее новый поворот? И почему она по-прежнему говорит мне «вы»?

Клавдия наклоняется ко мне близко, очень близко и говорит шепотом:

— Взгляните-ка на Сундука. Не смущайтесь, он не заметит, он занят со Степой… Видите? Видите, какое у него расстроенное лицо? Боже мой, я еще никогда не видывала его таким! Что с ним, Павел?..

ГЛАВА IV

Когда Степа и Клавдия ушли, Сундук посмотрел на часы:

— Время бы и мне уходить, а Василия все нет. Не случилось ли плохого?

Он рассказал, что Василий, после того как его схватили во время погони, сумел в темном переулке бежать от городовых.

Я порадовался за Василия, но удивился Сундуку:

— Что за дела у тебя с Василием?

— Это ты спрашиваешь в порицание мне? Ты как к Василию-то относишься?

— Я его люблю за пятый год, он вел себя тогда геройски. А теперь у него путаница в мыслях страшная.

— Дорожишь ты им? Веришь в него?

— Верю и потому дорожу.

— Очень хорошо. Я тебе хочу дать совет. У Васи большая тяга к самообразованию. Кстати, теперь поголовно у всех рабочих жажда учиться, особенно у тех, кто дрался на баррикадах в пятом году и не думает изменять революции. Так вот мой совет: займись ты с Василием особо, помоги ему в самообразовании. Он совсем иной стал парень с тех пор, как Клавдия и ты вырвали его из-под влияния отзовистов, этих «ликвидаторов наизнанку». Горячая голова! Мы его устроили на нелегальное положение. Достали ему копию иваново-вознесенского рабочего. Работает теперь в окружной и областной нашей организации. Рвался в помощь тебе в Серпухов. Мы согласились. Пробрался он на Коноплинскую фабрику… От него мы и узнали о твоем аресте, о бегстве Степы… и об Агаше…

Сундук, как только дошло до участи Агаши, остановился. Помедлив, он овладел собою.

— Спрашиваешь, что за дела у меня с Василием?.. А как тебе все это рассказать, Павел? И начать с чего, не знаю… А рассказать надо, у меня на тебя надежда. Может быть, придется тебе временно заменить меня, если со мной будет какая незаладка.

— Говори, Сундук, я сделаю все, что тебе надо.

Сундук, нахмурившись, замолчал. Потом из самой глубины глаз взглянул на меня и заговорил, заговорил без начала, а с середины каких-то своих мыслей:

— Иначе момент потеряем… Спешить надо… Она сейчас на межеумочном положении. Шольц, как привез ее из Серпухова, видно, спохватился: по какой инструкции, отчего человек у него на руках того и гляди умрет?.. Агаша в те минуты находилась при смерти. Струсил Шольц… И сунь он ее второпях не в тюрьму, понимаешь, а в больницу… А мы отыскали ее след. Василий, спасибо ему, привез из Серпухова нити, а главное — Степанида, помнишь, она недолюбливала Агашу? Но как узнала, что Агаша в беде, так сразу стала за нее. Это она через сочувствующих сиделок все разузнала, это она подбила в больнице нянек нам на помощь. Но и Агаша сама полюбилась им твердостью своей: боль, страданья с улыбкой переносит. И тоже тихостью, ласковостью взяла. А плоха она сейчас… очень плоха… Выживет ли? Вот я и думаю… все думаю…

Сундук неожиданно снова замолчал. Может быть, он хотел побороть в себе какое-то сильное движение. Он явно заколебался: говорить ли мне все или не говорить?

— Вот вечером нынче иду к ней… Может быть, в последний раз, проститься с ней…

На глазах у него показались слезы.

Но вдруг он хитро сощурился, как всегда делал, когда собирался рассказать о какой-нибудь придуманной им затее. В таких случаях он выдерживал паузу: ждет или не ждет собеседник внезапного поворота разговора? Обычно я выказываю ожидание, так поступаю и сейчас. Смотрю на него: мне и смешна его повадка хитрить где не надо, и что-то мило мне в ней.

— А может быть, и не в последний раз, и не проститься, — говорит Сундук с подчеркнутой загадочностью. — Вся младшая братия в больнице горой за Агашу. Сами они и внушили нам мысль: отчего бы и не бежать ей, хоть и не поправилась еще? И им риск бы невелик: она, мол, не заключенная, не отвечают… Вот и жду сейчас вестей от Василия. Взялся он помочь… Устраивает побег… Слух есть, будто нынче Агашу в тюрьму… К вечеру тюремная карета вызвана… Нам бы только немножко удачи, да не прозевать бы, когда подвернется момент, и мы, глядишь, выручили бы ее из когтей смерти… Тюрьма для нее, — ты пойми это, Павел, — не иначе, как верная смерть…

— Излишне поясняешь…

— Я не поясняю, я хочу тебе…

— Доказать? Ничего доказывать мне не надо.

Сундук испытующе на меня посмотрел:

— Что же, значит, у тебя ни вопросов, ни возражений? А не кривишь ли душой? Ты у меня смотри, говори прямо. «Не имеешь права рисковать, ты у нас руководитель… К тому же она твоя жена…»

— Не понимаю тебя.

— Не понимаешь? Находишь, значит, что поступаю правильно? А Василий — так тот меня ругал: «Ты, говорит, руководитель и потому не имеешь права…» Что ты на это скажешь, Павел?

Я ничего ему не ответил, только пожал плечами. Сундук понял меня.

— Ты прав, Павел, Василий — путаная голова. Никакой тут моральной проблемы нет. Можно, конечно, развести умствования: что-де важнее — обеспечить руководство или спасти жизнь товарищу?.. Отвлеченное умствование. Я и сам сразу так оценил. А тебя хотел проверить. Столько теперь охотников появилось высасывать из пальца «моральные проблемы»! Да и можно ли бросить товарища при смерти и не попытаться спасти?

Из магазина к нам ворвался Василий — возбужденный, торопящийся. Он даже не заметил, что Сундук не один. Я сидел в уголке.

— Ждешь, Сундук? Молодец, что ждешь. Я не подведу… Вот и явился. Все готово, друг, все предусмотрено. А карету какую я подыскал! Крытая, барская, и кучер — верный человек. Дело только за твоим словом теперь. Но все-таки опять тебе скажу — подумай, еще раз подумай: имеешь ли ты право рисковать собой? Доверь мне. В лучшем виде все сделаю… Доверь… Подумай… Сундук, слышишь? Я тебе говорю: все будет как в аптеке…

И тут Василий заметил меня. Забыв всякую конспирацию, он вскрикнул:

— Павел, друг! Ты жив? Не съел тебя Шольц?

Он обнял меня, потом стал радостно рассказывать:

— А я-то, я-то… Повели меня тогда от тебя, ведут… Их двое, городовиков… старые оба, рыхлые. Я и дай одному в скулу, немножко ее на сторону свернул. Он кричать не может, только подвизгивает, а то вдруг пискнет! А другой на меня руками машет, а сам пятится и все плюется. «Черт окаянный, сатана!» — и потом как пустится прочь! Так я и удрал от этих увечных. Вот, Паша, сейчас я на дорогу хорошую вышел. Работаю в окружной организации. Все с твоей легкой руки. Спасибо. А сейчас ты откуда?

Сундук сощурился хитровато в мою сторону:

— Павел зашел ко мне от Прохора…

Василий был ошеломлен.

— От Прохора? — ужаснулся он. — А ты знаешь, что о нем говорят?

Но Сундук не дал мне ответить:

— Сейчас, Василий, дело не в том, что говорят о Прохоре, а в том, что мне с тобой делать. Вот вошел ты, даже не посмотрел, кто в комнате, и сразу выболтал все, забыл, что мы на явке в магазине. Как же я могу тебе доверить щекотливое дело? Ты горяч, прямо огонь. Вспыхнешь, заторопишься и сам сгоришь, и других спалишь. Павел-то на себе уж испытал один раз твою горячку… Подготовить дело ты можешь, а хладнокровно провести — нет. Ступай, пригонишь к больнице карету, а в самой больнице я сам проведу, что требуется. Ты только жди нас с Агашей, вот и будешь участвовать в деле. Доволен?

Василий сделался сумрачный и недовольный. Я передал ему предложение Сундука о моих занятиях с ним. Он выслушал внимательно и повеселел. Как всегда с ним бывает: из крайности в крайность… Он восторженно обнял меня:

— Вот это брат! Вот это друг! Возьмемся и мы за ученье! Спасибо!

Тут же мы условились с ним о ближайшей встрече. Ушел он окрыленный.

А после его ухода вскоре тронулись в путь и мы. Через заднюю дверку мы вышли с Сундуком в темный двор. В ворота прошли порознь.

Как и по дороге сюда, он шел опять впереди, а я сзади.

Мне он был дорог и близок в эти минуты, как брат, У меня не было сил покинуть его. Я понимал, что ему мое сопровождение не нужно, но я не хотел терять его из виду. А он шел и шел не оглядываясь.

Может быть, оттого, что я был в крайней степени усталости, или оттого, что все во мне было напряжено в предыдущие дни, но меня охватила давящая тоска. И чтобы подкрепить себя, я вспомнил наивную примету матери, запомнившуюся с детства: коли сердце ноет в тоске, то это обязательно к радости.

Сундук завернул на бульвар. Там он направился к величественному, екатерининских времен, зданию — к больнице.

Вижу: подходит, останавливается, во что-то всматривается, перешагивает через низкую, не выше колен, решеточку, отделяющую летом газон от тротуара, подходит к раскрытому, несмотря на зиму, окну и, сразу встрепенувшись, быстро отходит, решительным шагом устремляется к широким ступенькам парадного входа и исчезает в дверях.

Я прохожу медленной походкой прогуливающегося, подхожу близко к раскрытому окну. В глубине комнаты видны приборы, колбы, банки, аппараты, врачебная кушетка. Это, очевидно, кабинет врача. Что в нем могло заинтересовать моего друга?

Перехожу на бульвар. Сажусь на скамью против больницы. И пристально наблюдаю за раскрытым окном кабинета, за парадным подъездом, за воротами, выходящими на бульвар. Для чего наблюдаю — не знаю.

Прошло не меньше часа. День погас. Фонарщик с запальником на длинном металлическом шесте обходил газовые фонари, и они вспыхивали вначале зеленым, потом синим, а затем уже желтоватым пламенем.

Сундук не показывался ни в окно, ни через подъезд, ни из ворот.

Я не уходил, сидел и ждал. И вот вижу — в гору подымается со стороны площади черная полицейская карета. Направляется к больнице. Ворота, выходящие на бульвар, распахиваются и проглатывают карету. Очевидно, Сундуку не удалось освободить Агашу и карета приехала, чтоб перевезти ее в тюрьму…

Сижу и жду, как на иголках. Мне бы только посмотреть, когда карета будет выезжать.

И вдруг ворота снова раскрываются. Раздается крик кучера:

— Берегись!

Карета выкатывается на тротуар и медленно съезжает на мостовую. Кучер хлестнул. Лошади резво взяли. На задке кареты трясся городовой.

Мне почудилось, что в заднем окошке за решеткой мелькнули глаза Сундука. Может быть, мне так показалось… Может быть… Пора мне наконец отдохнуть от этого трудного дня…

Еле волоча ноги, доплелся я до ночлега.

ГЛАВА V

— Доложить об вас Ивану Матвеевичу? — заговорила радостно и заволновалась Аграфена, как только открыла мне дверь.

Я попросил не докладывать, а провести меня, где я мог бы переспать ночь.

Аграфена по-деревенски ахнула и присела, как подбитая:

— Владычица небесная… Вы что же к нам, не в гости? Только ночевать?.. Ах ты, господи… Чем же мы, несчастные, вас прогневили? Или вы нас за чужих стали считать? А наши-то, наши-то дня не бывает, чтоб не вспомнили Павла Ивановича. Знай Иван Матвеевич, что это вы явились, обязательно вышли бы встретить… да какое там вышли! — выбежали бы, хоть и гость у них сейчас сидит, старый приятель нашего барина — офицер из Киева, утром с вокзала прямо к нам, проездом в Питер…

Рассказ Груши заставил меня насторожиться. «Резервная ночевка» оказалась небезупречной. Какой-то офицер в гостях… хоть бы и самый безобидный — при провале не защита, а поводом к провалу может оказаться…

— А скажите, Груша, у вас на случай какого другого выхода… не на улицу… не найдется?

— Батюшки! Сохрани, оборони вас святые апостолы Петр и Павел! Что подумали! Да нешто можно, чтоб к профессору ночью нечистые духи какие заявились, спаси нас бог. Ход вам черный? Как не быть, есть. Провести? Ох, господи, у меня от ваших слов, знать, разрыв сердца получился, еле на ногах держусь, колени дрожат…

Груша провела меня через кухню на черное крыльцо, оттуда во дворик, а затем в сад. По саду средь глубоких сугробов тропочка, хорошо проторенная, вела к забору; по другую сторону забора шел малопроезжий переулок.

— Калитки в переулок нет?

— Как не быть, есть, есть!

Потребность говорить была для Груши то же, что потребность дышать. Если не приказывали молчать, она не умолкала.

— Степанида Амвросиевна всегда с этого переулочка, через эту калиточку к Клавдиньке забегала на неделе раз по семи, ну, прямо ей заместо тетки, так нашу барышню полюбила. А с парадного звонить, Ивана Матвеевича стеснялась. С учеными людьми очень она робка…

Вернувшись в дом, Аграфена повела меня в библиотечную комнату, рядом с кабинетом Ивана Матвеевича, и принялась стелить постель.

Пока она щебетала, я сел в мягкое кресло и в то же мгновение заснул. Но это, очевидно, тянулось не больше нескольких секунд. Аграфена еще не успела постелить, как я уж открыл глаза и слышу — она все что-то говорит о Степаниде Амвросиевне, о заборе, о калитке.

Передаю ей просьбу Сундука о книгах. С жаркой стремительной готовностью она отвечает:

— Не беспокойтесь. Аккуратненько все сделаю… Для такого человека и гору своротить — не труд.

— А чем он вас так расположил?

— Обхождением. Уж такой он в обхождении миловидный, начитанный…

— Начитанный?

— Как лучше выразить, не знаю… Всякому человеку от него чин, почет и уважение. Даже самому невозможно маленькому человеку, вроде меня, деревенской темной женщины…

Оставшись один и оглядевшись, я подумал: как уютно в этой комнате! Шкафы с книгами сплошь закрывали все стены и простенки, от пола до потолка. По-видимому, взаправду есть на свете упорядоченная, оседлая жизнь. Впрочем, и черт с ней!

В этой тишине, в этом покое неожиданно все мысли, все тревоги протекшего дня собрались в одно и заставили меня разволноваться. Волнение пересилило усталость. Мне стало не до сна. Я поднялся и прошелся по комнате.

И тотчас же мысли снова обернулись к нашим делам: революционное движение живо, бой продолжается, решается вопрос о двух путях будущей истории нашей страны — к новой революционной схватке или к штопанью самодержавия…

Но как быть, если Сундук выйдет из строя и мне придется в такой сложной обстановке принять на себя ответственность? У меня возникло не раз испытанное уже чувство встревоженной и приподнятой возбужденности, как перед всяким боем…

Зачем гадать: справлюсь или нет? Надо делать, а там увидим. Я решил немедленно же взвесить самым трезвым образом все, что мне предстояло сделать, тут же наметить план, как лучше распорядиться людьми и в какой очередности что предпринять.

Сердясь, я отпихнул кресло с моей дороги и сел на нижний приступок лестницы-стремянки, служащей для доставания книг. Вот так будет думаться лучше, чем в кресле.

В дверь постучали. Я подосадовал.

Но… вошла Клавдия.

Я не верил глазам, как не верят неожиданно сбывшейся небыли… Ведь сказала же в магазине, что не придет. А пришла!

— Папа не знает, что я здесь, — были ее первые слова. — Я ведь не заходила к нему с тех пор, как стала жить самостоятельно. А что если он огорчится? Скажет: «Из-за Павла пришла, не ради меня…»

— А разве это было бы дурно, если бы из-за Павла?!

Клавдия рассердилась.

— Ой, Павел, как вы невпопад шутите! Какой неверный тон! Как вы не понимаете, как вы далеки от моего настроения! Почему вы стоите около меня?.. Отойдите. Сядьте вон там, в кресло. Хотите на табуретке? Садитесь на табуретку. Вот так. Павел, слушайте, мне надо с вами очень, очень и очень серьезно поговорить…

— Я весь — внимание…

— И опять не тот тон, не те слова. Вы отшучиваетесь, а наш разговор, — заметьте, Павел, — будет решающий, еще раз он не повторится. Либо мы с вами друг другу чужие, либо навсегда, навеки друзья… честные друзья, верные. Павел, когда вас не было в Москве, я все думала, я все спрашивала себя: какие у нас отношения с вами?.. Боже мой, сколько мы глупостей наделали! Мы оба подчинились чувству, которое было в то время сильнее нас. Вы понимаете меня хоть сколько-нибудь, Павел? Не понимаете? Я хочу, чтоб дальше между нами была дружба без какой бы то ни было примеси… Никакой, никакой примеси! Ну, такая дружба, лучше даже, чем у вас с Сундуком. Почему вы опустили голову и не смотрите мне в глаза? Зачем этот байронический, огорченный вид, как будто вас обидели, обманули? Посмотрите-ка на себя в зеркало… Вид такой, что вот-вот вызовете меня на дуэль! — Клавдия громко рассмеялась. — Ну, ей-богу, это смешно. Я не могу, право, не смеяться… Ну, давайте серьезно. Если бы Сундук предложил вам дружбу, вы, конечно, обрадовались бы и не сидели таким, как сейчас… Значит, я для вас что-то другое, совсем не друг! Не так ли? — Ее тон сделался гневным. — Наконец поймите: это оскорбительно. Вы не хотите, чтобы мы были друзьями? Ну, хорошо: будем с вами обыкновенными пошлыми влюбленными. Так, что ли, по-вашему?

Метель снова разбушевалась. Хлопья снега сыпчато били и хлестали по толстым стеклам балконной, наглухо, по-зимнему, закрытой двойной двери, возле которой сидела Клавдия. Ударяя в двери, снег вначале запорашивал стекла, рассыпаясь мелкой пылью, а потом, становясь влажнее и влажнее, стал мягко налипать. И вдруг стекла потекли слезливыми потоками. Застучал редкими ударами, а затем забарабанил сплошной дробью дождь! Дождь в феврале! Почему-то он меня обрадовал, этот чудесно ранний предвесенний дождь в мглистую февральскую нелюдимую ночь. Я встал, подошел к балконной двери и стал смотреть в черноту. Шум дождя лился мягко и ровно, только изредка перерезаемый взметами вихревого, с подсвистом ветра.

Встала, подошла к двери и Клавдия. Ее тоже, видно, взбудоражил этот февральский, неслыханно ранний дождь.

— Давайте погасим свет, — сказала она, — так лучше будет смотреть на дождь.

Я задул лампу.

— Смотрите, стало опять ничего не видно… А вот я начинаю различать… Какие сильные потоки! Слышите? Приятный, веселый, слитный, какой непрерывный шум!

Я молчал. Я чувствовал, что Клавдия будет еще говорить…

— В темноте мне легче сказать вам, Павел… Как бы вам объяснить? Я не нахожу настоящих слов, а может быть, я даже не знаю нужных слов. Есть такие отношения, которые и естественны и законны, но лучше если бы они не существовали… Подождите… Не перебивайте. Мне и так трудно. Я знаю, как вы обличали Толстого за «Крейцерову сонату», за отвлеченность, за безжизненный догматизм, за неисторичность всех рассуждений, за несоциальность. Я хорошо понимаю, это не наши взгляды. Я совсем с другой точки… Вы — счастливый, вы совсем не соприкасаетесь с той средой, где у меня остались подруги, близкие, знакомые, родственники, ну, со средой, где занимаются модным философствованием, разговорами об искусстве, где читают только декадентское, модное, новое… Меня захлестывает эта волна модных рассуждений о раскрепощении животных инстинктов, о культе пола. Я не хочу больше встречать этих людей. Я не могу больше слышать их!..

— Но, позвольте, Клавдия: какое это имеет отношение к нам с вами?

— Ах, вам это, может быть, не претит?.. А я считаю, что настоящие социалисты должны противопоставить себя буржуазному миру во всем своем личном поведении. Я хочу сосредоточить себя целиком на одних мыслях, на одном желании — на нашем деле. По-моему, только в полной, всепоглощающей сосредоточенности счастье. Не так ли? Последовательность, цельность, цельность до конца — вот что я требую от себя и от вас сейчас… Я хочу дышать чистым воздухом, я хочу, чтобы кругом меня и во мне была чистая атмосфера… вот как этот дождь, весенний и чистый. Выбирайте: или наши отношения должны быть абсолютно чисты… или их не надо… никаких. Понятно вам или непонятно, наконец? Вы-то сами как смотрите на это? А я предупреждаю вас — я буду спорить и не уступлю вам ни за что, ни за что!

— Но я, Клавдия, согласен с вами…

— Не понимаю! — вдруг вскрикнула Клавдия.

И мне показалось, что мое согласие и неожиданно для нее и как будто неприятно. Ей обязательно хотелось боя, хотелось препятствий, может быть для того, чтобы мое сопротивление подкрепило ее. И вдруг боя нет!

— Знаете, знаете… милая Клавдия…

Клавдия меня перебила:

— Замолчите… Не надо…

Я замолчал. И мы стояли в молчании долго. Дождь начал стихать. Снова стали ударять в стекла мокрые хлопья снега. Налетевшая оттепель отступала перед дыханием зимы. Чувствовалось, что наружи холодает.

Мы стояли рядом, и я слышал дыхание Клавдии. Вдруг оно изменилось, сбилось со своего ритма.

— Что с вами, Клавдинька?

— Ничего.

— Нет… что с вами? Вы плачете?

— Я? Плачу? С какой стати?.. Мне просто грустно: зачем был такой разговор?.. Что-то расплескалось… Лучше бы, если бы его не было. Это вы виноваты. — Она замолчала. Потом спокойнее сказала: — Слышите, ветер какой? Павел, а я хотела спросить вас: когда вы встречаете девушку с миловидным лицом, вы любуетесь? Нет, я не то говорю… Вы целовали когда-нибудь… Нет, не то…

Святотатством показалось мне уклониться от ответа на этот наивный вопрос.

— Клавдия… Это же было еще в ссылке… Я не знаю, почему я вам раньше не рассказал… Это она меня поцеловала, а не я ее. Впрочем, потом и я ее. Но я поцеловал как товарищ…

Клавдия отошла от двери и холодно сказала:

— Не смейте мне рассказывать всякие гадости!

В отсвете наружных фонарей я различил, что она опустилась в кресло и уткнулась лицом в спинку кресла.

В дверь резко стукнули. Клавдия не шевельнулась… А я и слышал этот стук и как будто не слышал… По-прежнему я стоял у двери не двигаясь.

Дверь раскрылась.

— Павел Иванович, вы здесь? — спросил голос Ивана Матвеевича.

— Папа, это я здесь, — отозвалась Клавдия.

— А Павел Иванович где?

— Он тоже здесь… там… у балконной двери.

— Тебе зажечь лампу, Клавдинька? — мягко спросил Иван Матвеевич с такой печальной интонацией, как будто Клавдия была больна.

— Зажги, папочка. Но я ухожу, мне пора уже… Я все равно зашла бы посмотреть на тебя. Мы с Павлом здесь смотрели в темноте на дождь…

Иван Матвеевич тяжело вздохнул. Засветив лампу, он сказал:

— А у тебя слезки на глазах, Клавдюша.

— Ты преувеличиваешь, папа. Совсем нет… так, немножко… Я поспорила с Павлом.

Иван Матвеевич обнял дочь с тихой улыбкой, полной нежной доверчивости.

— Ты ведь у меня хорошая, ты ведь у меня умница, — он сказал это полуутверждая, полуспрашивая. Он ждал, что ее ответ поддержит в нем какую-то надежду, прогонит какой-то страх. Но Клавдия отвела этот робкий полувопрос.

— Я ухожу, папа.

— Уходи, уходи, коли тебе надо… не держу. А когда навестишь меня?

— Приду завтра, папа… — И тут же поспешила утешить отца: — Зато приду на целый день, с утра, сяду около тебя и не отойду ни на шаг до самого вечера… Мне тоже без тебя тяжело…

Мне она сказала спокойно и ровно:

— До завтра, Павел, на явке.

Мы остались с Иваном Матвеевичем вдвоем. Ни он, ни я не знали, с чего начать. Выручила нас Клавдия, — она вернулась, вошла, осмотрела нас обоих пытливым взглядом:

— Вы что? Вы о чем говорили? Вы говорили обо мне?

— А ты зачем вернулась? — недовольно спросил Иван Матвеевич.

— Просто я забыла передать Павлу книгу. — Она обратилась ко мне: — Это очень, очень важно, и вы, Павел, должны прочитать как можно скорее, и вам многое станет понятнее в нынешней обстановке.

Клавдия положила книжку «Материализм и эмпириокритицизм» и ушла.

И мы снова остаемся с Иваном Матвеевичем вдвоем.

Как, бывает, низкая туча мгновенно проливается дождем, так он опрокинул на меня ливень вопросов:

— Почему исчезали? Где изволили пропадать: в отъезде, на масленицу к матушке своей ездили? Но, может быть, вы и не ездили никуда? Не произошла ли у вас ссора, может быть даже разрыв с Клавдией? Я не пойму: то она вспоминала вас очень дружески, а то с раздражением, даже с болью, с огорчением, с обидой. Неужели вы сделали ей зло?

Обычное спокойствие Ивана Матвеевича и обычный его юмор исчезли. Он был взволнован и встревожен. Когда меня не было в Москве, он, наверное, ждал моего появления, чтобы разъяснить себе что-то, и, может быть, даже мечтал о том, чтобы я забыл его дом… Он, конечно, ревновал ко мне дочь.

С несколько печальной усмешкой профессор сказал:

— Ну что ж, пройдемте в столовую. У меня в гостях преоригинальнейший человек, старый мой друг. Для вас абсолютно безопасен, потому что честен и беспристрастен до неприличия. Пойдемте. Может быть, нам с вами понадобится привыкать сидеть за одним столом…

Мне показалось это уж слишком: старик явно намекал на мои отношения с Клавдией.

— Почему понадобится? — спросил я резко.

Он отвечал сердито и недружелюбно:

— Вот вы все заглядываете в даль, в будущее, все планируете, все рассчитываете, — а в свое собственное будущее вы заглянули вперед? Рассчитали, зачем сюда, в мой дом, вы ходите и что из этого может получиться?

Первое мое движение было сказать ему, что он говорит пошлости. Но он продолжал вдруг изменившимся голосом, печальным и даже умоляющим:

— Вы должны дать мне слово. Я прошу вас… Я чувствую, я верю, что вы честный человек, иначе вы не были бы таким бескорыстным в общественном деле… Дайте мне слово, что не сделаете никакого зла Клавдии… Она такая же глупая и сумасбродная фантазерка, как и вы, простите меня… Не обижайте ее!.. Если можете, то представьте, что вы отец, что вы любите вашу дочь, что она с вами вместе мечтает о большом, о хорошем, о светлом, о чистом… и вдруг на вашу дочку взглянули как на вещь… обидели, унизили… Я одинок, у меня же нет никого, кроме дочери. Вам свойственно, я знаю, чувство объективности, чувство справедливости, и потому я не боюсь показаться перед вами со своей стариковской слабостью…

Когда он произнес, что «времена теперь грязные, санинские» и что распущенность проповедуется как доблесть, мне стало оскорбительно за себя и за Клавдию. Как сказать ему про то прекрасное, высокое, не имеющее названия чувство, которое нас связывает, как объяснить, что оно совсем не похоже и ничего общего не имеет с тем грубым и грязным, что известно этому умному старику из современной литературы, а также и из его долгого и, может быть, печального житейского опыта!

Я прервал профессора с резкостью, меня самого испугавшей:

— Замолчите! Я скорее убью себя, чем допущу в себе нечистую даже только мысль по отношению к Клавдии. Вы понимаете наконец? Или вы уже совсем не способны понять нас?

Кажется, последние слова вырвались у меня как крик. И, очевидно, это хлестнуло профессора, как жгучий удар. Иван Матвеевич пригнулся, сжался, лицо его стало жалким.

Но это только в первый миг. А затем он вдруг просветлел и как-то неожиданно для себя самого засмеялся, и чем больше, тем радостнее, как смеется человек, у которого вдруг облегчилось сердце.

Мне этот смех был вначале непонятен. Я сказал:

— Да не смейтесь же, пожалуйста. Чем дольше я живу…

Иван Матвеевич переспросил:

— Как? Как? Чем дольше живете?.. — И он снова засмеялся.

Но я продолжал:

— Чем дольше я живу, тем больше убеждаюсь, что истинная любовь обязательно неотделима и обязательно связана…

— …с целомудренностью, хотите сказать? — спросил Иван Матвеевич.

Мне стало неловко, и я еле договорил:

— Вот именно… с целомудренностью…

Иван Матвеевич подошел ко мне, взял меня обеими руками за плечи, взглянул мне в глаза, как бы рассматривая и любуясь:

— Милый мой мальчик! Ведь чтобы так разгневаться на мои слова, как разгневались вы, надо быть очень и очень чистым. Как же это вы сумели остаться таким нетронутым? Наверное, немало уж повидали грязного и отвратительного? — Старик обнял меня. — Ну, Павел, хотите, будем друзьями? Я вас всегда сумею понять и никогда ничего дурного не посоветую, поверьте!

Через некоторое время он заговорил со мной совсем спокойно и ровно:

— Идемте в столовую. А сейчас хочется мне пожаловаться вам на собственную дочь. Все-таки Клавдинька меня обижает… сильно обижает. Зачем ушла? Ну пусть бы жила как хотела. Пусть бы была самостоятельна, как ей угодно. Пусть бы давала уроки. Пусть бы стирала, мыла полы, рубила дрова, шила… Я от нее и не то видал, когда она спала на досках и ухаживала за заразной больной, женой водовоза, в себе любовь к человеку воспитывала… Пусть бы топила печки и даже чистила трубы. Но только не уходила бы от меня. Зачем уходить, я вас спрашиваю? Какими это теориями предписано, чтоб обрекать старого отца на одиночество? Павел, если в вас есть еще не растраченная крупица здравого смысла, — хотя вы тоже утопист, — ну, как-нибудь намекните ей… Но только, бога ради, очень и очень осторожно, чтоб не вспылила и не закусила удила. Намекните: больно ему, старику-то… наука, дескать, и та бессильна отвлечь его…

ГЛАВА VI

И вот мы входим с Иваном Матвеевичем в столовую. И кого же я там нахожу?..

Я как будто знал, что предстоит удивительная, невероятная встреча. Когда еще Груша сказала, что у Ивана Матвеевича гость-офицер и что он приехал с утренним поездом, мне так и подумалось: он! Правда, тут же здравый смысл сказал: «Офицеров на свете много, и так вот тебе и сочинится, что именно это твой». Оказывается, так и сочинилось!

На диване, заложив ногу на ногу, сидел тот самый артиллерийский офицер, который спас меня от Шольца, разрешив спрятаться под лавку в его офицерском купе. Никакого удивления я не испытал. Зато офицер больше чем удивился: вначале он с улыбочкой отложил в сторону новый журнал с бородатыми фавнами и кривоногими нагими девами на обложке, — видно, он был оповещен профессором, что его познакомят с большевиком, и ждал встретить представителя интересного «туземного племени непричесанных», как он, наверное, воображал себе большевиков. По манере воспитанного человека, он уже приготовился снисходительно и даже любезно отнестись к радикальным заблуждениям молодежи… И вдруг перед ним «тот самый», с которым он в вагоне не снизошел до разговора… Да что там до разговора! Мог бы ведь он, хотя бы молча, предложить глоток воды, кусок хлеба, знал же он, что, перед тем как попасть в купе, я был зверски избит… Знал же!.. Я видел на вокзале, в кабинете начальника станции, как этот человек умеет владеть собой… Что же ему помешало в закрытом купе, когда нас никто не видел, не слышал, подать мне хоть какую-нибудь помощь? На жандарма, арестовавшего меня, он смотрел на вокзале с нескрываемым презрением, и умная была тогда у него в глазах печаль… Отчего же он меня в купе так сторонился?..

А сейчас… нет, не удивление было на его лице от неожиданности, а стыд. Вел он себя в вагоне мерзко; как будто и сделал хорошее дело — спас революционера, а чувствованьица у него при этом были не достойные настоящего человека… «Чистоплюй, либералишка», — подумал я и поймал себя на нараставшей во мне неприязни к моему «благодетелю». А как ведь он мне понравился на вокзале! Бывают такие встречи, которые хороши только как мимолетные, а при повторении тускнеют или раздражают.

— Никандр Дмитриевич Филоматицкий, штабс-капитан, мой друг и достойнейший офицер. Знакомьтесь, Павел…

Штабс-капитан стоял как связанный. Много, наверное, разнообразных и, может быть, противоречивых соображений и предрассудков боролось в нем. Я чуть поклонился и, избегая рукопожатия, сел к столу. Чесались руки сразиться и растрепать какие там ни на есть житейские его «принципы». Но не до того мне было в этот беспокойный вечер, когда мой друг Сундук, может быть, уже в тюрьме…

— Что такое с вами, Павел? Что такое с вами, Никандр Дмитриевич?

Профессор, конечно, не мог не заметить странности нашей встречи.

— Вы знакомы, что ль? Ей-богу, знакомы!

Я молчу. Пусть первым скажет офицер, мне хочется испытать его.

Профессор усаживает нас за стол. На столе много вина.

— Знакомы ли мы? Наши занятия слишком далеки друг от друга, — отвечает офицер, — нас мог бы свести разве случай…

Я решаю поддразнить:

— Какой же это, на ваш взгляд, был бы случай: добрый или досадный?

— Не безразличный для обеих сторон… так полагаю… не безразличный!

— Вы… две противоположности, — неожиданно говорит профессор.

— Не при всех обстоятельствах обязательно мы противоположности… — говорит офицер. На его лице как будто против воли зажигается и тотчас соскальзывает улыбка. Он опять начинает мне чем-то нравиться.

— Хорошо сказано, — цепляется за брошенный крючок для разговора Иван Матвеевич, — хорошо сказано. Именно, именно так. Несомненно, вы оба исходите из какой-то одной и той же посылки.

— А например? — спрашивает офицер.

— Я имею в виду любовь к своему отечеству… Так я говорю, Павел?

Я снова медлю с ответом: пусть, пусть раскроется офицер.

— Вот как? — отзывается он. — Для одной из сторон это, бесспорно, так. Но верно ли это будет для другой?

Только из вежливости он придает словам вид вопроса, а на самом деле у него это звучит как утверждение своего превосходства над революционером. Ему кажется, что он нашел плацдарм, на котором, завяжись спор, он выйдет победителем.

Нет, такой позиции я ему не отдам!

— К какой же из этих двух сторон вы относите себя? — говорю я. — Действительно ли служите вы отечеству или только людям, которые распоряжаются отечеством в своих корыстных интересах?

— Вы ошибаетесь, корыстные интересы тут ни при чем, армия охраняет все то благородное, что создано родиной на протяжении веков и что является ее устоями.

— Разве только благородное? Я что-то не слыхал, чтобы вы, офицеры, делали различие и, скажем, боролись с «неблагородным» в устоях. И затем — неужели только прошлое вами охраняется? А о будущем своего отечества вы не думаете? Ведь мир не стоит на месте… Какому же будущему вы служите?

Офицер не нашелся что сказать. Вмешался профессор:

— Знаете, Павел, я не могу без раздражения слышать, когда вы говорите о будущем… Будущее для вас, — по-моему, только оправдание вашего безразличия к немедленному улучшению настоящего. Мы вот тут с Никандром Дмитриевичем до вашего прихода скорбели и предавались горькому сетованию на непорядки на нашей дорогой Руси… Никандр Дмитриевич говорил об армии, об ее печалях…

Профессор обратился к офицеру:

— Вы разрешите коснуться этого предмета… Мы здесь люди свои… вы можете быть спокойны…

Иван Матвеевич снова налил всем вина.

— Пожалуйста… — с несколько подчеркнутым вызовом сказал офицер, — я не скрываю… Если позволите, то я готов сам объяснить. Я рассказал до вас Ивану Матвеевичу о том, как лучшая часть офицерства скорбит и, скажу даже, негодует по поводу нынешнего состояния армии… Мы только что пережили тягостный позор… На наших глазах австрийцы проглотили, аннексировали Боснию и Герцеговину… и мы, Россия, вынуждены были, главным образом из-за нашей военной неподготовленности, оставить на произвол немцев эти две беззащитные славянские области. Или вот другое: предположено перевооружить нашу артиллерию… Я сам — артиллерист… Перевооружение намечено закончить только к тысяча девятьсот шестнадцатому году, к тому времени, когда кончается срок разорительнейшего для нас торгового договора с Германией… И что же, вы думаете, будем мы готовы хотя бы к этому году? Нет!.. При нашей рутине, воровстве, измене?.. Нет, нет…

В голосе офицера я заметил нотки искренней печали. Он очень возбудился:

— Но дело не только в том, сильны мы сейчас или не сильны. Скажите, какими идеалами мы могли бы сейчас увлечь и повести за собой славянские народы, которых мы оставили без поддержки, какие перспективы мы могли бы открыть перед ними?

— То есть какое будущее, хотите вы сказать, могли бы мы им обещать, не зная и не задумываясь сами о своем собственном будущем? — спросил я его прямо в лоб. Он говорил, по-видимому, искренне и страдая, но у меня не было никакого желания щадить его.

Но тут снова вмешался профессор:

— Нет, Павел, не надо возвращаться к спорам о будущем. Пожалуйста, ближе к земле! Вернемся к настоящему. Будет яснее, если мы возьмем не армию, а экономику, хозяйство. Приведу простой пример. Скажите мне: вот вы, революционеры, утверждаете, что любите отечество и собираетесь в далеком будущем разработать практическую программу возрождения России, — а знаете ли вы что-нибудь о программе индустриализирования России, программе, набросанной нашим великим ученым Менделеевым? Хорошо, очень рад, киваете головой — значит, знаете. А почему же со всей свойственной вам энергией и страстью не поработать бы вам над ее осуществлением? Ну, если уж не поработать, — на это ведь нужны специальные знания, которых у вас, революционеров, может быть, и нет, — то хотя бы оказать поддержку тем, кто над ней хотел бы работать, то есть отчего бы вам не помогать вашей пропагандой тем людям, — я имею в виду наших ученых, — которые пытаются привлечь внимание широких общественных кругов к отдельным сторонам перестройки хозяйства России? Тут дела непочатый край. Критикуйте сколько угодно, но, ради бога, призывайте к конкретному делу. Возьмите лично меня… Обводнение засушливых заволжских степей увлекает сейчас меня как грандиознейшая экономическая, культурная, я бы сказал даже — патриотическая задача. Я гидролог, я не политик, но я, по поручению нескольких моих коллег, тоже ученых, а не политиков, отправляюсь в Петербург с ходатайством перед властями… Ведь можно же образовать специальное акционерное общество, привлечь капитал… отечественный, иностранный. Но вас, революционеров, все это не занимает. Для вас это все «ванитас ванитатум» — «суета сует», или как я гимназистом перевел: «Ванин таз — и Ваню же ухватом»…

Иван Матвеевич снова выпил. Офицер был так доволен аргументами и остротой профессора, что не сдержался и громко рассмеялся:

— Да! Своеобразное у наших революционеров умонастроение…

— Совершенно верно, сногсшибательная логика: ах, мол, пожар! — но обождите тушить, — когда сгорит, мы во всем тогда разберемся. Да вы, Павел, не возмущайтесь, это так. У вас ведь вечная отговорка: мы, мол, после все сделаем. Но когда после, утопист вы нераскаянный?.. Вы хотите, Павел, сегодня отмолчаться. Нет, этого я вам не дам. И напрасно вы все время закрываете глаза и делаете вид, что засыпаете. Я спрашиваю вас: когда после? Тогда, когда все развалится и сгниет?

Меня тянуло в сон, как водоворот затягивает ко дну. Но я встряхнулся: как ни устал, а надо дело делать, я здесь ведь все-таки как будто при работе; офицер, кажется, не из родовитых, к тому же имеющий охоту думать, — кто знает, может быть, какие-то семена и прорастут в нем? Может быть, в чем-то он и пригодится нам?

— Простите, Иван Матвеевич, меня по-настоящему ко сну клонит, не спал ночь. Вы хорошо сказали — гниение… Но когда идет гниение, надо сначала устранить причины, вызывающие гниение, а не устранив их…

— Понятно, понятно, — перебил, в нетерпении и горячась, профессор, — дальше, дальше развивайте…

— Что же более настоятельно, более разумно, более дальновидно — чинить ли армию и хозяйство на гнилом фундаменте или готовить почву для нового, прочного фундамента? В чем больше деловитости, — если уж говорить о деловитости, — в заботах ли о перевооружении артиллерии при рутине, воровстве, измене…

— Однако как вы запомнили мои слова! — вставил офицер.

Я продолжал:

— …в мечтаниях об орошении заволжских степей при нашем режиме…

Профессор снова перебил меня:

— Мысль понятна. По-вашему, самое настоятельное — это готовить свержение режима, и потому более злободневно сейчас не то, что мы делаем с Никандром Дмитриевичем, а то, чтобы моя Клавдинька и другие Клавдиньки доставляли аккуратно ваши прокламации к фабричным в бараки и чтобы вы ходили на явки и вели по вечерам беседы и заседания… Правильно формулирую вашу мысль?

— Почти правильно, — ответили.

Ни тот, ни другой из моих собеседников этого не ожидали. Профессор сейчас же замахал руками:

— Да нет, я ведь это просто так, иронизирую и почти в шутку.

— А почему же в шутку? Я принимаю это совершенно всерьез. В вашей иронии заложена простая и трезвая правда.

— Это любопытно услышать, — сказал офицер, уже без иронии и явно заинтересованный. — По-вашему выходит, что самое важное — были бы бунты! Помните, Столыпин сказал в Думе левым: «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия…»

Я не мог не отпарировать этого аргумента и спокойно сказал:

— Может быть, вы найдете это парадоксом, но глубоко верно, что укрепление нашей подпольной организации, с точки зрения исторической перспективы… да и с вашей патриотической точки зрения, если она у вас действительно патриотическая в широком смысле, а не корыстно классовая… так вот, укрепление нашей революционной организации ведет в конечном счете к величию нашей родины, а ваши заботы об ее величии… при Столыпине могут привести только к ее слабости и позору…

— Очень интересно, — сказал офицер озабоченно.

— Ну, еще бы! — отшутился профессор в прежнем ироническом тоне. — Мозги мои все проясняются больше и больше… Я даже и не подозревал, как значительна роль моей дочери в судьбах России! Оказывается, ее деятельность приравнивается к деятельности министров…

— Не желая сами того, вы сказали почти правду, Иван Матвеевич! — продолжал я. — Конечно, по территориальному масштабу деятельность Клавдии уступит деятельности министров: Клавдия приносит пользу России в масштабе одного района Москвы, министры же царя вредят всему отечеству в целом…

Профессором окончательно овладело веселье, он всплеснул руками, захохотал.

— Вы меня, старика, простите… Я все представляю себе, как моя Клавдинька спешит, бежит на свои явки и собрания и что это все равно как Столыпин собирается на заседание кабинета министров…

Профессор начал уже пьянеть. Еще печальнее показалось мне, что он как будто поглупел. Куда делась его былая ровная стариковская ясность и невозмутимость…

— Я слушаю вас, Павел Иванович, с большим интересом, — офицер, видимо, считал, что старика можно оставить в покое. — Ваши доводы придется обдумать, прежде чем отвергнуть…

— Почему же обязательно отвергнуть? — спросил я.

— Я говорю о богатом материале для размышления. Пожалуйста, прошу вас, продолжайте, это очень важно, и мне кажется, что вы еще не закончили вашей главной мысли.

— Извольте, продолжу: момент исторический сейчас… это поворотный момент. Вся страна решает в жесточайших классовых схватках, открыто видимых или происходящих в глубине, решает вопрос о дальнейших путях своего исторического развития… Закрепится ли сделка помещиков и капиталистов за счет народа… и тогда впереди перед страной мучительное и медленное шествие по костям тех, кто трудится… Или же произойдет революционный слом, революционная расчистка всего отжившего исторического хлама и быстрое движение вперед силами освобожденного народа…

— Значит, вы хотите сказать — новая революция?

— Ну, конечно!

Офицер заволновался, засуетился, заерзал, и я было даже пожалел, что ушиб его таким страшным для офицерского уха словом.

— Но разве революция может повториться? Были же причины, по которым она не победила, и вы должны доказать, что эти причины исчезли… Вот, например, возьмите Пруссию: революция, разбитая там в сорок восьмом году, не повторилась больше.

— Вы не так ставите вопрос, — доказать надо не то, что исчезли причины, вызвавшие контрреволюцию, а то, что причины, вызвавшие революцию, не исчезли.

Я привел своему собеседнику факты, показывающие, что причины, вызвавшие революцию в России, продолжают существовать, действовать и определять соотношение сил в стране.

Офицер был настолько озадачен, что сделался смешон в своей наивности:

— Вот как! Значит, революционеры продолжают думать, что у нас, не по примеру Пруссии, революция повторится… Гм… вот как? А я, знаете, искренне думал, что все, абсолютно все признали, что это все кончено и больше не повторится. Все это очень интересно! И интересно слышать из первых уст, что есть еще у кого-то такие надежды… Как вы не видите, что от революции все, абсолютно все отвернулись!.. Ведь поражение было такое, после которого разбитые армии обыкновенно не оправляются.

Я привел ему тогда слова Ленина, что великие войны в истории, великие задачи революции решались только тем, что передовые классы не раз и не два повторяли свой натиск и добивались победы, наученные опытом поражений…

И вдруг мой офицер заулыбался. Он снова принял тот снисходительный вид, какой был у него в начале нашего разговора.

— Очень интересно, — сказал он, — и сравнение с войнами замечательно. Истинные патриоты, особенно наш брат военный, так и должны думать при поражении. Именно так… Однако, — вы, пожалуйста, меня извините, — я что-то не вижу… и не слышу… ни о каких, — гм, как там, в цитате, сказано? — ни о каких натисках, ни о каких сражениях, ни о каких, черт возьми, даже стычках!.. Где же они? Где этот повторный натиск? Не в ваших ли только мечтах?

— Но ведь и я что-то не слышу ни о каких ваших сражениях и натисках, — сказал я, заранее приготовясь к ответу моего собеседника.

— О, есть большая разница! Мы всечасно готовим армию, которая и вступит в бой, когда позовет ее для того дисциплина, долг.

— И мы тоже готовим всечасно армию, которая вступит в бой, когда позовет ее к тому история.

Профессор, замолкнувший было, вставил тут словечко:

— Значит, две армии… Я думаю только, что Никандр Дмитриевич не позволит вам из его армии готовить людей для вашей армии? Не так ли, Никандр Дмитриевич?

Никандр Дмитриевич неопределенно улыбнулся и уклончиво пожал плечами.

— А в самом деле, Никандр Дмитриевич, — созорничал я, — что сделали бы вы, если бы — не в этой обстановке, конечно — вам попался на дороге агитатор, вроде меня?

— Вы знаете уже, что я сделал…

Но профессор настаивал:

— Положим, приходите вы, Никандр Дмитриевич, внезапно к солдатам в казарму…

— В казарму, к солдатам? — спросил офицер так испуганно, как будто увидел перед собою жало ядовитой змеи.

— Да, в казарму, к своим солдатам, приходите внезапно и застаете там, скажем, вот именно нашего Павла, вашего милого собеседника за этим дружеским столом? Что бы вы сделали с ним?

— Арестовал бы.

— Ни секунды не задумываясь?

— Так точно, ни секунды не задумываясь, арестовал бы.

Офицер повернулся ко мне и с видом почти дружеского предупреждения, без тени угрозы, а скорее с оттенком пугливой просьбы сказал:

— Очень прошу не забывать, что казарма — не фабрика. Имейте всегда в виду, что армия священна и должна оставаться вне политики.

Мне подумалось: а хорошо бы поработать среди солдат, среди военных. Это, наверное, сложно, требует особенных подходов. А какая благодарная почва!..

Некоторое время мы молчали. Иван Матвеевич глубоко вздохнул:

— Как вы думаете, Павел, Клавдинька спокойно дошла до своего жилья?

И прибавил с еще более глубоким вздохом:

— А сколько потерь, сколько жертв принесет ваша попытка нового натиска…

Я ответил:

— «На войну ходят не для уменьшения потерь, а для достижения цели, невзирая на потери».

Офицер взглянул на меня с веселым лукавством.

— В этом я с вами согласен. — И совсем с хитрецой спросил: — Это ваше?

— Нет. Это цитата.

— Я знаю, что цитата. Но я удивлен, что вы тоже это знаете.

— Как же не знать, коль цитирую…

— Неужели наши революционеры читают и генерала Драгомирова? Признаться, поражен. Представлялось всегда… ну, как бы сказать… известная однобокость, что ли… Не ожидал, не ожидал такой разносторонности.

— Плохо знаете противника. Это непозволительно для военного.

Офицер потянулся к столу и взял бутылку.

— Это шабли, Иван Матвеевич?

Иван Матвеевич засмеялся:

— Противников не знаете… И вин не узнаете! Шабли справа от вас, а это помери, или, правильнее, помри.

Офицер налил всем нам помри.

— Хоть и французское, не русское, но выпьем.

Иван Матвеевич продекламировал:

Пока живешь, то пей помри,

А кончишь жить, тогда помри.

Офицер поднес мне бокал:

— Чокнемся… Вы внушаете мне уважение. Мы найдем, несомненно, объединяющий нас тост…

— За Россию, — закричал профессор.

— Идет, за Россию, — отозвался офицер.

— Нет, — сказал я, — не буду…

Офицер растерянно развел руками:

— Вот это неожиданность так неожиданность! Пожалуй, самая большая за весь наш разговор… Почему не хотите выпить за Россию?

— За какую Россию?

— Существует одна Россия…

— Нет, две.

— То есть как же две?

— Ваша и наша…

Офицер махнул примирительно рукой и протянул ко мне свой бокал.

— Ладно. Оставим спор. Давайте за прогресс!

— Мы тоже его по-разному понимаем.

— Вот несговорчивый! — рассердился Иван Матвеевич.

— Знаете, Павел Иванович, — сказал тепло и очень дружески офицер, — я нашел тост, который уж, бесспорно, нас объединит и от которого вам нельзя будет отказаться. Вы мне так понравились… В вас столько убежденности, столько юношеской душевной чистоты…

— Насчет душевной чистоты — это я могу подтвердить от всего сердца! — с горячностью закивал профессор.

Офицер продолжал свою речь:

— Выпьем… за вас, за ваше здоровье!

— Ура, ура! — прокричал Иван Матвеевич и осушил бокал с такой торопливостью, что даже не чокнулся со мной.

— За меня?.. Но только с одним условием, для вас абсолютно неприемлемым… Уж если за меня пить, то пейте за дело, которое составляет для меня жизнь… Значит, извольте пить за революцию…

— Вот чертова непримиримость у мальчишки! — не в шутку сердясь, сказал Иван Матвеевич. — И главное — узость, узость, именно узость, настаиваю на этом…

— Ну, вот видите, уже и узость у меня обнаружилась! И еще одно, Никандр Дмитриевич, мешает мне выпить вместе с вами: вы меня так расхвалили сейчас, и это после того как в серьезном споре мы абсолютно разошлись… И я спрашиваю себя: а не сделал ли я какую-нибудь глупость?..

— Очаровательно! Вы все больше и больше мне нравитесь…

— …настолько, что вы меня обещали арестовать «собственными руками». Получается милая картинка: сначала дружески выпили бы за меня, а потом мне же руки связали бы за спину?! Так, Никандр Дмитриевич?

— Язва! — сказал профессор.

— Я предложу тост за то, чтоб вам, Никандр Дмитриевич, не пришлось меня арестовывать…

Офицер рассмеялся:

— Хорошо придумано. Пожалуй, я готов… Но все-таки я пожелал бы, чтобы вы не создавали повода к вашему аресту, то есть не агитировали бы моих солдат. Согласны?

— А я бы пожелал, чтоб мне удалось создать как можно больше поводов, то есть удалось разагитировать ваших солдат, но чтоб нам никак не удалось меня настигнуть и арестовать…

— А, нет! Не согласен!

— Ну вот, видите… Теперь уж не по моей непримиримости, а по вашей «узости» мы не нашли объединяющего нас тоста.

— Выпьем тогда без тоста, — предложил профессор.

Офицер, выпив, протянул мне руку.

— А все-таки не такие уж мы с вами враги.

— Что жизнь покажет, Никандр Дмитриевич, увидим.

Я ушел от них. Когда погасил лампу, стало видно, как за окном по небу низко тащились лохмотья туч.

На противоположной стороне улицы фонарь. Он кладет на потолок дрожащую, уродливую тень от медного коня со всадником, стоящих на камине.

Какой бесконечно длинный день прожил я!

ГЛАВА VII

Ранним утром я вдруг поднялся со своего ложа, чего-то испугавшись, и сделал безотчетное движение снова лечь, свернуться. И только поймав себя на этом намерении, окончательно проснулся. Ночью мне чудилось, что я продолжаю спать под диваном в купе вагона и должен, по возможности, оставаться неподвижным.

Еще не зная, что предприму в этот день, я рывком оделся и быстро привел в порядок вещи, которые мне служили постелью: сложил отдельно постельное белье, подушку, плед, свернул тюфячок, снял его с кушетки. Открыл форточки. Эти обязанности значились в неизвестно кем установленных правилах для кочующих ночлежников: как можно меньше хлопот для тех, кто приютил тебя. Я огляделся: подмести бы комнату, да веничка нет… И я не разрешил бы этой проблемы, не войди тотчас Груша.

— Встали? Такую рань! А я крадусь, — не разбудить бы. Гости к вам…

— Гости?.. Дворник? Околоточный?

— Никакой подобности. Господин, вальяжный такой из себя. Одет в подбор под барина, бровями строгий, а взгляд не сердитый. От нашей барышни показал записку… чтоб я его к вам допустила.

Вошел Михаил.

Я затревожился, заторопился:

— Что случилось, Миша?

Он не спешил с ответом. Высмотрел себе глубокое кресло, окунулся в него, как будто жалуя его своей милостью, и сейчас же достал портсигар карельской березы. Это у него не барство. Недоест, а портсигар заведет подороже. Последнее время он играет в литератора, это любимая его роль. Наверное, ему попался на пути какой-нибудь журналист или литератор с таким портсигаром и с такой же развалкой. Усевшись поудобнее и закурив, он сказал:

— Плохие новости.

— Или с Сундуком беда?

— Потому-то к тебе Клавдия и послала меня…

— Сундук арестован?

— Этого не знаю, известно только, что на утро он назначил мне встречу… и не заявился. Я прождал зря. Это же небывалый для него случай. А дела к нему важнейшие. Плохо, плохо все оборачивается…

— А ты расскажи прямо, что случилось.

— Случилось то, что статья Сундука не пойдет в журнале, отвергнута.

— Кем?

— А так называемым или так себя называющим бюро профессиональных союзов. Журнал, ты знаешь, является их органом. Заседание бюро было назначено вчера вечером внезапно, кто-то из меньшевиков потребовал. И вопрос о статье на заседании выплыл тоже внезапно. Заседание уже подходило к концу. Видят — Сундука нет. Меньшевики перешептываются: «Уже поздно, теперь он не явится». А я так думаю, что его просто не известили… И хлоп! В текущих делах вносят экстренное заявление о статье Сундука. А я, загодя, всех, кого надо, с ней познакомил. И пошли тут разговоры-крики, что, мол, статья раскольничья, статья противоречит курсу на сближение фракций… А в уголке сидел и все время молчал, только глазами поводил, вроде как командовал… Александр Федотович.

— Благов?

— Он самый. Его нам в начале заседания так рекомендовали: «Приехал и примет участие в нашей работе видный деятель профессионального движения и рабочей кооперации, литератор, ученый, недавно вернулся из ссылки».

— Я все это знаю.

— Ну вот, он вдруг спрашивает меня: «А ваше мнение, редактор?» Не успел я ему ответить, а он уже обращается к Связкину, — тот председательствовал: «Если, говорит, товарищ Михаил как редактор будет настаивать на помещении статьи, то придется нам менять редактора». Тогда я, конечно, попытался защищать статью…

— И что же?

— Чего что же? Дело повернулось так, что если не снимешь статью, то тебя самого снимут. Я боролся как мог. Но, в конце концов, что важнее, Павел, — сохранить за нами позицию редактора и уступить им, не пускать статью Сундука, или упереться?.. И тогда все равно и статью не напечатали бы, и редактора они другого, своего, посадили бы.

— И что же, Миша?

— Я сказал, что статью снимаю. Тогда поставили на голоса. И записали в протокол, что статья Сундука, как раскольничья, отклонена единогласно.

— Единогласно?

— Ну да, единогласно… Что ж мне было делать-то? Вот и я хотел с Сундуком посоветоваться, как дальше быть…

— А что тут советоваться, Михаил? Поступил ты как кисляй, как самый размагниченный примиренец… Что толку из того, что ты остался редактором? Какой ценой остался? Ты теперь будешь мальчиком на побегушках у Благова, густопсового ликвидатора. Ты отдал журнал ликвидаторам, да еще прикрыл это предательство своим большевистским именем.

— Ну, это уж, Павел, ты завираешься и говоришь действительно как отпетый раскольник. Нам все-таки при нынешних условиях надо дорожить единством.

— Но во имя чего единство и для какого дела? Для того чтоб плясать под дудку ликвидаторов?

— А что теперь делать?

— Тебя, по-моему, надо отозвать. Ты уже нас не представляешь больше. Ты «единогласен» с ликвидаторами.

— А кто это имеет право меня отозвать? Московского комитета нет, это раз. А два — ты же знаешь о курсе на единство.

— А ты этот курс откуда знаешь? У тебя есть на этот счет точная партийная директива? Пойди-ка сейчас к рабочим и расскажи, как ты спасовал перед Благовым. Они тебя осмеют и выгонят в толчки.

— Никуда я не пойду. Подождем, узнаем, взвесим, тогда и решать будем.

— А по-моему, ждать нечего. Цена твоей позиции ясна, и мне ясно, как надо по этому случаю поступить.

— Что ж ты намерен сделать в мою защиту?

— В твою защиту? Пусть тебя защищают ликвидаторы. Мы тебя не будем считать нашим редактором.

— Вот оно! Чуть что — и уже «не наш»…

— Если ты честен, Михаил, тебе надо самому уйти и просить нас, чтоб на твое место мы выдвинули настоящего большевика.

— Значит, по-твоему, я не настоящий.

— По твоему поведению сужу.

— А если я добровольно не откажусь от редакторства и буду защищаться?

— Все равно, своего доверия мы тебя лишим.

Михаил «трагически» развел руками:

— Вот уж действительно полное игнорирование курса на единство! Дальше идти некуда: раскольничья у тебя политика.

Михаил вышел из комнаты, не простившись. Признаться, в глубине души я был растерян: вот какое сложное положение создается с самого начала! Снова постучала Груша.

— И еще к вам гости… Наша барышня и с нею какой-то с проседью, весь умытый, на голос аккуратный, тихий.

Вошли Клавдия и Связкин. Клавдия была бледна, Связкин натужно, старательно сумрачен. Весь их вид говорил, что случилось что-то необычайное.

— Сундук арестован! — сказал Связкин, то сжимая, то разжимая кулачки, не то от гнева, не то от неудовлетворенной жажды суетиться при важном событии.

Я с тревогой и опасением ждал такого известия, но какая-то надежда еще оставалась: а может быть, я ошибся вчера, может быть, в черной карете был не Сундук, а мне померещилось, что он. Вот он войдет и скажет: «Здравствуй, Павел! Я жив!» И когда Связкин подтвердил беду, мне стало досадно: ему-то что?.. И затем он так противно сопит и булькает, как горшок на горячих угольях!

— А вы откуда это берете, Ефим Иванович?

— Мне махаевец сообщил.

— Врет ваш махаевец! Откуда он знает — в охранке, что ль, служит? Брешет!

— Да ты подожди ругаться-то…

— Спокойнее, Павел, дослушай, надо дослушать, — наставительно попросила Клавдия.

— Я тебе… изволь, скажу, откуда махаевец берет. Ты узнаешь сейчас, ты сейчас услышишь, откуда он берет. От Прошки! Вот от кого он взял! Понял ты это? От Прошки!.. А как было дело? Я его, махаевца, конечно, заставил подробно рассказать мне. Было так: встретил он вчера поздно к ночи Прохора в пивной… пьяного…

— Вздор! Прохор не пил никогда и не пьет.

— Вот, вот, как раз махаевец и рассказывает, что удивился: никогда парень не пил, а тут пьяный, лыка не вяжет… Что за притча? А Прошка куражится: «Случай, говорит, такой вышел, что нельзя не спрыснуть…» И спьяну-то прямо и бабахни махаевцу: «Сундучок-то, говорит, заперт». — «Какой сундучок?» — «А такой, говорит, сундучище за решеткой заперт… Арестовали Сундука вчерась».

Слушаю Связкина, а в мыслях в это время: да, похоже на правду. И пьянство Прохора очень вероятно в теперешнем его положении, и, чтобы так наговорить на Прохора, надо было знать, какая у него сейчас в душе бушует буря, а откуда махаевцу об этой буре догадаться? Откуда бы также махаевцу знать, что Сундук вчера подвергался опасности ареста… И все-таки, как ни перебирай, а я не могу себе представить, что в хорошей, чистой душе Прохора могут жить вероломство и измена… Я постарался не показать товарищам своих сомнений.

— Ну ладно… Это пока только разговоры.

Я спросил Ефима Ивановича, есть ли у него какие дела ко мне, «кроме передачи новостей от махаевца».

— Есть. Срочное дело. Требует немедленного решения.

Он подошел и положил мне руку на плечо.

— Ах, Павлуша, Павлуша, я так бы счастлив был, если бы — ну, не совсем, а хоть немного — наша братоубийственная война стихла… Работали же когда-то вместе! Я пришел сейчас к тебе с открытой душой. Обсудим, уладим, по-товарищески поймем, найдем общий полюбовный выход.

— Ну, пожалуйста, Ефим Иванович. А в чем дело?

— Да все о том же. О Прошке. Щекотливое дело. Ведь и на нас на всех падает тень. Есть люди — бог знает до чего договариваются, порочат большевиков, всех вообще, скопом. И спешат сделать скороспелые выводы о разложении подполья вообще, о неизбежности провокаций при подполье при нынешних условиях. Я не согласен с такими огульными обвинениями. Словом, состоялось собрание легальных деятелей, и был Александр Федотович. Это Благов. Он тебя знает, как-то ты его оскорбил в Архангельске… И Прошку он знает по архангельской ссылке… говорит про Прошку, что непутевый парень и не заслуживающий доверия. Конечно, страсти разгорелись на заседании. Горячие головы из легальных работников кричали всякое несообразное, не буду повторять, что кричали. Но верх взяло благоразумие. Принята резолюция. Меня уполномочили с вами переговорить. Мы предлагаем очень простую и очень назревшую вещь.

— Да, да… Какую же?

— Назначить комиссию для разбора вопроса о неизбежности провокаторства в подпольных организациях вообще и, в частности, дело о провокации Прохора с Рябовской мануфактуры. Состав комиссии: два большевика, два меньшевика, два от беспартийных легальных деятелей. Есть пожелание включить эсеров. Чем шире будет задет вопрос, общий и частный, тем лучше для дела.

Связкин положил передо мною длинный, мелко исписанный лист.

— Эту резолюцию, дорогой Павел, подписали крупнейшие в нашем районе работники — меньшевики и деятели легальных обществ.

— Не только крупнейшие, Ефим Иванович, но — вижу по подписям — и просто запутавшиеся… извините, вроде вас, тут и дипломатствующие, тут и оголтелые ликвидаторские ненавистники подполья «вообще». Что значит, что комиссия будет разбирать вопрос «о неизбежности провокаторства в подполье вообще»? Это суд над подпольной революционной борьбой?..

— Не придирайся, Павел, — верно, оттенков было много на заседании и в резолюции есть разное, но дело в самом назначении комиссии, и мы надеемся, то есть я надеюсь, у нас споров не будет…

— Не будет, не будет споров, Ефим Иванович. И не только споров, но и вообще разговоров не будет. Разговоры излишни: я не соглашусь на такую комиссию!

— Не понимаю тебя, Павел. Ты играешь своей честью. Речь ведь идет о провокации… Александр Федотович еще в Архангельске Прошку заподозрил. Одумайся, — речь идет о судьбах, о жизни товарищей. Говорю, любя тебя…

— Можно и без любви, у нас разговор официальный, Ефим Иванович. Как можете вы предлагать комиссию, не приведя ни одного факта? У вас одни предположения насчет провокации… Но это же не расследуется комиссиями. Без фактов что же комиссии разбирать? Сплетни? Предположения? Разные логические выкладки? Почему не был арестован Прохор на открытом собрании? Не он ли виноват в аресте двух членов правления профессиональных союзов? Не он ли виноват в аресте Сундука, если этот арест действительно произошел? Сами по себе такие подозрения уже тяжелы для того, кого заподозрили. А назначение межпартийной комиссии, допрос? От этого, случается, люди кончают самоубийством. Можем ли мы так неосмотрительно, так жестоко, так несправедливо калечить своих товарищей? Что дает нам право на это? К чему полезному это ведет? Какому делу служит такое поспешное опорочивание борцов подполья?

Связкин вскипел:

— Представить факты? Это у тебя отговорка. Это значит — отсрочить… Во имя чего? Престиж своей фракции оберегаете? Мне горько видеть: ты тянешь, и Сундук тянул. Но я тебе говорю, пойми: ждать мы устали… Арест происходит за арестом… Мы обращали внимание Сундука… Мы в высокой степени недоверчиво относимся к мотивам, по которым Сундук игнорировал мнение и предупреждение общественных уважаемых деятелей… Его поведение тоже должно быть разобрано комиссией…

— Вот уже начинает расширяться круг обвиняемых подпольщиков! Ясно, ликвидаторы используют сплетни о Прохоре для суда над подпольем вообще.

— Это, Павел, тоже не факты, а твои домыслы. А я заявляю всем вам торжественно… Да читайте прямо в резолюции: «Если и теперь комиссия не будет назначена… или повторятся проволочки, мы возьмем на себя ответственность за постановку вопроса перед рабочей массой — об очищении от большевиков всех видов легальных рабочих организаций… пусть варятся в своем подпольном соку и не мешают открытому рабочему движению».

— И вы тоже это подписали, Ефим Иванович? Не стыдно вам, Ефим Иванович? Вы же с нами тоже в подполье?

— Прошу о стыде не говорить и мне в душу не залезать…

— А я убежден, что все это писано под диктовку ликвидатора Благова. Неужели вы, меньшевики, все качнулись теперь к ликвидаторам? И при этом требуете еще от нас единства! А скажите, Ефим Иванович, вы не могли бы письменно подтвердить, что вам сказал махаевец?

— Это не мое дело, Павел, записывать показания.

— Считаете же вы возможным передавать их устно…

— Не отклоняйся, Павел, я сейчас как официальное лицо требую официального ответа.

— Извольте, мой официальный ответ: я не согласен на назначение комиссии.

— Ты не согласен… А остальные товарищи большевики в районе?

— Вы же хотели, чтоб ответ был сейчас же, в ходе разговора…

— Значит, берешь на себя лично ответственность?

— Беру.

В это время приоткрылась дверь и Груша просунула в руки Клавдии утренние газеты. Недовольная, по-видимому, нашим разговором, Клавдия занялась просмотром газет.

Связкин встал. Сразу сделался торжественным. Одернул пиджачок. Огладил бородку. Перед нами был уже не товарищ Ефим Иванович, а посол меньшевистской «державы».

— Еще один и последний вопрос: уполномочен ли ты, Павел, вести переговоры от имени большевиков района?..

— Временно уполномочен.

Связкин вопросительно посмотрел на Клавдию. Она ответила:

— Как секретарь, подтверждаю его полномочия.

Связкин церемонно поклонился и сказал не своим, а каким-то чужим голосом, по его мнению подобающим меньшевистскому мундиру:

— Прощайте.

Но Клавдия взметнула газетным листом:

— Постойте, Ефим Иванович… Прочитайте-ка вот эту заметку.

— Какое мне дело до буржуазных газет! Мало ли там гадостей пишется!

Тогда Клавдия, волнуясь от гнева, прочитала:

— «Нам стало известно, что в рабочих кругах Москвы вызвали сильное смущение широко распространившиеся слухи о подозрительных связях так называемых последовательных марксистов ленинского толка с провокационными элементами, действующими в рабочей среде и стремящимися заодно с ленинцами к дискредитации тех представителей рабочего движения, которые, трезво подходя к оценке современного положения в стране, призывают рабочих не предаваться иллюзиям, а уложить защиту своих интересов в рамки, гарантированные законностью».

Ефим Иванович развел руками:

— Знать не знаю, ведать не ведаю.

— А может, догадываетесь, откуда и кем пущена эта клевета? — сказал я. — Не Благов ли автор ее, Ефим Иванович? Вот это и надо бы расследовать! Благов как раз и ведет рабочую хронику в этой газете. Как же у него хватает подлости, Ефим Иванович, посылать вас, честного рабочего, к нам требовать назначения комиссии и прочее и прочее, когда он и ликвидаторы — вообще все эти ваши союзники и друзья справа — за вашей спиной уже вынесли нам свой клеветнический приговор и пошли его трепать по буржуазной улице? Ефим Иванович, подумайте, — позором себя покроете, если сейчас же не назовете подлость подлостью.

Связкин молчал. Он сразу как будто постарел. Плечи, руки опустились. Я порадовался за старика: по крайней мере не лицемерит, не уверяет, что не догадывается, где виновник.

Ефим Иванович не решался ни на разговор, ни на то, чтоб тут же уйти. Казалось, он ждет еще вопросов от нас. Может быть, даже утешения? Но Клавдия и я молчали.

Он постоял, пожал плечами и медленно выговорил:

— В буржуазную газету, конечно, сообщать не следовало… Но надо еще все разузнать, надо обдумать… Нельзя же, не глядя в святцы, да бух в колокол… Прощайте.

Сказал он это смятым, глухим голосом. И пошел тянущимся, грузным, невеселым шагом.

Клавдия проводила Связкина до передней. Вернулась мрачная.

— Меня это смущает, Павел: может, есть кое-что о Прохоре, что заслуживает расследования. Например, показания махаевца…

— Наивно, Клавдия. Ты поручишься, что махаевец не отопрется? Или что Связкин не переврал? Не намеренно, а может быть и намеренно, черт его знает… Ведь это не игрушки, а борьба…

— Сундук поступил бы как-нибудь иначе в таком положении.

— Но ты о Прохоре и с Сундуком спорила. Впрочем, можешь поставить вопрос о моей непригодности…

— Ответ не товарищеский. Ты сердишься, потому что не уверен. А Сундук не сердился бы, а доказал…

Самолюбие мое было ранено. К счастью, вовремя я в себе заметил это мелкое чувство и сдержал себя в то же мгновение.

— Мы же с тобой, Клавдия, надеемся, что Сундук все-таки не арестован. Вернется и исправит, если я сделал глупость.

Хорошо, что я сдержал себя. Раненое самолюбие — лучший союзник глупости. Снова появилась Груша.

— Что еще такое? — вырвалось у меня раздраженно.

— Павла Ивановича спрашивает какая-то девочка.

— Меня?

— Да-с.

— Девочка?

— Да-с. В драной кацавейке, опорочки каши просят, с личика миловидная, в обращении начитанная…

Мы оба недоумевали. Клавдия поспешила в переднюю. Проходя мимо, она взъерошила мне волосы на затылке и слегка потрепала. От двери оглянулась и плутовски улыбнулась:

— Ой, какие мы сердитые…

Я не ответил. Вскоре Клавдия вернулась вместе с девочкой. Та, оказывается, заявила, что вручит письмо только «в собственные руки», как и было обозначено на конверте печатными каракулями.

Я взглянул на девочку, и в памяти моей ожило, как мы с Клавдией вошли когда-то в темную конуру, как я сел на табуретку, как смотрели на меня детские лица, то высовываясь, то прячась под одеяло… И вот это самое личико тоже вспомнил. Это была дочка Тимофея.

Сначала девочка протянула мне конверт, а потом уж спросила:

— Вы ведь Павел Иванович?

Письмо я взял и пошутил:

— Нет, я не Павел Иванович.

Девочка испугалась:

— Тогда отдайте! Отдайте, пожалуйста!

Я ее успокоил. Она быстро залепетала:

— Только, пожалуйста, вы меня не выспрашивайте. Мне не велели ничего говорить, велели передать — и вся недолга. Прощайте. Где у вас тут уйти-то?

Девочка бросилась бежать в переднюю, как будто опасаясь, что я побегу за ней, догоню и буду «выспрашивать».

Вскрываю крепко запечатанный конверт.

«Без исключения для всех ты ничего обо мне не знаешь. Никакой записки ты от меня не получал. Никто не должен знать. Зайди не медля ни минутки к Тимофею».

Подписи нет. Но почерк Сундука.

— Что за письмо, Павел?

— Я должен, Клавдинька, уйти, не теряя ни одной минуты.

В таких случаях, бывает, приискивают отговорку, чтоб не обидеть. Я давно по опыту научен избегать этого. Отговорка обязательно включает долю неправды, а в конспирации неправда меж товарищами может родить неисправимое и страшное. Как бы ни была мала доля неправды, ее отражение может лечь подобно длинной вечерней тени, протянуться далеко черной чертой недоверия между самыми близкими. Лучше уж пусть обида — прямее.

Клавдия все поняла. Она протянула мне обе руки. Я взял и долго не выпускал. После нашего вчерашнего разговора исчезла всякая напряженность. Клавдия больше не боялась меня. Так мы стояли близко друг к другу. Хотелось что-то сказать, хотелось смотреть и смотреть в эти глаза. Но мы оба были связаны нашим вчерашним разговором, он был для нас как клятва.

Я уже был в дверях, она меня вернула:

— Боже мой… очень важное, чуть не забыла!

Она вручила мне от нашего паспортиста Ивана Семеновича уже прописанную «копию», то есть паспорт, скопированный с паспорта действительно существующего лица. Прописка означала также, что мне найдена комната. Это в квартире адвоката по гражданским делам, человека бледно-розового либерализма. Отныне я уж больше не Иван Николаевич Сергеев, теперь меня зовут Лука Павлович Артюхов. Копия делала меня мещанином г. Задонска. Надо на всякий случай об этом городке почитать. И о Тихоне Задонском и об его обители тоже не мешает кое-что узнать, на тот случай, если попадешь на любопытствующего полицейского, любителя святых мест.

Клавдия добавила еще на всякий случай, что я, Артюхов, приехал в Москву поступить в мукомольную школу Эрлангера… Неужели придется и с мукомольным делом знакомиться?! Чего не сделаешь для вящей конспирации!

— Клавдия, я бы не советовал тебе часто навещать отчий дом, тебя могут здесь проследить.

— Возможно…

— А у тебя долг перед организацией…

— Я не думаю, Павел, чтобы равнодушие к родителям входило в общественные добродетели.

— Отвлеченно рассуждаешь, Клавдинька!

В передней, уходя, я спросил Грушу:

— А как с книжками Сундука?

— Завернуты в клееночку и положены в сухое место, в порядке. Поднимитесь уж сами по лестнице, если не в труд…

Я взбежал на чердак и убедился, что все было сделано как надо.

ГЛАВА VIII

Выхожу на улицу. Московский февральский снег, особенно после вчерашней гнилой метели с дождем, похож на желтый влажный песок. Полозья извозчичьих саней взвизгивают, когда попадают на редкие голые прогалины. Весна начинается в нашем московском небе намного раньше, чем на земле. А еще раньше ее чуют люди. Мне весело, — будь что будет.

Потянулись на Яузе городские свалки. Они по-весеннему остро пахучи и особенно черны на талом снеге.

Кожевническая слобода издали возвещает о себе запахом сырых кож и дубильных кислот.

Спускаясь в полуподвал к Тимофею, слышу детский гомон. Пролезаю через узенькую дверь из тонких досок в дощатую каморку. При виде меня дети рассыпаются от двери, как горох. Как же они жадно на меня смотрят! Как будто ждут от меня неожиданных поступков. Налита напряженным любопытством не только та девочка, что приходила ко мне с письмом, но и мальчик и девочка помладше. Они догадываются, что посыл ко мне был неспроста, что у взрослых делается что-то важное, и они чувствуют во мне какую-то тайну… И вдруг эта тайна сейчас разрешится на их глазах! Ротики у всех троих выжидательно приоткрылись… Они даже забыли ответить мне на приветствие: разве с волшебником можно говорить, здороваться?.. А вдруг это вошел и в самом деле волшебник?

Тимофей сидел на обычном месте, за обычным в свободные минуты занятием — чтением. Заслышав меня, он сразу поднялся, но никак не мог поздороваться: мочалка, которой были связаны на затылке оглобельки очков, запуталась в волосах. Широкая, благодушная улыбка затеплилась на его лице.

— Вот ведь притча какая! Опять мочалка замоталась. Никак не соберусь шнурочек себе справить, а делов-то всего на три копейки… да за заботами и того не урвешь.

В Тимофее было такое спокойствие, что случись, казалось бы, самое страшное, он не смутился бы и оставался бы все таким же сосредоточенным и ласковым, как ясный и теплый осенний день.

— Ребятушки, — обратился он к детям, — как ни кинь, придется вам прогуляться на волю, во двор…

Нелегкое было для детей предприятие: уйти от тайны. Долг и любопытство сцепились в единоборстве. Битва явно затянулась.

— Поторапливайтесь, поторапливайтесь, ребятушки!

Когда они поплелись волочащимся шагом, как будто везли в гору тяжелую поклажу, Тимофей сказал:

— Детишки мои так вникают в наши дела, что при них в разговоре поостерегитесь. Услышат что и, глядишь, игру иль сказку из того уж сочинят… А в тайну играть — это у них самое разлюбезное. Попробуй спроси у них ребята на дворе хоть самое простое, вроде: вы, мол, щи нынче хлебали? Они тому покажут! «Ты чего это выспрашиваешь? Тебе зачем это знать? Ты не подослан ли?..» Пошли я их в огонь, скажи только: «За наших, ребята!» — срыву бросятся… Живут все время как в сказке. Забав, игрушек мы с женой предоставить им не можем, вот они и играют по-своему, в наши дела. Правильно ль то или плохо, не смогу объяснить. Но одно отрадно: строгость к нехорошему баловству такую держат, что, скажем, нам с матерью ничем того же от них никогда бы и не добиться…

Затем он описал в подробностях, где и как мне найти Сундука.

— Не хотел Сундук прямо вызывать вас, а через передаточный… Говорит, что через меня верней. Нынче больно осторожен он. Мне кулаком погрозил: «Смотри, помни конспирацию!» А остальное он вам сам скажет, что, по его усмотрению, необходимо вам знать. Значит, идите к Степаниде, он у нее!

— Да позвольте, Тимофей… это у какой Степаниды? У Амвросиевны?

— У нее, у той самой.

— Да какая ж это осторожность! Не на подозрении ли она после того нашего заседания?

— Я и то был в сомнении… А Сундук мне: «Сорока, говорит, в другое место, видишь, сиганула…» Дом она свой вскоре же продала, да и перемахнула в Данилову слободу, и не владелицей, а квартиранткой у родственницы, старушки одинокой. Ну, сказать, следы свои замела… «А все, говорит, из-за того, что не могу расстаться с вами… по субботам, говорит, уж пожалуйста, как раньше, у меня заседайте!» Вот человек душой к нам привязался. Верная, как кремень!

Мне хотелось скорее узнать, зачем Сундук меня зовет так срочно и с такими предосторожностями, но Тимофей не вышел за пределы точно порученного. Разумеется, я и не расспрашивал, хотя ясно, что дело тут было не в конспирации, а в следовании другому, не менее важному в подпольной работе правилу — избегать пересказов, кроме случаев прямой необходимости.

Перед уходом я спросил:

— А как у вас партийная работа?

— Работа? Идет хорошо. У кожевников в моем подрайоне не осталось ни одной фабрики холостой… везде есть наш прочный винт, на котором все вертится, везде надежные наши люди, свои люди, передаточные, приводные ремни… У текстилей то же. Спасибо вам за Степу, кстати пришелся. Он тут рядом у меня в каморке обосновался. Отличный паренек, мы его полюбили. В работе везде поспевает. Ну и между металлистами Миша, редактор, через журнал мехи раздувает ладно.

— А как у вас делается, что вы обо всем в курсе?

— Не знаю, право… Ходят ко мне ребята всякий раз покалякать. Я люблю слушать… Это им нравится. Ну и постарше я. Да кто их разберет, почему ко мне идут? Заходите и вы, коль сочтете нужным, я подробно вам рапортую…

— А почему вы говорите рапортую, а не просто расскажу?

— Вам лучше знать, почему… — ответил он, как показалось мне, с оттенком невольной досады.

Я решил подшутить над ним:

— А вот вы и попались, друг, одним неосторожным словом и выдали Сундука.

Тимофей смутился и даже не на шутку испугался:

— Вот ведь язык-то… Как же это так? Что же я такое сболтнул?

— А то, что я теперь могу сказать: «Узнал от Тимофея, что ты, Сундук, от работы отходишь и свои обязанности возлагаешь на меня и что Тимофей будет мне рапортовать». Ловко?

Тимофей вместе со мной рассмеялся:

— Говорят: век живи, век учись… Надо прибавить: век будь начеку.

Он вздохнул, помедлил, а потом сказал:

— У жены смена нынче утренняя, а мне с полдня заступать.

Это было вежливое приглашение кончать беседу и прощаться. Тонкостью в обращении Тимофей напоминал мне мужичка Софрона, «вчистую материалиста», с которым случай свел меня в канун моего побега из Мезени. Где-то он теперь? А впрочем, никто не учил ведь такту этих двух недавних выходцев из деревни. Такт идет у них от природного чутья.

Степанида Амвросиевна встретила меня у калитки в палисаднике. Она сидела на лавочке, «на страже», поджидая меня. Завидев, вскочила, всплеснула руками, громко, очень уж громко вскрикнула:

— Племянничек! — и обняла меня.

Это Степанида конспирировала. Но были в ее голосе и глазах и нежность и радость.

Провела она меня через палисадник без слов, торопясь до того, что раза два сбивалась с узенькой тропочки в глубокий сугроб. Стремительно втолкнула меня в сени, с грохотом заложила железный засов.

Проведя меня к Сундуку, Степанида скрылась в кухню.

— Хлопоты, домашние хлопоты… — хотя на стол было уже накрыто и самовар, — тот же самый самовар, знакомый по заседаниям районного комитета, — беспечно ворковал. Степанида либо сама догадывалась, либо была предупреждена Сундуком, что разговор предстоял секретный.

— Сундук? Неужели это ты?! Вот здорово-то!

— Чего здорово-то? Убежден был, что не сяду.

— А я ведь видел тебя в черной карете…

— Помнишь, как ты увидел в поле волчьи глаза, когда мы с тобой замерзали? Так и теперь: перепугался за меня, вот и видел… свой испуг…

— А как Агаша?

— Все в порядке. Есть к тебе разговор. Ты выпей чаю вначале. У профессора-то напоили, накормили тебя?

— Такие были треволнения утром, и в голову никому не пришло, не до того. А голоден я действительно.

Сундук рассказал, как совершился побег Агаши, как помогали сиделки, няньки, и как чуть не сорвалось все из-за неожиданной мелочи, и как на выручку пришла находчивость.

— Ты, говоришь, заметил, как я, когда к больнице подошел, остановился у открытого окна. Удивлялся небось: зачем это мне понадобилось?.. А сам я почем знаю? Привычка такая — присмотреться: думаю — зима, а вот в кабинетах у врачей окна, наверное, для проветривания настежь, — хорошо, думаю, правильно делают. И вот случись непредвиденность… Время выводить уже Агашу, а швейцара, — свой он человек, — возьми да отзови кто-то из начальства. Заступил на его место другой… чистый холуй, из прислужников полиции. Ну, что тут делать? В переулке карета ждет. Отложить? Нельзя. Я так, я этак — и вдруг думаю: а окна-то? Нет ли, спрашиваю, кабинетов с окнами не на улицу, а в сад? Так и сделали. Нырнул я в пустой кабинет, врач оттуда только что вышел, окно открыто. Агашу в это время повели к врачу, и заверни она, будто по ошибке, в тот самый пустой кабинет, то есть ко мне, ее об том предупредили, в каком кабинете я нахожусь. Она входит, а я ее в охапку, да через окно в сад, да через калитку в переулок, а там Василий с каретой дожидается уже нас, а в карете шуба была на всякий случай. Влезли. Гони! Ну, сейчас Агаша у чулочницы, Степанидиной подруги, за заставой, в верном месте. Увозить придется, Павел, прятать. Оставлять в Москве при ее нынешнем здоровье нельзя. Истязали ее уж очень сильно. Степан придумал куда — в его местность родную: деревня большая, проезжая, человек новый не так заметен.

— Неудобство там есть, Сундук.

— А ты эту деревню знаешь?

— Бывал давно когда-то. У меня мать там поселилась, после как отец умер. Там неподалеку родина Коноплиных, наезжают они на праздниках…

— Так это, наоборот, удобство. Значит, текстили там проживают, вся округа текстили. Ненавидят, значит, Коноплиных. А для нас текстили народ свойский, будь спокоен: шепни только, что, мол, это наша, — назло Коноплиным оберегать будут как зеницу ока.

— Пияша или Свильчев нечаянно встретиться могут.

— Видно, ты их еще не раскусил. Они на глазах у народа, да еще у своих деревенских, никогда никого не тронут, не выдадут. Ты лучше скажи, как Агашу доставить туда, как из Москвы вывезти. Надежный человек нужен.

— Василий?

— Он мог бы, текстильщик к тому же. Но он для организации сейчас необходим, нельзя его отрывать. Человека я другого наметил, Павлуха, и ты мне должен его наладить. Это тебе поручение трижды важное: первое — Агашу для организации сохраняем, второе — для намеченного товарища это будет ну прямо спасение, счастливый исход, и, в-третьих, для самой организации…

— Сундук! Да ты просто умница!

— Ты угадал?

— Ну, еще бы, как не угадать! Прохор?

— Он!

— А подозрения против него?

— Подозрения? А у меня их нет! Я в этого человека… верю. Верю, черт их всех возьми! В человека этого верю.

— «Верю», «верю»! А сам Клавдии не поставил в вину отмену явок, на Степу наложил запрет за связь с Прохором. Это как?

— Это совсем другое, друг. Я свою оценку имею, но общественное мнение подозревает, и я должен считаться, пока не опроверг фактами. В таких делах, как доверие или недоверие, дисциплины одной мало. Доверять не прикажешь, надо еще убедить на деле. Пойди я резко наперекор, нажми, скажем, на Клавдию, я только вызвал бы у нее растерянность и закрепил бы в ней ее предвзятую против Прошки подозрительность, а также и у тех рабочих, к которым заявился бы Степан. А про себя я верил и верю в Прохора. А знаешь, что это значит — наша вера? Я этого мальчишку пять лет видел во всяких видах. Прошка — рабочий человек, корысти в нем нет, не трус, не тряпка.

— Понятно. У тебя факты.

— Да не одни факты. Было бы очень легко, если бы можно было в человеке все подсчитать на счетах и вывести баланс. Во что-нибудь должны же мы ценить нашу уверенность в человеке? Уверенность ведь тоже родилась из фактов, только их было так много и такие они подчас невидные и незаметные — и не запомнишь их все, а итог отложился. И ты в этот мой итог поверь, если веришь в меня. Я так верю в Прохора, что отдаю в его руки близкого, дорогого мне человека, товарища и друга, жену. Но и возьмем факты. Разве оба мы от Прохора абсолютно оторвались? А между тем не засыпались. Следовательно, либо Прохор не провокатор, либо провокатора нет совсем, либо нас не трогают, как возможную нить… А куда нить? Московский комитет и так почти весь арестован, а для районной работы мы и есть центральное ядро. И чего бы охранке с нами медлить? Выборы делегации на легальное совещание по рабочему быту уже на носу, и наш район сейчас, при общем разгроме, оказался узловым для подготовки делегации. Что ж им сложа руки ждать, когда мы с тобой преподнесем им делегацию из рабочих-большевиков!

Я дал согласие Сундуку отправиться к Прохору.

— От тебя он все примет и не будет опасаться подвоха. Ах, Проша, Проша, глупая ты голова! Как ты обрадуешься, какой это будет луч для тебя! Только бы ты, глупая твоя голова, не сделал с собою чего-дурного. И для организации хорошо: убираем на время причину всяких кривотолков. А к возвращению Прохора из деревни, может быть, все уже прояснится и уладится.

Сундук подсел ко мне поближе и заговорил шепотом:

— Но главное дело у меня к тебе другое… Через несколько часов меня в Москве уже не будет…

Он принял решение перейти нелегально границу в Галиции и отправиться в Париж.

— Нужно получить указания у первоисточника.

Сундук не произнес слово «Ленин», но в лице и взгляде его появилось то особенное выражение одухотворенности, которое я уже не раз замечал в нем, когда он произносил это имя.

— Положение назревает острое. Сегодня рано утром я получил такие, Павлуха, известия, что решил тут же действовать. Слушай: товарищ, который вез нам из Парижа письмо от партийного центра, провалился дней десять тому назад в Вязьме. Транспорт с печатным материалом и, наверное, с резолюциями пленума снова, во второй уже раз, захвачен по прибытии в Москву. Словом, надо мне ехать. За это утро я все взвесил, все обдумал. Будет так — я исчезну, пойдет слух: Сундук провалился…

— Уже пошел.

Я рассказал Сундуку о приходе ко мне Связкина.

— Тем лучше, что слух уже пошел. Нужно чертовски законспирировать мой отъезд. Лишь бы не навести слежку на меня. Пойми важность: или я вернусь с указаниями, или мы окажемся в решающие минуты в положении корабля, у которого в бурю разбито рулевое управление. Поэтому прошу: будь как камень, могила! Даже если бы тебя стали товарищи упрекать, что ты меня убил, съел, проглотил, — все равно не оправдывайся тем, что, мол, знаешь, где я. Ничего ты не знаешь. И ничего ты не предполагаешь. Что все знают или не знают, то и ты знаешь или не знаешь. Ты скажешь, что можно, например, опровергать слух об аресте и придумать отъезд — на юг, на север, на восток. Сложно. Пришлось бы выдумывать подробности, а на подробностях-то неизбежно и провираются. Что-то обязательно просочится. Скажешь — на юг, на север ли, а, значит, все-таки уехал… Уже нить! А потом — сообрази, каково врать своим? Противно это. И опять-таки, начав, неизбежно проговоришься. Лучше держаться сторонкой. Как говорится: люди — ложь, и я — то ж. А неужели же такие тертые ребята, как наши замоскворецкие партийцы, головы повесят или растеряются оттого, что Сундук арестован? Плохо ты о них думаешь. Этих ребят обо что не били, даже о печку били, только печкой не били… они не сбавят, а скорее прибавят духу. Тимофею я сказал. Но это другое дело. Да и надо же, чтоб знал не один ты, на всякий случай. О Тимофее я хочу посоветоваться с тобой. Я так наметил: ты меня заменишь по всем делам районной работы, а Тимофей — по руководству работой наших партийных товарищей в профессиональных союзах.

Я не скрыл от Сундука, что заметил в Тимофее обиду и как бы ревность ко мне.

— Тимофей умен. Его рабочие знают, доверяют и любят. Знает он и работу. На самолюбие он имеет полное право. И обида у него законная. Но ведь он еще не догадывается, какое доверие мы ему оказываем. Я не хотел предлагать ему, пока не посоветуюсь с тобой. А теперь ты ему передай от моего имени. Работа по нем. И хорошо, что он выборный от союза кожевников в объединении союзов. Он будет, конечно, на высоте. Но ты ему помогай, если понадобится сразиться по теоретическим вопросам с меньшевистскими «сведущими людьми», экспертами в бородках, в крахмальных воротничках и с пегими «убеждениями». Тимофей не обидится. За помощь только дураки обижаются, а он умнее нас с тобой.

Вчера я говорил тебе о помощи Василию. И Тимофею должен ты помочь в ученье, читает он много, но трудно ему самому разобраться, и не в мыслях, — человек он очень умный, — а в словах, особенно иностранных. Ну и порядка, конечно, у него никакого в занятиях — то за одно схватится, то за другое. Во всем этом ты ему помоги. Я подразумеваю: займись с ним отдельно, как и с Василием. Это же все новые вожаки из самой рабочей гущи. Таких раньше, до пятого года, меньше было. Не жалей сил на них, помогай им в ученье. Это наша новая настоящая рабочая гвардия. Значит, вот так и будет: ты и Тимофей замените меня. Тебя смущает, что замещение оформляю единолично? А как же иначе? Положение наше обязывает. Да и замещение-то только временное. Ну, а уж если провалюсь и сяду крепко, то о замене постарайтесь решить сколь возможно демократически…

Рассказал я Сундуку о заметке в буржуазной газете. Он спокойно резюмировал:

— Докатились ликвидаторы до последней грязи. Все это мы поставим им в счет в ближайшее же время.

Ему очень понравилось, как принял это дело Связкин.

— Значит, под меньшевистским пеплом еще тлеет у него пролетарская совесть. Не утерял старик чувства своего, рабочего достоинства. Ты старика пока не втаптывай. Я на нем крест еще не ставлю. Умница старик, еще придут для него решающие испытания. Смотри в оба, если у него появится щель, сомнение — вовремя подойди. Зайди к старику сам, засвидетельствуй уважение, приветь, приласкай, окажи доверие… в рамках, в рамках, конечно! Привлеки тут же к работе, — опять в рамках, в рамках, конечно! А то помнишь, как он тебе сорвал митинг? Со Степана ты недопущение к работе потихоньку, без особого разговора, сними своей властью. Перепалку с Клавдией переживешь — не робей. Ах, хорошая девушка! Меня, наверное, из-за Прохора громит и презирает! Чем больше со мной дерется, тем больше мне нравится. Берегите ее, она в конспирации не всегда на высоте. Ну, а теперь последнее мое наставление: готовьтесь к жаркому бою, ликвидаторы в Москве не будут медлить с наступлением, им выгодна сейчас наша неосведомленность о позиции центра.

Сундук немного помолчал и продолжал:

— Конечно, они предпочтут дать бой в профессиональных союзах. Они считают, что там их позиции сильнее всего, там-то им и постарайтесь всыпать, с божьей помощью. Мне так представляется дело, Павлуха: ликвидаторы теперь довольны и радуются, что ты отказался от комиссии по расследованию «провокации». Они, конечно, считают это нашим промахом и грубой ошибкой и постараются использовать в первую очередь. Но так же, а может быть и еще больше, они радовались бы, если бы мы согласились. С комиссией или без комиссии, для них главное — понемногу расшатывать доверие рабочих к нам и напустить туману: дескать, бог их знает, что там такое творится, в подполье. Они считают, что сейчас реакция находится на высшей своей точке и так и останется на ней. Следовательно, тяга рабочих к идеям, к лозунгам революции идет, по их расчетам, на спад. Вот как они оценивают политический момент.

Теперь, Павлуха, какой вывод? Как вам действовать? Меньшевики будут ворошить всякие побочные дела, но о главном, то есть о том, что, по их мнению, революция кончена, они будут стараться умалчивать. Побочное — это Прошкино дело, дело Михаила, дело о моей «раскольничьей» статье. Все это они раздуют, попляшут всласть. И ты не очень этим тревожься. Пусть разговаривают. Можешь даже и поддразнить их немножечко. Понятно? А когда, распоясавшись, они заливчатым лаем забрешут на революцию, тут-то и клади львиную лапу на стол: «А ну-ка, во имя чего это вы хлопочете? За единство, — а во имя чего? Ну-ка, господа хорошие, скажите: вы за революцию или за штопанье столыпинских дыр? Давайте на одном строить единство: все за революцию! Это будет настоящее единство». Вот, Павлуха, значит, наша задача — сделать все ясным, никакого туману. И не бойтесь, если в штабах останетесь в меньшинстве. Зато когда выйдете к широкой рабочей массе и там встанет вопрос за революцию или за приспособление к столыпинскому режиму, — будь уверен, не пойдут рабочие за столыпинцами. Как действовать в каждом случае, будет видно по ходу дела. Но только обязательно переходите сами в наступление, где и как только можно.

Сундук передал мне все районные связи, охватывающие около двадцати предприятий, и связи с наиболее крепкими нашими людьми в четырех легальных организациях.

Я уже уходил, как появилась Степанида. Сундук вдруг остановил меня:

— А я вот тут читал и, кажется, не совсем точно понял одно слово… Объясни-ка ты мне коротенько, но поточнее… позволь, позволь, вспомнить бы и не рассмешить тебя, если, перевру… Ага, вспомнил: солипсизм. Не переврал? — спросил Сундук, покраснев.

Я объяснил. А он с другими вопросами:

— А книжка Ленина?

— У меня уже.

— А книжечки мои как? Не забыл мою просьбу?

Успокоил его, что книжечки в сохранности.

Мы простились. Степанида пошла проводить меня.

Я взялся было за засов, она остановилась, подняла свои предлинные ресницы и во все глаза, темные, глубокие, пристально всмотрелась в меня.

— Вы про даму с перчаткой и про смелого, гордого пажа стихи Жуковского небось читали? Чего смеетесь? Никто не станет спорить: паж поступок сделал бесстрашный, за какой-то нестоящей перчаткой своей дамы в самую пасть зверя пошел. И хладнокровно перед мордой разъяренного тигра или льва перчатку поднял, вернулся и даме преподнес. Она, может, этим очаровалась. А он? Он за эту самую свою жертву ради нее вдруг стал ее презирать… И видеть ее больше не хотел… «И пусть, говорит, другой, кому охота, ею занимается, коль она от меня такую жертву согласилась хладнокровно принять…»

— Да бог с вами, Степанида Амвросиевна! К чему вы это?

Прядь волос метнулась у нее со лба, как уносимая вихрем, а голова откинулась назад.

— Уж не думаете ли вы, что я Агашу хулить собираюсь? Ан и не угадали. Агаша несчастная, Агашу жалко, Агаша — женщина хорошая, Агашу все полюбили.

— Ну, конечно, Степанида Амвросиевна. Да и какие могут быть сравнения? И все там, в стихах, не похоже…

Степанида опустила свои предлинные ресницы, остановилась и, как бы в раздумье, слегка качнула головой.

— Не похоже… Верно, не похоже. И все-то это я, глупая, выдумала в своем воображении… И все-то не так… И не стал он, рыцарь-то, даму презирать… И не будет презирать. И никогда не будет. Никогда. Не такой он, чтоб презирать…

С каждым словом Степанида все повышала голос и вдруг как вскрикнет:

— Ну, а с надеждой-то что мне делать? Надежду-то ведь насильно из сердца не прогонишь!

Степанида Амвросиевна с грохотом отдернула железный засов, подняла его над моей головой, как будто хотела ударить, и сказала мягко:

— Клавдиньке, моему жемчугу, кланяйтесь. И навещайте пустопорожнюю Степаниду, никому не нужную.

Я пожал ей руку и вышел. Она закрыла за мною дверь и тут же приоткрыла, выставила вперед лицо и скороговоркой сердито так выстукала:

— А крыльев-то все-таки у нее нет! Пострадала — и уже несчастная… Нету крыльев, нету. Не летать ей, не летать…

Мне жаль Степаниду за то, что в ней сгорает сила, ни к чему большому не приложенная. А Сундук? Неужели он не видит, не чувствует? Вызываю в воображении, вспоминаю, какие они бывают, когда вместе. Нет, конечно, не видит: когда с ней, он так безмятежен, беззаботен, бездумен, а если перед тем бывает раздражен — быстро успокаивается. Не раз он при мне называл ее: «Ты — валерианка, Степанидушка». И она говаривала мне: «Ваня, я знаю, уважает меня… за что, спросите? За легкость. Меня ведь ничто не затуманит, я весело все переношу, что со мной ни случись».

Действительно, она при нем ровно весела и «легка», я сказал бы — светла. Без него она говорит о нем с любованием, а иногда, как сейчас вот, с ревностью, с болью. При нем она чувство свое прячет — очень искусно, с неженской последовательностью. Неужели он, несмотря на свою острую приглядку к самым мелким чертам и движениям в окружающем его мире, не замечает, чего стоит ей эта последовательность? Я убежден, что не замечает. Это у него своего рода рассеянность сердца, сосредоточенного, со всей неистощимостью и страстью, на большом, всепоглощающем деле.

ГЛАВА IX

Я отправился на розыски Прохора. Один только Василий высказал более или менее уверенную догадку, что Прохор должен быть у своей матери «на побывке». Остальные уверяли, что Прохор «всех сторонится», «стал похож на чумового», «на людей не смотрит», «косится», что у него «объявился злобный взгляд» и что «парню конец совсем пришел, не то уж спился, не то вот-вот начнет пить, а если уж начнет, то обязательно сопьется».

Дом стоял вблизи деревни Потылихи, высоко над Москвой, на Воробьевых горах. Я вошел во двор, который был окружен ветхим заборчиком с выдранными там и сям досками, с покосившимися столбиками, с подпорками, дырками, лазами; кучи снега наметены были вдоль стен домика, стоявшего подбоченясь, как будто он собирался упасть, а потом раздумал и стал гордо прямиться изо всех сил.

Не сразу я нашел крылечко, на которое мне следовало подняться. И пока искал, мне казалось, что из окошек какие-то глаза наблюдали за мной, то выглядывая из-за занавески, то опять прячась.

Меня ввели в горенку отменной чистоты. Столы, скамеечка, табурет блестели так, будто их вымыли матросы. На стенах было несколько резных полочек, и ни одна не висела криво, все, как по ватерпасу, пряменько. На ушате с водой крышка гладко обстругана и пригнана с такой точностью, что пылинке, самой проворной и стремительной, не проскочить. Возле печки лежал топор с топорищем, прилаженным без единого клинышка и как будто полированным. Чувствовалась рука своего домашнего столяра и плотника. Прохору, видно, впрок пошла работа в архангельской мастерской, да и угадывалась забота сына о матери.

— А Прохора Максимовича нету… И не бывают они здесь… Я их мать. Они у меня высланные далеко. Напрасно труд на себя приняли здесь их искать…

Но я не ушел. Подставил себе табурет и сел. Она же не садилась, стояла у стола, поглядывала на меня строго, настороженно и выжидающе: что-де сел, непрошеный, уходи… Лицо худое, в глазах спокойная решимость.

Я стал ей рассказывать про встречу с Прохором в Архангельске. Нарочно приводил подробности: и как Прохор смеется, и как вихор теребит надо лбом, и как вспоминал про дом, про нее. Все было верно, точно в моем рассказе. А ее взгляд не смягчался. И по-прежнему не хотела присесть. Иногда даже делала легкое движение нетерпения: хорошо, мол, это все так, но вам-то, сударь, надо бы честь знать и понимать, что вы здесь нежеланный. Казалось даже, что чем правдивее были мои подробности о ее сыне, тем тревожнее она слушала: «Все, все, видишь ли, им известно про моего сынка». За кого она меня принимала? Может быть, за человека, который пришел схватить ее сына? Но оказалось, что нет, больше полиции она опасалась друзей Прохора.

— Вы напрасно так со мной, — говорю ей, — я товарищ, я друг Проши, я пришел ему помочь.

Она сердито и насмешливо втянула губы, посмотрела куда-то вбок, на ушат, на топор, с намерением не отвечать, но не вытерпела и заговорила:

— Я ничего худого про вас не говорю, не думаю. Да нынче дружки-то самые и бывают вредные… Он, дружок-то, тебя же втянет и на тебя же и наговорит, от дружков-то и избави нас господи.

— Но, может быть, вы слыхали от Прохора Максимовича о Павле? Я — Павел.

Что-то похожее на любопытство мелькнуло в ее взгляде легкой тенью.

— А по отечеству как же?.. Ах, Иванович! Значит, Павел Иванович…

Чуть задумалась и опять вся насторожилась!

— Ну-к что ж. Бог приведет писать — отпишу в письме, что, мол, заходил и спрашивал Павел Иванович.

Все мое предприятие срывалось. Если не удастся отыскать Прохора через мать, оставался только счастливый случай, нечаянная встреча.

И вдруг я вспомнил о Прохоровой шапке! Показываю шапку, рассказываю, как мы «побратались». Расписываю во всех красках мой шарфик, доставшийся Прохору, до кисточки, до узелка, до ниточки. Может быть, она его видела, заметила, успела рассмотреть.

Стенка рухнула. Марья Петровна опустилась на скамью и закрыла лицо фартуком.

— Пропал наш Прохор Максимович, пропал…

Фартук выпал из ее рук, и слезы медленно, как капельки сердечной горечи, покатились по сухим щекам.

— Скажу я вам, Павел Иванович, вас-то он ждал… «Один, говорит, друг есть, — вас назвал, — мог бы еще прийти, я бы, говорит, доказал ему, зачем я на вокзале очутился, сестру бы к нему привел: смотри, верно ведь, приехала, — да не придет он, нет, не придет… Какой-то, говорит, злодей всех настроил против меня…».

— Как же он пропал-то? Что с ним?

— Пропал… К тому говорю «пропал», что либо он у меня ума лишится, либо зачахнет. «Вины, говорит, моей нет, а винят. Винят, а в чем — не говорят. И отступились все от меня».

— Но жив он?

— Жив.

При этом известии я сам как бы ожил:

— Где же он? Дайте его сюда! Кончилась его беда!

На это она повела подробный рассказ:

— Дело-то было как? Смотрю я в окно, говорю ему: «Кто это, Проша? Знать, Проша, это к нам?» А вы той минутой к крылечку к нашему подходили, какой-то мальчик вам показал на наше крылечко. «Никак, похоже, Проша, из твоих товарищей?» — шепчу быстро ему. А он, не видя и не желая смотреть, что и кто, прямо стрелой из комнаты и, слышу, по лестнице зашумел на чердачок. Я за ним в сени и вам открыть. Да, признаться, не так, чтоб открыть, а больше придержать, не сразу открывать, дать ему время спрятаться. А он свесился ко мне сверху и шепчет: «Крепись, не говори ничего обо мне». Я ему рукой машу: прячься. Теперь как быть-то? Подайте ему ваш голос, да чтоб не очень громко, до соседей чтоб не дошло…

Я бегом бросился в сени и взлетел по лестнице под самую крышу.

Тихо и пусто было на чердаке. Пахло слежавшейся пылью. Низко висела паутина по углам и на переплетах рамы слухового оконца. Упала и стукнула где-то капля. Глаз освоился с сумеречным освещением, и я различил в углу дырявой крыши капель. Крупные капли собирались медленно и, казалось, нехотя отрывались от стропила, с легким плеском ударяясь об высокий боров, густо обмазанный глиной. За боровом мне почудилось дыхание. Я окликнул:

— Прохор? Это я… Прохор!

Никакого отзвука. Мне стало досадно.

— Да где же ты? Ну, чего ты прячешься?

Опять нет отзвука. Перелезаю через боров в самый темный уголок и вижу: скорчившись, уткнув голову в рваное тряпье, лежит мой Прохор.

Я не мог сдержать раздражение:

— Ну, обернись ко мне! Что это за штуки — от товарищей прятаться? Ну-ка, выходи живее. В чем дело?

Прохор не двигался.

— Последнее мое слово, Прохор: не отзовешься — уйду. Ты позоришь в себе революционера. Не революционер, а слюнтяй ты после этого. Ухожу.

Прохор вылез, распрямился, подошел.

— Значит, ты по-прежнему считаешь меня революционером? Ну, спасибо за это!

— Ах ты, мямля! Ну и глупые речи! Достоинство-то в тебе есть? Ты себя сам отлучаешь от нашей семьи. Что же ты вымаливаешь, чтоб тебя считали революционером, и благодаришь за это! Ты требовать должен от нас, чтоб в тебе мы уважали революционера. Это твое право. А ты скулишь. Может быть, сейчас плакать будешь? Ты думаешь, что я тебя утешать пришел или извиняться перед тобой за нашу организацию: обидели, мол, тебя зря, заподозрили, прости нас?..

Пока я говорил, Прохор стоял бледный и бледнел все больше, до последней кровинки. Но вдруг сразу вспыхнул, как освещенный багровым пламенем.

— Как это легко говорить! Я отлучил себя сам? Значит, это я сам скрыл от себя явки и назначил новые? Это я сам от себя перебегал на другую сторону?

— Если ты революционер и наш товарищ, то должен понять необходимую, неизбежную предосторожность организации. А разве мы тебя бросили? А Тимофей к тебе разве не заходил? Ему организация поручила…

— Заходил он…

— Сколько раз?

— Ну, раза три.

— Что это значит «раза три»? Три или не три?

— Ну, три.

— Три раза в течение четырех дней? Почему ты не объяснился с ним?

— Он ни разу не застал меня дома.

— И я тоже сейчас не застал тебя дома! Так, что ль?

Прохор не отвечал.

— А разве ты сам не мог зайти к Тимофею? Он же легальный, и где живет, все знают.

— Мне было стыдно, я боялся, что меня он выгонит. Мне сказали, что меня уже обвинили…

— Кто сказал?

— Махаевец. Встретил и говорит: «Дело твое кончено, разобрали, обвинили, объявят провокатором и портрет твой напечатают в листовках и в подпольных газетах. Плюнь, говорит, и кончай с ними валандаться, с твоими большевиками. Я тебя, говорит, устрою на хорошую работу. А от твоих прежних товарищей теперь доброго не жди. А то, говорит, и прикончат, если попадешь им под веселую руку». А я ему, махаевцу-то, говорю, что не верю: «Неужели Сундук и Павел так и не выслушали бы меня?» А он говорит: «Сундук арестован, а Павла, видно, и в Москве нет, не слышно ничего о нем». Ты пойми меня, Павел… Меня же в Архангельске истерзали допросами. У меня все внутри в клочки изорвано, болит и ноет… И тут, в Москве, попал в огонь…

— Нет, Прохор, ты не прав. Не в такие передряги революционер попадает. Меня вот однажды в пересыльной тюрьме, в общей камере, чуть не убили заключенные по наговору провокатора. Что ж, ты думаешь, я разнюнился, «обиделся» на товарищей: как смели, дескать, меня заподозрить? Нет, я бился за свою честь революционера. И кончилось тем, что я разоблачил провокатора. А ты сейчас как поступаешь? Руки опустил. Как же ты смел не сообщить организации, что тебе наплел махаевец? Что же ты, не понимал, как это важно? Да за одно это тебя бы стоило лишить доверия организации.

Снизу, из сеней, послышались шаги, но сейчас же умолкли. Потом снова шаги и снова застыли. Это Марья Петровна. Мне кажется, она слышала мои последние слова. Наверное, ждет теперь, что Прохор ответит.

— Я виноват перед организацией, — сказал он твердо и, показалось мне, сказал с глубоким душевным облегчением и удовлетворением, как случается, когда человек наконец открывает, что не малая доля его бед заключена в его собственной ошибке.

Мне оставалось теперь передать Прохору поручение переправить Агашу в деревню.

По дороге сюда я представлял себе, как это произойдет, как я объявлю этому издерганному, измученному человеку новость, которая осветит и согреет его радостью. Мне казалось, что в первое мгновение он захочет остаться наедине со своим счастьем, а потом кинется ко мне, обнимет меня. Может быть, он заплачет. Весь сияя, весь полный радости, он, однако, напустит на себя деловую озабоченность и начнет тут же прикидывать, как и что он придумает получше сделать, чтобы успешно выполнить порученное ему дело и оправдать доверие и надежды товарищей.

Все это я в воображении видел до подробностей и сам ликовал и радовался Прохоровой радостью.

Но теперь я решил, что невозможно следовать поручению Сундука. Мы с ним неточно представляли себе теперешнее душевное состояние Прохора. Он слишком потрясен. Его надо поберечь, не трогать. Надо дать ему успокоиться, передохнуть и снова овладеть собой.

— Прохор, дай мне твою руку, и вот тебе моя рука. Держись достойно. Ты — наш товарищ. Мы не верим, что ты провокатор. Как это обвинение возникло и какая этому подкладка, все это выяснится. Ты нашему расследованию спокойно доверься. Все до мельчайших подробностей из твоих встреч и разговоров с махаевцем вспомни — потом расскажешь Тимофею. Он, когда сочтет это нужным, конечно, с тобой повидается. Ему лучше знать, где и когда. Но обязательно с тобой повидается. Держи с нами связь через твою мать. А сам старайся получше законспирироваться, Но не сиди без дела. Я тебе доставлю книги. Используй время, читай, учись. И спокойно жди.

В сенях меня остановила мать.

— Не знаю я толком, дорогой вы наш товарищ, какое и в чем, касательно моего сына, дело у вас… Но сердцем понимаю: хоть он и чистой души дитя, в чем-то вина его есть перед лучшими людьми, перед теми, кто всегда были с нами в беде и в радости. Недаром прожила я долгую, печальную жизнь. И отец мой был фабричным, и мать моя была фабричная. И девятьсот пятый год мы пережили. Я понимаю, все понимаю. И верю вам, то есть вашей партии, как самой себе. И одна только к вам всем моя просьба: если справедливо, что окажется за сыном вина, то пусть справедливо и будет наказан. Справедливо, без снисхождения! Любимый он мне сын. А пятна бесчестья не хочу и не простила бы…

— Напрасно, напрасно… Ни в чем бесчестном мы не подозреваем Прохора.

— Ну, дай я вам всем поклонюсь, справедливые люди.

Она посмотрела строго прямо мне в глаза и поклонилась в пояс.

Вечером я дождался Тимофея, когда он шел домой со смены. Я рассказал ему все. Он одобрил мое решение о Прохоре:

— Это хорошо. Пусть Проша отойдет немного. Я заверну к нему нынче же, а нет — так завтра. Смотря по делу, буду кое-что полегче ему поручать. А Агашу завтра же отправлю. Человек подходящий есть и возьмется.

— Это Степан?

— Он.

— Еще одно, Тимофей: на тебя возлагается замещать Сундука по руководству работой наших партийных товарищей в профессиональных союзах.

Тимофей на это сказал только одно слово:

— Добро!

Но зато, прощаясь, тряхнул мне руку с таким воодушевлением, что кости у меня в плече затрещали.

ГЛАВА X

Едва отошел я от жилья Тимофея домов на десять, как он догнал меня запыхавшись.

— Пришел домой, а там записка, смотри — от Благова. Зовет. Назначили нынче экстренное совещание.

Я пробежал записку — приглашались члены бюро профессиональных союзов. Совещание называлось: «частное», «закрытое», но с допущением «сведущих людей». Порядок дня не указывался.

— Пойдем туда со мной вместе, Павел, раз допущены «сведущие люди».

— Это совещание неспроста, Тимофей.

— Понятно: раз «частное», так уж держи ухо востро. Будет какое-нибудь меньшевистское громыхание.

Постановления «частных совещаний» не требовали ведения протокола и обязательного его представления «наблюдающим властям». Поэтому на «частных совещаниях» можно было обсуждать и вопросы, выходившие за рамки установленной законом «компетенции профессиональных союзов».

— Уверен, ликвидаторы готовят какой-то ход, чтоб очернить нас за отказ от «комиссии по провокации».

Мы решили посоветоваться и обдумать, как нам держаться. Повернули в лачугу к Тимофею.

Вся семья сидела за столом, накрытым к ужину. Ждали, когда вернется отец. Посредине стола стояла большая деревянная миска, наполненная каким-то холодным крошевом.

Детям не сиделось спокойно: и еда подана, и ложки в руках, и уж настроились «таскать» из миски, а отец куда-то выскочил. Когда мы вошли, мальчик старался выщербить зубами деревянную ложку, ни на минуту не отрывая глаз от миски, как зачарованный. Старшая девочка поставила локти на стол, уперла голову в ладони и, тихонько раскачиваясь, твердила наизусть стихи:

Дождались мы светлого мая.

Цветы и деревья цветут,

И по небу синему, тая,

Румяные тучки плывут.

А младшая сидела зажмурившись, может быть, чтоб не соблазниться едой.

Все ожили, как только Тимофей подсел к столу. Все мгновенно взялись за ложки и дружно начали хлебать из общей миски.

— Не обессудьте: у нас «тюря». Может быть, откушаете? Чем богаты, тем и рады, — ласково и смущенно попотчевала меня хозяйка.

— Скажешь тоже: чем богаты… Ну и богатство подвалило! — засмеялся Тимофей и весело подмигнул мне: — Мурцовочки с нами, друг? А? Давай! Молодецкая еда, право!

Я не отказался.

— Ну-ка, ребятки, подвиньтесь, пустите гостя к миске ближе.

Он положил передо мной свою оловянную ложку. У всех остальных были деревянные.

— Эту ложку тебе, как почетному гостю. Мурцовка, или тюря, — это квас, в который накрошены черный хлеб и лук.

— А ты что ж, мать, не заправила мурцовку-то подсолнечным маслицем? Хоть ложечку бы одну влить, веселее было бы.

Не дожидаясь ответа матери, мальчик выпалил:

— Кончилось подсолнечное.

— Тогда, мать, давай конопляное.

— И конопляное все вышло, Тимоша.

— Дела! — крякнул Тимофей.

— Дела да случаи совсем замучили, — засмеялась его жена, подтрунивая над бедой. — Ничего, Тимоша, три дня осталось до получки.

— Что, жидковат квасок? — обратился ко мне Тимофей. — А мы его сейчас погуще подсолим… погуще.

За «мурцовкой» подали холодный тертый горох, положив его в ту же самую, но опорожненную миску.

— Ешь, дружище, и думай, что глотаешь студень из телячьих ножек. Похоже? — пошутил Тимофей.

Он был немножко смущен. Я замечал: многие из сознательных рабочих стесняются убогости своего домашнего быта. И не то чтоб стыдятся бедности перед другими людьми. Ничуть. А как будто испытывают внутреннее оскорбление за несоответствие между открывшимися перед их взором широкими, вольными далями и узкими рамками скудной, тягостной сухоты, в которой их крепко держит судьба. Здесь говорит родившееся в них чувство независимости, сознания личного достоинства и потребности в какой-то доле красоты.

Детей после ужина отослали на улицу.

— Чутье, брат, у них острее гончего нюха, — сказал Тимофей. — Бывает, и не ждешь, чего сообразят. Вчера пришлось мне разбирать их драку. Спрашиваю сынишку: «За что ж ты соседскому мальцу Петюшке нос расквасил?» Отвечает: «А он не будь меньшевиком!» Вот тебе на! — думаю. «А что же это такое, говорю, значит «меньшевик»?». А он отвечает, что подладился Петюшка к домовладельцевым ребятишкам и уговаривает наших принять их в игру. «Им наговорил, что они нашими могут командовать, как хотят, а нашим сказал, что те конфет притащат. А они пришли и начали распоряжаться по-свойски, кричат: «Делай так! Делай так!» Тогда наши их вон со двора. Да еще в погонь за ними погнали. А ихние конфеты им в рыло швырнули». Вот и объяснил малец мне, отцу, что такое меньшевик! Понял же — и хорошо ведь понял. А говорят, что при нашей плохой пище и при нашем бедном жилье люди будто вырастают навек непонимающие.

— Это кто ж так говорит, Тимофей? От кого ты такое слышал?

— А очень просто. Через профессиональный союз достали нам билеты в театр. Пьеса шла Ибсена. И там один адвокат, что ль, профессор ли, политик ли, говорит, что тем, кто бедно живет, будто не под силу жизнь понять, потому что будто под низкими потолками не родятся высокие мысли, а от плохой пищи происходит только злоба и зависть, но не геройство. Точно не вспомню, но что-то вроде этого. Послушал и думаю: может, и не зря такое рассуждение? На опыте сами знаем, что нужда и вправду не ласкает, а принижает. Но прикинул я с другого боку: мы-то, отцы, чего-то уж поняли, отчего бы детям нашим еще больше нас не понять? Да и взять богатство, обильную еду — так ли уж обязательно они на большие мысли располагают? А мало ли от богатства жадности, корысти и себеугодничества?.. Компанией мы были в театре… несколько кожевников… и после разговорились об этом самом вопросе. Я объяснил ребятам так: «Не в том дело, ешь ли ты тюрю или жареного цыпленка, живешь ли под высоким потолком или под низким, а в том, говорю, какое твое место в общественном производстве и какая идея под силу твоему классу…» Так это я, Павел, сказал? Верно это, по Ленину?

Я спросил Тимофея:

— А что ты сейчас, Тимофей, читаешь? Всегда ты за книгой, как к тебе ни приду.

— Читаю-то? Беда, Павлуха! Такое трудное читаю! Раз по пяти иное время в одну и ту же страницу вчитываешься, тонкое очень дело. По аграрному вопросу читаю. Зачем это мне, аграрный вопрос? — спросишь. А как же! Кожевники-то мои, да и текстильщики больше всего об этом задают вопросы. С землей еще они не расстались, перед Петровым днем из Москвы уезжают в деревню — на покос, к Казанской — на уборку хлеба. Два магнита у них: и к фабрике тянет и к полю. Я и сам в село к теще иное лето наезжаю, покашиваю: «Раззудись, плечо, размахнись, рука!» Раздольное это дело, Павел, косьба. На зорьке по росистому лужку, рядом голоса детишек звонкие, пониже речка плавная, тихая поблескивает… Благодать! А воля какая кругом, дыши во всю грудь!

Я порадовался, слушая Тимофея: растем, расширяем горизонт. Не читали наши московские рабочие до пятого года большие книги по сложным вопросам. Попробуй, контрреволюция, отмени этот невидимый животворный процесс!

Дети затихли по закоулкам. Жена Тимофея чуть погромыхивала утварью возле печки.

Я передал Тимофею все то, что мне завещал Сундук по поводу нашей тактики. Наскоро мы прикинули, как нам действовать на совещании, и вышли на улицу.

ГЛАВА XI

— Павел?.. Это вы? Здравствуйте. Не узнаете? — певуче прозвучал голосок где-то совсем близко от меня, когда мы с Тимофеем вошли через многостворчатые застекленные двери в обширную, но низенькую и темную переднюю старого двухэтажного дома, когда-то «ходившего под гостиницей», а нынче, за ветхостью, сдававшегося по дешевке «под заведения случайной надобности», как объявлялось в записке, наклеенной на пыльной входной двери.

Здесь-то и разместились два профессиональных союза, дышавших на ладан в кандалах столыпинской «легальности».

— Как я рада встрече! Давно ли вы в Москве?..

Поворачиваюсь на это пение малиновки: на меня смотрят большие глаза… Кто же эта женщина? Забыл. Одно только помнится, что, увидав где-то в первый раз эти глаза, я подумал, что их нельзя забыть никогда.

Она берет меня за руку и вытаскивает из людского потока.

Я покоряюсь. «Легальность» всей обстановки довольно относительная: у входа с улицы и в передней и в коридорах расставлены нашими товарищами, предосторожности ради, сигнализаторы — на случай, если пожалуют «наблюдающие» чины, чтоб было время спровадить или спрятать таких, как я, нелегальных, которым знакомство с полицией не очень приятно.

— Не узнаете? Я Юлия…

— Юлия?..

— Да, я жена Александра Федотовича… жена Благова!

Жена Благова… как раз перед схваткой с Благовым!

Тимофей шепнул, что «частное совещание» укрылось в дальней задней комнатке, показал, как пройти туда, и оставил меня с Юлией.

Да, теперь встает в памяти морозная тусклая ночь, когда мы с Сундуком, беглецы, вошли в теплую, чистую квартиру Благова после недельного пути по тайболе; помню, как мы с Благовым ожесточенно друг на друга кричали, как он кашлял кровью, как назвал я его предателем и «отряхнул прах» его жилья от ног своих, убежав в стужу на произвол опасностей; помню, как я снял с себя и отдал Юлии теплый шарф для Благова; помню ее измученное лицо и чистый свет, в глазах… и как капнула слеза из глаз на мою застывшую от холода руку, когда я один среди хрустящей морозной ночи сидел на скамье у каких-то чужих ворот в Архангельске.

— Как я рада вам! Мы с Сашей в большом долгу перед вами. Я вам всю жизнь буду благодарна.

О чем это она? Неужели о шарфе? Это был бы вздор.

— Знаете ли вы, что ссора с вами была для Саши толчком к жизни? Это его так потрясло… У него был ужасный кризис, кровь показалась, приходил доктор, Саша наотрез отказался от помощи. Но прошел день, и вдруг он говорит мне: «Что бы ни было, Юлия, а будущее в России все-таки принадлежит рабочему движению», потом сжал кулаки, — вы знаете, он такой резкий, — сжал кулаки и говорит: «А имеем ли мы право оставлять рабочее движение на таких…» — вы не сердитесь, Павел, он тут очень крепко обругал вас и Сундука. И с этого дня Саша весь подобрался и устремился к одной цели, он стал настойчиво хлопотать, добиваться… И вот мы в Москве, получили наконец разрешение. Вы, конечно, не сердитесь, что я с вами так обо всем откровенно… Я уверена, что и вы сами теперь по-другому настроены: побыли здесь и сами увидели. Заходите к нам, у нас родилось такое прелестное дитя, заходите… И если вам нужна помощь работой, связями, то Саша будет рад помочь. Ваша горячность ему тогда, в общем, очень понравилась. А о политике, надеюсь, спорить не будете, теперь, конечно, и вам видно, какое течение победило и какое отмирает. Знаете, у Саши такой успех, напечатано несколько его статей. Все хвалят за здравость суждений, за реалистичность… Сашу сейчас приглашают писать во все журналы. Приходите, я так хочу похвалиться, как мы живем. Я для Саши купила кожаное кресло. Он у меня даже несколько растолстел; ему гораздо, гораздо лучше… Саша работает в правлении Центросоюза, по рабочей кооперации… Он прямо влюблен в наш паркет в квартире. «Это, — говорит он мне, — хоть и мелочи, Юленька, но какие это новые, неожиданные вещи в нашей жизни…» Знаете, Павел, вам я признаюсь, вы только не смейтесь… как-то мы размечтались в хорошую минуту, и вот под впечатлением… я вижу сон, будто Сашу выбрали от рабочих членом Государственной думы… Согласитесь, он был бы блестящим депутатом в парламенте… У него, знаете, такой дар особенного такта, он может без вульгарности и грубости, никого не оскорбляя, в изящной форме так изложить самые радикальные мысли, что они становятся приемлемыми для самых консервативных людей… Это особый дар убеждать. Однажды и Арцыбашев это сказал… ну, этот знаменитый писатель, который «Санина» написал… Мы с ним познакомились, он у нас бывает. Вам, вижу, что-то не понравилось в моем рассказе? Надеюсь, вы не завидуете Саше?.. Нет ведь, не завидуете?

— О, нисколько.

— А вам плохо живется, бедный Павел?.. Ну, приходите, я вас буду угощать эйнемским шоколадом с молоком «золотой ярлык». А серьезно: Саша вам может устроить прекрасный литературный заработок… возможности безграничные… просят: только пишите, только пишите, — и особенно интересуются литераторами — бывшими социал-демократами…

Взгляд ее был чистый, детский. Отнял бы я у нее эти святые, волшебные глаза и отдал бы кому-нибудь подостойнее.

— Простите, Юлия, мне надо спешить. Одна просьба к вам: если встретите меня случайно, не зовите Павлом при людях.

— Как? Разве вы нелегальный здесь?!. А я-то предположила, что…

Юлия ужаснулась. Ей больно было верить, что рядом с ее благополучным Сашей живут и действуют люди, не отрекшиеся от революции.

— Но клянусь вам, Павел, всем святым клянусь: Саша… не ради жизненных благ… Саша не по расчету… Саша по искреннему убеждению…

— Тем хуже, Юлия. Это бывает: делают люди гнусности, а воображают, что… отечество спасают.

— Это уж гадко, Павел. Я вам даже про нашего милого малютку рассказала, а вы меня как ножом, наотмашь. Ну и бог с вами. Прощайте, бессердечный вы человек.

Я пошел по коридорчику в глубь помещения. И вдруг она сделала несколько шагов за мною.

— А все-таки, Павел, навестите нас… хотя бы ради меня…

Когда я вошел в зальцу, «частное совещание» уже началось.

Ораторствовал Благов.

Увидя меня, он приостановился, прищурился и счел дипломатичным любезно кивнуть мне. В этом кивке было нечто похожее на торжествующее предвкушение победы, прикрытое ханжеской приветливостью.

Я направился было в уголок, подальше, в задние ряды, но по знаку Благова какой-то тонконогий его подручный преградил дорогу, с приторной улыбочкой отжал меня к первому ряду и усадил на месте прямо против оратора, предварительно согнав со стула почтенную, пышно-интеллигентную личность в пенсне, взглянувшую на меня как на обреченную жертву. Ясно, что они спелись, засучили рукава для большой драки и уверены, что победа дастся им легко: Сундука-то нет, а пришел «всего Павел».

— Подполье вырождается, — продолжал свою речь Благов. — Да и может ли быть иначе? История показывает, что попытки возродить разбитую революцию приводят только к смешным и бессильным заговорщицким вспышкам. Возьмите хотя бы годы после революции сорок восьмого года…

Я невольно рассмеялся странной мании меньшевиков, — о чем бы ни заговорили, обязательно сошлются на 1848 год; это начало и конец их премудрости.

— Рабочие больше не хотят старых организационных форм, — продолжал Благов. — Рабочие решительно хотят порвать с отжившими формами. В новые организационные формы оно хочет вовлечь всю, поголовно всю рабочую массу. А для этого нужен лозунг, который был бы доступен пониманию самых отсталых пролетариев и мог бы объединить всех рабочих, независимо от их идейных предпочтений. Этот лозунг есть, он прост, он живет в душе каждого рабочего: «Свобода коалиций», коалиций всякого рода, от касс взаимопомощи до профессиональных союзов, до обществ самообразования, и прочее, и прочее. Вы спросите, а почему отбрасывать старые требования, как их называют — «три кита»: республика, конфискация земли, восьмичасовой рабочий день? Да потому, что сейчас эти старые требования звучат нереально, отвлеченно; они кажутся простому рабочему невыполнимыми сейчас. Он знает, что хозяева не пойдут ни на какие уступки в вопросе о рабочем дне. Требование же свободы коалиций понятно всем — все хотят права объединяться. И простому рабочему это кажется сейчас легко выполнимым. Вы спросите: как добиться права коалиций? Нужно собирать массовые подписи под петицией Государственной думе о свободе коалиций. Что, что, что вы там говорите с места? Вы говорите: петициями, прошениями ничего не достигнем. Мы не столь наивны, чтобы думать так. Мы это знаем не хуже вас. Что, что, что вы там выкрикнули? Вы говорите: борьба, восстание. Но вы представьте: идете вы сейчас к рабочему и говорите «борьба, восстание», вас услышат двое-трое, а поймет, может быть, один только. А под петицией подпишутся все — весь сбор подписей будет производиться легально, ведь это требование не запрещено законом, все будут вовлечены, и пусть потом власти попробуют отказать. А откажут — это будет нам предметный урок, и тогда всем станет ясно, что нужно искать другие средства борьбы. Что, что вы кричите с места?.. Что вам не нужно для того новых уроков? Что вас научил же пятый год? Не знаю… не думаю…

Поднялся шум. Рабочие кричали:

— Мы не те, что шли за попом Гапоном!..

Когда шум утих, Благов продолжал:

— Искусственно создаваемое подполье становится питомником и рассадником провокаторов… Вот почему я настаиваю еще и еще раз, что надо очистить наши легальные массовые рабочие организации от тех, кто вносит в них разложение, идущее от вырождающегося подполья, очистить от тех, кто барахтается в атмосфере провокации и авантюры!

Благов выждал мгновение.

— Вы хотите, чтоб я подтвердил фактами? Извольте. О Прохоре с Рябовской мануфактуры слыхали? Весь район гудит, что Прохор провокатор, весь район требует суда над ним, весь район негодует, а вы?..

Благов поворачивается в мою сторону и тычет в меня пальцем. Вот почему они посадили меня в первом ряду! Какая режиссерская предусмотрительность!

— А вы, Павел?.. От вас требуют ответа тысячи тех, кто за этими стенами знает о вашей интриганской кружковой дипломатии. Наберитесь-ка смелости, объясните нам: почему вы пытаетесь прикрыть и спасти от межпартийного суда заведомого провокатора? Почему? И почему вы сейчас покраснели? От нечистой совести?

Благов остановился. Все смотрели на меня. Неужели я в самом деле покраснел? Благов соврал, это у него прием. Я чувствую себя спокойным. Но слова, произнесенные перед собранием, приобретают иногда особенную силу.

— Продолжайте, продолжайте вашу речь, — сказал я, — и не беспокойтесь, ответ будет по существу.

— Ну что ж, подождем объяснений… — заключил Благов тоном победителя.

Он рассказал дальше о том, как я отверг назначение суда над Прохором. Он говорил негодующе и со слезой.

И вдруг встает с места пожилой рабочий. Вот он поднимает руку. Благов почтительно замолкает, уверенный, что сейчас произойдет приятная для него неожиданность.

Я знаю этого старика: это давний меньшевик, приятель Связкина, рабочий с Обозного завода на Шаболовке, Иван Елистратович Жарков.

Во время речи Благова он сидел, опершись ладонями на колени и склонив голову в сонной усталости. На нем была лоснящаяся, замасленная куртка.

И вот он с задорным, почти мальчишеским вызовом сбрасывает картуз и поворачивается лицом к собранию и спиною к оратору:

— А что ж тут такого-то… в отказе от суда? И ничего такого я тут не вижу. Ей-богу, не вижу. Вот этот паренек (старик показал на меня) хоть и молод, а по делу поступил хладнокровно. Чего, в самом деле, так сразу и объявлять, что Прошка виновен? Прошка все-таки нам свой брат… Отца его знали, и мать знаем, отменная женщина, страдалица, труженица. Верить сразу не хочется в такую беду. А коль окажется, что он не виновен? Зачем же сейчас уже суд наряжать над парнишкой? Отвергать-то его сразу зачем от себя? Уж я и не пойму, уважаемый товарищ Благов, отчего вы такую горячку тачаете, зачем вас такой зуд разбирает, будто вам это все в забаву…

Благов неожиданно изобразил удовлетворение от слов Жаркова.

— И я бы так же судил, как вы, Иван Елистратович… — обратился он к Жаркову тоном дружеским и доверчивым. Все насторожились, — однако теперь сужу иначе. Потому что знаю, чего вы еще не знаете. Спросите вы лучше самого Павла, — хватит же у него совести подтвердить, что я говорю правду, — спросите его: когда и после чего он отказался от межпартийного суда над Прохором? Ведь и мы до сих пор не торопили с судом, ждали, — пусть вначале сами большевики подготовят дело. Но после того, как вчера из наших рядов был изъят всеми нами уважаемый товарищ, мы потребовали немедленного и беспристрастного расследования.

— Изъяли? Кого же это еще арестовали? — прошелестела по собранию тревога.

— Я вам скажу: арестован старый, опытный подпольщик, который, несмотря на наши предупреждения, продолжал до сих пор поддерживать связь с Прохором.

— Кто такой? Назовите!

— Назову. Это человек плоть от плоти и кость от кости рабочего класса. Павел, назовите его, вы всё это знаете… знаете и молчите. Товарищи, это Сундук! Сундук арестован, и есть основания думать, товарищи, что Сундук выдан Прохором.

— Вот значит, как вы оплачиваете вашему боевому наставнику за все, что он для вас сделал? — прокричал у самого моего носа тонконогий подручный Благова.

Благов ждет, он уверен, что сейчас должна обрушиться на меня лавина, сейчас должны понестись со всех сторон крики «стыд!», «позор!».

Как же мне поступить? Встать и, когда затихнут, сказать… ведь одно достаточно сказать: «Неправда, Сундук не арестован!!» И тогда я выбил бы оружие из рук врага, и сразу же все хитросплетение Благова повисло бы в пустоте. Но как же это — не сохранить, выдать партийную тайну?.. Это подвергло бы опасности поездку Сундука и поставило под угрозу всю ту пользу, которую эта поездка должна принести нашей организации… Может быть, сказать, что Сундук болен? Нет, самая малюсенькая щель в большой тайне расшатывает всю ее целиком, да и к тому же половинчатое умолчание только обостряет внимание врага и подсказывает ему, что здесь действительно тайна и что мы заинтересованы в том, чтоб ее сохранить. Но что же делать? Ведь вот-вот сейчас разразится буря…

ГЛАВА XII

Мы вышли с Тимофеем и Василием после собрания, когда улицы уже замерли и начали засыпать. По мосту через Москву-реку продребезжала последняя сонная конка.

— Правильно говорится, не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — сказал Тимофей. — По-моему, мы одержали победу — и не малую.

Я думал о том, что заседания, как и книги, имеют свою судьбу. Есть в них закономерность, которая подчиняет себе всякие неожиданные случайности и определяет ход и результаты не по планам инициаторов, а по истинному положению дела в действительной жизни.

Как могло случиться, что хорошо рассчитанный и, по мнению Благова, самый сильный и самый неотразимый его удар против нас скользнул мимо, наткнувшись на что-то непреоборимое? Буря, которая должна была, по расчетам Благова, разразиться, не разразилась.

Укоряющий его вопрос ко мне погас, как в мертвом пространстве, лишенном эха. Его слова застыли, никуда не полетев, как будто он говорил на режущем морозе. Ни отзвука, ни встречного движения, — пустыня вокруг.

Благов не понимал, что происходит. Да и мне не было ясно, в чем причина, пока не поднялся один рабочий… Да это же наш Ветеран! Он вскочил, подбежал к Благову, взмахнул рукой, как бы говоря: рубить, мол, так рубить, — а Благову почудилось нападение, и он дернулся, готовый защищаться.

— Чего пугаетесь? — спросил Ветеран, хитро улыбнувшись и подмигнув. — Или считаете, что вы здесь не среди своих? Потеха! Нет, приятель, подполье — нам друг. Мы к пятому году где готовились? В подполье. Только в подполье мы людьми себя почувствовали, свет увидели, нам есть что светлое вспомнить про подполье. Легальность вы хвалите… может, вам она и карьера, а нам что в ней? На каждом шагу рогатки да окрики: помни, мол, сверчок, свой шесток!

Собрание откликнулось на слова рабочего сочувственно. Делом Прохора Благов рассчитывал пошатнуть доверие к подполью. Но доверие к подполью у рабочих оказалось настолько крепко, что пошатнуло веру в правоту Благова в деле Прохора.

И когда пришел мой черед дать объяснения, уже не дело Прохора занимало больше всего моих слушателей, а судьба самого подполья. И едва я сказал, что мы озабочены слухами о провокации, что мы разберемся строго и беспристрастно, как меня прервали:

— Верим, верим! Скажите нам, что дальше делать…

Разъяснив наши взгляды на сочетание подполья с легальными возможностями, я заговорил о предстоящем в ближайшее время совещании по вопросам быта и здоровья рабочих, о необходимости принять в нем живое участие.

Это и было неожиданностью для Благова, это нарушало все его планы. Он затевал на собрании очернить нас поклепами на связь с провокаторами и, если удастся, изгнать нас из легальных организаций, а затем уж, выждав, заняться на расчищенном поле подготовкой к легальному совещанию. А мы спутали ему карты.

Буря разразилась как раз тогда, когда, по замыслам Благова, ей совсем не полагалось быть. Люди вскакивали с мест. Каждый говорил и кричал свое.

— Почему не готовимся к совещанию?.. Какие требования предъявим на совещании?.. Где же наша платформа? Почему не обсуждаются кандидатуры от рабочих нашего района?

И вот поднимается Благов. Ему долго не удается добиться тишины. Страсти разбушевались. Видно, что рабочих сильно возмущает то, что ликвидаторы оттягивают обсуждение вопросов, связанных с легальным совещанием по рабочему быту.

— Вы хотите сколотить делегацию келейным путем! — кричат Благову с мест. — Вы боитесь открытого обсуждения платформ!

Благов то успокаивает, то выжидает, когда все утихнет. Наконец шум стихает. Теперь Благов может говорить. Звонко, с визгом и злобой он вещает:

— Я не допущу демагогии…

Шум тотчас же вспыхивает снова и бушует с неменьшей силой. Но вот опять становится тише.

— Мы готовимся к вопросам рабочего быта, но пока еще не подготовились, — пытается отговориться Благов.

Ему кричат:

— Ложь!

— Хитришь!

— Никакой подготовки и не нужно! Давайте прямо обсуждать…

— Начнем сейчас…

— Это и будет подготовка.

— Начинай, начинай, товарищи!

И с разных сторон посыпались возгласы:

— Прошу слова по рабочему быту.

— Прошу слова о политической платформе к легальному совещанию.

Благов сжал кулаки.

— Тише! — закричал он. — Слушайте, что я скажу… Надо соблюдать порядок. Я не допущу никаких иных выступлений, кроме вопроса о провокации в подполье.

Снова шум.

— Так нельзя! — кричит Благов. — Я закрываю собрание! Я складываю председательствование!

— А мы не разойдемся…

— Не расходись, товарищи.

Благов кричит:

— Всех, кто дорожит профсоюзами, прошу покинуть зал!

И на ходу он прибавляет:

— А тех, кто не уйдет, мы заставим уйти.

— Что ж, ты полицию позовешь? Подлец!

Благов направляется к выходу.

Я вижу, как Ефим Иванович Связкин подбежал к Ивану Елистратовичу Жаркову, как они вдруг загорячились, как оба вместе подскочили к Благову, как тот заспорил со стариками, сердито замахал на них. Очевидно, они наспех решали, какой ход предпринять, чтобы овладеть неожиданно возникшим хаосом.

И я увидел, как вспыхнула ссора между Благовым и Жарковым. Старик грозил кулаком, яростно отмахивался и, наконец, отвернувшись от Благова спиной, закричал:

— Обман!

А Связкин только пожимал плечами и разводил руками, как человек, не решающийся сделать выбор между двумя спорящими.

Благов, укоризненно посмотрев на Жаркова, пошел к выходу и скрылся в дверях. За ним ушел и Связкин.

В зальце поднялась толчея. Люди стали понемногу расходиться.

Вдруг Жарков громко выкрикнул в публику:

— А я останусь! Как же не обсудить важное рабочее дело… Надо обсудить… Зачем откладывать…

Но уходящие уже не слушают Жаркова. Тогда я бросаюсь к трибуне и начинаю говорить. После меня выступает Тимофей, за Тимофеем Василий. Мы говорим об ужасах голодного, холодного и темного быта, созданного для рабочего класса его поработителями. Мы призываем выбирать делегатами на легальное совещание только тех, кто за революционную борьбу, а не за приспособление к столыпинскому режиму. Мы разъясняем наши общие революционные цели.

Поток из зала задерживается. Кое-кто из ушедших возвращается. Наскоро мы набрасываем основные пункты нашей платформы к выборам на легальное совещание.

Платформа оглашается. Выступает ряд рабочих и один за другим заявляют о ее поддержке. Платформу ставят на голосование. И все оставшиеся в зале голосуют за нее и против ликвидаторов. Воздерживаются Жарков и еще двое-трое, стоящие рядом с ним.

При объявлении результатов голосования приоткрывается дверь из коридора и высовывается голова Связкина. Очевидно, он не уходил, а стоял за дверью, прикованный любопытством и все еще продолжая колебаться.

Услыхав число голосовавших за нас, Связкин крикнул:

— Это меньше, чем число ушедших. Вы не собрали и половины.

…И вот мы теперь идем втроем — Тимофей, Василий и я, — вспоминаем, что произошло.

— Да, победу немалую мы одержали сегодня, — говорит Тимофей.

— Правильно, — поддерживает Василий. — Как там Благов ни сплетничай на подполье, а простые рабочие, кто сознательно, кто стихийно, но в большинстве за нашу старую, нелегальную партию.

Я шел и раздумывал над словами Связкина. Может быть, он и не солгал, может быть, верно, что с нами осталось меньше половины из собравшихся, но ведь на собрание подбирались люди по приглашению Благова. К тому же это только начало, только первый наш натиск на крепость, где успели засесть ликвидаторы в первый период столыпинской реакции. Для начала и это хорошо. Придет, придет времечко, когда рабочие будут изгонять из легальных организаций ликвидаторов, подобных Благову, как он затевал сегодня, в угоду столыпинщине, изгнать из профсоюзов сторонников революции.

Сзади нас послышалось тяжелое дыхание и торопливые, выстукивающие по тротуару шаги…

— Стой, ребята. Да стойте же, говорю вам. Идемте-ка назад.

Это Михаил. Куда девалась его важничающая неторопливость — он бежал, догоняя нас. Михаил дышит прерывисто, волнуется.

— Идемте, идемте без рассуждения! Вас ждет Благов!

— Благов?

— Нас ждет? Зачем?

— Хочет договориться.

— А ну его к черту! — говорит Василий.

— Он один ждет нас? — спрашиваю я.

— Нет, с ним есть и рабочие. Идемте же, товарищи, — торопит Михаил.

Василий только отмахнулся:

— Эх, Мишка, бесструнная ты балалайка…

И он пошел своей дорогой, даже не оглянувшись, уверенный, что мы с Тимофеем идем за ним.

Но мы с Тимофеем, не сговариваясь, повернули назад.

Михаил не ждал того. Он готовился, видно, к нашему отказу, а наше согласие заставило его даже несколько опешить.

Наконец Василий оглядывается.

— Куда же вы? Павел? Тимофей? В чем дело? — Он подбегает к нам. — Что это значит, товарищи? Вы что, в примиренчество впали? На что вам Благов? Зачем вам «сговоры» с этим предателем…

— Совсем не его ради, Вася, мы идем, а ради тех рабочих, которых он сейчас обманывает.

Василий рассердился:

— Нет, я на такое не ходок и не мастер. Лучше пойду спать. А то я могу Благову и морду набить…

— Пожалуй, побольнее будет разоблачить его перед рабочими, — засмеялся Тимофей. — Ясно, меньшевики почувствовали нашу силу и, видно, хотят как-то вильнуть, а мы им и не дадим!

В зальце, где только что было собрание, нас ждало человек пять рабочих, среди них Жарков и Связкин.

— А где Благов? — спросил Тимофей Связкина.

Тот замялся:

— Он еще не принял решения. Но, конечно, сейчас зайдет, обдумает и зайдет… Дело-то в том, товарищи, — продолжал он, — что инициатива эта исходит от меня… Садитесь, дорогие товарищи-большевики. Мы вот тут рассуждаем, я и говорю товарищам: «Неужели ж, говорю, мы такие враги друг другу? Не рабочие ль мы все? Не всех ли нас одинаково придавили сверху тяжелой плитой? Зачем же нам воевать друг с другом? Зачем создавать разные там платформы?» К тому же, вы знаете, говорят, состоялось решение пленума Цека и, говорят, приняты единогласные резолюции о прекращении фракционной борьбы. Так вот мое сейчас какое предложение… товарищи его одобряют и вас позвали, чтоб окончательно постановить… я думаю, нам надо всем заодно от имени нашего района сговориться со всеми другими районами Москвы, чтоб без междоусобной борьбы проводить на массовых рабочих собраниях один объединенный список делегатов на легальное совещание половина мест большевикам, половина меньшевикам.

Тимофей шепнул мне:

— Почувствовали, видно, нашу силу. — И спросил Связкина: — А на какой платформе объединяться предлагаешь?

— А ни на какой… Зачем специальная платформа?.. Все знают, что такое большевики, что такое меньшевики, — с наигранным простодушием ответил Связкин.

— Хорошо, — сказал я, — а что скажет рабочая масса о таком келейном соглашении за спиною рабочих? Давайте вынесем предложение Связкина на широкое обсуждение. Вы сорвали и раскололи сегодняшнее собрание… Начнем с той точки, где оно остановилось, продолжим прерванный разговор на народе… Созывайте новое совещание. Посмотрим, посоветуемся с рабочими, спросим их, захотят ли они выбирать делегатов вслепую, без платформы.

В это время вошел Благов, как бы нехотя, лениво. Очевидно, в самом деле, он все делал сейчас не по своей воле, а под давлением меньшевистских рабочих. Выслушав меня, Благов со смехом обратился к Связкину:

— Что, разве я вам не предсказывал? Нет, с ленинцами нам не договориться. Они ищут во всем только повод для агитации и пропаганды. Прекратим бесплодное толчение воды в ступе. Никакого нового собрания мы не созовем. Такими нелегальными сходками мы рискуем провалить легальность профсоюзов.

— А вы не боялись этого, когда затевали обсуждение о неизбежности провокации в подполье? Похоже, что для вас легальность — самоцель?

Благов, не отвечая на мои вопросы, повторил:

— Нет… довольно, мы отказываемся.

— Ну что ж, ваш отказ ничего не меняет. Что касается нас, мы и одни будем продолжать готовить совещание и разъясним рабочим, как его использовать в интересах революционного просвещения масс, — закончил я.

На улице нас снова догнал Михаил.

— Я вам скажу, — заговорил он, — вы поступаете, как самые последние простачки. Знаете ли, что вы сейчас сделали? Вы сыграли на руку Благову. Ну скажите, разве общий список, половина на половину мест, не победа была бы для нас? Победа! При нынешних провалах, при шатаниях разве нам удастся против ликвидаторов завоевать половину мест? Ни за что. А тут глазам, ушам не верилось, — меньшевики в панике, Связкин сам без боя подносит нам победу, как на блюде: места поровну… Благов — он умница, он хорошо схитрил, что согласился вас позвать и вас же разыграл… Будут теперь кричать, что не он, а вы сорвали соглашение.

Я прервал Михаила:

— Пора тебе спать, Михаил.

— Нет, Павел, ты дай ответ по существу.

— А по существу все дело в том, что ты, Михаил, переоцениваешь силы и шансы ликвидаторов… Измены часто с того и начинаются, что люди переоценивают силы врага и недооценивают свои собственные. Победа наша нынче была в том, что от мелких свар мы направили мысли рабочих на главные пути, на коренные цели революции. А жизнь будет за нас.

— Ну что ж, Павел, — выговорил Михаил с растяжкой и ленцой, — ты сделал глупость, пошел на поводу у Тимофея: рабочий, мол, передовой. Верно, человек-то он по чувству, конечно, хороший, а все-таки темнота… а ты его сразу в учителя себе взял. Придется тебе ответ держать, а нам придется опять наново собирать живые силы района, но уж без тебя. Ты годишься раскалывать, а сплачивать не годишься.

Тимофей рассмеялся:

— Верно сказал Павел, что тебе пора, Михаил, на боковую. Прощай.

И вот я иду ночью один, оставшись с глазу на глаз перед своими встревоженными и проверяющими мыслями, как перед зеркалом совести и долга. Иду один. И вместе с тем не один: в голове все еще гудят, шумят голоса, вспыхивают и гаснут обрывки речей, переплетаются и сталкиваются меж собой противоречивые доводы.

Иду, не чувствуя, что иду, как будто уносимый неощутимым, медленно плывущим потоком. Я так взволнован и возбужден, что досаждает простое прикосновение рубашки к телу, как будто обожжены грудь и спина.

Наверное, я долго шел, пока не спохватился, что иду вовсе не по направлению к ночевке. Сегодня мне предстояло первый раз ночевать у адвоката, там, где прописана моя «копия».

И как только представилось, что достаточно лишь пройти какие-то улицы и такие-то переулки — и я буду под крышей, в тепле, войду в комнату и лягу, как только это все представилось, так по телу прошло одеревенелое утомление и захотелось спать. Но вот вразрез этому блаженному полунебытию вспыхнули мысли о том, на чем мы разошлись с Михаилом. Случившееся приобрело такие резкие очертания, как очерчиваются предметы в белые ночи. Где-то в глубине замигало бледным огоньком предчувствие, что движение наше идет к поворотной точке, что близки уже новые дали, но что предстоят и новые испытания, более сложные и совсем не похожие на те, что рождались от внешних, полицейских препятствий: на преодоление тех препятствий я выходил с легким сердцем, а теперь, может быть, потребуется пересмотр старых дружб и привычных привязанностей.

Упреки Михаила меня не удручают, даже не занимают. Все у него мелко, близоруко. Он разбирает, что на каком-то повороте обсуждения я сказал совсем не то, что надо было, а на другом сказал или сделал то, что нужно, но не так хорошо, как хотелось бы. Но не в том, Михаил, дело. Какие мы сами по себе ни будь — я, и Тимофей, и Ветеран, главная сила наша не в наших личных способностях, а в силе того революционного направления, которому мы отдаем, все свои способности. Это направление победоносно. Оттого и лично себя я чувствую победителем. И мне хорошо сейчас, мне весело. Ежусь от холода, иду в пустой ночи один и чувствую, что все во мне хоть настороженно и сдержанно, но счастливо ликует.

Так, с ликованием в сердце, я брел и брел. Но мучил голод и висела на плечах усталость.

И вдруг меня окликнула Клавдия.

— Клавдия! Что вы здесь делаете?

— Я жду…

— Кого, простите?

— Но, боже мой, вас, Павел! Не ходите на ночевку…

— Провалена?

— Да… То есть мне так кажется. Во всяком случае, ночевать нельзя. Сейчас расскажу. Только напрасно мы остановились… Мне холодно, пойдемте.

Мы пошли в сторону, противоположную от ночевки.

— Ну вот, слушайте, я зашла к адвокату проверить до… твоего прихода, безопасно ли… А у него неожиданность — приехала Соня… Заявилась прямо с вокзала, на риск, на счастье, не по явке. Они знакомы друг с другом, я ее не виню.

— Какая Соня?

— Которая из твоей ссылки… Она бежала. Я решила, что безопаснее будет тебе сегодня туда не являться.

— Пожалуй. Но ты зашла бы на заседание…

— А вдруг разминулись бы…

— Из-за меня ты дрогла на морозе! И рисковала! Клавдинька!

Я взял ее крепко под руку. А она, забыв, что кругом ночь, рассмеялась громким, светлым смехом.

— А знаешь, я тебе признаюсь… Я так переволновалась. Оглянись: я пряталась вон там, напротив, наискосок от квартиры адвоката, вон там калитка. Вхожу в калитку, за собой прикрываю и из засады высматриваю в щелку… А знаешь, какая я трусиха! Двор незнакомый, страшно!

— Понятно. Если бы заметили, то: «Вы что здесь, сударыня, делаете? Воровать пришли?»

— Будь это так, ничего, я что-нибудь наплела бы. А вдруг собака?!

— А куда мы идем? — спросил я.

Она сказала, что успела подыскать мне ночевку неподалеку, у рабочего Бескозыречного.

— Что это за Бескозыречный?

— Ты не знаешь Бескозыречного? Впрочем, это прозвание дал ему Михаил. У него козырек всегда наполовину оторван у картуза. Он с Голутвинской Мануфактуры. Очень активный.

— С Голутвинской? Не рыжеватый ли?

— Рыжеватый.

— Припоминаю — это он на митинге у ворот Голутвинской первый бросился меня спасать… Хорошо. Но как же ты? Неужели будешь среди ночи через весь город возвращаться домой? Я тебя не оставлю.

— Я и себе нашла ночевку. Отсюда неподалеку и тоже в рабочей семье.

Она согласилась, чтобы вначале я проводил ее.

— Но что же было там, на совещании?

Я стал рассказывать. Дослушав до конца, она задумалась. Молчала долго. Наконец очень нерешительно проговорила:

— Мне что-то еще не ясно. А может быть, и надо было попытаться еще и еще раз прийти к какому-то соглашению?

Я стал ей приводить свои аргументы еще подробнее. Мы сели на лавочку у каких-то ворот.

Потом встали, снова пошли, и снова я продолжал свой рассказ, а она — свои вопросы. Расстаться, не выговорив всего, ни я, ни она не могли.

И когда подошли к месту ее ночевки, я еще не успел убедительно изложить ей все мои доводы. И Клавдии, очевидно, казалось, что она не все свои сомнения успела высказать. Можно ли расстаться при такой неясности, при такой встревоженности?

Когда она все-таки решилась позвонить, то на дверях деревянной замшелой развалюшки не нашлось звонка. Я громко застучал кулаком в дверь.

— Осторожнее, Павел, ты завалишь весь домик.

В сенях послышались спотыкающиеся шаги, треск половиц, кашель, громыхнул засов, и дверь открылась. Женщина на пороге сказала:

— Уж очень крепко я уснула… с работы. Слышу стук, а прогнать сон нет мочи. Входите, Клавдинька.

Надо было прощаться. А как же уйти, не договорив и не услышав самого главного: согласна она со мной в конце концов или нет?

— Простите, — обратилась Клавдия к женщине, — этот товарищ, он сейчас уйдет, только мне нужно сказать ему еще два-три слова.

— Пожалуйста, пусть входят и они, — сказала женщина, — но только уж не взыщите, придется вам говорить в сенях, в квартире не прошагнешь, вповалку люди спят.

Женщина показала Клавдии, как наложить крюк, и ушла в комнату.

И мы остались вдвоем в темноте холодных сеней, где стояли тяжелые, смерзшиеся запахи людского жилья.

— Право, Павел, я не знаю, на что решиться, что ответить тебе. Я вижу, ты начинаешь сразу сердиться.

— Я? Сердиться? С чего вы взяли? Вы имеете право думать и судить как хотите…

— Павел, не притворяйтесь, вы сразу выдали себя, назвав меня на «вы»!

— Неправда, я вам сказал «ты», а это вы мне говорите «вы»…

— Ну, зачем мы ссоримся? А дело, Павел, очень, очень серьезно.

Обыкновенно в наших разговорах она прекрасно владеет собой, и выдержка ее всегда меня умеряла.

— Хорошо, Клавдия, говори, я слушаю.

— Ну, посуди сам: если слухи о роспуске фракционных центров верны, то это значит, что берется курс на то, чтоб продолжать оставаться с меньшевиками в одной партии. А ты хочешь вынести разногласия на суд широких масс. Это означало бы формальный раскол.

И чем больше мы с ней обсуждали, что является ошибкой и что не ошибкой, тем больше запутывались. И чем настойчивее мы уверяли, что надо как следует понять друг друга, тем меньше мы друг друга понимали.

В темноте мы стояли близко, рядом. Но по какому-то мне самому непонятному инстинкту я отдалялся от нее всякий раз, когда нечаянно ее касался. И она так же резко отстранялась от меня при каждом неожиданном прикосновении.

— Меня очень печалят твои сомнения, Клавдия. Я умоляю тебя: пока есть время, еще и еще раз проверь, обдумай. Здесь зародыш огромной, решающей ошибки, и, может быть, для тебя непоправимой. Пойми: одно дело — сплочение, объединение масс на основе прямых, ясных, четких революционных задач, а другое дело — дипломатическая стряпня пухлых, двойственных, нарочито неясных «объединительных» формул и пустых фраз. Если ты этого теперь не поймешь, то отсюда, от этой точки, наши с тобой мысли могут разойтись по разным руслам. Неужели так будет? Ты ставишь под удар все, все…

У меня мелькнула одна мысль, но я колебался, рассказать ли ее Клавдии, и тут же рассказал:

— Клавдинька, — только ты не обижайся, — вот что пришло мне в голову. Ты знаешь, я, по совету Сундука, занимаюсь сейчас теорией и тактикой с Василием. Право, у нас очень хорошо и интересно складываются беседы. Мы разбираем сейчас по ленинскому «Что делать?» тему о соотношении стихийного и сознательного, а по работе «Шаг вперед, два шага назад» — тему о соотношении класса и партии. Приходи к нам на эти беседы. А? Приходи, друг.

В это время в квартире кто-то загремел, как будто уронил в потемках метлу или ухват. Долетело хоть и приглушенное, но довольно явственное ворчание:

— Что это в сенях-то шепчутся, или, знать, не нацелуются никак?..

Мы расстались, оба с тяжестью на душе. Она — оттого, что не сумела до конца убедиться в правильности моего поведения на совещании, а я — от досады, что ей все еще не ясно то, что для меня во время нашего разговора стало еще несомненнее.

Уже выйдя из сеней, я спохватился, что мы разошлись, даже не пожавши друг другу руки, и что она мне так и не ответила, придет ли на беседы с Василием.

ГЛАВА XIII

Стучу в окошечко одноэтажного деревянного флигелька на косогоре, в переулке, скатывающемся к самой Москве-реке.

Мне было наказано Клавдией постучать во второе окно. Я опасался, что у Бескозыречного в такой поздний час спят, — рабочая семья, — но, на счастье, окошко сияло полным светом — значит, не от лампадки, а от лампы.

Отпер и встретил меня сам хозяин. Я сразу узнал его по улыбке, идущей откуда-то из глубины. И он меня узнал. Подморгнул:

— Помните?.. У нас на Голутвинской, перед воротами, вы речь держите, а я вам: «Беги, миляк». Только вы в картузике тогда были… но и шапочка у вас сейчас подходящая к рабочему обличью…

Малюсенькая прихожая была оклеена цветастенькими обоями, видно давнишней оклейки, но чистенькими, без пятен, и только кое-где понизу оборванными.

Бескозыречный поймал мой взгляд.

— Некому безобразить. Детей у нас малых нет, сын большой, на фабрике уже работает. Ну, да сказать правду, любительница до чистоты моя Авдотья. Входите, товарищ Павел. А я буду товарищ Фрол…

Он произносил «товарищ» как большой титул. Видно, ему было внове, что его стали называть товарищем люди малознакомые и имеющие вес в его глазах. И это веселило и радовало его, как другого радовал бы только что полученный чин.

— Стесняетесь, что у товарища Фрола люди оказались?..

И действительно, из комнатушки, где горела пятилинейная лампочка, слышался говор нескольких голосов.

— Не сомневайтесь, свои. Сестра моя Луша с сынком Афоней к нам из деревни с горюхой приплыла… и потом еще Петя Шустров, деверь Лушин, брат покойника мужа ее, забежал не так повидаться, как обмозговать одно дельце. Да проходите смелее.

Конечно, эта ночевка была отклонением от классического сорта ночевок, когда тебя видит только тот, кто открывает дверь, а затем ты удаляешься в какую-нибудь скрытую конуру. Но нынче было не до тонкостей.

Я вошел в горенку. Познакомились, поздоровались. Афоня оказался мальчиком лет восьми, не больше; у него были заплаканные глаза с выражением страдальческого отчаяния, испуга и тоски.

Женщина в тот же миг исчезла в комнате за перегородкой, Постояв у косяка малое мгновение, как бы для соблюдения приличия, исчез за женщинами и мальчик. Петя Шустров сочувственно покачал вслед ему головой, а Фрол тяжело вздохнул. Я догадался, в чем дело: Афоню привезли из деревни «отдать о мальчики» — явление в наших подмосковных местах обыденное. Меня это тоже наполнило и волнением, и сочувствием к мальчику и к его матери.

Но сильнее взволновал меня Петя Шустров, вернее — его рассказ, который он начал сейчас же, без всякой передышки, как только я сел к столу.

А стол был накрыт явно в расчете на мой приход.

— Не велики разносолы у товарища Фрола, — сказал Бескозыречный, — редька ломтиха, редька с маслом, редька с квасом, редька так… но чем богаты, тем и рады… Попробуйте свежего деревенского, Лушина привозу… квашена капустка, горох моченый… и по рюмочке!

— Рюмочку-то погоди пока! — крикнула из-за перегородки Авдотья.

Бескозыречный подмигнул:

— Чего-то еще варганят на закуску!

Но Петя Шустров рассердился на Бескозыречного:

— Ну, дай мне о деле-то вначале. Как у Пушкина в его полном собрании сочинений сказано: «Не для бесед и ликований».

Тут я вспомнил, что мы однажды с Шустровым виделись. Это тот половой, что был свидетелем самоубийства Григория-булочника в чайной; он рассказывал тогда, как беседовал с Григорием, и цитировал мне при этом из «Горя от ума».

Я ему напомнил.

— Я сам смотрю на вас и вижу: есть что-то в вас, что «на память приводит былое»… Не обижайтесь, что сразу не узнал. Народу очень много перед нами проходит. А как это отравление и наш с вами разговор напомнили, то все воскресает… Как же! Как же! Тогда я не знал и не догадывался, чем вы занимаетесь и из каких, вы будете. Вот, значит, теперь слушайте мой вам рассказ… Из чайной перешел я в трактир на Петербургском шоссе… не скажу, что это «Яр» или «Стрельна», но заведение первого разряда, и вход с ковром на лестнице, как в какой-нибудь шикарный апартамент, швейцар с булавой, два больших зала — настоящий анфилад, опять же отдельные кабинетики…

— Ты уж не расписывай, — прервал Бескозыречный.

— Фролуш, пойми, — все это единственно для краткости, потому как надо объяснить им-с, что гость к нам ходит не мелкий… Это самое я и хочу вам интимно доложить: полковник начал являться… Является, значит, он… раз в военном, раз в обыкновенном, — и сейчас же в кабинет. И знаете, не то чтоб с важностью, а так, скользя, бочком, как будто при бедности… и больше один, ни с кем… Я как раз при кабинетах состою и так обычай понимаю: одни, без дам, в кабинет редко наезжают, а вызовы цыганок или каких краль прочих у нас не в заводе… зачем же ему кабинет?.. Ну, просто так меня думка растравила: что за этим кроется — жизненное происшествие в одном лице, необыкновенно ужасная трагедия или таинственная тайна? Что за притча?

— Да не тяни, Петюша…

— Предоставь, предоставь, Фролуш… все по порядку. Продолжаю: наш брат половой обязательно, в конце концов, все узнает-с. Оказалось, он полковник из жандармского управления и дело тут в свидании. Мне от него приказ: «Ко мне придут — ты нас оставь, не торчи». Любопытно, думаю, какой это «падший ангел непорочный» сейчас к нему прибудет? И что же фантазия выкидывает в нашей бренной жизни: является, так сказать, не женский пол, а мужской род. Зачем бы — любопытно? Но как сказано мне «не торчи» — я не торчу. А как меня задело за живое, я и навострил глаза и уши… не иначе, думаю, предатель к жандарму заявился, выдавать… И вот я норовлю вроде уйти, а на сам-деле чтобы предлог был тут же вроде по нечаянности вернуться на момент… Всматриваюсь в пришедшего. Ну и скажу вам: морда сама по себе — рыло! Обличьем — в жулика. Сам из простых, но франтовит, сильно по одеянью франтовит. Годов, сказать не соврать, лет под сорок. А глаза… господи!.. не дай бог приснится. У кого такие глаза, тот, гляди, за гривенник тебя задушит. Да к тому же рябой.

— Рябой, — спросил я, — или рябоватый?

Шустров обомлел:

— Что значит быть при ваших высокополитических знаниях! Вы уже догадались. Именно не рябой, а рябоватый.

Петр передал обрывки разговоров между жандармским полковником и его посетителем, схваченные им на лету. Я его наводил на подробности, на приметы. Все складывалось к предположению, что с жандармом встречался махаевец Сенька Вытряхай.

Я решил свести Петра с Василием, пока тот в Москве. Уговорились, как и где им встретиться и как со всей осторожностью довести разъяснение этого дела до конца. А Василию я решил рекомендовать держать связь с Тимофеем и ничего решающего без Тимофея и меня не предпринимать.

Женщины на стол поставили тарелку с разделанной селедкой.

— Царица закусок, — сказал одобрительно Петр и поднялся уходить.

— Куда же ты, Петюша? — огорчился Бескозыречный.

— Пора заступать к кабинетам.

— Петр Евграфович, поди, господской пищей натешены — нашего брезгают, — заметила Луша.

Петр жгуче оскорбился:

— Неужели, Лукерья Степановна, я в ваших глазах искариот и иуда, чтоб свое, наше променять на буржуйское! Чуждо, чуждо мне все их пышное мишурство. Мы даже на это и не глядим или глядим с отвратом… Не ручаюсь, как другие, а я таков. Есть, конечно, и среди половых, которые душу свою оплевали, осквернили и перед господами не считают себя за людей. А я, клянусь вам, ненавижу богатых кутил смертельным ядом… и, как говорит религиозный пророк в стихах Языкова: «Окаменей, язык лукавый, когда забуду грусть мою и песнь отечественной славы ее губителям спою».

Лукерья, ничего, видно, не поняв из взволнованной тирады Петра, неожиданно запричитала:

— Я вдова, мы с Афоней сироты, нас легко обидеть… А вам, Петр Евграфович, грех так на меня клепать — «язык лукавый»… Не до лукавства нам, вы лучше нам помогите, чем попрекать…

— Да это не тебя, Луша, я буржуазию и господ попрекаю!

— Ну ладно, ладно, — успокаивающе сказал Бескозыречный, — иди уж, Петруха, а то еще что ляпнешь не в струну. Я и то ничего не сообразил, про что ты нашумел сейчас.

Шустров волновался, он спешил в свой ресторан, как никогда, наверное, не спешил раньше. Его душа ликовала: еще бы! — он делает святое дело, помогает революции. Это ликование так и струилось из его умных, чистых серых глаз.

За столом Фрол повел неторопливую беседу:

— Очень к разу все вышло-то с вашей ночевкой. Спрашивает товарищ Клавдия: «Можно ли, говорит, у тебя, товарищ Фрол, нашему товарищу переночевать?» — «Когда?» — говорю. «Нынче», — говорит. Вот нынче-то и в самый раз… У нас тут в двух каморочках две семьи селились. Теснота! Взгляните, полати мы с сыном приладили, а то к ночлегу прямо хоть наваливай людей на полу, как поленья, а вчера, случись, целая семья выехала. Мужа на кладбище отвезли, а жена с троими детьми закатилась в деревню — детей пока что деду, бабке на руки сдать. «Значит, — говорю товарищу Клавдии, — полный простор, только разве вот Лукерья на их место, но ведь двое их с мальчиком, а тех было пятеро…» И потом товарищ Клавдия сообщает: «Это товарищ Павел». Я, конечно, всей душой… И говорю жене: «Товарищ Павел мне друг-приятель, на митинге у нас был и объяснял, что пятый год вернется… А ведь нам на все лады твердили: и не думать и в уме не держать, не вернется, уплыли ваши красные деньки… и как чуть что, так рабочему кулак к рылу: «Это тебе, сукин сын, не пятый год, возьмем за шиворот — да навынос». А Павел от партии нам объяснил, что можно вернуть пятый год общей силой. У меня сердце от этих слов, веришь, загорелось. Говорю жене: «Авдотья, такой человек ко мне придет, устрой ты мне праздник». А жена у меня — чисто клад, другой такой в поднебесье не найти и не сыскать… видите, на столе… даже селедка…

Авдотья смутилась и заговорила сыпчатым говорком:

— Мальчика-то, мальчика-то, Афоню-то, к столу… Лушечка, давай его, давай сюда.

— Ну-ка, брат Афанасий, вылезай на свет божий! — крикнул Фрол.

Ответа на приглашение не последовало. Лукерья поднялась и пошла за перегородку уговаривать Афоню.

— Скучает мальчик, — сказал тихо Фрол.

— И нам всем сердце надорвал, — подтвердила Авдотья, — очень жалко его. Мальчик смышленый, в деревне ни перед чем страху не знал, волков даже не боялся, ночью в лес, бывало, один пойдет, зимой ли, летом. У нас же леса непроходимые, дремучие. А тут, как привезли в Москву, всего пугается, всего стесняется: «Мамонька, вези обратно, не хочу, боюсь…»

— Первый раз в Москве? — спросил я.

— Первый, — ответила Авдотья. — Привезли в ученики…

— А куда ж еще деваться? Мы все через это прошли, и вот дети наши через это проходят… Неужели и внукам нашим то же самое суждено? — заговорил Фрол. — У нас, товарищ Павел, так заведено во всей округе, московской, калужской, тульской: как мальчику минет восемь лет — в Москву! На фабрику не годится еще, тогда давай в мастерские учеником. Из наших мест больше идут либо в сапожное ремесло, либо в гребенщики, либо в серебряники, по части икон. А что это такое, товарищ Павел, в учениках у хозяев жить? Это года три-четыре сплошного дёру, трепки и за ухи, и за что попало и чем попало, а ученья никакого, сам как сумеешь, так и приглядывайся. Хозяин, хозяйка только и знают: сходи, подай, подмети, наколи, принеси, покачай ребенка; ну, а мастера — у тех своя песня: сбегай в трактир, слетай за табаком, сопри у хозяина что продать на водку… вот и все образование.

— Тише ты, Фрол, мальчик услышит, — остановила мужа Авдотья.

Фрол засмеялся:

— Услышит! А ты думаешь, он без меня всего этого не знает? Знает получше нас… Сколько их убегает обратно в деревню! От тех и идут рассказы. И ведь когда бегут — знают, что дома драть будут, а бегут: все легче, чем на чужой стороне. Чужбина-то не потачлива. Я сам мальчишкой все это испил. Тоже так: пришло время, стукнул мне, мужику, восьмой год, работать пора. А чего работать? Полторы десятины землишки! Не сеятели мы, не хлебопашцы на такой клоковине, да и опять же тоща она, кормилица-землица, а удобрить нечем, ни коровенки, ни куренка. Снаряжают, значит, меня, раба божия Фрола, в Москву, в ученики. Я креплюсь. А у самого вся морда свертывается в жгучую слезу… вот-вот заплачу на народе. Меня подбадривают: «Ничего, Фролка, не робей, заробеешь — пропадешь. Москва — она бьет с носка… Ничего, Фрол, где ни жить, лишь бы сыту быть. Научит горюна чужая сторона. Москва, говорят, город затейный, что ни шаг, то съестной да питейный». В Москве все найдешь, кроме родного отца да родной матери. Ну, от таких утешений мне еще пуще горько стало. Да к тому же бабы причитают, как по покойнику: «Выйду на путь — слезы текут, вспомню своих — и тошно по них…» А дело было великим постом, на Евдокию. Значит, март начался, и, как говорится, курочка из-под капели уже напилась, таять начало, весной запахло. А вы знаете, что это такое для деревенского парнишки — весна?! Это рай для него и блаженство. Это вертишься у реки, у ручьев целый божий день, дотемна тебя в избу не загонишь, и об еде забудешь… канавы пробиваешь, скворечники ставишь, подновляешь, дедов из снегу лепишь… И от всего этого раздолья уезжать? Поверите, товарищ Павел, вырвался я из избы, от провожателей и от бабьих причитаний, одному остаться захотелось, перебороть… И как увидал — под капелью мартовская оттепель пробила желтенькие дырочки в снегу, дорожку проложила вдоль всей стены сарая, и ветер качает голые ветки у ветел, да запрыгал у моих ног Волчок, собака моя сиво-рыжая, — так до того мне жалко себя стало, хоть повеситься!.. И полились тут у меня безутешные слезы. Вот тебе и «не робей, Фролка»… А про все, что меня в Москве ждет, я был от ребят наслышан. Но что делать, подчинился. Нужда пляшет, нужда скачет, нужда песенки поет. Поехал на лютое свое мучение.

Из-за перегородки послышался тихий плач Афони.

— Вот так и льется, и льется рекою целый день, и откуда только у него слезы берутся, — сказала Авдотья. — Пойду, может, как-нибудь его уйму.

Мы остались с Фролом одни за столом. Он, наклонив голову, прислушался к шепоту за переборкой и сделался очень серьезен и задумчив.

— Да, товарищ Павел, это все надо понять… Вот так оглянуть нашу жизнь с цветущих, невинных лет и до самой могилы, как, к примеру, у моего помершего соседа, который из-за этой же самой перегородки, где Афонька теперь плачет, прямо на погост поехал, — говорю, если оглянуть так всю нашу жизнь, то ведь что получится? А получится то, что сам ты собой ни разу за всю жизнь не распорядишься по своей охоте, по своему желанию… Все время тебя нужда гонит и тобой помыкает; ты хотел бы влево, она тебя вправо, ты хочешь вправо, она — иди влево. Оттого старики и говаривали: «Не так живи, как хочется, а как бог велит». И какие уж тут мальчонке дороги выбирать, моли только о том, чтоб не сшибли совсем с ног, и то будет слава богу. Ни путей тебе, ни надежды. А оттого и сам ты уж себе никакой цены не придаешь: где уж, мол, нам! К примеру, Бескозыречным меня прозвали. Верно, всегда у меня козырек надорван… Я как-то раз и подумал: что за притча, отчего это у меня так?.. А скажу вам отчего, — оттого, что с малых лет в подчинении и всегда перед всеми с непокрытой головой, всяк тебе большой, всяк тебе указчик, перед всяким шапку ломай… Вот и стоишь — картуз в руках мнешь, а у самого тебя душа в это время горит, обида тебя точит, руки чешутся ответить по-свойски… ну, да не дано тебе ответить, сила не у тебя, а у того, кто над тобой, — вот ты незаметно картуз-то свой и терзаешь, на нем, значит, все вымещаешь. А может, это у меня одного такой характер? Спрашивал кумовьев-приятелей, как они переносят обиды: «Нешто можно к этому привыкнуть, когда тебе твердят: «Ты ничего не знаешь, ты не смеешь разговаривать, и не твоего ума решать, за тебя другие обдумают». Нельзя к этому привыкнуть! Нельзя! Потому что человеком я родился и человеком я хочу остаться, а не скотом, которым помыкают. Недавно я слушал в профессиональном союзе этого знаменитого Благова. Ну и что ж он говорит? Да все известная нам песня; прикинемся, говорит, смирненькими, притворимся, что нам только свобода союзов и нужна; вроде пригнемся, станем маленькими и сделаем вид, что другого больше не требуем. А потом, как нам поверят, что мы смирны, мы, говорит, и развернемся во весь рост. Да ведь, господин Благов, нас и так все время принижаться заставляют, а по-вашему, хоть и на борьбу вышли, а тоже притворяться, прикидываться велите… А того не соображаете, что пригнуться-то пригнешься, а распрямиться-то и не дадут, на шею успеют вскочить, пока ты пригибаться будешь. Для Благова это все занятие по своей охоте, а для нас это жизнь, хочешь не хочешь, а должен бороться, жизнь свою защищать. Нет, нам не к лицу так, понарошку, бороться и прикидываться. Мы хотим и начинать, и продолжать по-серьезному, и себя не обманывать насчет того, за что собираешься бороться. За то мы большевикам и верим, за то мы их и любим, за то они и наши, что ни перед чем не пригибаются и учат нас не пригибаться, а биться по-настоящему.

Из-за переборки вышла Авдотья, за ней показались и Лукерья с мальчиком. Афоню усадили за стол и придвинули к нему селедку, хлеб, редьку.

— Ешь, Афонька, ешь, заправляйся крепче, пока ты у тетки.

Афоня изо всех сил сдвигал брови — не затем, чтоб напустить на себя суровый вид, а чтоб сдержать непрошеные слезы. Фрол подшутил:

— Аль у тебя, Афанасий, глаза на мокром месте? Ну-ка, засмейся, покажи нам свои зубы белые.

Афоня еще крепче сдвинул брови и наклонил голову лбом вперед, а подбородок прижал к самой шее, но не вытерпел и улыбнулся.

— Вот и солнышко блеснуло! — обрадовался Фрол, притянул Афоню к себе и взъерошил ему на затылке волосы.

Лицо мальчика осветилось совсем уж задорно, и в глазах проскочили хитроватые огоньки.

Но к пище Афоня не притронулся.

— Ешь, дурачок, ешь, здоровее будешь.

— Ну не могу я, маманя, не могу… не заставляй ты меня.

— Кусок в рот не идет, это бывает, — сказал Фрол. — Ты уж, Лукерья, не тревожь малого…

Спать легли на полатях втроем — Фрол, я и Афоня. Там, под самым потолком, было душно и тесно. Укладываясь и свертываясь в комочек, Афоня уже почти сквозь сон сказал:

— А жутко, дядя Фрол, в Москве. Отчего ветер здесь не гудит по крыше?

— Не знаю, Афоня.

— А отчего здесь собаки не лают, дядя Фрол?

Мне не спалось. Я все подводил итоги прошедшему дню. Фрол лежал на спине и, судя по дыханию, тоже не спал. Я думал: как жив и деятелен дух борьбы в рабочих низах! Здесь нет никаких кривотолкований, просто и ясно видно, где враги и где друзья.

— А как вы думаете, товарищ Павел, доживем мы до той поры, когда наши смышленые Афони не будут так несчастны и когда станут они хозяевами всех дел в России?..

ГЛАВА XIV

Вначале я ощутил неопределенное беспокойство. Открыл глаза, огляделся: лицо мое под самым потолком, кругом зарешеченные полати. Совсем раннее утро. Замерзшие окна переливают розоватым. А внизу уже гомонят Бескозыречный, Авдотья и Лукерья.

Афоня спит и сладко улыбается, — может быть, гладит во сне своего сиво-рыжего Волчка и любуется, как весенний ветер треплет голые ветви ветел у сарая.

Всю ночь меня тревожило множество забот, сливавшихся в одно что-то непосильное и неразрешимое.

Во-первых, надо разузнать, разыскать, кто уцелел от разгрома Московского комитета, если только есть такие люди, — надо же мне посоветоваться, подчинить свои будущие действия какому-то единому плану. Во-вторых, надо собрать в районе людей, опору всей работы, посвятить их в то, что было вчера на «частном совещании». И обязательно следует позвать Михаила. Если не удастся переубедить его, то пусть хоть остальные услышат от него самого, какой он путаник, пусть и сам увидит, насколько отошел он от близких товарищей. А если кто-нибудь пойдет за ним, то лучше пусть хоть не много нас останется на верной линии, но зато объединенных крепким обручем общего всем нам мнения, чем предоставить людям расползаться в разные стороны. И скорее бы бросить все наши силы в подрайоны, в низы, на предприятия, закрепить прочной, ощутимой организационной связью все случайные, текучие встречи, распределить между товарищами работу и начать вовсю готовить выборы делегатов на легальное совещание по рабочему быту.

И одно еще дело тревожит меня: Клавдия. Скорее надо сбить все ее сомнения, — вчера мне это не совсем удалось.

И еще: не перехватили бы Соню какие-нибудь путаные информаторы, надо сразу же дать ей правильное освещение обстановки, она будет очень полезна на низах, я наметил для нее Садовнический подрайон. И, конечно, до зарезу нужно встретиться и поговорить по душам с Жарковым. Трещина между ним и Связкиным, а также между Связкиным и Благовым обязательно будет увеличиваться. А листок к выборам? Он, несомненно, удесятерит наши агитационные силы. Написать его не долго, — но где у нас «техника»? Во время поисков уцелевших остатков общегородского руководства разузнаю о «технике» в других районах. Нельзя также откладывать и дело Прохора…

Где-то теперь Сундук? Скоро ли привезет нам свет и ясность? Не можем мы долго ждать. Нельзя двигаться ощупью, как сейчас, без ленинского прожектора, освещающего дальние повороты пути.

Я мысленно ставлю Сундука в мое положение: что предпринял бы он в первую очередь? Как опытный организатор, он, наверное, не испытывал бы неуверенности, как я сейчас. У него все дела сами собою выстроились бы в разумный черед и порядок. Он оставался бы весел, спокоен, ровен, радостно возбужден предстоящими делами. Он был бы уверен, что успеет сделать все вовремя и как надо, а я весь горю восторженным, нетерпеливым желанием сделать все сразу и бежать одновременно по всем направлениям. Вспоминаю Пушкина, что нельзя смешивать восторг с вдохновением, — «восторг исключает спокойствие», восторг… не предполагает силы ума, располагающего частями в отношении к целому…

Думаю, дело не в природных свойствах характера. Трезвому спокойствию в работе и уравновешенности можно учиться. Если они не приходят у меня сами собой, как у Сундука, то, по крайней мере, можно заставить себя напряжением воли неторопливо все взвесить и логически определить относительную важность каждого из предстоящих шагов.

Пока я раздумывал, Фрол ушел на фабрику. Я тихонько оделся и постарался незаметно ускользнуть из квартиры, чтоб Авдотья не хлопотала о завтраке. Но меня перехватили в сенях. Пришлось вернуться и потерять с десяток минут. Иначе обида перешла бы в отчуждение.

Начались мои пешие странствования по Москве. Длинный это был день и утомительный. Где я только не побывал: в Лефортове, в Сокольниках, в Сущевском, на Пресне. И всюду нашел только какое-то подобие связей; люди, к которым заходил, как будто свои, сочувствующие во всяком случае, но либо ничего о нужных мне товарищах не знают, либо не решаются ничего говорить из осторожности. И только в Хамовниках наконец набрел на рабочего Климова, с которым давно как-то познакомился на одной из общегородских партийных конференций, в роще возле Хорошева. Теперь Климов лежал «хворый» и от новостей по нашей работе сильно отставал. Но все-таки два факта я от него узнал: первое — о том, что ответственный организатор Пресне-Хамовнического района, перешедший недавно на положение профессионального революционера, слесарь Андреев, у которого я хотел осведомиться, не начал ли восстанавливаться Московский комитет, оказалось, исчез — по-видимому, его арестовали; второе — о рабочем Шумкине, тоже слесаре и тоже отличнейшем агитаторе, специалисте по восстановлению порванных связей между предприятиями, — «этот махнул, дорогой товарищ, за границу».

— Как так?

— А вот так — взял да и укатил с тридцатью двумя рублями в кармане, а на языках, кроме «гутен морген», ничего другого по-французски не знает! Спрашиваю его, — а мы с ним дружим пуще братьев: «Зачем ты, Шумкин, собрался?» А он говорит: «К Ленину!» — «К Ленину?» — переспрашиваю его, а сам даже растерялся, говорю: «Кто ты такой, Шумкин? Хоть ты и замечательный агитатор, но все-таки не настолько же, чтобы так просто тебе к Ленину приехать. Да Ленин о тебе и не знает». А Шумкин отвечает: «Не могу больше… хочу твердо знать, что надо делать. Расспрошу у товарища Ленина, хочу услышать от него самого, потому что кругом несусветный разброд. Пришлю, говорит, тебе открытку всего со словами: «Доехал, разговариваю!» — И шутит: — Понимай тогда: наш Шумкин с Лениным увиделся!»

Михаила я застал в союзе у фармацевтов. Возмущение его моим поведением на «частном совещании» еще больше возросло: «Ты еще мелко плаваешь, Павел, чтоб руководить и решать». А по существу Михаил повторял одно только соображение, что сейчас пока лучше не соваться в драку и взять от меньшевиков то, что нам предлагают без споров. «А что мы воздержимся в эту смутную пору от междоусобной фракционной борьбы, так этим мы только увеличим среди беспартийных рабочих свой авторитет».

Расстались мы с ним враждебно, как когда-то в квартире у Василия, во время увлечения Михаила «боевизмом».

Среди дня, в «Вятском издательстве», я встретился с Клавдией в те часы, как было заведено у нее с Сундуком. Часы эти были удобны тем, что можно было поделиться новостями, собранными до полудня, и передать поручения на вечер и на следующее утро.

О вчерашних наших спорах она сразу объявила, как только мы вошли в складскую каморку позади магазина, что все обдумала, все поняла, во всем согласна со мной. А что же положило конец ее колебаниям? Встреча и разговор сегодня утром с Михаилом. Он изложил ей план совещания беспартийных рабочих и выработки там «общей» платформы. Она ответила ему, что это значит извращать понятие о партии, как передовом отряде рабочего класса. Я похвалил ее.

Но все-таки какие-то опасения у нее остаются:

— Не оторваться бы нам от широкой массы рабочих, Павел?

— Ты скоро убедишься, Клавдия, какой вздор ты несешь. У меня к тебе безотлагательное поручение первой важности: организуй мне как можно скорее и где найдешь конспиративнее встречу с Тимофеем, Ветераном, Василием.

Я назвал ей еще четырех активных работников из подрайонов: дядю Алешу от Бромлея, он помогал когда-то в устройстве митингов у ворот, Спиридона от Эйнем, Бескозыречного с Голутвинской, молодого парня по прозвищу Кречет с Мещеринской мануфактуры. И, наконец, хорошо бы зазвать Ивана Елистратовича Жаркова. А может быть, его надо предварительно подготовить? Пораздумав, решили, однако, не торопиться с ним, а зайти и разведать: если он охотно откликнется, то звать, а если колеблется, то мне встретиться с ним особо.

Клавдия как-то особенно задорна и весела сегодня.

— Ты слышал, — говорит она, — что вчера сказали про нас, когда мы стояли в сенях?

«Ты» звучало у нее сегодня уверенно и просто.

Я вспоминаю эти долетевшие вчера до нас из глубины квартиры слова «не нацелуются, знать, никак». Она смотрит на меня, улыбается так хитро, как сообщник улыбается сообщнику. Зачем она это напоминает? И мне хочется, назло ей, схватить ее за плечи и расцеловать. Но я же ей обещал: «Никакой близости, кроме дружбы…» Зачем я ей это обещал?..

Клавдии предстояло немало хлопот, чтоб устроить возможно скорее задуманную мной встречу с работниками района. Но она уверяла, Что успеет еще свести меня к Соне. Соню она с утра временно «перекинула» к Степаниде.

— Чтобы очистить для тебя ночевку у адвоката, — ты же там прописан, и было бы неразумно не пользоваться легальным жильем, а бегать по случайным ночевкам. Наконец, тебе нужен тихий угол, надо же тебе как следует проштудировать «Материализм и эмпириокритицизм». А Соня? Я уже заказала для нее паспорт у Ивана Семеновича, и комнату ей найдем, если захочет работать в нашем районе.

Мне все-таки непонятно, зачем нужна наша встреча втроем, я мог бы повидаться с Соней и один. Но мои рассуждения не убедили Клавдию:

— Нет, так нужно. Нет, так лучше.

Может быть, она хочет видеть, какое у меня будет лицо, когда я встречу Соню в первый раз после долгой разлуки? По-видимому, так. Иначе бы откуда такая ожесточенная настойчивость?

К Степаниде мы зашли со двора, не с улицы. Открыла она нам с поспешностью вихря. Она увидала нас, вероятно, еще через прорезное окошечко в сенях, возле входной двери. Крюк, цепочка загремели под неистовыми руками Степаниды так, как будто она в нетерпении хотела их выдрать с корнем, лишь бы скорее увидеть свою любимицу Клавдиньку и броситься ей на шею.

Радость встречи у Степаниды вспыхнула, как пламя, подхваченное буйным ветром. Клавдия же сразу замкнулась в себе. Она будто даже рассердилась на бьющую через край сердечность Степаниды.

Ясно было, что Клавдия находится в крайней степени волнения и хочет это скрыть, а Степанида — в крайней степени любопытства и всей душой страдает за Клавдию. Очевидно, мы плохо прячемся и со стороны все видно. Ни Клавдия, ни Соня не стали бы, не могли бы об этом говорить ни с кем на свете и не потерпели бы даже и самого отдаленного намека. Соня и подумать боится, что ее отношения ко мне могут выйти за рамки обыкновенной дружбы. Клавдия тоже не признается, что наша дружба с Соней не радует ее…

Мы уже вошли в застланную чистыми половичками прихожую; наши голоса были уже слышны, конечно, во всей квартире, а Соня, находившаяся где-то рядом в комнате, не подавала о себе никаких признаков. А я было ждал шумной встречи: выбежит в переднюю, разволнуется, бросится ко мне, затеребит расспросами, рассыплется в рассказах о пути, об оставшихся в ссылке. А она где-то сидит недвижимая и безгласная. На мгновение я даже подосадовал и осудил: вот недостало же у нее умной простоты на легкую, непринужденную встречу…

И тут же мне стало стыдно за такое холодное суждение. Когда мы вошли, Соня на глазах у нас мгновенно побледнела. С ощутимым усилием она поднялась с места и сначала бросилась не ко мне, как следовало ждать, а к Клавдии и расцеловала ее. Между тем с Клавдией она виделась вчера, а со мной у нее сегодня первая встреча после нашей ссылки. Потом уж, после Клавдии, Соня повернулась ко мне, вся как бы облегченная и повеселевшая, и просто, по-дружески обняла меня.

— Ну вот, Клавдинька, прибавилась еще одна ваша обожательница, — сказала Степанида Амвросиевна. — Вчера как познакомились вы, милые девушки, так Соня мне, не переставая, щебечет все про Клавдиньку, все про Клавдиньку… и все восхищается вами, Клавдинька.

— Зачем же вы тайны выдаете, Степанида Амвросиевна? — попеняла Соня.

— Такие тайны, Соня, долго не держатся, а быстро въяви сами раскрываются. Чего же их прятать?

Соне, видно, очень хотелось как можно скорее установить мир и дружбу.

— Вы знаете, — сказала она, — послушала я вчера Клавдию, в каких условиях вы здесь работаете… Правда, вы здесь все просто молодцы. И знаете, друзья, мне хочется как можно скорее влиться в работу… Но, наверное, я сильно отстала, мне надо на ходу наверстывать, знакомиться, я еще не читала ленинской работы по философии. Мария Федоровна получила каким-то чудом из Архангельска экземпляр. Это только одна она так умеет наладить, устроить, со дна моря достать. И досадно — экземпляр привезли как раз в ночь, когда мне уезжать, прямо хоть откладывай побег! Мария Федоровна сразу же засела за чтение, я к ней… Но оставались последние часы, и пришлось оторваться, а Мария Федоровна даже побранила меня, что я опаздываю к Софрону… Знаешь, Павел, я бежала вместе с Софроном, помнишь, крестьянин, «вчистую» материалист. В Ярославле мы друг от друга неожиданно отбились… потерялись.

Когда Клавдия и Степанида отлучились из комнаты, Соня сообщила мне, что Марии Федоровне вместе с экземпляром ленинской книжки привезено было какое-то письмо. Мария Федоровна дала ей понять, что тоже скоро уйдет из ссылки и что она нужна для участия в предполагаемой международной конференции по женскому рабочему движению.

Про Лефортовского Соня сказала:

— Я с ним перестала общаться, по-моему, он закис и стал не нужен для нас.

Надо было решить, как и в какую работу ввести Соню. Маячили две возможности: дать ей один из небольших подрайонов, чтобы вела там преимущественно организационную работу, а по надобности и агитационную, когда же наладит кружки, то отрядить ей в помощь специального пропагандиста; вторая возможность — понемногу знакомить ее со всеми связями в районе и вне района и постепенно приготовлять к тому, чтоб перенять от Клавдии работу технического секретаря района, а Клавдию перевести в организаторы одного из больших наших подрайонов.

Мне казалось, что будет очень просто, если все это трезво взвесим мы втроем и сообща найдем полезный и практический выход. Но вышло совсем не так. Когда я предложил дать Соне подрайон, Клавдия начала возражать почти с нескрываемой обидой:

— Товарищ Соня еще плохо знает наших рабочих, ей будет трудно, наконец у нас есть другие работники, которые, может быть, давно мечтают о переходе с технической на работу чисто политическую.

Соня сейчас же поспешила во всем согласиться с Клавдией. Тогда я развил вторую возможность — постепенный ввод Сони в работу секретаря, чтоб освободить Клавдию для подрайона. У Клавдии вспыхнула обида еще большая:

— Надо было давно, Павел, сказать мне, что я плохой секретарь и что меня надо заменить другим…

Клавдия обычно была человеком дисциплинированным, капризов в работе я от нее не видал. И здесь был не каприз. Здесь прорвалось то, что Клавдия в себе с таким мужеством до сей минуты подавляла и что от себя отгоняла. Очевидно, всякое сопоставление, всякое сравнение с Соней отзывалось в ней болью.

Соня заявила, что полагается больше всего не на меня и даже не на себя, а на Клавдию:

— Клавдия знает отлично условия работы в районе и может беспристрастнее нас решить, к чему я больше подхожу.

Уступчивость Сони была слишком обнажена. Уж слишком ясно стало, что она озабочена одним — лишь бы не встать на дороге, лишь бы не пошатнуть ничего в наших отношениях с Клавдией.

Клавдия рассердилась:

— Я, по-вашему, Соня, беспристрастна, то есть безразлична к работе? Спасибо за такую оценку. Но откуда вы берете, что Павел может быть пристрастен? И пристрастен именно в чью же сторону?

Я настоял, чтобы они прекратили бесплодный спор.

— Я после скажу вам свое решение. — И больше не прибавил ни слова.

Они пробовали заговаривать со мной, но я отмалчивался. Вскоре они стали деловито что-то обсуждать и заявили мне, что сейчас отправляются вместе в поход по подготовке намеченной мной встречи с основными работниками района. Я промолчал. Своим молчанием я хотел только укрепить в них сознание, что они должны самостоятельно найти лучший для нашей работы выход.

Провожая меня после их ухода, Степанида, по обыкновению, объявила мне свое краткое резюме:

— Одна — соколица, а другая — голубка.

— Это как же понимать, Степанида Амвросиевна? Обе неплохие, полезные работницы в нашем деле.

— Ну, сказали тоже: в деле! Дело-то, оно как океан, великое. В деле самые разные годятся, и всяк свое себе по силам найдет… Говорю вам, Клавдия — соколица, у нее рука властная, она своего права не уступит. Нелегко ей будет жить, очень тяжело, по себе знаю, она свое ко всему ревнует и будет ревновать. Вам смешно? Скажете, какая гадалка нашлась, предсказательница, вторая девица Ленорман, предсказавшая судьбу Наполеону! Не смейтесь, я одинокая затворница. И все я думаю о других и судьбы их вычерчиваю и сочиняю. Пустые, скажете, и праздные мои мечтания. Но я ведь не со зла, а от любви. От любви ко всем вам. Ну, а любовь, знаете, она бывает глазастая и видит то, чего спокойный человек и сквозь очки не рассмотрит. Вот и я Соню вашу сразу полюбила, как только увидала и узнала в ней вашего человека. Великодушная какая! И чистая сердцем! Настоящая незлобивая голубка, ни зависти, ни заносчивости…

Наша встреча с работниками района состоялась на другой день в неожиданном, хотя и не новом для меня месте — в конторе столовой курсисток-фельдшериц на Малой Серпуховке, в маленькой комнатке.

Клавдия и Соня перед тем совсем было отчаялись найти помещение. Обычные наши связи на этот раз либо отказали, либо не годились по недостаточной законспирированности.

И вот когда уже казалось, что все срывается и совещание придется отложить, Соне случайно вспомнилась одна из забытых связей: проходили как-то она и Клавдия по Малой Серпуховке, мимо кирпичного дома. Соня взглянула на вывеску у калитки — «Столовая фельдшерских курсов». «Зайдем, говорит, Клавдия, у меня здесь старое знакомство — заведующая столовой».

Пришли. Встретили их без испуга, но и без особой радости. В разговоре заведующая бросила фразу, просто так, без дела, что в столовой вот ремонт предстоит, что половицы провисли, щели объявились, пороги обились, притолоки коробятся, отовсюду дует, требуется починка, а плотники обещали зайти и не идут… И из этого родилась у Клавдии находка: мы, группой в девять мужчин, придем сюда под видом плотничьей артели, двое бегло осмотрят, какие требуются поделки, потом все гуртом зайдем к заведующей «поторговаться насчет платы», Соня же и Клавдия потолкутся под видом гостей, случайно зашедших к заведующей.

Заведующая согласилась, с условием, чтоб «торги» длились не больше часа.

Абсолютной надежности в этой затее не было. Но ее вообще не бывает. А откладывать — значило бы держать район в состоянии разброда, когда каждые пропущенные сутки увеличивали бы киселеобразное состояние нашей организации. Нелегко далось мне это решение. Принимать его пришлось мгновенно, не советуясь, не рассуждая. Что дали бы обсуждения, советы? Все и так ясно, и вместе все неясно. Советы будут даваться по настроению и предчувствиям. А случиться может одинаково и успех и провал. Конечно, в случае беды я буду винить только самого себя. Но, спокойно и трезво оценивая положение, надо признать, что нам не дождаться таких условий, чтоб не было никакого риска.

— Ты что-то, Павел, задумался? Не решаешься?

— Что ты, Клавдия! Чего ж тут не решаться, дело ясное: соберемся. Извещай всех скорей. Все хорошо, и вас обеих следует похвалить.

— За что?

— За находчивость.

У меня неспокойно на сердце, но надежда жива. При удаче стянем все наши силы и завтра же начнем планомерное наступление. Но моя тревога особенная. Она поет, как поет сейчас мое неспокойное сердце.

Чтобы меньше затратить времени на предстоящее совещание, я забежал минут на десять к Тимофею с готовыми предложениями, как действовать, как расставить силы.

После беседы с Тимофеем я отправился в столовую фельдшериц; мне обещали оставить к вечеру обед по льготной цене — вместо двадцати за семнадцать копеек. А Тимофей поспешил к Ветерану: перехватить его до ухода и по дороге на совещание договориться обо всем, что мы наметили вдвоем.

Самое совещание в столовой заняло у нас не много времени. Собрались довольно точно, как было назначено. Все протекало хорошо. Только при «осмотре» мест, которые требуют починки, вышла неловкость: в разговоре с экономкой я забыл, как называется плинтус. Заметив мое минутное колебание, она спросила:

— Вы, видно, не по плотничьей части в артели?

— Справедливо угадали, — ответил я, восхищенный ее наблюдательностью, — я больше по письменной части, вроде конторщика в артели…

Первый на совещании вопрос был о Сундуке: что с ним? Если арестован, ходит ли к нему кто с передачей? Тимофей и я вынуждены были сказать, что ничего о Сундуке не знаем. И получили за это жестокую трепку.

Доложил о затеваемой меньшевиками общей компромиссной политической декларации Тимофей. Ответ был единодушным:

— Какой может быть компромисс, когда есть обязательные для всех постановления декабрьской общепартийной конференции 1908 года о том, что задачи революции не разрешены и что надо по-прежнему добиваться их осуществления в полном объеме, не урезывая лозунгов борьбы. Других постановлений мы не знаем. А изменять решения партии мы не уполномочены. И не видим необходимости.

Сообщение о меньшевистской спекуляции на лозунге единства было выслушано с озабоченностью: не вышло бы замешательства, тяга к единству в рабочей среде очень велика.

— Ну что ж, — отозвался Тимофей, — мы откроем глаза рабочим и скажем: «Это же ряженые сторонники единства! Только мы одни за действительное единство рабочих снизу, за единство во имя революционных целей». Меньшевиков же мы спросим: «А ваше единство, господа, во имя чего? Единство кого с кем? Верхних группок политических шулеров с политическими банкротами и отступниками?!»

Мы все сошлись на том, что компромисс и отказ от разоблачения контрреволюционного ликвидаторства сделали бы из нашего участия в легальном совещании не орудие политического просвещения рабочих, а вредный и пустой парад легальщины.

Самым главным, самым важным, самым настоятельным делом из всего, что нам предстояло, мы признали создание руководящего районного центра — районного комитета.

Все говорили о том, что надо наново оформить и укрепить нашу ослабленную полицейскими налетами районную организацию. Василий предложил тут же образовать из собравшихся районный комитет. Тимофей резко воспротивился. Его поддержал я. Ветеран был согласен с нами.

— Нет, Василий, — сказал он, — ты предлагаешь отменить то, чем мы как раз сильны. Реакции не удается задушить нас никакими налетами и разгромить начисто оттого, что мы сочетаем в нашей организации демократию и централизм. А какая же это была бы демократия: взяли да сами себя и выбрали? Это уж было бы самоназначение.

— А как же иначе нам сформировать районный комитет? — сказал Василий. — Тут одно из двух: или работать без районного комитета, или назначить сейчас комитет, какой можем. Ничего не поделаешь, в такие условия нас загнала реакция. Надо с ума сойти, чтобы при нынешних условиях выбирать по всем правилам демократии делегатов от партийных ячеек на предприятиях и созывать их на районную конференцию. Валяйте, пробуйте, охранка вам за это большое спасибо скажет!

Я указал тогда на опыт других московских районов. Всюду, где случается провал комитета, при невозможности созвать немедленно районную конференцию для выборов нового состава образуют из основных работников временную исполнительную комиссию с несколько ограниченными правами районного комитета. Я напомнил, что так поступлено и при недавней замене провалившегося Московского комитета.

На этом мнении сошлись. Перестал упорствовать и Василий.

Решено было создать временную исполнительную комиссию на правах районного комитета. Избрали Ветерана, Тимофея и меня. А на случай нашего провала наметили запасный состав: дядя Алеша от Бромлея, Спиридон и условно меньшевик Жарков, если он будет твердо держаться нашей линии. Мы подсчитали, что собравшиеся представляют наши ячейки на тридцати — тридцати пяти фабриках и заводах. Наметили начать работу по подготовке созыва районной конференции. В силах ли мы будем это сделать сейчас? Для успеха надо немедленно приняться за закрепление существующих связей по предприятиям, надо также попытаться возобновить связи с несколькими заводами, где есть в данный момент совсем надежные и почти надежные люди. Но все это проверить и привести в полную известность. Клавдии поручено добыть все нужные адреса и распределить их между Тимофеем, Ветераном и мною для обхода людей.

Прикинули: при настойчивой нашей работе и при удаче можно будет собрать на конференцию до восемнадцати — двадцати делегатов, представляющих около сорока предприятий.

Как ни трудно было установить точное число наших людей на каждом предприятии, мы считали, что, в общем, будет больше четырехсот человек. Конечно, это не то, говорили старожилы, что было в седьмом году, перед пятым Лондонским партийным съездом, когда наш район послал на съезд около трети всех (тринадцати) делегатов Москвы, по одному от пятисот членов партии. Но не будем тужить: организация жива и работоспособна.

Тимофей сделал короткое сообщение о нашей работе в легальных организациях. Все сходились на том, что надо сосредоточить на этом деле больше сил. Ветеран предложил созвать специальное совещание районных работников, занимающихся в легальных организациях. Я возразил ему:

— Не надо обособлять из нашей среды каких-то «специалистов» по легальной работе. Нужно, чтоб все мы без различия постоянно учились, как использовать легальные возможности для укрепления нашей нелегальной партийной организации. Поэтому самую идею совещания, как предлагает Ветеран, я поддерживаю, однако для всех нас, а не только для «специализирующихся» на легальной работе.

О Прохоре решили всюду заявлять, — если будут вопросы, — что мы не считаем его провокатором. Условились ничего не сообщать о том, что ведется наблюдение за следами провокации в районе. Это для того, чтобы не спугнуть заподозренного махаевца.

Все говорили о большой тяге рабочих к самообразованию. Соню отрядили на пропагандистскую работу.

Наконец распределили силы для нелегальных, а где можно — и легальных выступлений, с короткими докладами о предстоящем совещании по рабочему быту.

ГЛАВА XV

Начались мои каждодневные походы по разным концам района.

Днем я делал доклады для тех рабочих, кто работал от семи вечера до шести утра в ночных сменах и кто бывал свободен часам к четырем, после дневного сна и короткого отдыха, а по вечерам для тех, кто заступал на работу с шести утра до пяти дня.

Я обладал теперь собственным жильем, устроившись у адвоката в комнатушке, ход в которую был через кухню. Дверь из кухни ко мне была застекленная в верхней половине. Это неудобство мы с Феней, прислугой адвоката, общими силами устранили с самого начала — завесили застекленный переплет «Ведомостями градоначальства», прикрепив их кнопками. Кнопки эти почему-то не держались и падали на пол. Я вскакивал, поднимал кнопку и всаживал ее опять на место. При этом она обыкновенно ломалась. А я рассеивался чтением в «Ведомостях» объявлений об «утерянных паспортах», об «отставших собаках», о «торгах на поставки сена и овса для конной полиции».

У меня теперь выдавались тихие промежутки времени, обычно к ночи, когда я возвращался после докладов. Я умилялся тому, что я один, что никому не навязан судьбой в качестве ночлежника, что могу спать и не спать, могу самостоятельно решать, гасить ли свет или не гасить, читать или не читать. По утрам, если не было дела по восстанавливаемым связям с другими районами, я отправлялся только к двенадцати — для Фени говорилось: «в университет», а на самом деле — на явку.

Феня очень любила пересказывать мне обо мне же:

— Уж таких тихих жильцов мы и не видывали. Войдет и не шелохнет, и все бочком… Затворится у себя — и тихота! Тихота! Я иной раз чуть приоткрою дверь и загляну: не захворал ли, сердечный? А он, болезный, над книжкой что-то… не сказать тебе — читает, а будто как пишет чего, карандаш грызет, и то очень веселый, улыбается, ручкой в воздухе разводит, а то, сиротинушка, поникнет, и сидит, и сидит… в книжку уж и не глядит, а все в потолок, и задумчив, как тебе сказать, до крайности задумчив. Не то горе какое ему вспоминается, не то он задачу какую решает, уроки, знать, им задают, а глядит все в потолок, вроде там у него записано чего. И вдруг опять развеселится, шагать в угол из угла начнет и что-то приговаривает веселое. И я тебе скажу — поведения он как красная девица… К нему никого, и он сам ни к кому, только ученье, только ученье. Ну, а бедствует… большую беду бедует. Я уж его обману иной раз, чайку-то у него нет, а я ему вру: «А как же, там у вас еще на донышке на одну заварку оставалось, ею-то я и заварила, зачем же пустым кипятком наливаться, когда свой чаек есть…» — «Ой, — скажет он, — Феня, лукавишь! Своего заварила». А я: «Что вы, что вы, какая мне нужда кривить? Да и откуда я вам своего-то подложу, у меня и нет своего-то». И оба рассмеемся, — не дети же мы с ним, понимаем. Но зато заведись у него грош, он меня так не оставит, озолотит Федосью, если разбогатеет. Он к людям очень прилежный, за сущую малость все «спасибо, Феня», «спасибо, Феня». Очень мне про эту книжку хочется узнать, что такая за книжка у него, чем это она его так к себе привязала, пыталась, да не могу сама прочитать заглавие. Но я ведь отчаянно смелая, что хочешь тебе скажу, о чем хочешь всякого спрошу, не заробею, не постыжусь. И вот в хорошую минуту и подкатилась к нему: «Что это за книжечка у вас, без обиды будь спрошено?» Смеется моей любопытности. «Библия? — говорю. — Нет, та толстая, и на евангелие будто не похожа». А он меня на смех: «Нет, говорит, Фенечка, это лучше, чем евангелие». — «Да чего ж оно, говорю, без золотого обреза?»

И вдруг Феня спохватывается, что говорит-то она обо мне и не с кем другим, как со мной.

— Ах, чтоб меня намочило! Чего же это я горожу вам! Вот голова-то моя толкачом…

И, махнув рукой, застыдившись, Феня убегала.

До самой глубокой ночи, когда все в квартире засыпали, когда и весь огромный город устало затихал, я сидел, читая книгу Ленина, думал над нею и жил ею.

«…человеческое мышление по природе своей способно давать и дает нам абсолютную истину, которая складывается из суммы относительных истин».

Читая, я испытывал наслаждение и чистую радость, подобно тому как испытываешь от высоких произведений искусства: меня окрыляли мысли, что мир до конца доступен познанию, что мир до основания доступен переделке и преображению. Так осязательно и живо представало передо мной в этой книге неразрывное единство между самыми конечными обобщениями человеческого познания и самой обыденной житейской деятельностью — единство теории с каждым мельчайшим шагом нашей повседневной практики, нашей активности.

Никакие иные мгновенья не давали мне такого наслаждения жизнью, как эти мгновенья всепоглощающей сосредоточенности. Убежденность в нашей правоте и в реальности наших целей и путей, уверенность в нашей непобедимости, ощущение силы, радости, надежды — все это наполняло и заливало меня счастьем.

Работа в районе кипела. На явках, отчитываясь и делясь впечатлениями, мы радовались и ликовали. Настроение рабочих оказывалось всюду бодрым. О выступлении Благова на «частном совещании» и о наших ему ответах стало в рабочей среде широко известно. Шли споры, рабочие были взбудоражены.

…Дули влажные, мягкие ветры. К полудню пригревало. Уже начал таять снег на улицах.

Тимофей, Ветеран, Василий, Кречет, Соня, Алеша от Бромлея, как и я, тоже каждый день выступали с докладами. Через надежных товарищей из бюро профессиональных союзов наши получали приглашения выступать на таких предприятиях, где у нас до той поры связи не было. В работу по докладам пришлось включить и Клавдию, в ущерб правильному ходу наших общих внутрирайонных сообщений и связей.

Вернулся, наконец, из деревни Степа. Агашу он доставил благополучно.

— Как живет деревня, хотите знать? Я так вам скажу, Павел Иванович, — жизнь в деревне сейчас только сверху серой золой посыпана, а под золой на самом деле непогасшие уголья тлеют; чуть случись ветерок, даже малый, золу сдует, мигом вспыхнут огонечки и засвистит пожар. Из мужичьей общественной земли нарезают отруба и выделяют в собственность тем, кто побогаче, у кого сила есть отойти на самостоятельный хутор, на отдельное хозяйство. Зажиточные мужики зарятся на это… Еще бы! Не шутка получить в собственность землю, да на это выделяют к тому ж лучшую землю из общества… Но зариться-то зарятся, а не все рискуют отрубиться на хутор, потому что другие-то мужики, которые победнее и даже среднего достатка, в штыки таких берут: окаянные вы, мол, грабители общества. Но, конечно, интерес пересиливает опаску… Кулаки все-таки лезут в хуторяне.

Степан отыскал Настю и виделся с ней.

— Нанялась в работницы как раз к хуторянину, очень, говорит, тяжело ей. Хуторянин этот всего недавно выделился из общества. Нарезали ему земли в полуверсте от деревни. Самая что ни на есть пожирнее. И с заливной луговинкой возле речки. Я знаю эту деревню — Щитково. Стеснены в наделах спокон веку были. И тут уж мужики остервенели: самый лучший кусок у них вырвали. «За что, почему, за какие такие наши грехи? И за какие такие его заслуги?.. А мы что, говорят, не люди, не плательщики, не солдаты?.. Детей, что ль, у нас нет?» Ну и пошло, конечно, ожесточение. Это уж не добрососедское житье. А хуторянин сделался настоящий волк, так и скалит на всех зубы, так, ощерившись, и ходит, кусаться норовит. Мужики тоже ему спуску ни в чем не дают, а он мужикам. И каждый день что-нибудь у него поломано иль безвестно пропадает. А он в угрозы: «Поймаю кого — до Сибири доведу. Нынче, говорит, хозяйственным мужикам защита и поддержка, а не лодырям, горлопанам…» А мужики ему: «Ну, вали, вали в недобрый час, доведи нас до Сибири, только оберегись, не попасть бы тебе самому скорее нас в губернию поближе Сибири…» — «В какую?» — спрашивает. «А в Могилевскую!..» — «Ах, говорит, вы мне могилой грозите, кровавой расправой?! Так поберегитесь сами, не то попробуете стражниковой плетки…» И то — как сказал, так дня через три приехали из волости два стражника конных… Протрусили по деревне, постращали ребятишек плеткой и проехали к этому самому хуторянину по прозвищу Долдон. А обратно ехали уже выпивши. Остановились в деревне на минутку, хвалились, что нынче не те уж времена, — «это вам не пятый год, красного петуха пущать… нынче порядок — зря никого не трогают, но уж и поблажки разбою не дают…». После этого случая завел хуторянин злых собак. Настю чуть не загрызли; вздумала она со двора отлучиться, Агашу навестить, а как возвращалась, собаки и напали. Облютел этот Долдон еще пуще: «Ты, говорит, куда бегаешь, переносчица, что обо мне доносишь на деревню и про мой хутор рассказываешь? Если, говорит, деревенские тебя научат собак моих отравить, то ты у меня, говорит, сама раньше времени издохнешь…» Ну, а куда ее, Павел Иванович, я мог бы сразу из этой кромешности вытащить? Звал сюда, в Москву, на фабрику. «Нет! Боюсь фабрики». Жила при фабрике ведь, у Коноплиных-то, все порядки знает, а боится… потому — наговорили ей девушки фабричные всяких страхов и про жару, и про смрад, и про пыль, и про увечья, и про «приставал» всяких, и про «чахотку». «Боюсь — да и только», — вот и все ее слова. Будь вы, вы бы ей лучше меня объяснили, доказали. А может, вовсе и не боится, а стыдится: скажут, сманил Настюшку молодой парень в Москву. А может, и гордость передо мной. «Что ж, я без твоих костылей не смогу ходить, что ль?» Ведь горда-то она очень. От Коноплиных-то ушла больше всего из-за гордости. Эх, Павел Иванович, туда бы, в деревню, теперь агитаторов вроде вас, а то ведь злость у мужика растет, а понятия мало. К весне, увидите, начнут хуторян палить. Ну, спалят, а организации нет никакой. Вот и выйдет как выстрел в воздух. Я уж и то говорил двум-трем верным мужикам, что дело серьезное и надо бы держать тайную организацию, готовиться к большим делам, копить и беречь силы, умножать их, а не распылять, «и держите, говорю, связь с нами, рабочими». И скажите, это я правильно, Павел Иванович, говорил им или ошибку допустил?.. Сейчас у меня у самого забота, как бы знания свои пополнить… Ребята с нашей фабрики зовут на Пречистенские курсы, они ходят по вечерам заниматься и рассказывают, что очень хорошо там объясняют на лекциях географию и историю…

Степана мы направили в помощь Тимофею и под его руководство. Несмотря на большую разницу в летах, они сошлись, как близкие, как равные дружки. Это хорошо для Степана, — у Тимофея всякий может поучиться душевности, верности партийному делу, уменью привязывать к себе людей, чутью и такту. Но немножко завидно и мне: почему со мной Степа соблюдает какое-то расстояние?..

Наконец я добился встречи со всегда занятым Иваном Елистратовичем Жарковым.

— Горько мне, меньшевику, признаваться вам, товарищ Павел, что свертывают меньшевики революционное знамя нашей РСДРП. Меня остерегаются, не все рассказывают, но чую я, что нехорошее что-то творится. Тяжко мне очень с Ефимом Связкиным ссориться, как-никак душа в душу когда-то жили… Хоть я и кондитер, а он печатник, а все, бывало, вместе, неразлучные, да и в Бутырках вместе отсиживали. Что делать, значит, другие времена пришли. Теперь ждут, должен приехать в Москву кто-то из больших питерских меньшевиков… Может, рассеет он мои недоумения. А пока?.. Что же, пока я готов идти с теми, кто за старую партию. Я старый подпольщик и от подполья отрекаться не собираюсь.

Вскоре Жарков выступил на легальном собрании с докладом о предстоящем совещании по рабочему быту. Мы предварительно условились, о чем и как он будет говорить. Старик просил меня «поприсутствовать» на этом собрании.

— Увидите, что Иван Елистратов не затупил свое оружие, а уж мы вам конспирацию обеспечим, в сохранности доведем и проводим в сохранности.

Я отказать не решился, хотя и был для меня не шуточный риск.

Жарков на собрании говорил очень задушевно, просто и горячо. Оратор он был отменный, говорил не отвлеченно, образно, с живыми примерами, никаких приукрашиваний, слова точные, всем понятные. Но главное, как мы и условились, ударил по ликвидаторам и защищал, — обиняками, конечно, — наши неурезанные лозунги.

— Мы, товарищи, все одинаково, — сказал Жарков, — стоим за три кита и накажем нашим делегатам тоже стоять за три кита.

Поднялся пристав:

— Запрещаю говорить так.

— Чего запрещаете? — спросил Жарков.

— Вот о трех китах запрещаю…

— А я об тех китах, на которых, старики говорят, земля стоит.

Пристав возвысил голос:

— Вы дурачком не прикидывайтесь. Знаем мы, о каких трех китах говорите. Это всем известно: республика, конфискация земли и восьмичасовой рабочий день.

— Ну, уж раз господин пристав заговорил о республике, то, значит, придется нам с ним согласиться…

Пристав кинулся к Жаркову:

— Молчать! Я тебя, сукин сын, лишаю слова!

Арест Жаркова был неминуем. Но он не напрасно обещал соблюсти «сохранность». Организовал он своих очень хорошо: как только сошел с трибуны, рабочие встали, подняли шум, оттерли от него городовых, которые было подались к нему. И через мгновение Жаркова уже не было в зале. Что было дальше, я не видел: надо было утекать, пока не началась проверка всех выходящих.

По счастливому вдохновению, я бросился к какой-то малозаметной дверочке и наугад нырнул в нее, рассчитывая, что в крайнем случае проберусь и спрячусь на чердаке. Вышло же совсем отлично, — дверка вела во двор. Во дворе никого. Скорым шагом я направился к калитке.

— Стой! Куда прешь?

Наперерез мне откуда-то из-за флигеля выскочил городовой.

Не раздумывая, я повернул назад. Побежал наудачу в глубь двора… Городовой пустился за мной. Но в это время из той же самой узкой дверочки выскочило несколько рабочих. Городовой растерялся. Ребята бросились к калитке… За флигельком, у низкого заборчика, попалась мне на глаза снежная детская горка, я на нее — и через забор на соседний двор.

И вдруг на улице чувствую за собой слежку. К счастью, шпик один… Надо принять меры раньше, чем он привлечет к себе на помощь других шпиков.

По улице несутся рысью вереницы розвальней порожняком. Возницы весело гикают и подсвистывают. Заметив, что я хочу «подсесть», возница хлестнул по лошади концами вожжей и, подшучивай, прокричал:

— Догоняй резвей!

Со всего разбега я шлепаюсь «бочком» на крыло розвальней и, не удержав равновесия, валюсь в глубь саней. Возница добродушно хохочет и хлещет весело по лошади.

— Эх, любезная! — Потом обращается ко мне: — Сиди, сиди смелее, коли подсел. Не сгоню…

Мы пролетаем с гиканьем через Москворецкий мост, вскачь взбираемся в гору по Москворецкой улице, пересекаем Красную площадь, въезжаем в Иверские ворота. Здесь я на ходу соскакиваю и замешиваюсь в толпу. Вслед за мной сейчас же останавливается возле часовни ехавший за розвальнями извозчик, и из саней выпрыгивает личность с лисьей мордой, — «личность» делает вид, что направляется к часовне помолиться, в ней я узнаю шпика, который начал за мною слежку еще по ту сторону Москвы-реки.

Толпа у часовни не так густа, чтоб скрыть меня. Быстрым шагом направляюсь к Охотному. Здесь поток прохожих намного гуще. Шпик, однако, не отстает и следует за мною по пятам. Что делать?

Пересекаю улицу и направляюсь к церкви Прасковеи Пятницы, стоящей почти посредине проезда. Рядом с церковью книжный развал, там толпа еще теснее. Но шпик не теряет меня из виду.

Ускоряю шаг. На мое счастье, тротуар перед Благородным собранием на углу Большой Дмитровки совершенно запружен людьми. Это жаждущие купить билеты у «барышников» на вечерний концерт какой-то приезжей музыкальной знаменитости.

Ныряю в этот водоворот и соображаю, что, кроме выходов в Охотный ряд, есть еще выход из вестибюля Благородного собрания на Большую Дмитровку. Торопясь, проталкиваюсь в подъезд.

В вестибюле вижу целое шествие: человек в замызганном смокинге и туго накрахмаленной манишке, с ним рядом адвокат, у которого снимаю комнату, а меж ними женская фигура в собольей шубке и собольей шапочке. Во всех ее движениях чувствуется властность, сытость, но больше всего — надутая спесь. Из-под шляпки у нее выбивается сияющая медь темно-рыжего локона. Да это же Ксения! Неужели Ксения Коноплина?

Вот встреча совсем не кстати! Как бы ускользнуть?

Человек в смокинге, — очевидно, здешний администратор, — изгибается перед Ксенией, кланяется, виляет поясницей и всем своим существом излучает раболепство. Адвокат старается не отстать от администратора. Тот распахивает дверь директорского кабинета и приглашает Ксению Георгиевну войти. Склонясь, он ждет. А Ксения в это мгновение замечает меня и останавливается на пороге:

— Вы ли это? Ну, прямо судьба! Как раз вы мне очень нужны. Входите, входите с нами, я сейчас улажу одно дело и займусь вами… Входите.

Для меня это удобный случай избавиться от шпика, которого, очевидно, затерли в толпе. Я не вижу его в вестибюле, но подозреваю, что он все-таки заметил, как я вошел сюда. Ну что же, скроемся в кабинете директора, и пусть ищейка теряется в догадках, куда исчезли мои следы. Только б мне остаться в кабинете подольше, пока шпик не повернет оглобли и не побежит к выходам на Дмитровку.

В кабинете адвокат подает мне руку.

— Вы знакомы с Павлом Ивановичем? — удивляясь, спрашивает Ксения.

— Вы сказали… с кем? — осведомляется адвокат.

Я спешу поправить Ксению:

— Вы запамятовали мое имя. Я Лука Павлович…

— Лука Павлович, так точно, — подтверждает адвокат, знающий меня только по моему паспорту.

Ксения Георгиевна прищурилась. Что она сейчас сделает? Может быть, захочет выдать меня? От таких все станется.

Она знает, что я жду напряженно, и нарочно медлит, желая поиздеваться, подтрунить надо мной. Не торопясь, снимает шапочку, самодовольно вскидывает голову и улыбается, встряхивая копной темно-рыжих волос, — они у нее такого густого, темного багрянца, как бывает небо в ветровый закат. И взгляд ее зеленых глаз как будто говорит мне: «Что, попался? Ты в моих руках…»

Во мне закипает злоба против этой женщины из мира бесконечно чуждого и ненавистного мне. Даже чудесное сочетание ее зеленых глаз с темно-рыжими локонами мне кажется неприятным, вызывающим на протест и отпор.

— Как? Лука Павлович?.. Ну конечно, вспомнила! А я-то спутала, сказала «Павел Лукич…» — говорит врастяжку Ксения, все так же хитро щуря зеленые глаза.

— «Павел Иванович» сказали вы, — поправляет ее адвокат.

— Нет, «Павел Лукич» я сказала! — кричит она на него гневно. — А вы держите язык покороче… Я вам деньги плачу, так извольте мне верить, слушаться меня и уважать!

Ее «великодушие» мне тоже противно. Очевидно, у нее есть какие-то свои расчеты, коли не выдает меня. Хочется немедленно покинуть этих людей, но шпик, наверное, все еще продолжает разнюхивать мои следы.

— К сожалению, директора нет, — изгибается перед Ксенией администратор, — но я постараюсь сам все уладить. Не откажите… прошу минуточку ожидания.

И он исчезает в дверку за портьерой в глубине кабинета.

— Вы понимаете, какой скандал! — возмущаясь, рассказывает мне Ксения. — Через какой-нибудь час концерт… и какой концерт!.. Все меха, какие есть в Москве, все бриллианты будут нынче на концерте, а я только что узнаю об этом… Кругом же меня одни олухи царя небесного, никогда вовремя не хватятся. Гоню за билетами; прибегает человек назад и бормочет: «Никак-с нет, все распродано». Это мне-то «никак-с нет»! Лечу сама и вот его, адвокатишку моего, с собою на цугундер: хлопочи! Мне только ногой топнуть — достанут. Вы про меня слыхали, кто я теперь в Москве? Архип нам с Валерьяном Николаевичем нашу долю деньгами выделил. Вот этот самый адвокат деверька моего любезного припер к стене… Пожался Архип, пожался и уступил… А забастовку он тоже проиграл… Да, пожалуй, и для него же лучше: работа пошла спорее и выгоды, подсчитали, больше стало получаться. Ну, а я купила себе новый особняк, у меня там какой-то Врубель не Врубель, а из его учеников кто-то стены раскрашивает. В тыщи влетит одна раскраска, подумайте, за малярные-то работы! Библиотеку купила… восемь тысяч книг, переплеты с золотыми корешками. Картин Марии Васильевны Якунчиковой накупила… это ведь не какая-нибудь художница, а фабрикантова дочь, цветочки пишет, сирень, например. Понюхай картину — и прямо запах услышишь, ну чисто живые. Купила часть в холсте, часть в простых рамочках. Заказала я к ним золоченые рамы. Чтеца теперь ищу нанять, чтоб мне читал, когда отдыхаю. И потом секретарь мне нужен с образованием, письма писать, разобраться, куда билеты, на какие балеты купить… Ну, а за границу мы с Валерьяном не поедем, — при больших деньгах нам и в Москве любо-дорого, лучше не надо. Да, к тому ж, что в них, в этих англичанах, — только дурацкая чопорность, а на поверку одно стеснение: ни чихнуть, ни кашлянуть по-человечески, и все тянутся, все пыжатся… и по-кошачьи дам своих кличут «миссис», — не люблю! Намедни собаку покупаю, ко мне егерь с вопросом: «Английского дога вам, сударыня?» — «Перекрестись, говорю, с ума сошел! Какого хочешь дога, хоть эфиопского, да чтоб не английского». Взяла и купила датского, назло им. Вот в Москве и останемся. И сказала б я вам еще словечко, да волк недалечко. — Ксения Георгиевна быстро повернулась к «адвокатишке»: — Сбегай-ка, душа, поторопи этого хлыща в смокинге: что он там мешкает так долго…

Адвокат стремительно юркнул в ту же дверку за портьерой, куда перед тем ушел администратор.

— Теперь одни, — заговорила Ксения, понижая голос, — и скажу вам словечко: в секретари ко мне не пойдете? Ну-ка, прикиньте! Пошевелите мозгами. Выгода вам прямая. Ей-богу, выгода. У нас по купечеству в моде сейчас из бывших длинноволосых брать к себе на службу. Иная купчиха шикарно шепчет: «У меня секретарь-то… в революционерах раньше ходил, а теперь…» Очень они все понимающие, из бывших-то бунтарей которые… О них толкуют: куда ты их ни брось, везде могут обойтись и на своем поставить. Да вот и вас взять: как это вы ловко тогда на фабрике у нас все обернули к стачке… Даже сам Архип костил, костил вас последними словами, а и то потом сказал: «Умеют они, черти, с народом ладить». Ну что ж? Пойдете? А я бы вас у градоначальника отхлопотала. Все бы с вас за прошлое сняли, всем мученьям вашим был бы конец, и никто вас не тронул бы. А уж за Конопляными пожили бы вы, как никогда не живали: поели б, попили б в полное свое удовольствие. Образованный-то человек, вроде вас, был бы мне сейчас очень и очень к руке. Не думайте, что я на вас как на мужчину зарюсь… — Ксения оглядела меня с ног до головы. — Хотя вы ничего сам по себе, недурен, недурен… А если вас одеть поаккуратнее, пожалуй, подошли бы под стать к хорошим людям, вроде нас.

Становилось нестерпимо. Я встал. Скучное, пустое дело было бы отвечать этой особе. Быстрым шагом направился я к выходу. Шпик, думаю, уже снялся со своего дозора.

— Куда? Куда вы бежите? — Ксения вскочила, догнала меня, преградила мне дорогу. — Зачем такая мне от вас обида? Это со мной-то не хотеть даже разговаривать? Это что же ты за принц или черт какой? Из какого это теста вас таких пекут? Не пущу. Возьму и не пущу. А силой уйдешь, сумею достать и привести к покорству. Я ведь такая, обиду не прощаю.

Осторожно я отстранил ее и вышел.

Шпика в вестибюле не было.

На улице был уже вечер. Спустившийся неожиданно туман казался черным от зеленоватого света только что вспыхнувших газовых фонарей.

Но мой деловой день еще не кончен. Мне надо повидать рабочего Ваню Арефьева с завода Жиро, по прозвищу «Золотой». Нас познакомили на собрании, где выступал Жарков. Мы условились с Ваней встретиться через два дня. Он дал мне свой адрес и обещал в назначенный вечер «привлечь» для встречи со мной троих приятелей. Они все четверо посещали Пречистенские курсы, и потому Ваня просил прийти не раньше десяти вечера.

— В пятом году мы были юнцы, но все-таки ходили в пропагандистский кружок низшего типа, кое-какие книжки читали, ну, и, понятное дело, в декабре месяце, во время восстания, не на печке грелись. А потом как-то все четверо самообразованием сильно увлеклись. Я «Две тактики» просто изучил и некоторые места, как стихотворение, наизусть запоминал и запомнил.

Знакомство с Арефьевым было новой для нас связью. Не вижу ничего плохого в том, если я приду к нему раньше условленного дня.

У Вани я оставался всего минуточку. Только подтвердил день и час нашей будущей встречи. Мой приход его обрадовал так, как я и ожидать не мог.

— Ну, значит, заинтересовались, вижу, нами. А то я сказал приятелям: «Приходите, от комитета будет человек». А они за насмешку принимают: «Заливай больше! Мало что обещается, да не всегда исполняется».

Ване Арефьеву года двадцать два, но он ласков и мягок не по летам. И прозвали-то его «Золотой» за ласковость в обращении.

От Вани, что же, домой? Надо бы домой, так я устал. Но должен еще побывать у Бескозыречного, надо поторопить его и Тимофея с делом махаевца.

Бескозыречного не оказалось дома. Авдотья сказала мне шепотком, — хотя остерегаться было некого и шепот нужен был только для выражения важности дела, — что Фрол ушел еще с сумерек.

— Ушли они втроем. Сначала зашел Тимофей… Подожди, потом явился Петя… Пошептались, пошептались и быстро снялись с места. Петя говорит: «Нынче накроем предателя, как он с полковником разговаривает, встречается… » И пошли, значит, в ресторан ночной, где Петруха прислуживает.

Услышав разговор, вышла из-за переборки Лукерья. Она приветливо и грустно улыбнулась:

— Навестить пришли?

Ей захотелось, чтоб заговорили об ее горе.

— Сдала Луша Афоню своего… сдала, — сообщила Авдотья.

— Сапожнику сдала моего сиротинушку… Сапожник-то настоящий кощей… худущий, злющий, лохматый, волосищи мочалкой на лбу подвязаны. Сам говорит с человеком, и сам куда-то в угол смотрит, а не на человека…

— Да ты уж страху-то на себя не нагоняй, Лукерья. Сапожник как сапожник… Все они такие, мастеровщина, хмурые… И вот теперь, Павел Иванович, и не знаю, что ей, Лукерье, присоветовать. В нерешимости она: уехать ли в деревню, раз уж мальчонку определила, или еще здесь остаться, присмотреться, как малому поживется. А и то сказать: чего ж смотреть, везде одно, и хрен, как говорится, редьки не слаще. Может, мальчику-то легче будет, что мамка далеко.

— Пошла я нынче проведать его, — заговорила Лукерья напевно, похоже на поминальные причитания, — как ему там, горемыке, во чужих-то людях маяться, как сердечушку-то его трепетать приходится. Купила я ему ситного полфунта. Сели мы в мастерской в уголок, а он мне шепчет: «Не ходи ты, мамка, ко мне Христа ради, а то надо мной смеются». Вижу, берет он ситный, — купила я ему мягкий, горячий, — откусывает, а кусок у него в горле застревает, вижу, давится мальчонка… печаль его сердце терзает. Не удержалась я и как зальюсь слезами, глядя на него…

— Ох, дура ты, Луша, дура! Только ведь лишнее мученье мальчику от твоих слез, — сказала Авдотья.

— Да что ж, я сама того не понимаю, что ль, Дуняша? Понимаю, да мочи нет…

— Ну и что же Афонька на твои слезы?

— Он, веришь ли, Дуня, посмотрел на меня строго… ну, веришь ли, прямо как его покойник отец. Тот ведь крепок был… Ну, думаю, он сейчас мне объявит: «Возьми, мамка, обратно домой, буду тебе, мамка, служить верой-правдой, во всем слушаться, только возьми отсюда…» Ан нет! «Что ж, говорит, тужить? Тужить, мама, не надо… что сделано, то сделано. А вот как приеду к тебе на будущий год к Святой на побывку в новых яловочных сапогах, так все вы и ахнете! И еще гостинцев привезу! Вот и скажете тогда: ай да Афанасий!» Сказал он это и засмеялся. Засмеялся, а у самого-то, бедняжечки, слезинки на ресничках…

— Герой мальчонка, герой, — сказала Авдотья, вытирая глаза.

— Чистый кремень! — подтвердила Лукерья.

Уходя от них, я на повороте из переулка столкнулся с Бескозыречным. Он возвращался домой.

— Ну, что?

— Плохо, товарищ Павел. Зря прождали. Не явились волки. Либо что почуяли, либо просто так. И то сказать — им какой хочешь ресторан для свиданий выбирай, взяли и перешли в другой… пойди теперь, поймай их. И подумать только — такая подлая измена. Как это так может быть: перекинуться от своих к чужим? Нет на свете хуже этого.

Мне снова так захотелось увидать Клавдию, что я тут же поспешил проститься с Бескозыречным.

— Что такое с вами, товарищ Павел, что так встрепенулись вдруг? — удивился Бескозыречный.

Я ничего не ответил и быстро зашагал прочь. Отойдя немного, оглянулся: Бескозыречный стоял на месте и глядел в мою сторону.

Я шел, а на сердце все нарастала и нарастала радость. Соприкосновение с ненавистным миром еще больше обострило во мне ощущение нашего морального превосходства над врагами.

И как мне не чувствовать себя счастливым, когда на каждом шагу я вижу и убеждаюсь, что преданность революции жива в народе и возрождается с новой силой!

Ликующее чувство большой, осмысленной жизни, полной захватывающей борьбы и постоянно подтверждаемой уверенности в победе, слилось в эти мгновения с ощущением моей собственной молодости, здоровья и первой моей любви.

Я сейчас пойду к Клавдии. Я хочу ее видеть хоть на один миг. Впрочем, где я? Почему пусты улицы? Неужели так поздно?

Оказывается, опять, как и в первый день после возвращения из ссылки, мои ноги еще раньше меня приняли решение. Они влекли меня туда, куда стремилось мое сердце. Я уже был недалеко от места, где теперь поселилась Клавдия.

Долго пришлось стучаться в дверь квартиры, где Клавдия снимала комнату, долго не хотели мне открывать. Наконец послышались шаги и угрожающий мужской голос произнес:

— Это что еще за стук? Чего стучите среди ночи?..

И шаги удалились. Что же делать? Решаюсь снова стучать: пусть хоть повесят меня… И опять голос за дверью:

— А кто вы и зачем?

— Я к Клавдии Ивановне Селиверстовой… разбудите ее.

Клавдия открыла мне в беспокойстве, почти в ужасе:

— Какое-нибудь несчастье?

— Нет, нет, не несчастье… Наоборот, Клавдюша, совсем наоборот — неотложная радость!

— Неотложная радость? Я не понимаю, Павел, что это такое.

— Это такое… что в двух словах не скажешь, — отвечаю я ей, чувствуя, что и пространно не смог бы объяснить.

Она зажигает свет в своей комнате и вводит меня. Я сажусь и прошу ее сесть против меня. Мне нечего сказать ей: я счастлив, что вижу ее.

— Но что же случилось, Павел, что ты прибежал так поздно и меня испугал и весь дом переполошил?

Я поставил локти на стол, уперся лицом в ладони и стал смотреть в ее милые глаза. Она, смущенная, недоумевающая, ждала с тревогой, что я скажу.

— Что случилось? — заговорил я. — А случилось, Клавдюша, то, что все идет хорошо. Мне думается, недалек подъем… Подумай, какие годы, мрачные, тяжелые, пережиты после пятого! Но, кажется мне, что все уже проходит, проходит, Клавдинька…

Я боялся, что она меня сейчас спросит: «И за этим ты шел?» Но как я обрадовался, что она так не спросила! Она приняла мои слова как выражение большого чувства или предчувствия грядущей победы.

— Я понимаю, Павел, и во мне тоже какая-то перемена… мелочь за мелочью, а что-то меняется большое в нашей жизни. Я тоже чувствую: в России начинает веять свежий ветер…

Я поднялся с места.

— Мне надо уходишь, Клавдинька. Это в самом деле нескладно, что я пришел…

— Нет, Павел, не смей так говорить. Неужели ты думаешь о пошляках, которые — ты слышишь? — где-то здесь за дверью… стараются нас подслушать, наверное. Чудесно, Павел, что ты пришел. И ты меня так обрадовал, так обрадовал!

— Ухожу, и еще последнее слово, одно слово, Клавдинька: я скажу начало фразы, а ты доскажешь конец, — хочешь?

— Хочу.

— Ну, начинаю. Я пришел, чтоб сказать тебе, что я… тебя… так сильно… так сильно… Вот, начало я сказал, договаривай конец: «так сильно…»

— Я не понимаю, Откуда мне знать, что «так сильно»?..

— «Так сильно тебя…» Ну, договаривай, — дальше, идет слово на букву «л»…

Она отвернулась как-то поспешно и резко. Я вспомнил вечер у балконных дверей, февральский дождь и наши обещания друг другу. Мне стало стыдно за свою назойливость.

— Иди. Прощай, — сказала она.

У выхода на лестницу она догнала меня.

— Прощай, Павел. Я очень рада, что ты зашел, — и крепко пожала мне руку.

На улице я почувствовал безмерную усталость. Но ночевать к себе не пошел: не выдала бы со злости Ксения Коноплина… Долго бродил, а к утру немного прикорнул за столом в ночной чайной.

ГЛАВА XVI

Утром в чайную брызнуло солнце. В окне весенняя голубизна. Как хорошо! Какая чудесная приближается весна! Я схватился за часы: пора, скоро явка.

По дороге в «Вятское издательство» все думал и думал о вчерашних событиях, о ночной встрече с Клавдией, о радости, которая наполняла мне сердце.

Задумавшись, я наткнулся на внезапно остановившегося человека, который перед тем шагал впереди меня. Где-то возле заплакал ребенок. Люди вокруг стояли с задранными кверху головами.

— Пошел, пошел… вверх, вверх… выше, выше…

— Вона как забирает!

— «Она исчезла, утопая в сиянье голубого дня…»

— Кто она?

— Кто она? Да вот шар-то этот самый детский. Вон уж он где, совсем с облаками слился. Не плачь, мальчик, купит маменька другой…

— Нынче все равно как на благовещенье, пташек на волю выпускают, а ты шаром заместо птички в небо козырнул!

Тут только я заметил, что улица празднична. Над толпами колыхались разноцветные шары. По мостовой, почти оттаявшей, катились начищенные пролетки, ландо, застланные коврами собственновладельческие линейки.

Над экипажами тоже вились шары. Их привязали к дугам, к шапкам кучеров.

Толпы были шумны, пестры. Одежды девушек, женщин сливались в яркую, разноцветную весеннюю рябь.

Воздух, когда я вышел на Тверскую, был полон режущими, скачущими, сталкивающимися, пронзительными звуками — свистеньем свистулек, щелканьем детских пистолетов, шипеньем хлопушек, протяжным гуденьем жестяных и глиняных игрушечных дудок. И, покрывая все, дребезжали и грохотали железные шины по булыжным мостовым.

Сегодня вербное воскресенье. Все потоки устремлялись в одну сторону — вниз, к Иверской, а оттуда на Красную площадь, на вербное гулянье.

Книжный магазин по случаю праздника был закрыт. Надо было заходить со двора, со стороны задней, складской комнатушки; ради явки заведующий оказался на месте. Я справился у него, как обстоит дело со вторым выходом на случай появления полиции.

— Ведь утечь через парадный ход и думать нечего… Даже если зайдут со двора, то уж на улице-то кто-то останется следить. Подумали вы об этом?

— Не беспокойтесь, все в лучшем виде предусмотрено на случай праздничных дней и обсуждено еще с товарищем Сундуком. На чердаке, где середь ящиков черт ногу сломает, проделан мною собственноручно лаз в соседнее помещение. Случись опасность, сам провожу… пока подручный будет полиции зубы заговаривать…

Вскоре пришла Клавдия. После проверки всех принятых предосторожностей она стала рассказывать.

Из новостей самое большое то, что оканчивается кратковременная оторванность нашего района от других частей московской партийной организации. Уже намечается новый состав исполнительной комиссии, которая должна временно существовать на правах Московского комитета; состав ее будет обсужден с уцелевшими ответственными организаторами районов. В нескольких районах, где разгром был особенно велик, начинают снизу, на заводах, восстанавливаться партийные организации.

Клавдия сообщила мне адрес, день, час и с каким паролем я должен явиться для установления прямой и непосредственной связи с готовящимся общемосковским руководством.

— Товарищи от радости заплясали, когда узнали, что наш район жив. А когда я сказала, что мы пытаемся скоро созвать районную конференцию и выбрать районный комитет, так тут было такое ликованье, что я иду сегодня по улице и мне все кажется, что это праздник в честь нас!

Со двора и с улицы доносился шум праздника. И солнце, хоть и отраженно, все-таки достигало до нашего низкого окошка на дне двора. Мне хотелось расцеловать вестницу таких хороших новостей. Не поручусь, как в конце концов я поступил бы, но, к счастью, вошел на секунду заведующий магазином, я бросился к нему и расцеловал его в подстриженные колючие усы.

В центре первым делом спрашивали Клавдию о Сундуке.

— Я сказала им: у Павла есть сведения, что Сундук арестован. Товарищи тоже убеждены, что это именно так, но удивляются, почему Сундук, такой опытный подпольщик, не сумел до сих пор известить о себе. Тебе, Павел, поручают предпринять все возможное, чтоб отыскать его следы. Ему, конечно, нужна помощь. Но, право, не знаю, что еще можно сделать. Я и так уже наводила справки через все лазейки, через все папины знакомства и даже через одного писаря тюремной инспекции. Это гимназистка, которой я даю уроки. Сундук не значится в списках заключенных.

Я прослушал это все молча. Кажется, что Клавдии мое молчание не понравилось, — она принимает его, может быть, за сухость и за недостаточную отзывчивость.

Затем Клавдия стала рассказывать, как идут дела у наших докладчиков по району.

Из-за конспирации на каждый нелегальный доклад приглашается, как было условлено, не больше семи человек, редко доходит до десяти и совсем редко до пятнадцати человек: слежка неотступная, иногда приходится доклады отменять или молниеносно перемещать. Самые ценные последствия докладов — это расширение связей.

— Сейчас я принесла три новых адреса, тебе надо сегодня же со всеми тремя познакомиться. Один адрес — это рабочие с бумагопрядильной фабрики. Второй — кондитеры, по отзывам — парни надежные, все трое с разных предприятий, значит, эту одну связь надо считать за три. Вообще очень большой приток, очень большая тяга к партийной организации. Это так радостно, Павел!

— А третья связь?

— С третьей дела посложнее. Это двое рабочих с завода Доброва — Набгольца.

— Почему же тогда они не связались с Михаилом?

— Они не хотят с Михаилом. Сказали — жаждут встретиться «не вообще, а с кем-нибудь из руководителей районного центра».

— Очень интересно, очень!

— Это два бывалых металлиста… Оба участвовали в движении еще до пятого года, а после декабрьского восстания один из них, Солнцев, спасался бегством из Москвы, работал в Николаеве, на судостроительном заводе. Как ни старался, говорит, не мог там найти следов партийной организации: либо очень законспирировались, либо все разбито… Его потянуло обратно в Москву: «Не могу жить одиноко, без связей со своими людьми…» Устроился здесь к Доброву. Связался с нашим Михаилом. Но ругает его и не хочет с ним дела иметь. «Неужели, говорит, теперь такие большевики пошли? Нет, это поддельные большевики, не поверю, что это настоящие, в пятом не такие были… Этот самый ваш Мишка рассказывает, что нужно какое-то широкое совещание и что нельзя отталкивать меньшевиков. И я, говорит, этому вашему Мишке ответил: «Зачем отталкивать, надо просто гнать в шею. Мы их еще в пятом раскусили… Гнать, гнать».

— Это же интересный человек, Клавдюша. А другой?

— Другой замкнутый, молчаливый, сидит — не оторвешь от книги. У них комнатка небольшая, всюду, даже на полу, брошюры пятого года, издания «Молота», «Колокола». На столе лежали, когда я неожиданно зашла к нему, курс зоологии и курс логики — записи лекций на Пречистенских курсах. А книга, которую он читал в тот момент, — сборник «За двенадцать лет». Я спросила, легко ли усваивается. Он обиделся: «У Ленина, говорит, самое трудное излагается так ясно, что кто хочет понять, все поймет». После выборов во вторую Думу он был арестован. «В тюрьме, говорит, втянулся в науку и после выхода занялся самообразованием… Кое-что узнал поглубже и теперь рвусь приложить к делу. Но делать революцию с такими, как ваш Михаил, не собираюсь… Это же маятник, то вправо, то влево». Тебе понятно это все, Павел? Там на заводе двадцать один человек в организации, а из-за Михаила новые не идут в организацию. Из тех, кто вошли раньше, несколько человек тоже недовольны Михаилом, называют его гнилым примиренцем и относятся настороженно…

Я решил побывать у добровцев как можно скорее, познакомиться лично, доложить нашей новой районной исполнительной комиссии и затем уж действовать решительно и быстро, опершись на здоровые элементы в самой заводской ячейке.

Вести с Доброва — Набгольца меня радовали не меньше, чем известия о начинающемся восстановлении московского партийного центра. Конечно, это все знаменательные признаки близкого и широкого сдвига. Преодолев мелкие, мутные, стоячие заводи, начинаем выходить на течение. Далеко еще до могучих быстрин, но уже понемногу на помощь гребцам приходит волна, и нашу лодку начинает забирать и подхватывать бегущий поток. Выходим, выходим на течение…

Наша сегодняшняя явка складывается неудачно. Из назначенных товарищей никто, кроме Клавдии и меня, не явился.

Как всегда, тяжелый камень ложится на душу. Тревожишься: не провал ли? Клавдия стала успокаивать:

— Может быть, помешал праздник… Я сама подумывала: не вернуться ли, — очень много толпится народу возле магазина, на улице и во дворе.

Вспомнились стихи пятого года:

Но ведь для нас вся жизнь тревога.

Лишь для того, чтоб отдохнуть,

Мы коротаем песней путь…

Мы собрались уже уходить, как появился Степа. Он торопился на явку. А «заскочив», стал торопиться рассказать, зачем пришел. Рассказав же, стал торопиться скорее уйти, чтобы бежать еще куда-то:

— Делов охапка, еле везде поспеваешь, хоть летай.

Обжившись в московской обстановке и втянувшись в нашу работу, Степа с недавних пор впал в постоянную спешку. Около него вился рой «неотложных» дел. Ему не сиделось на месте. Однако в его постоянной спешке не было ничего суетливого, не было ни беспокойства, ни встревоженности, ни неудовлетворенности. Он даже радовался, что ему надо торопиться. Он был в приятной для него стихии, как, наверное, птица приятно чувствует себя в быстром полете. Он нашел любимое занятие. Я бы сказал: он торопился без чувства торопливости и хлопотал всегда со смыслом и вкусом.

— Вот дело-то какое, Павел, как бы вам рассказать в двух словах… тороплюсь-то я сейчас очень. Это было на крылечке у входа в чайную. Разговорился я с одним. Он стоял в задумчивости возле двери, не то ждал кого, не то нет, а сам весь оборванный, в отрепьях, как взглянешь — нищий. Ан нет, рабочий оказался. Я первый начал разговор. Чего, думаю, лицо у него такое скорбное, а глаза умные и смотрят гордо, смело? Из каких он, думаю, и чего такая дума на лице? Я ведь большой «приставала»! Не могу я, товарищи, на месте сидеть, не могу работать только среди тех, кто возле меня, в цехе… Люблю потолкаться среди новых, незнакомых, а особенно среди самых, как говорится, серых. Дразнит меня Тимофей: «Неутомимый следопыт, говорит, ты, Степан!..» Ну, позвал я того человека в чайную, заказал пару чаю. Он первым делом говорит: «Платить я буду в доле, всяк за себя, а иначе ни к чему». Разговорились. Он откровенный, оттого, что наболело много на душе у него. Служит при красильной фабрике, чернорабочим, из подсобных по заводскому двору… Их там много, и живут они в особых спальнях за Серпуховской заставой. Вчера был у него на этих спальнях: господи ты боже мой, мы и в Серпухове того не знали, не видали. А ведь Москва! Сердце сжалось у меня. Нищета, нищета ужасная! Люди до того оборванные, прямо не верится — все в лохмотьях; в чем работают, в том и спать ложатся, а многие без белья, на голом теле прямо рваная рухлядь. И сплошь никто ни читать, ни писать не умеет. Ну, чего тут делать? А уж коли я пристал, то не отстану. И что же думаете? Настроение оказалось самое крепкое. И как они хотят услышать настоящее революционное слово! Очень интересуются. И все там накалено. Самая жгучая ненависть к «порядкам». Ну, думаю, вот к таким сунулись бы ликвидаторы с разговором насчет сделочек со Столыпиным, им, этим иудам, здесь рабочие прописали бы по первое число, навертели бы им хвосты!

Потолковали мы там по душам. И они просят: «Очень, товарищ, одолжишь — сведи ты нас с настоящими, которые бы подсказали нам, научили… И чтобы без обмана, без вранья, как нам жить и можно ли сделать, — спорили мы тут меж собой, — можно ли сделать, чтоб еще при нашей жизни или хоть бы нашим детям скорее петлю с шеи сбросить и зажить по-людски, а не так, как мы сейчас живем, вроде скотины… в стойлах и в запряжке с ярмом».

Знаете, Павел, я рассказал Тимофею: «Вот, говорю, Тимоха, тебе бы туда». А он отвечает, что у него самого в подрайоне тоже объявились за последнее время связи с чернорабочими. Так кого же, Павел, дадите на эти спальни за Серпуховской?

— Сам пойду с тобой для начала. А потом посмотрим. Может, ты один справишься, Степан… Конечно, посоветуемся, подскажем тебе, вместе наметим линию. Выходит, значит, что вширь забираем, самые отсталые начинают распрямляться…

Мы условились со Степаном сегодня же с ним встретиться в «технике» — у Ивана Семеновича, в фотографии «Русь», добуду у него какую-нибудь одежонку позасаленнее и отправимся за Серпуховскую заставу.

И сейчас же Степа заторопился: «Делов, делов охапка!» — упорхнул и был таков.

— Знаешь, Клавдюша, меня страшно тянет к этим людям за Серпуховской…

Мы с Клавдией назначили друг другу свидание к концу дня, после моего похода за Серпуховскую заставу, чтобы затем отправиться вместе по новым связям. Она ждала сегодня приезда отца из Петербурга. Иван Матвеевич уехал хлопотать в правительственных кругах о каком-то большом ирригационном начинании.

На улицах становилось все многолюднее. Праздник шумел, нарастая, разливаясь шире и шире.

Навстречу попался «адвокатишка», затараторил с места в карьер:

— Ах, Лука Павлович, Лука Павлович, и везенье же вам, прямо счастье плывет в руки! Знаменитое дело можете сделать с Коноплиными, знакомство через них со всей Москвой приобретете, везде они сейчас вхожи, везде открыты им двери. Ну, и вознаграждение, конечно, положат министерское. Шутка ли сказать: секретарь Валерьяна и Ксении Коноплиных! Уж не будете больше жить в такой комнатушке, как у меня теперь. Хе… хе… хе… Кланяться-то не перестанете тогда таким грешным, аки аз? Знаю, три пальчика будете нам протягивать! А кстати, уж у вас с хозяйкой обговорено?

— Ошибка.

— Как это ошибка? Из собственных сахарных уст Ксении Георгиевны вчера слышал, тотчас же после вашего ухода. Мне уж заказано письмецо деловое вам сочинить на этот предмет. Да и ушли-то вы, говорит хозяйка, по ее поручениям…

— Ошибка.

— Не поверю. Ксения Георгиевна не терпит, чтобы ей перечили. Не захотите, так заставит.

— А скажите, как спалось вам нынче? Никто не беспокоил? — меня подмывало узнать, не было ли обыска в квартире, не донесла ли Ксения.

— Я что-то не понимаю вашего вопроса.

— Ну, как у вас ночь прошла?

Адвокат хитро рассмеялся:

— Плутишкой изволите быть, дражайший Лука Павлович. Кутнули, наверное, с зачинаньицем нового дельца… ночевать-то не соблаговолили явиться, а над нами, грешными, мирно почивавшими в своей постели, подшучиваете. Ну что ж, откровенен буду: завидую! Завидую вам от всей души, но и без злобы… Я бы, например, это чертово адвокатство променял бы на ваше секретарство сию же минуту, потому дорога открывается в самое что ни на есть общество миллионных воротил и заправил… Этак годика через два, глядишь, появится у вас и собственный особнячок, и выезд, а там попадете компаньоном в какое-нибудь тепленькое торгово-промышленное заведение… Да что говорить: дорога, дорога в манящую даль!

Очевидно, Ксения еще не бросила мысли «нанять» меня в свои услужающие и потому, конечно, не торопится доносить. Следовательно, могу без риска зайти и забрать свое «имущество».

Я шагал по направлению к дому, обдумывая предстоящую встречу на спальнях за Серпуховской заставой. И вдруг слышу за собою шаги. Чья-то рука мягко берет меня под локоть.

Оглядываюсь: Клавдия.

— Насилу тебя догнала, Павлуша! Сегодня такой веселый, такой чудесный весенний день! Давай немножко пройдемся, посмотрим на толпу, на детей. Мне так хочется побыть с тобой! Я готова сейчас купить свистульку и свистеть, запустить шар под самое небо, закинуть голову вверх и глядеть, как он поднимается выше, выше и где-то там, под самым солнцем, разрывается, наверное, от восторга! В самом деле, там такой простор, такая голубизна, такая прозрачность… Будь я на месте шара, я бы сделала так же.

— То есть лопнула бы?

— Ну да, от восторга!.. А ты, наверное, сейчас забранишь меня за излишнюю восторженность?

— Ну, разумеется, да еще как!

Мы повернули к Красной площади. Толпа все густела. Звонче становился звенящий гам детских голосов и дребезжание колес по мостовой. Пенье труб, свист, людской смех, говор сливались в одно сплошное, висящее над толпою, переливчатое и прыгающее то вверх, то вниз праздничное пестрое гуденье.

У Исторического музея по скату от Иверских ворот вдоль тротуара неслись мутные потоки, увлекая за собою гремящие жестянки, подпрыгивающие палки и прочую веселую чепуху… Мальчишки вились но обеим сторонам потока, подбадривая криками его безостановочный, бешеный бег:

Щепочки, щепочки, мчитесь быстрей…

С большим трудом мы протискались в Верхние торговые ряды. Нижняя галерея, боковые балконы, протянувшиеся во всю длину здания, были усеяны людьми. И всюду разноцветные бумажные ленты, кружева, искусственные цветы, детские шары, вихри метели из конфетти и с балкона на балкон перебросы змеевидного серпантина. Здесь, в спертой духоте, еще пронзительнее верещат свистульки, дудки, «тещины языки» и выкрики продавцов:

— Вот налетайте, покупайте! Заместо морского жителя лысый чертик Пуришкевич, вертится, куражится, кувыркается, кочевряжится, не дорого продается… пляшет, скачет, плюется, а народ кругом смеется, всяк ему дивится, для Государственной думы не годится, весел детям для забавы от Красной площади до заставы, нажми пальцем — он запенится, на дурачества не ленится.

Пройдя ряды из конца в конец, мы вышли на Ильинку и стали пробовать, как бы пробраться оттуда к Лобному месту. Это было нелегко. Непрерывной вереницей двигались купеческие и барские экипажи, совершая круг вдоль рядов, мимо Исторического музея, затем, почти у самой Кремлевской стены, от Никольских до Спасских ворот, обогнув Лобное место, снова заворачивали к рядам. Этот круг двигался без остановки. Им никто не управлял, и нужна была большая ловкость, чтобы, выбрав благоприятное мгновение, проскользнуть между экипажами и очутиться среди торговых палаток, на середине площади.

У Лобного места Клавдия купила детский шар и запустила его в воздух. Он поднялся вяло, ветер кидал его из стороны в сторону.

— Помню, когда я была маленькая, наша Груша говорила: «Если запустишь шар и он взлетит невысоко, то счастье твое невысоко по земле стелиться будет», — сказала Клавдия шутя и сделалась грустной.

Мы долго следили за шаром. Он никак не мог добраться до крыш, и когда наконец добрался, то зацепился за какую-то проволоку над крышей Варваринского подворья.

Клавдия еще больше погрустнела.

— Не знаю, отчего мне грустен этот праздник. Общей для всех радости нет. Мне кажется, что эти люди на празднике разобщены больше, чем в будни, у каждого свое деланное весельице, и он его ревниво оберегает от других…

У самых Спасских ворот продавали из клеток птиц «на выпуск». У благообразного мещанина над клетками с птицами на длинном шесте, воткнутом в снег, трепыхал картон с надписью каракулями: «На волю птичку выпускаю при светлом празднике весны».

Я купил синицу. Клавдия открыла дверцу клетки. Птица не решалась сразу выпорхнуть. Препятствий уже не было, сделать бы одно движение — и свобода. Птичка жалась, медлила.

— Чего же она?

— Не верит своему счастью, барышня, — глубокомысленно сказал благообразный мещанин.

Наконец синичка рванулась, полетела, чуть взвившись над толпой, попыталась сделать крутой взлет вверх, но сейчас же камнем пошла вниз. Парень с лицом цвета сырой говядины, стоявший позади мещанина у клеток, вдруг сорвался с места и бросился бежать. Вернулся он быстро, держа руку в кармане. Клавдия захотела купить другую птицу. Но и другая не взлетела высоко. И точно так же парень кинулся бежать туда, куда опустилась птица. И скоро вернулся, так же держа руку в кармане. Мне показалось, что в ладони он зажал пойманную птичку.

— Нет, я не могу так уйти, я еще одну выпущу, — сказала Клавдия.

— Дай-ка, — обратился мещанин к парню, — дайка барышне еще одну птичку, какую порезвее и помашистее.

Парень на минуту скрылся за палатку и вышел с клеткой, в которой — сомненья не было — сидела знакомая нам синица. Клавдия передала деньги мещанину. Я взял птицу в руки, — у нее оказались подрезанные крылья… Далеко ей не улететь, парень или его подручные снова поймают, посадят в клетку и снова продадут «на выпуск».

Мещанин тем временем поучал Клавдию:

— За дарование свободы плененному творенью божьему пресвятая наша владычица богородица посылает благому человеку в этот день такое счастье, что ни тля, ни червь, ни огонь не разрушают.

Я прервал мещанина:

— Вы, дядюшка, мошенник и вор. И уж постыдились бы проповедовать…

Завязался крупный разговор. Нас окружили. Все были возбуждены. Появился городовой. Толпа стала на мою сторону.

— Веди их, городовой, в участок, и парня, и старичишку. Они над божьим обычаем надругались. Настаивайте, господин! — кричали мне люди. — Да смотрите сами не оставляйте их с городовым, до самого пристава ведите, а не пойдете сами — их отпустят… Они все, мошенники, заодно… Идите, идите, господин, не бросайте зря такого дела…

Городовой повел старика и парня, а заодно и меня:

— Идемте и вы для показания.

Мы с Клавдией пошли.

Только за Москворецким мостом мне удалось освободиться. К общему удовольствию — и мещанина, и парня, и городового, — я объявил, что «ради такого праздника я прощаю». Старик поклонился:

— Бог вам воздаст за незлобивость.

А городовой получил «на чаек»: от мещанина — гривенник, от Клавдии — двугривенный. Так кончилась наша с Клавдией прогулка. Мы простились.

Дома, встретив меня, Феня всплеснула руками:

— Святители-угодники! Вернулся! Какую королеву упустил, садовая твоя голова, совсем недавно ведь вспорхнула… И уж на что осаниста, краля, чистая краля! Как открыла я ей, входит и сразу: «Как тебя зовут?.. Вот тебе, Федосья, рупь. Адвокатишка-то твой дома?» А я, хоть и рупь мне дали, а гордо отвечаю: «Адвокатишков у нас нет, а есть Николай Лексеич…» — «Он, говорит, и есть адвокатишка». — «Его, говорю, дома нет». — «Ну и лучше, что такая дрянь в доме не залеживается. Веди меня прямо к твоему распрекрасному жильцу». И снимает драгоценную шубу на невиданном меху. «Нету жильца моего, — говорю я, — нету». — «Что ты врешь, кричит, чумазая…» Не успела это я туда-сюда, а она уже бежит… в один покой заглянет, в другой — нету! «А где же его комната?» — спрашивает. Ну, я показала. «Неказисты, говорит, его покои, не пышно живет-поживает. Вот они, говорит, какие это люди. Чудные». Села на стульчик, смотрела, смотрела кругом. И задумалась. Да как оглянется вдруг на меня: «Ты здесь? Чего за мной подглядываешь, чумазая?» Потом поднялась уходить и пристально меня оглядела и говорит: «Смотрю, какой же ты урод, прости господи, на свет явилась!» И протягивает мне золотой десятирублевик и просит: «Ты, чумазая, возьми деньги, тебе они пригодятся, а заодно и расскажи, какая, мол, милостивая барыня заходила…» Ну, поверишь… с чего сама не знаю, рассердилась я тут на нее, на такую принцессу, — и как это у меня духу хватило, — фыркнула я ей в лицо: «Чтобы я еще и деньги взяла, да еще потом расхваливала вас…» А она мне: «Дура!» — и ушла и ничего мне не наказала вам передать, и не молвила ни «прощай», ни «до свиданья»…

Съезжать мне отсюда, конечно, надо немедленно. Я спрятал за пазуху пачку книг, разложил по карманам щетку, мыльницу, ножницы, полотенце, две пары белья. Переезд был готов. Осторожности ради следовало бы переменить и паспорт. Решил спросить об этом Ивана Семеновича.

По обыкновению, от нашего паспортиста попахивало спиртом. Сегодня мне захотелось сказать ему приятное:

— Заметил я, Иван Семенович, что это уж так устроено, что во всех фотографиях всегда пахнет спиртом, а у вас почему-то нет…

— А зачем, отчего пахнуть-то? — Иван Семенович вгляделся в меня: — Постой, постой! А ты, оказывается, плут первейшей руки, разыграть меня задумал. Эх, поимели бы вы дело с писарями из градоначальства, потаскали бы вы их по кабакам, у вас не только бы нос — калоши бы сизыми сделались и стало бы пахнуть водкой даже от вашей шапки. За вас я муки водочные принимаю, а вы старика на смех поднимаете!..

Я попросил, не найдется ли у Ивана Семеновича какое старенькое, потрепанное пальтишко на часок — на два, только сходить мне в рабочие спальни за Серпуховскую заставу.

— Отчего не найтись, если на короткую поноску, найдется, для того мы, техники, живем…

Примерили. Пальтецо годилось.

С паспортом повезло: Иван Семенович каждый час ожидал получить копию от какого-то Петра Ивановича Кузовлева из Иркутска, собиравшегося отбыть в одну из западных губерний. Была у Ивана Семеновича на примете дня через два «верная, тихая комната на Зацепе, возле Коммерческого института».

— Иван Семенович, да это же будет отменно! При нынешних-то обстоятельствах…

— А что ж обстоятельства?.. Обстоятельства ни при чем, если сам человек понимает значение своей работы. Понимать надо — вот тебе и все «обстоятельства». А если человек, прости господи, ликвидатор, к примеру, и фотография ни к чему окажется, и связи с писарями не помогут…

Мое «имущество», рассованное по карманам, Иван Семенович позволил оставить у него до моего переселения на Зацепу.

На прощание Иван Семенович посоветовал:

— Вообще-то при новом паспорте, когда достану, умнее было бы вам личность чуточку изменить… Например, бородку, что ль, отпустить, а то, может быть, и паричок приладить. Подумайте. Оно бы все-таки понадежнее… от ненужных случайных встреч…

Прибежал торопящийся Степан. Он оглядел мое одеяние, сказал:

— Сгодится, — и начал меня торопить: — Скорей, скорей идем. Делов, делов охапка!

ГЛАВА XVII

По дороге на спальни попадались навстречу прохожие с ветками вербы. Дети прижимали ветки к самому лицу или гладили себя по щекам нежным белым пушком вестницы весны.

И вот мы добрели до места, где надо свернуть в унылый и пустой переулок. По ту и по сю сторону переулка лишь заборы. Оба тесовые, — только один поновее, а другой будто набух на середине, накренился и с удовольствием упал бы, не держи его подпирающие кое-где колья.

Мы шли вдоль того, что был поновее. Зато он смотрел как-то нелюдимо и строго. Пройдя немного, надо было взять за угол. Мостовая здесь сразу обрывалась, и дальше начинался, казалось, край света, где разгулялась на свободе невылазная грязь. Перед поворотом обозначились на заборе стеснившиеся кучкой буквы: «щается». А за поворотом буквы стояли уже в уважительном отдалении друг от друга. Я успел два раза оступиться в трясину, пока мы дошли до буквы «е» — «ещается». И дальше: «рещается», потом «спрещается»… Несомненно, это «воспрещается». Не меньше сотни саженей я прошагал, пока добрался до «строго». Здесь перед воротами мы увидали городового, «охраняющего входы».

Возле городового топтались старик и пожилая женщина. Они пытались прорваться в железную калитку.

— Нам с праздником невестку, сына навестить, — упрашивала городового женщина.

— Вот по случаю праздника-то и не велено никого пущать на спальни… Чего?.. Нам все едино, да контора распорядилась: не пущать!

Старик посмотрел-посмотрел на городового, посмотрел еще раз, потом спокойно плюнул в его сторону и сказал:

— Наставили их тут, как поганок у пня. Ворота-то с кирпичными столбами и под железо крыты, а забор тесовый да с гнильцой… и того не сообразили. Эх, вы, архангелы, прости господи, дурачье, из бузины витое…

«А ведь бузина-то не вьется, — подумал я. — Ничего из нее не совьешь». Слова старика о гнилом заборе навели нас со Степой на мысль осмотреть и поискать, не найдется ли где поодаль от ворот лазейка.

Не вступая в бесполезные разговоры с городовыми, мы отправились на поиски. Забор оказался, к сожалению, крепче, чем можно было ждать. Мы обошли его вокруг, а лазеек не попалось. В задней стене была калиточка, но деревянная. Однако и здесь торчал страж, на вид безобидный, но за плечами берданка; возраст стража поздний, а повадка задиристая.

— Эй, парень, чего нацеливаешься? Не балуй! — крикнул он Степану, когда тот начал было присматриваться, не перемахнуть ли через забор в каком-нибудь подходящем месте.

— Да почему ж, дядя, нельзя на спальни? — взмолился Степан.

— Вот потому, значит, и нельзя, что нельзя…

— Да я здешний… ходили же мы раньше.

— То раньше, а то нынче.

— Пусти, дядя, нужно мне очень.

— А мне забота, что тебе нужно очень? Я тебе скажу, только ты смотри, чтоб молчок… По случаю скандала выкидать которых за непокорство собрались… со спален-то выкидать… за непокорство, говорю, чтоб духу вредного не было, и целыми семьями выкидать — с ребятишками, с бабами, потому, говорю, непокорство завелось на спальнях… а которые с непокорством, те, значит, и съезжать не покоряются… А какое непокорство — нам незнамо. Ну, сказать, заваруха.

Степа стал уговаривать, просить. Страж снял берданку с плеча.

— Не канючь ты, парень, и ко мне не приставай, а то отведу, вот те крест отведу. Понял?.. А понял, так спасайся, пока цел… сохрани тебя создатель.

В голосе его была и злоба, и доброжелательство. Служака! До чего ни доводит нужда!

Мы решили посещение спален отложить. Степану я поручил произвести предварительную разведку.

На условленную с Клавдией встречу я попал с самым небольшим опозданием.

— Мне сегодня, Павел, так хорошо, так хорошо, но безотчетно жду беды… И вот сейчас прихожу, тебя нет, думаю — арестован! Перед тем как идти сюда, узнала, что вчера в Бутырском районе провалились два организатора. И с папой как-то тревожно, заходила я домой, Груша рассказывает, он из Питера вернулся, расстроен чем-то, какая-то у него неудача там. Я не застала его самого… Он к кому-то из своих друзей отправился не отдохнув. Груша говорит, что он обо мне спросил, жива ли, и наказал, что ему непременно надо видеть меня нынче же вечерком.

Перед тем как отправиться к прядильщикам, мы с Клавдией зашли в фотографию «Русь». Надо было сдать Ивану Семеновичу одежду, которой он меня наделил перед походом на спальни, и облачиться в свою.

Рабочие с бумагопрядильни жили на Тульской улице, довольно проезжей и людной. Сегодня, по случаю праздника, улица «гуляла»: двери казенок, трактиров, пивных беспрестанно визжали и скрипели, то и дело вваливались и вываливались из «заведений» шумные компании. Звуки гармони, ругань, оплевки подсолнухов летали в воздухе.

Дела наши у прядильщиков сложились совсем иначе, чем предполагал я. Это были старые знакомые Василия — в годы подъема дружинники, боевики, а затем отошедшие от партийной работы, когда по постановлению пятого съезда партии боевые дружины начали свертываться.

Я приготовился к тому, что натолкнусь на «боевистские» крайности.

Нас встретил парень лет двадцати.

— Дядя Никанор, — крикнул парень в задние сени, — к тебе пришли.

На зов вышел человек лет пятидесяти с лишним — голова лысая, бритый подбородок, на ногах опорки, рукава рубахи высоко закатаны, ворот расстегнут.

— А позвольте узнать: к кому, от кого и по какой надобности?

Человек этот и оказался нужный нам Никанор Никанорович. Он два раза переспросил у нас пароль. Задал несколько вопросов, как будто интересуясь житьем Василия, а на самом деле для проверки. И только когда удостоверился, что мы именно те, кого ему обещал прислать Василий, пригласил:

— Садитесь, пожалуйста. Мы живем целой артелью, восемь нас человек вот в этой комнате, и харчи держим вместе, все однодеревенцы, земляки, и все прядильщики, люди, конечно, свои, но не все одинаково надежны… есть и такие, что язычок длинен и у которых, как говорится, в известном месте вода не держится… Вы тут присядьте, минутку погуторьте с моим племянником, — Митей зовут, вон какой вырос, настоящая коломенская верста! — он молчалив, всего стесняется, но вы его расшевелите, а я минутой пойду приберусь в сенях… Стираю, знаете, сам, не сказать — из бе́режу, а потому, что мужчина, если руки приложит, всегда простирает лучше женщины — мускул крепче, нажимистее.

С Митей разговора не получалось, он только краснел, покашливал, покрякивал и во всем поддакивал.

Зато дядя Никанор, появившись, сразу атаковал нас:

— Ну что ж, слышал, дела-то у вас не ползут, не лезут… а? Как вам — не знаю, а мне причина ясна.

Я подумал: сейчас пойдет доказывать, что нужны «боевые» действия, нужно оружие. А услышали мы совсем иное:

— Вы, значит, будете самый Павел? Так вот-с, товарищ Павел, вы не хуже меня должны знать такого Александра Федотовича Благова. Хорошо-с. Не будь чего другого, я бы его даже поставил вам, извините, в пример! Меня этот Александр Федотович и разгорячил. Возьмите — и появился-то он в Москве у нас совсем недавно, а я уже слышал его, кабы не соврать, не менее пяти раз. А вы? Видел я вас, слышал, как схватились с Благовым на собрании в профессиональных союзах. Все было по чести и правильно. И всыпали Благову. А продолжение? Продолжения-то и нет, — как нырнули в воду — только пузыри… Нет, нет, это не работа. В недостаточности вы держите работу в профессиональном движении, в кассах взаимопомощи или бы на Пречистенских курсах… в недостаточности. Это вам говорю я, который грешил по части шатания налево… и потом много передумал, много взвесил. Нет, вы того не доказывайте, что, мол, полностью признаете важность и прочее тому подобное. Мне не рассуждения правильные, а работу настоящую дай. Вот мой к вам критический принцидент.

По-видимому, «принцидент» значило у Никанора Никаноровича «претензия».

— Чем меня этот Александр Федотович разгорячил? Ох, думаю, стрекач! И неужели наши, большевики замоскворецкие, не могли бы здесь, в профессиональном союзе, вместо этого стрекача добиться и завоевать наше большевистское большинство? Ну, скажите мне! Не стыдно это нам? И про себя решил я тогда: довольно, будет мне на печи сидеть, иду в партийную работу. Только есть у меня тут один сучочек, хорошо обсудить бы с вами. — Никанор Никанорович приостановился, взглянул на Митю, заколебавшись. — Ну-ка, Митюха, сгоняй, брат, за папиросами.

По уходе племянника Никанор Никанорович стал критиковать нас еще резче:

— Рабочие-большевики теперь вполне поняли, как Ленин учит сочетать нелегальное с легальным, и даже вот такие поняли, как я, стоявшие с Василием за экспроприации, рабочий-то понял, а организация мало идет навстречу такому пониманию…

А «сучочек», о котором Никанор Никанорович не хотел говорить при Мите, заключался в большой обиде на организацию.

— Почему не привлекаете к работе Прошку?.. Мы же его знаем. Вы только на словах даете отпор клеветникам, а на деле поступаете точно, как они… Все вот говорят, что людей не хватает на работу в легальных. Не людей, а смелости и уменья кое-кому из наших товарищей не хватает. Духу не у всех хватает вразрез ликвидаторам пойти. Плохо вы рабочим верите. Оглядываетесь, сомневаетесь, что вас-де не поймут, скажут, зачем, мол, подозреваемого в работу допускаете. Ну, нет, рабочий нынче не меньше кого другого все понимает. Он понимает и то, откуда и зачем клевета на большевиков в ход пускается… Вы одного, дружки, не забывайте: рабочий класс высший курс наук прошел в пятом годе! Вы скажете мне: есть новенькие, не тронутые наукой пятого года. Правильно, да не совсем правильно: и новенькие нынче не такие новенькие, как до пятого года были. Теперешний-то новенький, если он из рабочей семьи или в фабричном котле варится, как он ни будь молод, а от отца, от матери, от брата, от сестры, от дяди, тетки уж чего-нибудь да наслушался о пятом годе. Воздухом он пятого года надышался, как сказку родную, любимую заучил, о делах тех геройских.

Никанор Никанорович понизил голос, заговорил шепотком:

— Митю моего видали?.. У него мечта — что бы такое совершить на манер, как совершали старшие в пятом годе… Но, сами понимаем, работа с новенькими нужна, и начинать ее надо исподволь, с азов. Опять скажу о племяннике: уж очень робок, не имеет веры в себя, увидел вас — небось весь сомлел от радости и от страха. Скорей возьмите его в пропагандистский кружок какой-нибудь… Одного моего наставления ему мало, а пусть почувствует, что он в организации и что придет время — дело настоящее поручат. У меня об этом еще забота оттого, что пропасть парень может, мечта у него есть на большое, а, гляди, может от одной своей робости в стороне остаться, надо ему смелость дать: забит был с детства и по привычке все за человека себя не считает. А ведь читает страсть много и знает немало. Вот и надо его вовлечь. Как войдет в организацию, осмелеет и крылья себе нарастит.

Я предъявил Никанору Никаноровичу тоже свой счет:

— Чего же вы-то сидели до сих пор в сторонке?

Расстались мы очень хорошо. Был намечен для Никанора Никаноровича подробный план действий. Я обещал, что мы ускорим возвращение Прохора к работе и пришлем его в помощь Никанору Никаноровичу, а пока общее руководство воссоздаваемой организации на бумагопрядильной возьмет на себя Ветеран.

Встреча с кондитерами была недолгая. Жили они неподалеку от Тульской, в заброшенном тупичке. Чтоб попасть к ним, надо было пройти небольшой садик, где было несколько молодых ветел, старая черемуха и два куста бузины. На три ступеньки шел спуск в сени, в сенях — ушат замерзшей воды, дверь с разорванной рогожкой, незапертая; в прихожей запах ваксы и щей.

— Кого идолы несут? — крик из комнаты, смех, хохот, и голос еще громче: — Вали, вали, вваливайся!

А потом смущение:

— Извините, мы ждали нашего парня, за пивом побежал… день-то праздничный…

Парень действительно появился сейчас же за нами. И тоже был смущен: такие гости, а он — с пивом!

Жили кондитеры и харчевались вместе, родом же были из разных мест и работали на разных предприятиях: один — на фабрике Эйнем, другой — на фабрике Ленова, а третий — у «поставщика его величества Ивана Давидовича Иванова», как он сам иронически величал своего хозяина.

Видно, шел постоянный спор между парнями о том, кто из них работает на более значительной фабрике. Эйнемовец по этому поводу заметил:

— Фабричка-то Ивановых — закутка, не фабрика — одна отсталость. Там никакой технике не научишься.

Познакомились они друг с другом случайно.

— Свело нас знаете что? — сказал эйнемовец. — К одному и тому же газетчику на углу в одно время подходили и спрашивали «Вестник труда». А доставляли его газетчикам всего по нескольку номеров. Чуть запоздаешь — и уж нет. Шел он средь рабочих нарасхват. И вот видишь: перед носом у тебя парень купил и уносит. Ты к нему: «Позволь глазком бросить…» Вот этот Тишка, бывало, газету предо мной развернет, а сам непременно огрызнется: «Поспевать надо самому купить». А вот этот Шурка укорять его возьмется: мол, не собственность, а для всех нас общая рабочая газета. Так вот, слово за слово, и сошлись, учуяли, кто чем дышит, а потом: «Ребята, а чего бы нам не встать вместе, всем троим, на харчи к одной хозяйке, в одну комнату? И газету будем один раз покупать, а не трижды, и обсудить сообща можно». Вот так нас три черта бешеных и подружились…

Деловой разговор не налаживался. Раз смутившись от неуместного появления пива, ребята никак не могли войти в серьезный тон, напускали на себя удальство, балагурство, натужно острили и все топтались возле смешных, анекдотических житейских происшествий, какие с ними случались. К тому же у них, видно, балагурство стало обычной манерой разговора меж собой, и каждый из них стеснялся друг перед другом переходить на разговор без шуток и острот.

Они были мне очень милы. Но следовало круто изменить предмет разговора и показать им свою солидность. Я по опыту знаю, что если со своими однолетками, молодыми рабочими, чересчур войдешь в балагурство при первом знакомстве, то рождается такого сорта панибратство, которое дальше будет мешать и делу, и дружбе.

С каждым в отдельности мы обсудили, какие кому надо предпринять на своем предприятии организационные шаги, чтоб заложить основу для постоянной связи и для вовлечения новых людей. По всем трем фабрикам предвидеть возможность организовать для начала небольшие пропагандистские кружки. А сверх того решено было составить для них один общий систематизированный план самостоятельного чтения и занятий с пропагандистом. Я намечал им в руководители по самостоятельному чтению Соню, — она почти исчерпывающе знала популярную марксистскую литературу.

При расставании один из них, Тиша, вызвался нас проводить двором и садиком, где посуше.

— И мы с тобой, — сказали двое других.

Тиша это резко отклонил:

— Провожает только один.

Клавдия находила, что проводы вообще не нужны, не конспиративны. Но Тиша стал горячо оспаривать. Ему, очевидно, хотелось что-то еще договорить отдельно.

Переступив порог сеней, он сразу пустился в объяснения:

— Насчет пива вы, пожалуйста, не подумайте чего… Надо же было так случиться, так совпасть! Один раз — не обычай, как говорится в пословице.

Еле-еле мы его успокоили. Он все опасался, что мы их сочтем за пьянчужек и больше не придем. Удостоверившись, что такой беды не предвидится, он также горячо и так же без остановки перешел к другому предмету. При товарищах он стыдился вступать снами в спор, не осрамиться бы. А отпустить нас, не поспорив и не покритиковав, видно, мешала ему страсть принести пользу делу и поправить то, что он считал нашим недосмотром и ошибкой.

— Мало мы, товарищи, видим руку организации нашей замоскворецкой… Ведь с тех самых пор, как были митинги у ворот, масса-то, рабочий-то простой, не видит, не слышит о каком-нибудь большом выступлении нашей нелегальной организации… Я, конечно, мало чего сам знаю, но, дорогие товарищи, не слишком ли шибко гонитесь вы за легальной работой в профессиональных союзах и прочих?.. Это же все одна видимость, а не существо дела. Выпускайте больше листков, прокламаций. Давайте литературу… Будто бы есть такие газеты на папиросной бумаге, тайно печатаются, и будто бы Ленин в них пишет, и будто бы присылаются они по всем заводам, где партия имеет своих. Нам бы вот и почитать товарища Ленина, что он о нынешнем времени нам скажет… А уж поверьте — мы сбережем такую статью и постараемся как можно больше с ней других ознакомить, это уж верьте.

Я тоже думаю: отчего бы не попробовать и массовку созвать… Нынче перед вашим приходом мы говорили об этом, ждали-то мы вас не нынче, а к завтрему… но, как нынче праздник и мы все трое свободны, отправились мы втроем за заставу, посмотреть, много ль снегу на полях. И куда тебе на полях! — даже в лесу и то почти растаяло. Так кое-где в лощинках остались бугорки, хоть к сумеркам, как сейчас, и завертывает холодок, но все еще вязко шагать по сплошной земле, где нет тропинок. Так это ничего, через пять-шесть дней подсушит, если будет солнышко, да и ветром обдует. А задачу перед собой поставить — о массовке. С нашей фабрики обещаю не меньше пятидесяти человек. И вот бы новое, что Ленин пишет, и рассказали нам на массовке. А то ведь уж и недовольство идет: где она, организация-то, спит, что ль, и на что она призвана? Говорю вам от всех нас троих. О массовке мы со всех сторон взвесили. Как думаете, а?.. Вот разве что лес не оделся…

Когда мы простились с Тишей, Клавдия сказала:

— Знаменательно, Павел, — и у прядильщиков, и у кондитеров мы попали под сильный огонь критики. По-моему, это очень хорошо. По-моему, тут есть капля и нашей заслуги.

Я ничего не ответил Клавдии. Не хочется спугивать в себе назревающий порыв к жестокой самопроверке. Несомненно, революционные настроения среди рабочих становятся все сильнее. Но при этом скромней будь в оценке собственных действий, остерегись приписать твоим заслугам и способностям то, что творит сила революционного течения.

Добровцы «стояли на квартире» на Житной улице. Живут они лучше, чем прядильщики, даже лучше, чем кондитеры, — металлисты! Стены комнаты оклеены обоями, у окна широкий письменный стол, поделенный надвое двусторонней стоячей полочкой с отделениями для бумаги, карандашей и ручек; этажерка с книгами; в углах на полу тоже книги; на одной стене портрет Маркса, а на противоположной — Максима Горького и под ним веером открытки с изображением артистов Художественного театра в ролях и без грима.

Встретили нас радушно, но с ясно выраженным чувством собственного достоинства. Один назвался Константином, — ему нравилось свое имя, другой — Солнцевым, — ему не нравилось имя Терентий, и он морщился, когда Константин называл его «Теря» («пожалуй, на тебя глядя, будут звать меня Тетерей»), но и «Терюша» тоже не вызывало в нем восторга.

Оба они были в темно-синих костюмах, — не новых, но содержимых бережливо и, по-видимому, только сегодня отглаженных явно неопытной рукой, проложившей неуместные складки вдоль рукавов пиджака, а складки на брюках слишком близко к наружной стороне. Солнцев был в рубашке с крахмальным воротничком, а Константин в косоворотке, вышитой гладью. Штиблеты у обоих соперничали в остроте носка и блеске.

Солнцев начал разговор сразу с очень высокой ноты. С гневной ожесточенностью он напал на якобы «примиренческий душок» замоскворецкой организации. Прерывать себя он не давал. Он и слушать не хотел мои возражения и продолжал громить. Мне стоило немалого труда остановить поток его обличений. Но даже и после того, как я разъяснил, что Михаил не представляет взглядов замоскворецкой организации и что мы тоже считаем его примиренцем, Солнцев не сменил гнев на милость.

— Да и вы тоже, слышал я о вашем выступлении на профессиональном совещании…

— Не удовлетворило вас? — спросил я.

— Нет, не удовлетворило. Разочаровало, товарищ Павел, меня ваше выступление.

— А почему, товарищ Солнцев?

— И меня не удовлетворило, — проговорил Константин.

— Спрашиваете, почему?.. Мне, Костя, доверишь или сам изложишь? — обратился Солнцев к своему другу, и видно было, что в их двойке ведущим является склонный к молчаливости Константин.

Он досадливо махнул рукой, как бы показывая — чего же тут рассуждать о такой самоочевидной вещи, и в знак бесполезности объяснений встал и отошел к окну.

— На наш взгляд, — сказал Солнцев, — вы на этом совещании почти только оборонялись. Правда ведь, Костя?

Константин посмотрел на меня и снова ничего не ответил.

— А мы с Константином уверены, что надо было не обороняться, а наступать. Вы скажете, что в легальных организациях сейчас как будто большинство у ликвидаторов? А что, если это только так кажется? А не создали ли они сами такую легенду, а мы в нее, по наивности и по недостатку смелости, взяли да и поверили? Оно конечно, так спокойнее — верить в их большинство… Но если бы это большинство и существовало на самом деле, так что ж из того?! Давайте отнимать его у ликвидаторов. Может быть, вы скажете: а настало ли время? А вы, пожалуйста, перейдите в наступление, попробуйте, там видно будет, готовы мы иль не готовы. А что же такое подготовка в таком деле? Самый бой и есть подготовка к бою. Не так ли, Костя?

— Не точна немножко твоя формулировка, Солнцев, но не в формулировке сейчас дело, а в том, чтоб не трусить и больше верить в свои силы.

Эти речи меня взорвали.

— Прекрасная декламация, товарищ Солнцев! Вы, вижу по открыткам на стене, любители драматического искусства…

— Павел, не горячись и не переходи на личную почву, — перебила меня Клавдия.

Я взорвался еще больше.

— Да что, в самом деле?! В игрушки, что ль, мы играем?.. Конфетки, что ль, будем друг другу преподносить?.. Мы дело делаем, а не в любезности играем. Вот что, друзья хорошие: настроение ваше мне нравится, намерения хорошие, но пока что одни слова! Дела-то с вашей стороны нет. Вы думаете, мы умиляться будем вашим хорошим словам? Нет, извольте-ка работать, извольте-ка делом доказать…

— А что мы можем сделать, когда нашу заводскую организацию представляет везде Мишка?

— А не стыдно вам, что вас именно Мишка представляет, почему вы его терпите?

— Не так легко его переизбрать: у него авторитет, завоеванный давно, а мы новички.

— Авторитет? А не есть ли это тоже легенда, да еще, может быть, созданная самим Михаилом? А вы, по наивности или по недостатку смелости, поверили в эту легенду! Конечно, «так спокойнее»… Мы, мол, авторитет не можем одолеть… а вы «только, пожалуйста, попробуйте»…

— Павел! — снова остановила меня Клавдия. — Я не понимаю тебя, это уж издевка…

— Пусть дорогие товарищи получают, что заслужили. Авторитет, говорите, Солнцев… А знаете, что авторитеты у нас делами завоевываются и поддерживаются все новыми и новыми правильными делами, а не сохраняются, как пожизненная рента. Отчего вы не поставили перед нами вопрос о Михаиле, если сами не были в силах приструнить его и лишить руководства?

Тут наконец разговор перенял Константин:

— Вот мы и поставили вопрос. А для чего же еще и позвали вас… для того именно. А затем, — он обратился к Клавдии, — вы напрасно, товарищ, боитесь, что нас может обидеть прямое слово, мы сами какие ни на есть, а большевики, мы знаем, что большевики никогда не льстят, не заискивают, не потворствуют, а рубят прямо и откровенно. Мы с Терей… прости, Солнцев, мы с Терешей… ой, опять прости, Солнцев, должен признаться вам по чести, мы немножко зафорсили… правда, мы много с ним в последнее время читали по теории, мы с ним Ленина сборник «За двенадцать лет» недавно изучали и «Развитие капитализма» уже дочитываем… и вот, говорю, немножко мы практическую работу запустили. Павел сейчас правильно нас стеганул!

После бурного и откровенного начала знакомства нам легко было договориться обо всем, что предстояло практически сделать по заводской организации, и о том, как втянуть Константина Ложкина и Терентия Солнцева в общерайонную работу. Вопрос о Михаиле решили обсудить на партийном собрании добровцев.

— Но только, дорогие товарищи, по общерайонным делам я вам дам вначале кое-какие отдельные поручения. А там посмотрим…

— Испытание? — засмеялся Солнцев. — Ну что ж, идет!

— А может быть, вас пошлет заводская организация делегатами на районную конференцию…

Оба смущенно потупились, но одновременно и загорелись хорошей мечтой о настоящей партийной работе.

Была уже ночь, когда мы вышли от добровцев. Как много мы побродили сегодня! Какой это был долгий день! Перебираю его в памяти: утро, просыпаюсь в чайной; бегу на явку, праздник на улице, воздушные шары, волнующие, чудесные новости на явке, мы идем на вербное гулянье, птичка не взлетела, я брожу вокруг рабочих спален на Серпуховской; вот Никанор Никанорович, вот кондитеры, а вот милые Костя и Теря. Я люблю такие полные дни. Ноги еле волочатся, а все существо возбуждено, и так не хочется, чтоб кончался этот бесконечно долгий день. Что-то еще бы сделать, куда-то пойти, полететь…

А безлунная весенняя ночь сияла синим светом. Завернул крепкий мороз. Звезды горели и пылали по-зимнему.

— И у добровцев тоже огонь критики… Весело, Павел?

— Да, Клавдюша, весело. Но я думаю сейчас о другом. Представляешь ли ты, что такое партийная идейность и какой могущественной притягательной силой она обладает! Она увлекает, втягивает, вдохновляет! А что ребята критикуют — значит, берутся везти, а коль все возьмутся, то вывезем, конечно; не можем не вывезти. Не нравится критика только тем, кому собственное самолюбие дороже дела.

Было поздно. Но Клавдия решила все-таки идти ночевать к отцу.

— Он будет мучиться, тревожиться, если я не приду. Он же передал, что будет ждать меня сегодня. Папа ревнует меня и стал теперь так обидчив, обязательно спросит меня: «Неужели тебе, дочь, не любопытно узнать, что у меня вышло в Петербурге…» Конечно, папа будет оскорблен до глубины души, если не приду. А шпики!.. Ну что же: зайду не с улицы, а с переулка, куда выходит наш садик. О том, что можно зайти с переулка, эти шпики и не догадаются… там есть калиточка, а от нее тропа, которую проторила Степанида, когда ко мне приходила.

— Да, мне Груша показывала: тропочка через весь сад, от калитки до самой террасы. Но если появились шпики, то ночью возможен визит, и зацапают тебя. Решительно настаиваю: не ходи!

— Ты не прав. Шпики подождут-подождут, увидят, что не возвращаюсь, и отложат: зачем в дом врываться, когда меня нет? Ясно вам, милый Павел, или не ясно?

Она взяла меня под руку. Нам обоим хотелось молчать. Синева неба была густая, как бывает ранней весной. Я шел и думал. Почему-то всплыли в памяти слова Герцена, давно запавшие мне в душу: «Внешняя сторона жизни никогда не рисовалась светлой в наших фантазиях: обреченным на бой с чудовищной силой, успех нам казался почти невозможным». Совсем не так у нас, успех ощущается близким, и кажется даже, что он стоит где-то рядом, у порога, и вот-вот войдет и скажет: «Я пришел, ибо каждый ваш шаг готовил и приближал мой приход». И «внешняя сторона жизни» стала для нас светлой, какие бы беды с нами ни случались.

Я думал о наших отношениях с Клавдией. Я не знаю, как их назвать, но они дороги мне, я счастлив ими, и я до самой глубины искренен с Клавдией. Она, кажется мне, также беспредельно правдива со мной. Но отчего я ощущаю какую-то принужденность? Мы любим друг друга и стыдимся, боимся, избегаем близости, и оттого мы говорим друг другу как будто не свои слова — не от всей души, а играем какие-то сочиненные роли и все оглядываемся: не сбились ли со своих ролей?

Вот и забор садика. Вот и калитка в заборе. Переулок мертв, — ни души, ни скрипа шагов. Здесь и звезды будто молчаливее и тише, не переливаются, не мигают.

Пробуем открыть калитку, но она не открывается, очевидно завалена со стороны сада снегом. Что же делать? Клавдия решает перелезть через забор.

— Почему я не перелезу? Вот вздор какой! Конечно, перелезу.

Находим место, где забор пониже. Клавдия просит меня отойти и не смотреть, как будет перелезать.

Мы прощаемся. Я долго держу ее руку в своей. Мне хочется ей сказать, что я сейчас думал о наших отношениях… И я не нахожу, в какие слова это облечь. Может быть, и она думает о чем-то подобном и тоже ищет слов?.. Мы стоим и не можем расстаться. Оставить ее сейчас — это значит скрыть от нее очень важное; не будет ли это похоже на измену чему-то дорогому?

Но надо же проститься… Мне хотелось бы поцеловать ей руку, она так беспредельно дорога для меня…

— Ну, прощайте, — говорит она с обидой в голосе, наверное потому, что я молчу долго и глупо.

С отчаянием отхожу в сторону и говорю:

— Перелезай, я не гляжу. Только подожду, как тебе удастся…

Она пробует несколько раз, но подтянуться до самого верха не удается, — забор не так низок, как казалось. Пробует еще и опять соскальзывает вниз, поцарапав руки. Ну, еще раз. Нет, вижу, ничего не выходит.

Это в конце концов становится опасным: могут застигнуть. Не лучше ли уйти? Но она ни за что не уйдет, отец ждет ее.

— Я помогу тебе перелезть… Согласна? Я наклонюсь, как при игре в чехарду, и упрусь руками себе в коленки. А ты становись мне на спину…

Она по-детски рассмеялась:

— Я же тяжелая, я тебя раздавлю!..

Попытка удалась сразу же. Нагнувшись, чувствую, что вот она касается меня, опирается, стала ногою мне на спину, поднялась, влезает — и уже на самом верху забора. Я нагибаюсь ниже, безотчетно чего-то стыдясь.

Вот она уже по другую сторону забора, в садике. Я слышу ее смех, взволнованный, растерянный. Я тоже растерян, я тоже взволнован. Что-то случилось… Я все еще ощущаю, что держу ее на себе, хоть и было это всего одно мгновение… Конечно, что-то новое возникло между нами.

— Ну, прощай, Павел, — говорит она из сада, подойдя близко к забору.

— Протяни мне руку, Клавдия…

Она протягивает. Стоя по сю сторону, я могу только коснуться кончиков ее пальцев, а мне хочется крепко сжать всю кисть. И вдруг моя нога находит незаметный глазу выступ в заборе; я приподнимаюсь, цепляясь за верх, и быстрым взмахом перелетаю в садик. Спрыгиваю возле Клавдии, она неожиданно пускается бежать от меня.

Вот я почти настиг, но споткнулся. Клавдия останавливается, оглядывается, как будто поджидает меня, и я ловлю ее уже у самой террасы.

Я схватываю ее, начинаю целовать. Она резким рывком откидывает голову назад, но я не отпускаю. Когда мы опомнились, она опустилась на низкий порожек террасы, села и закрыла глаза.

А я стоял, и у меня не было смелости посмотреть в ее сторону. Я снял шапку и шапкой обмел порожек рядом с нею. Но на порожке еще оставался примерзший ледок. Я начал сбивать его каблуком, потом стряхнул ладонью ледяной сор.

Клавдия сидела не шевельнувшись, мне казалось, что она следит за каждым моим движением. Я сказал, почему-то перейдя на «вы»:

— Пересядьте сюда, здесь очищено.

Она подвинулась. Тут только я заметил, что шерстяной платок, в котором ока всегда ходит в район, сбит у нее с головы и лежит низко, почти на самых плечах.

— Покройся, Клавдия, ты простудишься.

Я притянул ее к себе, и мы так сидели молча, наверное, очень долго. Потом заговорили. Я не помню, о чем, но все, что мы говорили, волновало и радовало нас.

— Видишь, Павел, звезду… вон там, над самой трубой, яркая, — не знаешь, как она называется?

— Не знаю.

— Пусть это будет моя звезда и твоя, наша с тобой звезда. Я на нее нечаянно взглянула, когда ты догнал меня на дорожке. И потом эта звезда на меня смотрела… Назовем ее Питацея. Не знаешь, что такое Питацея? Я тоже не знаю, это я, кажется, сама выдумала, а может быть, где-нибудь слышала. Питацея!

Когда мы прощались, она сказала:

— Мне кажется почему-то, что папа стоит у темного окна в столовой и смотрит на нас с тобой. Что бы он подумал, если бы видел нас?.. Но он замечательный человек, мой папа.

Я стремительно, крепко обнял ее. А она закинула руки мне за шею и чуть не задушила меня. Шапка моя полетела в снег.

Потом я стоял и смотрел, как она поднялась по ступенькам террасы, прошла к двери, тихо-тихо постучала.

— Груша, не бойтесь, это я.

Скрипнула дверь. Мне показалось, что в дверях Клавдия оглянулась в мою сторону.

Я остался один на тропе. Сад как будто сразу упал в глубокую тишину и поплыл в бесконечной синеве под звездами.

То ощущение, когда она вся оперлась на меня, перелезая через забор, снова ожило во мне. Медленно шел я назад по тропочке, кое-где различая на снегу отпечатки ее ноги. Остановился, постоял, посмотрел на эти следы…

«Да, я женюсь на ней».

Уже в переулке я спохватился о ночевке… Было очень поздно. Что ж делать? Может, у моего дружка Бескозыречного еще не спят? Фрол ведь по характеру вольный казак, от него может статься, что и за полночь не спит…

ГЛАВА XVIII

Вот и косогор у Москвы-реки. Вот и домишко. А окно Бескозыречного темно. Чуть-чуть сквозь реденькую занавеску желтеется робкий свет, от лампады или от ночника. Может быть, не спят?..

Походил я, походил, а постучаться не решился. Значит, суждено бродить по городу до утра. Да и не до сна мне в эту ночь. Я снова и снова вижу забор, сад, тропку, порожки террасы. Как мы с ней встретимся завтра?

— Ну, это чудо! Павел и есть… «Сивка-бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой!» Только что говорили: «Павла бы сейчас», — а он самолично тут как тут!

Передо мною были Бескозыречный и Петр, половой.

— Мы с облавы на волка…

— Да промах вышел: обложили зверя, кажется, деваться ему некуда, а зверь ан и утек. Ну, пойдемте в избу, расскажу.

Авдотья поджидала мужа. Не успели подняться на крылечко во дворе, как в сенях послышалось громыхание запора, и дверь перед нами настежь растворилась.

— Входите, входите…

— И не спрашиваешь, кто… Смелая какая ты у меня! — сказал Фрол.

— Я по шагам тебя узнаю.

Бескозыречный попросил Авдотью:

— Задуй ночничок, чтоб не подсмотрел кто нас, а разговаривать можем и впотьмах. Петруха, заводи, рассказывай.

— Махаевец-то, Сенька Вытряхай… — начал Петр.

— Ну, ну…

— Вы только послушайте, что делается! Еще вчерась, в субботу, узнаю, что сегодня на вербное пожалует к нам тот самый полковник. Хозяин у буфетчика интересовался насчет отменного балыку, чтоб доставили от Калганова, с Пятницкой, говорит, полковник всегда спрашивает калгановский. А мне приказ, чтобы к девяти кабинет держал в нетях, чтобы, значит, свободный был. Думаю про себя: «Гряди, голубица!» Не будь дурак, даю знать Фролу, тоже и Василию. И вот вечером, в начале десятого, заявляется в ресторан, как нос на блюде, сволочной этот самый Сенька, с головы до пупа нафабренный, как поется — «усы колечком завитые», и на глазах темные очки… Проходит он прямо в кабинет. Не заказывает. А вскорости прикатывает и полковник. И тут привожу я в самый коридор нашего Василия и ставлю я его наискосок от кабинета, в коридоре у окна, чтобы он мог в случае незаметно смыться, а на грех хоть портьерой оконной закрыться. Честь честью принимаю я от гостей заказ, начинаю служить: подаю там закуску, подаю водку — это для махаевца, специально заказал со льда, а полковнику сервирую белое, шабли, всё честь честью, бутылочка вложена в серебряную лохань со льдом… А Сенька все лисой, лисой к полковнику скачет, и задом, и передом, а дело идет своим чередом. Сервирую им еще апельсины. Полковник мне говорит: «Иди, ничего больше не надо до жаркого». Ухожу, а дверь кабинета за собой оставляю приоткрытой, чтобы из коридора Василий успел их обоих хорошенько разглядеть… И возвращаюсь — папиросы сервирую. Полковник мне: «Я же приказал не входить…» — «Папиросы, говорю, на ваш выбор». Ставлю всяких сортов. Махаевец спроваривает какие-то бумажки и на меня сердито: «Закрой дверь, дура!» Я отвечаю: «Единым ментом!» А сам шебаршу на столе вилочками, ножичками, рюмочками, делаю вид, что привожу все к настоящему фасону. И тут махаевец как вскочит: «Ты чего, шестерка проклятая, не закрываешь дверь, скотина?» Да как хлопнет дверью, кругом все зазвенело. Василий из коридора скорее наутек. Потом говорит мне: «Да, точно, ошибки нет, без никаких сомнений, это и есть Сенька Вытряхай, ничего не скажешь — провокатор!»

И тут, слышу я, Вытряхай с полковником требуют, чтобы перевели их в другое место и чтобы меня от них отставили. А по правде: почему бы им уходить из кабинета, беспокоиться? Видно, сами себя застращали, бежать их зазудило, потому — нечистая у них совесть. Засуматошились, засуетились: давай скорее, где бы потише! Ушли. Прибираю, как полагается после гостей, и смотрю: золотой портсигар, лежит себе меж тарелок, за графинчиком. Сенькин портсигар! Против его места лежит! Ах, сволочь он! Золотой портсигар — и у кого же? У Сеньки! А на полу, гляжу, возле ножки стола, записка! Зажал я записку и скорее с посудой на кухню. Сую записку Фролу, — он у кухни был мной поставлен на всякий случай. «Держи, говорю, и смывайся…» А сам бегу, сдаю старшему портсигар: «Изволили, говорю, гости забыть…» У гостей же, в кабинете, опять шум и грохот — ни портсигара, ни записки. Старший меня к ответу: «Где записка?» — «Портсигар, говорю, пожалуйста, большая ценность, у вас находится, а записки не видал, мне записка ни к чему, и за них я не несу ответа…» — «Не несешь? А этого не хочешь?» Полковник собственноручно обыскал меня и больно прибил, подлец…

Фрол показал мне записку махаевца. На желтом обрывке от пакета было безграмотно нацарапано:

«Ищо доложить для памяти. Прошка небось озлоблен страх. Если теперь его вызвать к его высокоблагородию и пужнуть, так бесприменно завирбуется для пользы наблюдения, и когда завирбуется, то пустить слух, что Прошка невинный и что была клевета, будто он правакатыр».

Рассветало. В комнате начало розоветь.

Выслушав Петра, я прикидывал, что делать дальше. Провокатор разоблаченный еще не значит — обезвреженный. Действовать надо безотлагательно и быстро. Главное — скорее обезвредить, но как…

Как будто угадав мои мысли, Петруха сказал:

— Дайте мне, я задушу его собственными руками, как подлую змею.

— Это-то сделать легче всего… Труднее и важнее распутать клубок до конца, — ответил я, а Бескозыречный подтвердил:

— Завести бы его куда или захватить в укромном месте да расспросить как следует: кого выдал, о ком сообщил охранке, кому грозит сейчас опасность и нет ли у него поддужного? И вытянуть бы из подлеца все, что можно…

— А самое важное, друзья, — довести до широких, самых широких кругов рабочих…

— Это все я понимаю, товарищи, — возразил Петр. — А кокнуть-то все-таки не вредно было бы… У меня прямо все кипит, разрешите мне взяться за него… Как говорит Тарас Бульба: «Я его того-с, я его и этого-с». Уж препоручите его мне.

— Насчет вас лично, Петруша, первое дело — надо вас уберечь, а не подставлять под удар. Не заходите сейчас к себе домой, и с рестораном придется вам расстаться. На вас первого обрушится охранка, когда махаевец будет разоблачен перед рабочими. Может быть, вас и сейчас уже ищут. Вы как ушли сегодня из ресторана? Не могла возникнуть за вами слежка? Как, Фрол, вы ничего не заметили? На улице за вами слежки не было?

В этот момент со двора забарабанили в двери сеней.

— О господи! Беда, не иначе, как беда! — запричитала Авдотья.

— Тише, — остановил ее Фрол, — обожди, не отворяй. Товарищи, уйти некуда, ход у нас только один. На-ка возьми, Авдотья, записку, прячь в киот…

Отворять пошел сам Фрол и быстро вернулся из сеней повеселевший, ведя за собой Василия.

— Вот тоже нерасстанный с нами, ночи ему нет… Петр и Бескозыречный снова изложили, что произошло после того, как Василий скрылся из ресторана, и представили ему на обозрение записку махаевца.

— Его почерк! — сказал Василий. — Его, подлеца, почерк! У него была такая повадка — все на бумагу заносить, и всегда хвалился: «Подожди, Василий, директором фабрики когда-нибудь сделаюсь, и будет у меня тогда всякое дело на отдельную карточку заноситься, как за границей…» Ну, теперь, товарищи, послушайте мое… Я эту ночь не хотел терять зря. Из ресторана без оглядки побежал на квартиру к этому иуде. Прихожу, а мне: «Семен Петрович давно от нас съехал…» У меня и вырвись: «Ах, сволочь он такой!» Хозяин от этого сразу ко мне всей душой: «Именно, говорит, сволочь… Задолжал три целковых, но я его прижму, вчера достал его адрес». Я хозяину: «И мне тоже задолжал». Хозяин хохочет: «Значит, не одного меня накрыл», — и дает мне его новый адрес. Лечу по этому адресу. А уже ночь-полночь. И что ж вы скажете — не спят! Открывают так любезно. Говорю: «Я приятель Семена Петровича». — «Вот, вот, как же, как же! — затараторила такая добренькая седенькая хозяйка в кубовом темном повойнике и на кривых ногах. — Как же, говорит, Семен Петрович наказывал: «Придут ко мне дружки, откройте им, Пелагея Васильевна, и извинитесь за меня, что уезжаю не простившись, спешу, говорит, на поезд, через час отходит». А было-то это всего час тому назад… «Подробный адрес, говорит, отпишу вам вскорости, как только на новом месте осяду; просите всех, кто интересуется, заходить к вам и справляться, нет ли от меня уведомления…» Потом собрался, подхватил свой сундучок, подушку, да и был таков. И ласковый такой был при отъезде, только не скажу, чтоб веселый… не очень, видно, ему хотелось от меня съезжать, сумрачен был. Но ребятишек наших, — проснулись они, очень он вещи швырял и шумел, — ребятишек наших конфетками маковыми оделил, которых на копейку две дают, каждому по одной на подушку положил… К детям он был добёр, наш Семен Петрович, а со мной по хозяйству, не совру, лютый, сквалыга, не приведи Симеон Богоприимец, его ангел».

Выслушал я ее рассказ и думаю: «Врет он, подлец… И она не всю правду говорит, может, они друг с другом в стачке, может, мне и не уйти отсюда целым, в западню попал, и сейчас меня тюкнут…» Но смекаю: прежде чем бежать, надо бы комнатку обшарить. Обращаюсь к старушке: «Почтенная Пелагея Васильевна, письмо Семен Петрович должен был мне оставить, где-нибудь оно у него в комнате… Разрешите взглянуть». — «А покорнейше прошу», — отвечает.

Вошел я в комнату: пол усеян мелким сором. Бумажек, изорванных в мелкие клочки, видимо-невидимо, и исписанных, и неисписанных. Смотрю — в углу, среди мусора, валяются несколько книжек без переплета. Поинтересовался: Форель — «Половой вопрос», Блох — «Половой вопрос», Вейнингер — «Пол и характер», Макс Нордау — «Вырождение», Арцыбашев — «Санин», потом «Тайный порок и его лечение». Я даже сплюнул. И вот тут такая вещь произошла… Заинтересовала меня книжка «Санин». Часто слышу: «Санин», «Санин», а про что это, знаю, что у интеллигентов в моде. И говорю старушке: «А вот книжку о Санине я бы попросил разрешить взять. Семен Петрович давно мне ее обещал». А старушка: «Ради бога, заберите эту мерзость, я все равно приготовилась сжечь, чтоб ребятишки, избави бог, не коснулись…» Взял я книжку. Распрощался. А потом, уж во дворе, прилаживаю этого «Санина» в карман и, смотрю, закладка! Вынимаю и читаю на закладке… Полюбуйся, Павел.

На закладке был записан адрес Клавдии, не у отца, а новый, где она поселилась отдельно. В углу записки вчерашнее число, знать, только вчера адрес Сеньке в руки попал.

— Положите, Фрол, тоже в киот, к той записке.

И сейчас же появляется мысль: нынче же перевести Клавдию на нелегальное положение и просить у Ивана Семеновича «копию» для нее… Для дела было бы хорошо переменить ей и работу. Поговорю с нашей районной тройкой и исполнительной комиссией Московского комитета. Скорее бы Клавдию встретить и дать ей знать обо всем!

Бескозыречному было пора отправляться на утреннюю смену. Я спросил Авдотью, как Лукерья и как Афоня живут в чужих людях. «Плохо живет Афоня, мучается. А Лукерья уехала в деревню. Что ж поделать, жить-то надо, как ни мало землишки, а руки к ней приложить требуется».

Надо еще спрятать Петра. Василий дал ему адрес, где он мог бы переждать день-два, пока не выедут из Москвы. Василий в городе Богородске взялся устроить его.

— Определим тебя на хорошее место — в трактир, где собираются наши, и будешь ты у нас вроде как передаточным звеном, явкой. Доволен?.. Я думаю, как не быть довольным… Это тебе лучше, чем полковнику и провокатору апельсины подавать. Будешь своим служить.

— Ну, а теперь, Василий, пойдем к Тимофею. Надо сообща решить, что дальше.

Тимофей только что пришел домой с ночной смены, изнуренный и расстроенный:

— Подошва, видишь, на ходу отвалилась. Спать бы, да не люблю откладывать, сел вот притачать…

Тимофей издавна на досуге сапожничал, хоть специально сапожному ремеслу не учился.

— Это я для развлечения, ну и удобно — себе, жене, детишкам, нет-нет да что-нибудь из обуви и подновишь.

Он сидел, как заправский сапожник, на сапожной кадке, обтянутой кожей. Волосы были подвязаны мочалкой. Здороваясь с нами, он откинул на лоб очки и протянул руку молча, чтоб не вынимать мелкие, без шляпок, гвоздики, которые зажал меж губами. В наколотые шилом на подошве дырочки он быстро всаживал один за другим гвоздики и вгонял их в подошву точными ударами молотка. Загнав все гвозди и освободив рот, он попросил:

— Рассказывайте, а я буду слушать и работать.

Дети Тимофея спали крепким сном. Тимофей, впрочем, не раз взглядывал, не проснулся ли и не слушает ли кто из них.

После нашего рассказа послали за третьим членом тройки. Ветеран жил неподалеку и явился такой же истомленный после ночной работы, как и Тимофей.

Посоветовавшись, мы сошлись на том, что у нас налицо все основания для предъявления махаевцу обвинения в провокации и назначения суда над ним. Сошлись также на том, что желательно продолжить расследование, точнее установить обстоятельства ареста двух деятелей профессионального движения и проверить имеющиеся у Степана подозрения, что этот арест произошел по доносу махаевца. Послали за Степаном, его каморка была рядом. Он пришел и принял участие в нашем совещании.

Мы наметили состав будущего суда: председатель — член исполнительной комиссии Московского комитета, члены суда — Тимофей, Константин Ложкин, представитель одного из районов московской организации, секретарь суда — Клавдия. Суду решили дать полномочия вынести приговор по двум делам: по обвинению махаевца в провокации и в клевете на Прохора. Решили просить формирующуюся комиссию Московского комитета разослать по предприятиям, где есть наши ячейки, приметы махаевца, а в случае, если нападут на след провокатора, немедленно уведомить исполнительную комиссию.

— А что же с самим махаевцем? — спрашивает Василий. — Исчез и болотные херувимчики с ним? Я не согласен с вами, товарищи. Я предлагаю: поручите мне, я прослежу его и прихлопну. Рискует организация только одним мною.

— Разговор твой преждевременный, Вася, — сказал Тимофей, — сначала будет суд.

Тимофей нарядил Василия предупредить Прохора, чтоб не показывался на квартире своей матери и переменил места ночлегов.

— Доволен я Прошей, — сказал Тимофей, — парень прямо как воскрес из мертвых, огнем горит, в работе удержу не знает и говорит на кружках, как заправский оратор.

На перевод Клавдии от нас в другой район тройка не согласилась.

— У нас подготовка к легальному совещанию по быту, нам надо собрать районную конференцию, — сказал Тимофей. — А кто лучше Клавдии знает все наши связи? У нее все адреса в уме, у нее все люди на ладони. А вот на нелегальное положение перевести ее надо обязательно.

Дочку Тимофея направили на квартиру профессора Селиверстова. В условных выражениях я предупреждал Клавдию об опасности и назначил ей встречу, как было когда-то, в Тургеневской читальне.

Ветеран с трудом поднялся со скамейки:

— Ну что, все покончили?

— Все, — ответил я.

— Так пошли на боковую, товарищи? Я еле на ногах держусь.

— Да и я тоже, — признался Тимофей, улыбнувшись виновато, но светло и мягко.

— А вот нам-то с вами, товарищ Павел, не придется на боковую, — засмеялся Степан, — нас за Серпуховской заставой ждут. Разведку я произвел, пройти нынче можно, и нужный человек будет на месте. Сейчас уже пора как раз, идемте.

Тимофей стащил с ног валенки, оставшись босой. Во взгляде на Степана и в голосе у него была отцовская нежность.

— Ну-ка, Степан, надевай без разговору… кажись, нынче утренник сердитый завернул.

Степан отказался.

— Вот и возьми их, непокорную безотцовщину! — притворно проворчал Тимофей.

— А вот и не безотцовщина, — улыбнулся Степан, — как раз от отца письмо получил.

Я обрадовался за Степу:

— Письмо от Кузьмы? Где же он? Как же это узналось?

— А все через Василия. Отец в Богородск бежал, там свои устроили его на фабрику. Встретился он в организации с Василием, а тот ему про меня, и вот привез от него письмо.

— Что ж пишет?.. — как-то сухо и недружелюбно спросил Тимофей.

— Пишет — зовет к себе.

— Гм… зовет. А чем тебе здесь плохо? — еще недовольнее сказал Тимофей.

— Отец ведь он мне, — как будто оправдывался Степа.

— А мы тебе чужие? Или, по-твоему, ты нам чужой?

Жена Тимофея рассмеялась:

— Ну, сцепились, петухи! И всегда так это у них: говорят хорошо, любезно, а то как зашумят один на другого… пыль летит. Дружки милые бранятся — только тешатся.

По дороге к Ивану Семеновичу, у которого надо было опять взять одежонку, Степан сказал:

— Чего Тимофей недоволен, не понимаю. Отец же ведь меня зовет, не чужой.

Иван Семенович оказался в «сильном градусе», как сам он говаривал про иных, но про себя никогда. Одеждой он меня снабдил тою же самой и при этом вручил обещанную «копию». Мало того — дал адрес той самой «верной, тихой» комнаты на Зацепе, которую раньше прочил для меня.

— Переезжайте и радуйтесь, Павел. А что касается меня лично, то я это удачное событие уже отметил… Затеялся тут у меня с моим «ассистентом» научный спор на тему: что лучше, хлебная номер двадцать шесть водочной фирмы вдовы Поповой или очищенная номер двадцать первый заводов Петра Смирнова?.. Он за Смирнова, я за Попову. Ну, и подвергли легкому исследованию. И что же? По производстве опыта поменялись позициями, я пришел к точке зрения моего уважаемого оппонента, а он пришел к моей. Беда… Теперь я за Смирнова, а он за Попову. Придется возобновить опыты. Наука — она требует повторения и настойчивости…

ГЛАВА XIX

На этот раз ворота были настежь открыты, когда мы подошли со Степаном к зданию спален.

Двое городовых, стоя в воротах, на кого-то кричали, что-то приказывали, их окружила небольшая кучка рабочих.

Раздался режущий мужской вопль:

— Бей! Убей!.. Не пойду… Не пойду…

Я увидел, как два дюжих парня волокли к воротам упирающегося рабочего.

Вслед за этим заголосила женщина:

— Ой, убили… убивают! Спасите! Человека убивают!

Слышно было, как кто-то грохнулся оземь.

Городовые бросились к нему. Мы со Степой подошли ближе.

Мальчик лет семи, до того державшийся испуганно за юбку матери, с отчаянием закричав, бросился в гущу свалки. Слабеньким, жиденьким прутиком вербы мальчик неистово забарабанил по спине городового, нагнувшегося над упавшим человеком.

— Давай, давай… — подбадривал городовой своего коллегу, — берись-ка за ноги, я за правую, ты за левую… Небось как затылком посчитает булыжник, обстукается, так встанет, будьте любезны. Ну, давай! Взяли!..

Человек отбрыкивался, и поймать его за ноги было нелегко. Один из городовых отступил. А другой изловчился, ухватил человека за обе ноги и поволок его по земле, норовя сделать побольнее. А мальчик все стегал и стегал городового вербой по спине, уже не владея собой от нестерпимого отчаяния.

— Да мне не больно, карандаш, — смеялся городовой, — прибавь, прибавь! «Верба хлест, бей до слез!» Вот и не больно, вот и не больно! — поддразнивал он малютку.

Мальчик в исступлении заколотил еще чаще и вдруг бросил прутик, побежал к матери, опустившейся в изнеможении на тумбу, кинулся ей в колени и залился плачем, прерываемым всхлипыванием и рыданием.

— Прекратите это издевательство над людьми! — крикнул я городовым.

Крик вырвался у меня сам собой. И странно — он подействовал. Городовой отпустил ноги лежащего на земле.

— Карету бы вызвать… — неуверенно сказал другой городовой.

И оба задумались в нерешительности. Потом тот, на которого я закричал, скося глаза, злобно на меня посмотрел и выбранился:

— А ты, паршивая кофта, проваливай, пока по шее не дали. Надсмотрщик какой нашелся!

Группа рабочих, стоявшая возле, так и осталась в молчании. Только один, очень бедно одетый, но чисто выбритый, подошел к Степану и что-то пошептал. Степан улыбнулся, пошел за ним во двор и сделал мне знак следовать. Это был тот, кому поручено было нас встретить у ворот и провести в спальни. Он не сразу узнал нас.

Во дворе было грязно, по желтоватому снегу пробивались зловонные струи, вытекавшие из переполненных полуоткрытых ям.

— Видели, что делается? Говорю, у ворот-то видели? Ловко? — спросил меня сопровождающий.

— Мерзавцы! — ответил я. — Это за что же они человека?

— Да вот схватил человек чахотку. Зачем он заводу? Значит, долой его. И что же делать? Хочешь не хочешь, а надо уходить подобру. А он ума, что ль, рехнулся: «Не пойду…» И ершится так и этак… Сдуру лег посередь въезда. Что ж он думает: так они и испугались? Батюшки, мол, Юшка не желает уходить! Да плевать им на нас на всех. Ну, и поволокли… И со всеми так сделают, доведись до тебя, доведись до меня. Свалился — значит, волоки его, собаку, напрочь отседова. Конечно, всем хочется лучше, да, значит, так устроено! Не нами началось, не нами и кончится.

— Вот видели, — сказал Игнат, — «несть власти, аще не от бога». У нас его прозвали «деревянным апостолом, длинной бородищей». На все у него один ответ: «Значит, так устроено». Головы бы я им сшибал, таким рассуждателям!

Мы прошли мимо ребят, игравших в орлянку. Мальчики выбрали сухое местечко на солнечном припеке, у стены, покрытой вдоль и поперек краткими и выразительными надписями, начертанными углем, мелом, карандашом.

Монета после удара о стену отскочила далеко и упала в жидкую грязь. Четверо игроков прыжком кинулись к монете и низко нагнулись, прикидывая дальность расстояния упавшей монеты от другой, ближайшей. Все четверо безумолчно говорили и кричали, не то споря, не то просто от избытка волнений.

— Дотянула! — торжествовал один.

— Дотяни, дотяни… я тебя удавлю, — отозвался другой.

Они встали друг против друга в боевой готовности.

Игнат провел нас в мужской барак. Перед крылечком барака потребовалось тонкое маневрирование, мы еле пробрались по лабиринтам узких подсохших следов среди нечистот.

— Теперь доставлю вас прямо к самому Илье Ермилычу. Держитесь бочком, чтоб не задеть головой за чьи ноги. Народ спит после смены. Есть такие неаккуратные, ноги, почесть, на весь проход вытягивают. И не так ноги у народа длинны, как нары деланы по скупости хозяйской короткими.

Мы идем по узкому проходу меж нар, где двух, а где и трехэтажных. Дощатая перегородка отделяет каждые два стояка, образуя как бы купе. Таких «купе» в середине помещения четыре, по двое справа и слева. Остальное пространство барака занимают сплошные нары вдоль каждой стены.

— Тут, на сплошных, валяются люди вповалку, сколько уложится, чем теснее, тем теплее, — сказал Игнат.

Илья Ермилович «проживал» в самом дальнем углу барака, на сплошных нарах, под потолком, на третьем этаже. Он поджидал нас и сидел, свесив ноги над вторым этажом, несколько согнув спину, голова его упиралась в самый потолок.

Встретил он нас очень сдержанно.

Он был высок ростом, лицом суров и неприветлив. На меня Илья Ермилович посмотрел испытующе: определим, мол, вначале, чего ты стоишь. Одеждой он не отличался от прочих, на нем все было ветхо, поношено и переношено: грязно-глиняного цвета куртка из остатков солдатской шинели, украшенная синими заплатами из домотканой холстины, штаны из мешковины, обут был в яловочные сапоги с короткими и широкими голенищами, много раз чиненные и порыжелые.

Спустившись со своих полатей, Илья Ермилович, не говоря ни слова, пошел из барака к двери, вышел, направился к другому бараку, на нас не оглядываясь, разумея, что сами последуем за ним.

Так мы вошли в женский барак, который в этот час почти пустовал.

Илья Ермилович остановился подле одного четырехместного отделения, сделанного по тому же образцу, как и в мужском бараке.

— Сюда заходите. От жилиц позволение имею здесь посидеть.

— У Ильи Ермиловича дочка тут помещается, — пояснил Игнат.

Илья Ермилович поглядел на него порицающе:

— Это до дела не касается.

К нашей компании присоединились еще двое чернорабочих, позванных Ильей Ермиловичем. Когда все расположились, как могли, в узеньком промежутке меж нижними местами для спанья, Илья Ермилович обратился ко мне:

— Для начала позвольте узнать: кто вы будете и от кого к нам являетесь?

— Являюсь к вам по вашему приглашению. Верно?

— Не ошиблись. Правильно. Просили мы вот этого паренька, Степана Кузьмича, к нам кое-кого позвать.

— И понятия не имели, кого зовете?

— Отвечаете вы хорошо… Конечно, знали… Но хотим удостовериться, потому не на всякий разговор и не на всякого человека будем терять время. Вы на меня не обижайтесь. Умны-то стали нынче все, умны, но трепачей что-то и нынче не ме́неет, коль не бо́леет. Что вы нам на это ответите?

— А ничего не отвечу, Илья Ермилыч, — сказал я.

— Ишь вы… Значит, нечего ответить.

— Не на что отвечать-то, Илья Ермилыч. К чему нам с вами хитрые приступы! Давайте прямо о деле. И по делу видно будет, стоит ли мне с вами, а вам со мной разговор вести.

Илья Ермилович крякнул и, видно, не очень остался доволен. Мне хотелось рассмеяться, когда я увидал, какой взгляд бросил Игнат на Ермилыча. В глазах Игната читалось: «Что, съел? Не дается в руки гость? Тебе бы обязательно с самого начала подмять под себя человека…»

Крутенек, похоже, Ермилыч и самолюбив. Такой, если примет на себя какое дело, то уж скорее отдаст себя всего, чем ударит в грязь лицом.

— Ну что ж, давайте прямо о деле. Согласен. — Но ершиться все-таки продолжал: — И то ведь на разговоры мы не мастаки. А в деле сбить нас никто не сможет. Глупый наш, может статься, разговор, да иной раз от глупого, но сердечного разговора больше проку, чем от другого умного, да прокисшего. Случается, что и хорошо заквашено, а потом, гляди, пересиделось или перестоялось.

Я стал спрашивать, как они живут. Картина мрачная. Преобладал месячный заработок в семь-восемь рублей, но были и такие, что получали пять рублей, у немногих доходило до десяти — двенадцати рублей и у единиц — пятнадцать — восемнадцать рублей.

— А все остальное наше житье вы сами небось рассмотрели.

Я попросил разрешения записать «для памяти» кое-что из рассказанного. Илье Ермиловичу это понравилось:

— Советоваться с кем из старших о нашем положении будете?

— Буду советоваться.

Возможность записи вызвала у моих собеседников, во-первых, повышенную щепетильность к точности, они стали придирчиво взвешивать всякое сказанное ими слово; во-вторых, посыпались добавления, новые факты, новые подробности их житья-бытья.

Чтобы попытать их, я полувопросительно коснулся вопроса о возможности забастовки. На меня замахали руками.

— Какое там! И думать не приходилось. Раз — что согласия и объединения между нас нет, это раз; два — что опыту и сноровки в этом деле ни у кого не хватит; народ у нас больше деревенский — это будет три…

— Ну-ка, Степа, расскажи, как ты первый раз с жизни попал в забастовку, и как народ на фабрике тоже был кто в лес, кто по дрова, и как опыту не было, и как хозяин был хитер, и как все-таки стачку выиграли…

Степан рассказал про стачку у Коноплиных, ничего из горестных событий не скрыв. Простота и чистосердечная правда рассказа повысили у слушателей интерес и доверие к Степану и, показалось мне, также и веру в собственные свои силы.

— Значит, не боги горшки обжигают, Илья Ермилович, — сказал Игнат.

— Боги не боги, — ответил Илья Ермилович, — а там были прядильщики и ткачи — ось всего дела, без оси телега не покатится, а мы с вами есть только «подсобные», чернорабочие. Фабрика красильная, а к краске мы без касательства. Выходит, мы не ось, а так, вроде тяжи: трудно без тяжей, а ехать на крайний случай можно.

— Ну, а основные рабочие фабрики, красильщики, как они, поддержат вас? — спросил я.

— Об этом нами не думано. Да нешто их раскачаешь! Да и какое им до нас дело? Им впору самим до себя, живут не больно лучше нашего брата…

— А если попытать сговориться с ними, чтоб заодно забастовать? Попытка — не пытка, а спрос — не беда.

Все оживились. Пошел горячий разговор. Серьезная и трудная задача встала перед ними и вызвала надежду.

Устойчивых знакомств и связей с основными рабочими фабрики у «подсобных» не было. На беду, и наша организация не была связана с красильной фабрикой.

— Как же так, связей вы не имеете, — со всеми бы фабриками иметь полагалось связи-то.

Это замечание и послужило удобнейшим предлогом к беседе на общие темы. На два часа затянулся разговор. Говорили о рабочей солидарности, говорили о соотношении партии и класса и о многом другом.

Но вот захлопали двери, в бараке послышались женские голоса, возвращалась смена. Илья Ермилович как-то особенно заволновался:

— Хоть и жалко, а надо скорее очищать помещение. Ну, уж придется вас в следующий раз расспросить подробнее…

В проходе Илья Ермилович, увидев входящих девушек, заставил нас повернуть назад и вывел в противоположную дверь. Игнат мне шепнул:

— Заметили красивую девушку-то? Это Ильи Ермилыча дочь. Оттого он и повернул назад — не любит, чтобы новые люди красоту его дочки видели. Такой он у нас в этом чудной. Не отступя, за дочкой ходит, насколько возможность есть.

Мы расстались на том, что они обещали организовать для начала одно-два знакомства с основными рабочими. К Степану явно появилось у них уважение и доверие. Это очень радовало меня. Я сильно рассчитывал на него в подготовке и в проведении стачки, если дело до этого дойдет.

Илья Ермилыч не отпустил меня, однако, так просто. Отбившись от остальных, он догнал нас со Степой у ворот и пошел рядом, долго ни о чем не заговаривая. А когда дошли до переулка, до букв «щается» на заборе, Илья Ермилыч обратился к Степе:

— Ты, сынок, не обижайся: может, пойдешь один, а нас с товарищем Павлом оставишь? Надо мне с ним наедине поговорить…

И вот мы с Ильей Ермилычем идем вдвоем. Но он молчит; ему не легко начать, как будто даже он соображает: не отложить ли, а может быть и совсем не говорить?..

— Должен я вам, товарищ Павел, предупреждение сделать. И чтоб вы нашей партии непременно об этом все начистоту и в подробностях рассказали. И непременно ничего не утаили… Также чтобы не один решение вынесли, а вместе со старшими. И мне потом это решение сообщили… Это об одном тут человеке предупреждение… О Бочкине! Об Илье Ермилыче Бочкине, обо мне, то есть, самом.

— Какое же предупреждение, Илья Ермилыч? Что вы говорите?

— Горько мне это говорить. Я не новичок в рабочем деле, товарищ Павел. Еще до пятого года интересовался, раздумывал, искал, отчего и почему такая жизнь. Вы, конечно, о Федоре Слепове слыхали?

— Нет, Илья Ермилыч.

— Ай, ай, ай… — Илья Ермилыч горестно закачал головой. — Как же это не хорошо! Вам-то должно бы знать об этом. Как же вы, идете к московским рабочим, а таких историй не знаете? Московские рабочие, они — соколы, они — орлы! Они много изведали, и все хорошо взвесили, и всем справедливую по заслугам цену определили. И, видно, не так  и х  учить, как у  н и х  учиться всем надо. Меня и то смутило, как только вы вошли… я подумал: очень молод!

Так вот какое было дело лет восемь тому назад: по случаю сорокалетия отмены крепостного права, слышали вы, венок возлагался на памятник царю Александру Второму. Было нас человек сто с небольшим рабочих… Подговор-то к венку, как мы уже после, спустя больше трех лет, узнали, подговор-то шел из охранного отделения, от Зубатова, а вел нас Федор Слепов, с позволения сказать рабочий. Он и теперь, сволочь, жив. И еще вам скажу: меня коснуться — я человек горячий и за что коли берусь, то никогда не делаю наполовинку, а весь по уши влезаю. Так и здесь, как шепнул мне Слепов — венок возлагать, так я уже затрубил везде об этом и ко всем рабочим неотвязно стал приставать: давайте да давайте. Оттого и пошла про меня между честных рабочих худая слава: этот, мол, правая рука Слепова… А Слепов кто? Правая рука Зубатова. А Зубатов кто? Начальник охранного отделения! Вот оно как обернулось нежданно для меня, негаданно. А все по той причине, что тогда я ему, Федору, верил. «Давайте, говорит, улучшать нашу жизнь без политики, и даже, говорит, сама полиция нам поможет, если по закону будем делать, без нарушения». И вот так до пятого года верил я, до самого расстрела рабочих у Зимнего дворца, и тогда только открылись глаза. Морду я потом расшиб этому Слепову… расквасил прямо. Он донес на меня, и с завода меня по шее. Я спокойно пошел на другой, а и там заминка. И почти везде одно, никуда не берут. А Федор, пьяный, встретился: «Тебе, говорит, теперь могила, в черный список внесен, никуда определиться на работу но сможешь, не возьмут».

И пришлось мне бедовать. Все, что было, до последней табуретки, до последней тряпки, спустил, жена от голоду зачахла, умерла, потом мальчика похоронил, хохотун был Ванюшка, чистая погремушка. Остались мы вдвоем с дочкой. Даже в метельщики меня запрещено было брать. Все исходил, везде толкался, выпрашивал у пристава, у околоточных; ответ один: нельзя — и крышка, а то раз на сутки посадили в холодную: «Не надоедай…» Случилось, работенку в одном месте дали на три дня, — так что же? Однова подходит ко мне старый рабочий и говорит: «Уходи подобру отсюда, зубатовец». А я, хоть и голодный и хоть перед приставами в ногах валялся, вины тут своей перед рабочими не чуя, перед своим же братом рабочим сгордился и сам не знаю, почему сгордился, может, потому, что пристав не человек для меня, а перед настоящим человеком стало мне совестно… И вот смолчал я и ушел. А дочь? Думаю, может, мне убить сначала ее и потом себя? А потом вышло так, что вот второй уж год закрепился я здесь подсобным чернорабочим. Здесь тихо я себя поставил, поведения я строгого. Стали мне верить. Рабочие ко мне идут за советом, потому всего я навидался, натерпелся. А сейчас подошло, что круто очень у нас на фабричном дворе для чернорабочих повертывается. Я рабочим по чести говорю: «Партии надо дать знать», — сам в душе-то себя спрашиваю: а чисто ли у тебя сердце, а не загрязнена ли у тебя совесть?.. И боюсь сам-то идти искать партию… И вот привели они, молодые наши люди, — тот же Игнат старался, — привели одного оратора. Говорит он, а мне слышится, что не он это, а Федор Слепов или сам Зубатов, только похитрее: «Нужно, говорит, петиции подавать в Государственную думу…» Так и есть, думаю, не далеко ушел от Слепова, только того, может, охранка, как собачку на цепочке держала, а этот по собственной своей охоте в подлецах ходит… Говорил он от профессионального союза, собрание сделал, — полицией разрешение на то было выдано, и пристав тут же сидел. Выслушали мы его, молча поднялись и разошлись, а он с приставом остался, чистенький такой… Благов ему фамилия. Не слыхали про такого?.. Когда прогнали его, я и говорю своим: «Большевиков надо нам послушать». А слух у нас пошел среди рабочих, от одного к другому на ушко, от завода к заводу, что только большевики и остались настоящие, которые ни от чего, что было в пятом году, не отступились. Про себя же решил: придет большевик — ему и скажу, ему откроюсь, пусть большевики и вынесут мне приговор… Отринут — значит, так мне и надо. А простят — значит, клеймо стирается. Вот вам все, товарищ милый, как на духу. Замолкли вы что-то и ни слова мне в ответ. Задумались? Затуманились?

— Не простое дело, Илья Ермилыч, не простое.

— Скажите все-таки что-нибудь.

Ему очень нужно было слово утешения. И мне хотелось дать ему надежду. Но в таком торжественном и взволнованном состоянии он мог принять мои слова за слова партийной организации. Не имел я на то права.

— Посоветоваться со старшими надо, — ответил я в тон Илье Ермиловичу.

— Признаю… правильно. И разузнать, проверить захотите? Тоже признаю…

Илья Ермилович назвал рабочих, которые могли подтвердить и дополнить сведения о нем.

Когда я уже собрался было распрощаться с ним, он сказал:

— Присесть бы где… Надо мне еще одно вам объяснить.

Поблизости не было ни скамеечки, ни бульварчика. Пока мы шли, Илья Ермилович не проронил ни слова. Наконец на краю пустыря Илья Ермилович предложил присесть на сосновые бревна возле проезжего места.

— Еще скажу вам, товарищ, что только брату скажешь… Остались, значит, мы вдвоем с дочкой. Я и жил и не жил, а только дрожал, как бы ей худо не причинилось. Верите, спрятал бы я дитя свое за пазуху и не расставался, не отпускал бы от себя ни на один секунд. Выросла теперь вот дочка… А вы видели, что кругом нас? Слышали вы, что изрыгается этими ртами? Чуете ли вы, что в омуте этом ничто не чтится, святого ничего нет, осквернено все в этой нищете, в этих бедствиях и в страданиях? И как же страшно за мою беззащитную птичку!.. Надругаются, да потом же и надсмеются без жалости. Защиты нет, укрыться некуда, от смрада не убежишь, от угара не закрестишься… Это же все в дыхание человеку входит. Лежу ночью на нарах, думаю — и, верите, волос шевелится, холод по телу идет. Что делать? Где спасение? Да на несчастье родилась она такой красоты божьей. Я не того боюсь, что вы думаете… Что ни случись, я все перенесу, все прощу, ни за какую вину винить и упрекать не стану. Боюсь того, что страшней всего, — боюсь, что яд вытравит ей душу. И тогда ни отец, и никто, и ничто ей не будет свято. Против яда найти средство нужно. Ее бы познакомить, свести с какими вашими, с какими хорошими женщинами, у которых душа чистая, у которых стремления есть, которые не корысти служат. Объяснили бы они ей… пусть даже завлекли бы ее в ваше дело. И никакая тогда грязь не отравила бы ее… А случится тюрьма — что же делать? Есть на свете горе пострашнее тюрьмы…

Я дал ему слово обязательно познакомить его дочь с хорошими девушками, — посоветуюсь с Клавдией и Соней.

— Скажите им о моей Дуняше. Шестнадцатый год ей пошел недавно. Она тихая, хорошая, ничего дурного от нее они не увидят, благодарная будет за всякое доброе слово. Уж похлопочите, человек милый.

Как только я расстался с Ильей Ермиловичем, откуда-то вырос Степа. Оказалось, что он все время не выпускал меня из виду.

— Почему вы так, Степа?

— Не хотелось от вас уходить… И просьба тоже к вам: поручите, товарищ Павел, мне работу с чернорабочими. По-моему, стачка у них обязательно будет. А я немножко уже знаю, как это дело с отсталыми надо начинать и как осторожно подготовлять. И Илья Ермилыч мне нравится. И ему со мной легче будет. Человек он самостоятельный, я ему не буду в тягость: при мне он будет считать себя головою дела, и советы от меня его не обидят. А я, уж будьте спокойны, всю душу вложу. Подготовим стачку и выиграем ее! Выиграем!

Соображения эти мне показались дельными. Я согласился. Степа расцвел.

— Вот от такого дела, Павел, прямо как крылья вырастают за плечами… Ей-богу, право.

До встречи с Клавдией оставалось еще время. Я зашел в фотографию «Русь». Ивана Семеновича не было, но его «ассистент» выдал мне оставленный в шкафчике мой сверточек с книгой Ленина по философии и с парой белья.

Затем я «переехал» на новую квартиру: водворил сверточек в комнатку в шесть шагов по диагонали. По привычке, оставшейся от многократных сидений в тюрьме, я относился к каждой комнате, в которой мне предстояло поселиться, как к тюремной камере, и первым делом примерял, можно ли в ней «гулять» по диагонали и сколько это составит шагов.

Хозяйку предупредил, что сегодня, для начала, приду поздно.

— Кипяточку?.. Нет, спасибо, кипяточку не оставляйте.

ГЛАВА XX

Сияло солнце. Буйно взметались к небу на вольном, веселом ветру густые вихри пыли. И весь город был залит торжествующим, непрерывно льющимся дребезжанием железных шин пролеток по булыжным мостовым.

Московская весна ликовала. С нею ликовал и я. Наверное, оттого еще, что научился не признавать над собой власти преходящих, мелких житейских забот. Конечно, и у меня их много, конечно, и мне они мешают жить, но они не владеют моим сознаньем и не управляют моим настроением.

Заходить в Тургеневскую читальню не понадобилось — у самого входа мне пересекла дорогу Клавдия. Я взял ее под руку и заставил повернуть назад. По бульварам мы пошли вниз, к Трубной, а оттуда вверх, к Пушкину.

Мы шли долго не разговаривая. Я только сжимал ее руку крепче и крепче, держа повыше кисти. Шерстяная коротенькая ее перчатка еле доходила до запястья. Перчатка была старенькая и сильно вытянулась, мои пальцы поэтому легко пробрались к ладони Клавдии и грелись вместе с ее рукой.

— А ты согласна, — сказал первый я, — чтобы теперь все переменилось и стало у нас с тобой совсем не так, как было до сих пор?

— Скажи прямее. Я не знаю, то же ли самое я думаю, что ты хочешь сказать.

— Конечно, ты думаешь о том же самом, что и я! Но мне не хочется произносить те слова. Лучше я скажу тебе так: то, что мы с тобой видимся, — это сейчас исключение, а то, что мы подолгу не видимся, — это сейчас правило. А должно быть все наоборот! Поняла?

Она рассмеялась:

— Хочешь, я скажу проще?

— Скажи, — ответил я, трепеща от радостного ожидания.

— Нет, передумала… Не скажу. Да и зачем? Ты же сказал все так ясно и так понятно… Я поступлю, Павел, так, как ты захочешь.

Я сжал крепче ее кисть в своей руке. Я рассказал ей все о махаевце и об опасности для нее лично.

— Ну что же, Павлуша, зайдем сейчас к Ангелу, он, конечно, у себя.

— Мы попросим достать для тебя «копию»… Поселимся мы с тобой как можно ближе друг к другу…

— Какой ты глупый! — громко и весело рассмеялась она.

Отчего это Клавдия умеет смеяться в самых серьезных обстоятельствах? Это счастливый дар. У меня нет такого дара. Надо бы его в себе создать.

Иван Семенович встретил нас шуточкой:

— Ага, опять вместе! Вижу, вы строго держитесь коллегиального начала при обращении к моей технике…

Он сильно огорчил меня, объявив, что может устроить для Клавдии только простую «фальшивку».

— Да и не только сейчас, но и вообще «копий» на женские паспорта у меня не бывает, за всю практику, может быть, встретилось случая два. Перед нами явление, достойное раздумья. Не решаются женщины позволить снять копии с их паспортов, чтобы передать какой-то неизвестной им особе? Почему? Объяснения не знаю. Но позвольте описать несколько пространнее само это явление. Я заметил, — конечно, только в пределах моей узкой практики, — что женщина гораздо легче идет на опасность тогда, когда опасность видна, когда можно смотреть ей в глаза, чем тогда, когда опасность невидимая и скрытая, такая, что будет грозить постоянно, и если объявится, то уж подползет исподтишка и неожиданно.

«Фальшивку» Иван Семенович обещал изготовить сегодня же к вечеру. Об имени, отчестве и фамилии Клавдия сказала, что ей безразлично, какое бы ни поставил Иван Семенович. А мне стало неприятно, что у Клавдии может оказаться какое-то иное имя.

— А как комната? Нужна вам безотлагательно?

— Хотелось бы. Но могу пока обойтись и ночевками…

— Хорошо, поторопимся достать. А территория, местоположение? От чего дальше, к чему ближе желается?

Мы оба сильно покраснели. Но ни я, ни она на набрались духу, чтобы сказать, что «желается» ближе ко мне, а еще бы лучше — и ей и мне комнаты в одной квартире.

Уходил я, досадуя на свою застенчивость. Но Иван Семенович и на этот раз оправдал свое прозвище, показав себя истинно ангелом.

Мы уже стояли на пороге, как он вернул нас:

— Дети, а если мне подвернутся две комнаты а одной квартире?.. Будут с вашей стороны возражения? Так чего же молчите? Будут возражения или не будут? Сильные будут возражения или не сильные?

А мы опять не решились признаться. Но наши секреты были видны ему, как на ладони. И он заключил за нас:

— Устрою в одной квартире.

Когда из темноватой и сырой комнатушки Ивана Семеновича мы вышли на улицу, день блестел еще больше. «Это сейчас наша свадьба, — подумал я, — мы ее празднуем в солнечном свете».

— Павел, а у меня есть такая хорошая, такая радостная новость, и я тебе все никак не могу сказать про нее…

— Злодейка! Почему же не сказала сразу?

— А я и сейчас боюсь говорить о том на улице. Это очень значительное, очень важное.

Меня вдруг осенило:

— Такое солнце, такой радостный день! Поедем за город, Клавдинька.

— Чудесная мысль, Павлуша! Но только едем ненадолго. Вечером нам предстоит очень важный поход… Я тебе все расскажу, когда мы будем в поле, в лесу… нет, лучше в поле, чтоб никто не смог подслушать.

По дороге на вокзал я купил Клавдии букетик подснежников, позабыв, что у меня не хватит денег на билеты.

Обыкновенно меня совсем не занимает, есть ли у меня деньги или нет, не занимает и то, как я одет. Мне тягостен только прямой голод, и я тревожусь, когда нет ночлега. Ко всему остальному бытовому я отношусь с таким же отчужденным равнодушием и намеренным незнанием, как всякий беспечный и гордый нищий.

Но почему же, если встречается необходимость одолжиться чем-нибудь у Клавдии, то все во мне щетинится и протестует? И я не знаю, злоба ли это у меня на быт за то, что он смеет вмешиваться в такие чистые мои отношения, или это мещанин просыпается во мне в таких случаях со своими вековыми мужскими предрассудками… Проанализируем, и если убедимся, что мещанин, то будем душить его в себе! На всякий случай попробуем сейчас придушить хоть слегка, чтоб посмотреть, как это у меня будет выходить.

— Клавдюша, у меня нет денег.

Мещанин, вопреки моему приказу, покраснел, и огорченная его гордость жалобно пискнула.

Со станции мы быстрым шагом прошли через дачный поселок, свернули к опушке леса и скоро достигли открытого поля.

Ветер свистел и гулял по пустым, голым и неприветным весенним просторам, от вида которых хорошо мечтается о том, что далеко-далеко и что до нас не сбывалось, а при нас сбудется и сделается, может быть, нами же.

— Я люблю, когда вместе и ветер и припекает горячее солнце. Смотри, Павел, на сколько верст открыт простор…

Большое черное поле легло горбатым холмом, вроде выгнутой крышки. На поле пахали. Там и сям ползли по скату холма соха, лошадь, мужик и медленно скрывались за дальним склоном. А затем снова выползали из-за склона… И казалось, что не живое это движение, а кем-то будто заколдованное. Кричит мужик на лошадь, грачи то спустятся стайками на поле, то рассыплются, то вспорхнут, вьется журчание невидимых вод, покаркивает ворона. И неужели так было целые тысячелетия?.. Соха, мужик, тонкая полоска серой земли, каркающая ворона и размывная струйка ручья по скату оврага…

И тут Клавдия наконец мне объявила, какое вечером сегодня ждет нас событие. Меня, как старшего организатора района, вызывают товарищи из Московской исполнительной комиссии.

— Почему ты как-то особенно говоришь об этом, торжественно, как о чем-то необычном? Я же все эти дни жду, что комиссия сформируется и приступит к работе и у нас будет наконец общегородское руководство…

— Нет, Павел, это в самом деле необычно. Мы наконец узнаем все, о чем до сих пор были только слухи… и чего до сих пор не знали ни мы все, ни ты, ни Сундук даже… Мы узнаем последние решения центрального руководства.

— Транспорт литературы пришел? Шифрованное письмо? Или приехал кто?

— Приехал…

У меня чуть не вырвалось: «Сундук приехал?»

— Приехал товарищ, я не знаю его, но ты, наверное, знаешь и, по-видимому, слышал о нем. Есть слух, что он войдет в исполнительную комиссию Московского комитета. Партийное его имя «Викентий».

Викентий! Я действительно его знаю по московской организации. Мы работали вместе во время выборов во вторую Государственную думу. Это тот самый Викентий, который во всем старается подделываться под Иннокентия, очень известного у нас в Москве большевика, замечательного организатора и революционера.

Что он нам скажет? Я взволновался перед близкой встречей.

Мы должны узнать от Викентия всю правду, все должно разъясниться!

С поля мы возвращались иной дорогой и забрели на кладбище. Оно было на крутом пригорке. Солнце здесь припекало сильно. Вязкая топь начинала просыхать, и даже кое-где уже пробивались редкие иголочки новой травы.

Мы сели на самом припеке на нагретую лучами каменную плиту намогильного памятника. Я чувствовал, как Клавдия безмерно мне близка, — важная новость, которую мы приняли одинаково горячо, сблизила нас, кажется, еще больше.

— Хорошо, Клавдюша, что мы союзники с тобой во всем, во всем в жизни…

Я положил ее пальцы к себе на ладонь и перебирал их один за другим. Что-то торжественное наполняло меня, когда я всматривался в спускающиеся сумерки, вслушивался в начинающийся предвечерний гомон грачей и ощущал внутри себя нарастающее приподнятое ожидание встречи с тем, кто приехал издалека, может быть от человека, кого я чту и люблю больше всего на свете.

На голых ветвях ветел чуть-чуть уже закраснелась вечерняя заря. Нас заметил какой-то согнувшийся старик и закричал:

— Бесстыжие! На могиле расселись…

При возвращении в поезде было полно. Говор людей, беспорядочная толкотня при входе и выходе, свистки паровоза, грохот встречных поездов, настойчивое и однообразное громыхание колес, казалось, куда-то звали, о чем-то предупреждали, предупреждали навязчиво, с оттенком угрозы. Всегда тревожно после деревенской тишины и мира подъезжать к городу, особенно вечером, когда зажигается море огней. Кажется, что ты на каком-то пороге, перед неизвестной проверкой. А экзаменовать тебя будет сама жизнь — судья строгий, пристрастный и холодно-равнодушный к твоей участи.

При выходе с вокзала попался навстречу Ваня с завода Жиро. Он отвел меня в сторону и прошептал, что о махаевце ему все известно со слов Степы и что он, Ваня, узнал, будто махаевец взял сегодня утром в конторе расчет и уволился с завода. Я крепко пожал руку Ване, дал ему кое-какие поручения и попросил держать меня в курсе всего дальнейшего.

Клавдия вдруг погрустнела. Вздохнув, она сказала:

— Папа спрашивал о тебе, видно, ему хочется с тобой поговорить, но он признаться в этом не желает… Ему все кажется, что ты отвлекаешь меня от него. Придумаем, как бы тебе с ним повидаться. Ты должен это сделать обязательно. Он вернулся из Питера расстроенный. Повидайся с ним, я тебя очень прошу.

ГЛАВА XXI

Встреча с Викентием была назначена в квартире того циркового артиста, где когда-то у нас была явка.

Когда мы подошли к дому и подымались по лестнице, я был весь как в огне. Встречи с людьми, о которых я предполагал, что они близки к Центральному комитету, всегда меня волновали сами по себе, а тут я к тому же знал, что мне придется отчитываться и получать указания.

Вид у Викентия был тщедушный — впалая грудь, узкие плечи, слабые руки. В его серых глазах была печальная усталость, как будто он живет из последнего остатка сил. Говорили, у него какая-то серьезная болезнь.

Встретил он меня с радушием, обещающим хороший, дружеский разговор. Пожал обе руки и, не выпуская из своих, повел к дивану и усадил. Клавдией, мне показалось, он залюбовался, восхищенно ей улыбнулся, хотел что-то сказать, но не нашелся или раздумал.

— Ну, как, Павел, крепнем, растем, работаем?

Я спросил:

— Не известно ли вам что-нибудь о Сундуке?

— А почему вы спрашиваете об этом именно меня? Я могу сказать только, что проездом через один из западных городов я слышал, будто бы провалился на границе товарищ, который возвращался от Ленина, что это рабочий, москвич. Возможно предположить, что это именно Ваня Дроздов, наш Сундук.

Такой новости я не ждал. Но дальше стало еще горше.

— Так вот, Павел, перейдемте к делам. Вы, товарищ Клавдия, не ошибаюсь — секретарь района? Хорошо! Можете остаться при нашем разговоре, даже желательно, чтоб остались. Кстати, у меня о вашей работе только хорошие отзывы. Не могу, однако, того сказать, товарищ Павел, о вас. Очень грустно, но не могу. Вы работали из рук вон скверно и наделали, простите, массу вредных глупостей.

Я ощутил, как будто полетел в черный лестничный пролет или в ледяной бездонный колодец.

Викентий повел рукой по высокому лбу и замолчал. Может быть, он намеренно затянул это тягостное для меня молчание. У него вообще манера делать в разговоре длинные перерывы, не то для собирания своих мыслей, не то для испытания собеседника. Затем он заговорил — тихо, медленно и очень уверенным тоном:

— Вообще же положение в московской организации меня радует. Центр организации Москвы возрождается, во всех районах работа после пережитых жесточайших провалов опять становится на ноги. Конечно, временный разрыв связи с центральным руководством партии пагубно отразился на работе и на поведении отдельных товарищей, в частности, Павел, на вашем личном поведении. По моему мнению, именно Замоскворецкий район у нас горит, положение именно в нем неблагополучно.

— Что же у нас неблагополучно, по-вашему? Что именно горит? — спросил я.

— Неблагополучно у вас с единством. Горит у вас именно единство. Вы же знаете, дробление сил и междоусобная война в рядах социал-демократии составляет сейчас, при разгуле реакции, главную нашу болезнь. А вы, вы лично, Павел, эту болезнь усиливали. Вы знаете, что главное средство против этой болезни — сплочение. А вы, Павел, сеяли раскол.

— Неверно, товарищ Викентий. Я вам скажу, что действительное единство действительно партийных элементов я укреплял, как мог, конечно…

— А Михаил?

— Что Михаил?

— Почему Михаила вы фактически отстранили от партийной работы? Разве это не дробление сил? Разве это не раскол? Ведь Михаил рабочий, металлист, большевик. Почему вы не позвали его на совещание, где выбирали исполнительную тройку и наметили созыв районной конференции? Почему? С какими целями вы поддержали интригу против Михаила в партийной группе на заводе, где он работает много лет и пользуется авторитетом? Ваше совещание о созыве районной конференции было узкофракционным.

— Мы пригласили всех, кто на деле честно хотел восстанавливать партийную организацию нашего района. Был приглашен, например, даже меньшевик Жарков. А Михаил?.. В свое время, когда он качнулся влево, мы оттянули его от отзовистов, мы его привлекли к партийной работе, дали ему все возможности, всячески его поддерживали. Но он оказался неустойчив, он со времени совещания в профессиональных союзах качнулся вправо и фактически стал действовать заодно с ликвидаторами.

— В чем же это, например?

Я рассказал, как Михаил начал с выступления за общий с ликвидаторами список кандидатур на легальный съезд по рабочему быту, то есть за отказ от идейной борьбы внутри рабочего движения, а кончил тем, что сейчас вместе со Связкиным ратует за созыв «широкого рабочего совещания», противопоставляемого готовящейся районной партийной конференции.

Викентий прослушал мой рассказ с большим вниманием. И задумался. Ответил он мне с осторожностью:

— Это мы потом разберем подробней. Но мне ясно, что вы на совещании в профессиональных союзах вели себя слишком вызывающе, намеренно обостряли разногласия с Благовым. А ведь меньшевики предлагали выйти к рабочим на легальной трибуне с единой политической декларацией. Это было бы хорошо. И тоже было бы недурно на выборах выдвинуть единый список большевиков и меньшевиков вместо конкуренции и распыления сил. Представьте, Павел, как превосходно сложились бы дела, если бы вы послушали Михаила и вступили в переговоры с Благовым! Настроение на совещании профессиональных союзов повернулось ведь явно в нашу пользу…

— А какими средствами мы его повернули? Именно своей критикой ликвидаторов перед лицом рабочих.

— Речь не о том, какими средствами повернули. При умелом лавировании и ценой небольших уступок вы могли бы добиться приемлемой для нас избирательной платформы, общей для обеих сторон. Тогда кампания по выборам прошла бы без затрат тех огромных усилий, которые…

— И потеряла бы всякое политико-воспитательное значение.

— Не думаю. Соглашение на выборах освободило бы наши силы и дало нам возможность втянуть меньшевиков в подготовку партийной конференции.

— Идиллия! Вы думаете, ликвидаторские волки заблеяли бы тогда, как ягнята! Вашу мысль я понимаю так: борьба идет потому, что нет соглашения. А не наоборот ли, товарищ Викентий? Соглашения нет потому, что глубокие причины вызывают борьбу.

— Ну, знаете, этак вы оправдаете всякий раскол!

— Какой раскол? Раскол может быть при разномыслии с людьми одной цели, а у нас не раскол, а смертельная схватка с врагом, который хочет стереть нас с лица земли и уничтожить нашу партию.

Викентий закрыл глаза и провел рукой ото лба к затылку. После недолгого молчания он поднялся.

— Нет, Павел, нет. Мне неопровержимо ясно, откуда в район пошла вся беда: вы напрасно тогда не попробовали поискать приемлемого для вас компромисса.

— Я тебе говорила! — воскликнула Клавдия.

Ее замечание меня ударило и испугало, как измена. И я вспылил:

— Это неправда, Клавдия, что мы не пробовали найти соглашение! Ты не имеешь права забывать, что мы с Тимофеем тогда же предложили сделать попытку договориться не келейно, а перед лицом рабочих. А Благов не пошел на это. Вам, товарищ Викентий, следовало бы понимать и знать, что Благов и не мог бы и не хотел выносить наши разногласия на суд рабочих. Вот и взвесьте, о каком компромиссе вы говорите, — о келейном сговоре за спиной рабочих. О сговоре с теми, кто зовет нас в лагерь приспособляющихся к нынешним палачам революции. Вам это ясно? Или не ясно? Ведь есть только один выбор: либо за старые наши революционные цели, либо против наших старых революционных целей. Мы хотим прийти на легальное совещание по рабочему быту затем, чтобы сказать: «Усиливайте революционную борьбу». А ликвидаторы хотят сказать: «Приспособляйтесь к Столыпину». Ладное единство! Чудный компромисс! Возможен ли паровоз, влекущий поезд сразу в двух противоположных направлениях?

Викентий тихо улыбнулся. Перестал расхаживать по комнате, присел на краешек дивана. Снова выдержал паузу. А потом заговорил очень мягко и с доброй улыбкой:

— Не кричите, Павел, не размахивайте руками… Бросьте этот обличительный тон. Вы же среди друзей, а не среди врагов.

— Нет! Какие же мне друзья те, кто защищает компромиссы с врагами! Нет! Нет! Я сейчас не среди друзей, не среди друзей!

Клавдия заволновалась:

— Павел, что с тобой? Успокойся! Разве и я…

— Да и ты, и ты… Это измена, Клавдия!

— Ты с ума сошел! Ты не слышишь, что говоришь сейчас!

Возможно, я не очень владел собою в эту минуту. Мне казалось, что рушится все сделанное нами с таким трудом, при таких препятствиях… И неужели готовится сдача всех позиций, завоеванных нами с Тимофеем и Ветераном? Для меня эта встреча с Викентием была как тяжелый сон, неотступный, безотвязный, прогнать который и хочешь, и не находишь силы. И без того борьба тяжела, а тут приходит не помощь, а новое препятствие.

Я напряг все силы, чтобы сдержаться, хотя все во мне внутри клокотало. Насколько возможно было спокойнее я сказал:

— Хорошо, Викентий. Ясно. Мы, по-моему, отклонились в споре и, увлекшись, не с того конца начали разговор. Перейдем к фактическому положению. Скажите мне, в качестве кого, с какой целью вы меня позвали и какие у вас полномочия, чтобы производить оценку работы нашего района?

— Отвечу! — живо откликнулся Викентий. — Никаких у меня нет полномочий… пока нет. Дело в том, Павел, что сейчас формируется новый состав временной исполнительной комиссии Московского комитета, идут разговоры, прикидки, намечаются разные кандидатуры. Всплыл вопрос, не направить ли меня к вам в район… Сошлись пока на том, чтобы для начала ввести меня в вашу районную исполнительную тройку и посмотреть, как сработаемся. Кстати, предлагается со мною вместе ввести и Михаила. Таким образом тройка превращается в пятерку. Мне поручили предварительно выяснить, как отнесся бы к этому район, и посоветовали вначале поговорить с вами.

— Я думаю, никто бы из нас в районе не стал отводить вас по личным мотивам. По вашим знаниям вы, конечно, более подготовлены, чем любой из нас. Но какова ваша политическая позиция сейчас? Она не внушает мне доверия.

— Я стою на почве решений последнего пленума. Может быть, вы намерены им не подчиняться? Но тогда будет разговор не о моей, а уже о вашей позиции. И тогда уже потребуются иные меры — и не от нас с вами, а от общегородского руководства.

— Бросьте, товарищ Викентий, угрозы. Поговорим о деле. Вы, конечно, привезли резолюции?

— Нет… я переправлялся через границу в очень тяжелых и рискованных условиях.

— Так. Но вы ведь в курсе… Осведомите хотя бы о самом существенном.

— Резолюции на днях будут здесь.

— Ну, а пока?

— В резолюции признается необходимость восстановления организационного единства партии.

— Как это толковать?

— По-моему, толковать надо так, как я сейчас только что толковал на примере вашего района.

— А разве постановление допускает различные толкования? — спросил я.

— Да, Павел. К сожалению, на другой же день после пленума появились два исключающих друг друга толкования. Ленинцы толкуют так, что это должно быть единство партийных большевиков, признающих сочетание нелегальной и легальной работы, с теми партийными меньшевиками, которые признают старую, нелегальную партию и ее дальнейшее укрепление.

— Вроде нашего меньшевика рабочего Жаркова, — вставил я.

Викентий продолжал:

— А лидеры меньшевиков, которые связаны с ликвидаторами, толкуют так, что это должно быть единство нелегальной партии с легалистами, которые от нее отошли.

— То есть дезертировали из нее и вели и продолжают вести борьбу против нее, вроде Благова, — снова вставил я.

Викентий отозвался обиженно:

— Нельзя ли пока без личностей, Павел? Продолжаю. Те, кто держатся ленинского толкования, те определяют отношение к легалистам так: если легалисты впредь обязуются подчиняться постановлениям партии, то с такими возможно говорить о совместной работе, если отказываются подчиняться, то никак невозможно.

— Ясно. За такое сообщение большое вам спасибо, товарищ Викентий. Все теперь понятно. Есть ленинское толкование и есть антиленинское. Ну, а вы… какого же именно толкования держитесь вы лично?

— Я лично, как и еще кое-кто, думаю, что надо смотреть на дело шире… Следует быть более гибким.

— Точнее — вы против ленинского толкования? — спросил я.

Викентий запротестовал:

— Зачем же против? Не против. Но практические условия так разнообразны… По-моему, надо все предоставить практике, надо принимать во внимание условия и даже личные особенности каждого отдельного работника… Могут быть непредвиденные комбинации.

— Никакого, значит, руководящего принципа, а чистая резина — куда хочешь, туда и гни? Да вы, Викентий, оказывается, самый гнилой примиренец!

Теперь уж не я, а Викентий начал волноваться. Он почувствовал, что слишком рано раскрыл свое примиренчество.

— Слушай, Павел, должны же мы понять и сойтись друг с другом. Я тебе сейчас объясню свою позицию.

Викентий стал «объяснять». Я слушал и старался понять. Но я не понимал. Это было выше моих сил. Говорил он, однако, очень складно, он доказывал преимущества единства вообще и теперь особенно, когда реакция мобилизовала против рабочего движения все силы и все средства полицейского давления, все средства одурачивания, обмана, развращения, все средства ограбления и гнета. По сути он говорил об отвлеченном единстве, не чувствуя, что его доводы повисают в пустом пространстве. Его ужасали расхождения с вожаками разных легальных и нелегальных группок и течений, а то, что за этим расхождением с вожаками растет и крепнет истинно жизненное сплочение и единство рабочих на низах, он не видел. Он рассуждал больше как адвокат, чем как политик. Адвокат намеренно иногда принимает исходные положения своего противника, чтобы затем, жонглируя ими, переубедить противника и привести его к принятию нужных ему, адвокату, выводов. Оттого выводы оказываются притупленными, как бывает с плохо направленной бритвой — и наточена, а не режет.

— Вы забываете, товарищ Викентий, что нам, политикам, а не адвокатам, надо не переубеждать, а разбить ликвидаторов и лишить их авторитета в глазах рабочих, — сказал я ему.

Адвокатская манера роднила его с ликвидаторами. Мне претила эта уклончивость. Такие свойства не в природе борца. Клавдия же, по-видимому, заслушалась Викентия. Неужели ее уже затянуло в этот пустопорожний грохочущий поток слов?

— На чем же закончим, на чем решим? — спросил Викентий.

— Я буду против того, чтоб вы вошли к нам как руководитель. Вы не годитесь для этого, товарищ Викентий. Вы не руководили бы, а стали бы только лавировать, приспособляться и по сути топтаться на месте. Но я согласен, чтоб вас использовать у нас в районе…

Говоря так, я взвесил, как нужны нам люди, и поэтому согласился ввести Викентия и Михаила в помощь нашей районной тройке. Но согласился только под двумя условиями: во-первых, только с совещательным голосом, а во-вторых, с безусловным подчинением тройке, следовательно, с обязательством действительно работать, а не адвокатствовать в пользу ликвидаторов.

Условились, что я доложу тройке, а он сообщит товарищам из формирующейся Московской исполнительной комиссии.

Под конец разговора мы коснулись решения нашей тройки о суде над махаевцем.

— Не тот состав суда, — сказал Викентий, — я предлагаю еще ввести Благова и Связкина. Мы ничего не теряем на этом. Но так будет дипломатичнее. Мы их на этом испытаем и, может быть, поймаем: войдя в состав суда, намеченного нелегальной организацией, они тем самым косвенно признают существование нелегальной партии.

— Уж слишком тонко, слишком дипломатично, товарищ Викентий. По-моему, это напрасная игра. Но уступлю, попробуем. По крайней мере вы получите предметный урок — увидите, как Благов на вашу бесполезную хитрость ответит вам какой-нибудь мышиной возней.

Клавдия была довольна, что напряжение немного разрядилось. Меня же ее удовлетворенный вид резанул как оскорбление.

Викентий был очень мягок и ласков со мною, обнял, дружески потрепал меня по плечу:

— Да, да, Павел, действительно вы растете, крепнете, и даже коготки у вас оттачиваются. Очень, очень рад, это хорошо, хорошо.

Меня эта ласковость взбесила. Что он хочет ею показать? То, что деловые расхождения не должны портить личных отношений? На мой взгляд, это возможно разве при равнодушии к делу.

На улице Клавдия с нежностью взяла меня под руку, очень крепко прильнула и улыбнулась. Я напряженным усилием сдержался, чтоб не вырвать руку. Как же она не чувствует моего состояния? Слепая! Во мне все негодует, я расстроен, я досадую, кулаки сжимаются, а она не видит или видит только мишуру?.. Неужели она считает, что мы не той дорогой шли? Не она ли в ту ночь после профсоюзного совещания сказала мне, что все обдумала, все пересмотрела и согласилась со мной?..

Она взглянула мне в глаза и сейчас же отпрянула, вытащив руку из-под моей руки.

— Что с тобой, Павел? Ты так враждебно на меня смотришь! Это же ужас! Боже мой, да это же ненависть у тебя в глазах! И все только потому, что я а чем-то посмела не согласиться с тобой? Нет, мне страшно… Да это просто оскорбительно…

Казалось, она вот-вот заплачет. Мне стало до горечи жаль ее. Сказать бы ей что-нибудь хорошее. И тут же представился Викентий со своей пустопорожней ласковостью. Неужели я уподоблюсь ему?

— Я не понимаю, — сказала Клавдия, видимо преодолев первую боль обиды, — почему ты так расстроен? Ничто ведь не потеряно. Викентий в конце концов расстался так дружелюбно с тобой…

— Так ты думаешь, что я за его деланную улыбку должен идти на уступки? То, что я видел сейчас от него при прощанье, называется недружелюбие, а слюнявое заглаживание законных, естественных последствий честной, открытой стычки в серьезной борьбе, — я, мол, тебя поцелую, а ты забудь, что я тебе палки в колеса насовал. И разгладим все, что было, ровненько, и ни одной складочки… Не дружелюбие это, а кислятина, мерзость, пошлость примиренца, специалиста по примиренчеству. А ты этим восторгаешься…

— С чего ты взял?

— С чего взял? А разве не ты растаяла, когда он рисовал райские картины, как надо бы мне ходить в обнимку со столыпинским социал-демократом Благовым? И ты решилась сказать при нем: «Я тебе говорила!» Это же нож мне в спину.

— Но я не намеренно, у меня вырвалось, Павел.

— Это-то и чудовищно, что у тебя «вырвалось» слово, выгодное противнику.

— Я тебя не понимаю, Павел.

— А я тебя не понимаю. «Вырваться» может обыкновенно только то, что лежит на душе. Не «вырвется» же у меня никогда ничего в пользу ликвидаторов. Это очень горькое для меня открытие, Клавдия, что у тебя такое сорвалось с языка. Где же твоя цельность? Помнишь, ты о цельности говорила в ту ночь у балконных дверей, когда дождь шел…

Клавдия дала мне высказаться не перебивая. Хоть и рассерженный, я заметил это и порадовался ее умению владеть собой. Все-таки она необыкновенная девушка. И сколько в ней прелести! Но как же мне сладить со своим возмущением? Да и нужно ли мне его сдерживать?

— Павел, послушай, только не горячись. Пойдем сейчас к Тимофею, пошлем за Ветераном, посоветуемся, все вместе обсудим… Право, так будет лучше, умнее. У них большой опыт, наконец ты обязан рассказать им о разговоре с Викентием.

Она права. Я перед тем сам готов был позвать ее к Тимофею. Но вдруг мне показалось, что лучше будет сделать это без нее. И сейчас же я ужаснулся: до чего же это дошло, что я могу Клавдию в самом важном для меня деле счесть помехой…

— Ну, хорошо, Павел, ты раздражен за мои слова у Викентия… ну, объяснимся, поговорим.

Но меня уже несла какая-то сила. И я ответил:

— А о чем нам говорить? Все сказано. И нам не зачеркнуть того, что было.

— Что же, тогда прощай, Павел.

— А куда же ты пойдешь?

— А тебя это может еще интересовать?

— У тебя же нет ночевки. А домой, пожалуйста, не ходи.

— Прощай, Павел…

— Нет. Я прошу. Дай мне слово, что домой не пойдешь.

— Я пойду к Соне. Все-таки она, наверное, осталась мне другом.

В этих словах мне показалась просьба: «Пойдем к Соне вместе, она нас рассудит, помирит». И у меня самого была надежда, что как-то все изменится и туча пройдет.

Ничего более не сказав, я пошел рядом с Клавдией. Молчание наше было принужденное, и мы все время его ощущали.

Отпирая нам дверь, Степанида вскрикнула:

— Вот радость-то! Вот неожиданность-то! Сонечка! Наши пришли, Клавдинька с Павлом.

У Клавдии хватило выдержки на то, чтоб пошутить и рассмеяться. Смех у нее чистый и звонкий. Его легко можно было принять за счастливый.

Соня появилась в дверях нам навстречу. Степанида показала ей на нас:

— Вот они, милые наши, неразлучные голуби…

Что случилось с Соней? Она внезапно закрылась платком, повернулась и бросилась из передней в комнатку рядом.

Клавдия побежала к Соне. Степанида тут же заговорила, как только мы остались одни:

— Плачет… С ней это бывает, я уже успела заметить: то ничего, веселая, а то вдруг от одного слова будто что вспомнит — и в слезы. И ведь, скажите, во всем такая крепкая, такая выносливая…

Степанида подсела ко мне близко и заговорщицки зашептала:

— Сдается мне, что начинаю я кое-что понимать… У нас с ней, знать, общая судьба. Одинокие мы с ней. Перед вашим приходом сидели мы с ней, говорили, о Клавдиньке говорили и, разумеется уж, о вас говорили… Я и скажи: «Пошли им бог хорошую любовь». Она на меня так странно, так грустно посмотрела, перевела разговор на другое. И вдруг вы входите… и вдруг зазвенел счастливый Клавдинькин смех!.. Ах, Павел Иванович, мне ли судить Сонечку?.. Бывает, что заползет тебе в душу горечь к человеку хорошему и безвинному, и подумаешь: за какую провинность я могу человека того попрекнуть?.. И вины-то у этого человека передо мной только то, что она счастливая, а я — нет. Ах, Павлуша, не всякому и не всегда легко смотреть на счастливых. И не от зависти. А просто случается человеку вдруг горько себя пожалеть: чем уж я-то плох, что мне и крошки не упало, а другим дано пиршествовать…

А я слушал, и меня волновало, что нас считают с Клавдией счастливыми. Я думал: нет, невозможно мне с нею помириться. То, чего я хочу всей душою, она, может быть, считает вредным, ошибочным, а чего ей хотелось бы достигнуть, то я считаю нашей бедой и поражением. Какая же дружба, когда и помечтать вместе нельзя…

Клавдия и Соня наконец вышли. У Сони был вид неуспокоенный. Видно, они не утешали друг друга, а скорее спорили.

А я тут же заговорил о том, что было у Викентия. Соня стала на мою сторону. Мы перебрали все, что было сделано нами в районе до сих пор. Все было взвешено и придирчиво проверено наново. Клавдия считала, что работали мы в целом правильно, но все-таки было и «ненужное обострение».

— Мне очень тяжело, Павел, — сказала Клавдия, — но не могу же я вернуть то, что у меня однажды сорвалось с языка. Ты прав, это делается не по произволу… Было бы гораздо лучше, если бы я лицемерно согласилась с тобой?.. Примиренчество мне противно. Но я тебе и раньше говорила, что наше поведение могло бы быть более гибким.

Спор затягивался, бесполезность его становилась все очевиднее. Я поспешно ушел, сухо простившись не только с Клавдией, но и с Соней. Не знаю почему — у меня была досада и на нее. Может быть, от того самого и была на нее досада, что она, а не Клавдия, была согласна со мною.

Я отправился к Тимофею. Вызвали Ветерана. С волнением я рассказал о встрече с Викентием.

И Тимофей и Ветеран одинаково отнеслись к моему рассказу, — оба остались совершенно спокойны. Тимофей даже пожурил меня дружески:

— Чуть побольше бы тебе выдержки иметь, Павлуха.

— Викентий — это еще не закон, — сказал Ветеран. — Почитаем резолюции ЦК, и обязательно надо увидеть, какова позиция товарища Ленина. А пока будем продолжать работать на позиции общепартийной декабрьской конференции восьмого года. Их, слава тебе господи, никто пока не отменил. А там сказано ясно, что борьба идет за старые наши революционные цели, за укрепление нашей партии, как она сложилась в революционную эпоху. Да и свой разум у нас не волк съел. Чего уж так горячиться нам из-за Викентия! Мое мнение: подождем, присмотримся. А в пятерку Викентия и Михаила примем. В случае чего найдем ума и одернуть их.

На переговоры с Благовым и со Слезкиным о суде над махаевцем товарищи согласились, хотя, так же как и я, не верили в удачу, но и не усмотрели большого вреда, кроме напрасной потери времени. А сразу же открывать войну с Викентием из-за не столь важного вопроса ни Тимофей, ни Ветеран не считали умелой тактикой.

Тимофей рассказал, что сегодня к нему зашел из Пресненского района Климов, тот самый друг рабочего Шумкина, у которого я был и который мне сообщил о поездке Шумкина с тридцатью двумя рублями за границу для встречи с Лениным. Климов принес Тимофею новость: пресненцы и бутырцы, получив от исполнительной комиссии Московского комитета наши данные о махаевце, напали случайно на его след и установили, что он поселился где-то вблизи Покровского-Стрешнева. Об этом дали уже знать Василию.

Самообладание и уверенность снова вернулись ко мне.

Викентий перестал казаться мне зловещей тучей, закрывшей весь горизонт. И как только вернулось ко мне самообладание, фигура Викентия сразу же обрела границы и свою относительность. Я уже начал различать, в чем у него сила и в чем слабость. Он изощрен в полемике. Опыт у него за плечами долголетний. Но его наблюдения складывались и шлифовались в замкнутой интеллигентской среде. Он хорошо владеет отвлеченной логикой, но недостаточно чуток, недостаточно мужествен и отважен, чтобы уловить, открыто принять и тут же осилить всегда новые и почти всегда неожиданные доводы жизни. С другой стороны, такие, как он, всегда рискуют оказаться в беспомощном подчинении у факта. Житейский поток несет их, как щепку, у них едва ли найдется бесстрашие плыть против течения к цели, которая еще скрыта в дымке будущего.

Когда я пришел на новое свое жилье, радушная хозяйка спросила, «не надо ли чайку», немножко посетовала, что я так поздно, и сообщила, что комната рядом со мною «тоже сдана нынче, будет у вас соседочка, как мне сказывали, девушка тихая, порядочная и строгая». Она назвала Клавдию по тому имени, какое ей досталось по паспорту, сфабрикованному нашей «техникой». Быстро Иван Семенович выполняет свои обещания!

Но я принял эту новость без радости, а скорее с беспокойством. Слишком смутно и тревожно было на душе.

Когда я стал засыпать, все воспоминания дня, слившись, послушным роем улетели далеко и заменились одним видением: ночь, забор, я переправляю Клавдию в сад, бегу по тропе за нею…

ГЛАВА XXII

Для переговоров со Связкиным и Благовым о суде над махаевцем я отправился в помещение профессиональных союзов и наткнулся там на неприятное нововведение: при входе у лестницы в антресоли сидел «чин» в полицейской форме и спрашивал «документы личности».

Не торопясь, я предъявил билет члена «Профессионального общества рабочих печатного дела имени первопечатника Ивана Федорова». Билет был написан на имя, значащееся в моем фальшивом паспорте.

«Чин» не удовлетворился. Я показал членскую книжку «Клуба общедоступных развлечений». «Чин» задумался:

— А паспорток?

Показал и «паспорток».

Несмотря на новые строгости, народу в помещении было немало. Чувствовалось необычное оживление, особенно среди меньшевиков. Как будто какой-то ветер извне нагонял высокую волну. В коридорах густовато слоились благообразные шпики с резкими клеймами глупой унылости на лицах и с какой-то шаркающей настороженностью в глазах. Но общая приподнятость переплескивалась через шпиков, как волна на море переплескивается через неповоротливые камни. Всюду слетались неожиданно стайки людей, быстро перешептывались и мгновенно разлетались врозь. Видно, сюда дошла какая-то острая новость.

Мне попался навстречу Степан. Ни о какой новости он не слышал. По-видимому, это только меньшевистский секрет.

— У чернорабочих красильной дело двигается, возможна забастовка.

Еще одна встреча — с Михаилом. Он молча пожал мне руку со сдержанной снисходительностью победителя. Сомнения нет: это он осведомлял Викентия о делах района.

Наконец у самой двери комнатки Благова меня остановил Жарков.

— Слух есть: приехал будто из верхов видный работник, большевик.

Я кивком подтвердил.

— Виделся ты с ним?

— Виделся.

— Что там в центре насчет единства постановили? Спрашиваю потому, что нынче еще одно известие.

Жарков, показав на дверь Благова, прошептал:

— К Благову заявился тоже большой какой-то, но из меньшевиков, будто бы сам присутствовал на пленуме и будет нынче рассказывать. Волнуются все очень, с нетерпением ждут, меня позвали… А разве большевиков не звали? И тебя тоже? Как же это — разговор о единстве, а не позвали… Если фракции распущены, то зачем же отдельный от большевиков разговор?

К Благову я зашел не стучась и застал там Связкина. Они колдовали над какими-то списками. Мгновенно все было прикрыто, спрятано.

Связкин прикрасил встречу любезностью, а может, она была и на самом деле от сердца.

— Авдотья Степановна моя все об тебе спрашивает, справляется, где ты, скучает. Ты хоть бы не для меня, а ее ради навестил нас.

— Обязательно навещу, Ефим Иванович, так и передайте.

Горе Авдотьи Степановны меня волновало всегда.

— У меня вы редкий гость, — сказал Благов, — предпочитаете действовать против меня дальнобойной артиллерией.

— Значит, есть попадания, коли чувствуете?.. Но если понадобится, то мы не уклонимся и от боя лицом к лицу.

— Неужели сейчас за этим пришли? А мы с Ефимом Ивановичем слышали, что приехал из-за границы какой-то большевик с ветвью мира и будто бы не очень одобряет вашу лично драчливость.

Благов уже торжествует победу надо мной. Это немножко обидно. Но надо выполнять взятое поручение.

— Вы, наверное, уже знаете, — продолжал Благов, — как сложились дела внутри большевистской фракции на пленуме. Непримиримая точка зрения Ленина, несмотря на его отчаянную борьбу с так называемыми большевиками-примиренцами, не возобладала, по крайней мере не во всем… Вы знаете это?

Я знал другое — что при нашей разобщенности от центра меньшевики не стеснялись применять, как оружие для ослабления наших рядов, заведомо ложную информацию. Но здесь что-то было похоже на правду. Недаром Викентий избегал подробностей. И, наконец, то, что преподнес нам Викентий как решение пленума, — а он не стал бы, не посмел бы их сознательно перевирать, — не вязалось в нашем представлении — ни у меня, ни у Тимофея, ни у Ветерана — с известной нам общей линией Ленина. Словом, я, кажется, получил от врага, помимо его желания, некоторый ключ к разгадке того, что еще казалось неясным. Если сообщение Благова правда, то этим подтвердилось бы, что мы, как бы плохо ни работали, не отклонились от линии Ленина. Если бы это было так, то какой бы камень упал у меня с души.

— Я пришел, Александр Федотович, пригласить вас на одно общее дело.

— Интересно. Расскажите.

Я рассказал о предполагаемом суде над махаевцем.

— Интересно. Это очень интересно. Наша точка зрения на неизбежность провокации в подполье вам известна. Мы будем приветствовать суд. Только ведь вы не рискнете пригласить нашего представителя в состав суда.

Я намеренно не спешил ответить. А Благов уже начал свои «комментарии»:

— Наш представитель был бы вам не совсем удобен. Ведь при разбирательстве слишком явным бы стало, что восхваляемое вами подполье само по себе автоматически рождает провокацию.

Благова перебил Связкин:

— Слушай, Павел, а вы бы рискнули допустить нашего представителя, ну, хотя бы наблюдателем? И я тебе заранее скажу, Павел, — если хватит у вас на это духу, то, пожалуй, сам уважаемый наш, сидящий здесь, Александр Федотович, и тот признал бы это с вашей стороны как шажок к единству. А?

Тогда я сообщил им, что мы решили дать их представителю решающий голос как полномочному судье.

— Ты не врешь? — спросил в сильном замешательстве Ефим Иванович и выжидательно посмотрел на Благова.

Тот сидел невозмутимый и спокойный, бровинка не дрогнула даже. А я чувствовал, что оборот дела ему не нравился. Странная улыбочка вдруг заиграла на его лице.

— Мы согласны, — сказал Благов, — мы приветствуем приглашение представителя от нас, хотя нам и хотелось бы держаться подальше от разлагающего влияния подполья.

Связкин сразу и обрадовался и удивился, он не ждал согласия.

— Только вы должны нам письменно подтвердить, что наш представитель будет иметь права судьи… И еще одно обязательное условие, абсолютно обязательное: мы не хотим, давать козырь в руки буржуазной прессы, которая уверяет, что будто бы революционеры судят провокаторов пристрастно. Поэтому мы требуем самого щепетильного соблюдения всех гарантий для обвиняемого, разумею в данном случае Семена Вытряхая, махаевца, как вы его называете. Ему должна быть дана возможность представить суду свои оправдания и объяснения. Мы не можем его лишать права защищаться.

— Вы это серьезно? — спросил я. — Или это вы в порядке издевательства над здравым смыслом? Где же и кому этот охранник и мерзавец будет давать объяснения? Кто это вручит ему извещение о суде? Он скрылся. Может быть, по-вашему, пригласить еще и полковника из охранки — в качестве свидетеля защиты или в качестве защитника? Нет, Александр Федотович Благов, вы ведете себя сейчас издевательски. На такое провокационное условие мы не пойдем.

— Ваша воля, — засмеялся Благов, — ваша воля… Я только вынужден буду принять меры, чтобы широкая масса узнала, что срыв произошел именно по той причине, что большевики не пожелали создать для суда элементарных условий, обеспечивающих объективный разбор дела. Наше объяснение такого рода будет опубликовано в печати…

— В легальной? То есть в буржуазной?

— Да, в легальной, да, в буржуазной… другой пока еще нет. Вы сами вынуждаете нас к этому неприятному шагу, у нас нет иного средства для защиты от вашей демагогии. Что вы скажете?

— Скажу, что это называется использованием буржуазной печати для клеветы на рабочие организации. Это и есть настоящее ликвидаторство.

Выйдя от Благова, я подумал: каков же результат? Появится в желтых газетах еще один клеветнический навет на большевиков. И кто виноват? Мне стало ясно, что если до сих пор говорилось о наших ошибках весьма спорное, то теперь мы начинаем делать ошибки бесспорные. Избегая обострений с несомненным примиренцем Викентием, мы наивно решили пойти на переговоры с Благовым о суде: мол, в крайнем случае будет лишь потеря времени… Оказалось иначе. Нами самими создан повод для новой интриги против нас. Тяжкий урок. В примиренчество вступи хоть одной ногой — провалишься, как в болото.

Уже наступило время нашей явки. Пора отправляться в книжный магазин.

Но в коридоре на меня налетел Василий, сильно возбужденный. В первую минуту я подумал: не пьян ли?

— Где бы можно нам тихонько поговорить?.. Эх, Павел, опять я размахнулся очертя голову…

Мы нашли уголок, — совсем пустая комнатка, из которой, судя по еще дымящимся окуркам, только что вышли люди. Василий мне рассказал:

— Как дали мне его адрес пресненские, — говорю про махаевца, — я его и решил выследить… Ей-богу, Павел, никаких других намерений у меня не было. Нужно, думаю, только выследить. И выследил. А он меня заметил — и в рощу, я за ним, он вглубь, я за ним, он быстрее, я за ним… Понимаешь, я в раж вошел, уж ничего не помню, только одно думаю: не уйдешь, не на таковского напал… А он вдруг как остановится, как повернется ко мне — да на меня… да как вынет револьвер… Револьвер-то, помнишь, я ему дал, когда от Клавдии утаил… Ага, думаю, так, вытряхай ты, проклятый! А он наводит… И, понимаешь, взяла это меня оторопь, и пустись я бежать. А он, черт, за мной! Кричит: «Убью сейчас как собаку…» Я вдруг и сообразил, такая штучка придумалась… Ну, ну, давай посмотрим, кто кого убьет как собаку, мерзавец ты этакий… Припустился я еще пуще, — это уж как план-то мой созрел, — припустился, да как на всем бегу заверну за куст и стал… А он этого не ждал и бег свой в неожиданности не может сразу остановить. И вот я за кустом… и набрасываюсь на него, револьвер вышибаю из рук… И все… И конец… Без выстрела. Сердце, что ли, у него, у собаки, оказалось слабое. Судите теперь меня, как хотите. Каюсь в своей вине. Перед вами всеми я виновен, поторопился, не дождался суда, дисциплину нарушил. Такой уж у меня характер несчастный.

На явке Клавдии не оказалось, ни в магазине, ни в задней складской комнатке. У меня защемило сердце: не потрясла ли ее так сильно наша ссора, не заболела ли? Я начал корить себя за резкость. Где теперь буду ее искать?..

В складской комнате ждал Тимофей. Я передал ему бумаги, которые Василий нашел в карманах махаевца. Не торопясь, рассмотрели их. По-видимому, кличка махаевца в охранке была «Фавн». И в этом сказался пошляк.

— Насчет Василия, — сказал Тимофей, — рука не поднимается наказать его — человек оборонялся. Но строжайшее порицание он заслужил. Есть у него такая привычка — торопиться и решать за организацию, не спросив ее. Теперь первым делом нужна листовка. Объяснить рабочим все дело. Напиши ты, а технику типографскую попросим у Московской комиссии. В листовке, по-моему, главное — сказать, что это контрреволюция породила провокацию, затем призвать к работе в нелегальных и в легальных организациях и посильнее бы подчеркнуть на примере этого дела отличие нашего подполья от эсеровского. У них о провокаторах сообщают заговорщикам-журналистам, вроде Бурцева, обиженные царем высшие чины департамента полиции, а в нашем подполье предателей открывают и разоблачают сами рабочие низы. Это не забудь упомянуть. Ты посмотри, как дело-то сложилось: Петруха-половой, Бескозыречный, Ваня от Жиро, пресненцы, бутырцы… А поступок Василия, скажи в листовке, стихийный. Согласен? Дай прочитать потом и Ветерану. Посоветуемся тоже и с Викентием.

А Клавдия все не показывалась. Проводить вообще явку без секретаря трудно, а сегодняшняя оказалась особенно оживленной: перебывали не только постоянные работники, но и наши новые «связи». Наши постоянные — Ветеран, Бескозыречный, Степа, Соня — сообщали о ходе выборов на районную конференцию, о докладах, которые они делали на предприятиях к предстоящему легальному совещанию но рабочему быту. Всюду все шло успешно. Из новых «связей» явился Никанор Никанорович, — на его предприятии уже начала работать оформившаяся ячейка с несколькими людьми из тех, что участвовали в движении до пятого года, большинство же было из новых, молодых. Пришел от кондитеров Тиша, — они не бросают мысли о массовке на воле и уже провели собрание в несколько человек в лесочке. С массовкой мы просили их подождать, чтоб не навести на след и не сорвать внезапность и неожиданность для полиции такого большого собрания на воле, как подготовляемая нами районная конференция.

От добровцев пришел Солнцев. Он рассказал вещи ошеломляющие: к ним на собрание явился неожиданно Викентий, выступил, поддержал Михаила, говорил примиренчески о ликвидаторах. Говорил увлекательно о пользе единства и даже «немножко со слезой». Наши люди не собрали большинства.

— Досадно, Павел, — огорчался Солнцев, — всего одного голоса не хватило.

— Нет, каков же борец против фракционности Викентий этот самый! — возмутился Тимофей. — Проповедует не скоромиться фракционностью, а сам тайно от нас, от районного руководства, бегает по заводам и сколачивает свою примиренческую фракцию! А вот мы ему за это на хвост наступим, когда соберется исполнительная комиссия Московского комитета! — погрозил Тимофей.

Я предложил Солнцеву усилить беседы с каждым членом ячейки в отдельности.

— А спустя время я сделаю доклад у вас или приведу товарища из исполнительной комиссии Московского комитета.

Предполагать, что Клавдия запоздала, уже нельзя. Решили с Тимофеем закрыть явку и уходить. Не только я, но и он был не в себе, ежился, вздыхал, смотрел на часы, качал головой:

— Да, дела, дела… А где бы она могла быть, как ты думаешь?

Тоскливо и щемяще проскрипела дверь. Вошел пресненец Климов.

— Товарищи, письмо от Шумкина. Он уже на обратном пути.

Я пояснил Тимофею, кто такой Шумкин.

Письмо написано на тонкой бумаге, мельчайшим почерком и зашифровано в ключе, условленном между Климовым и Шумкиным. Доставил это письмо из Льежа и вручил Климову в укромнейшем уголке на заводе вернувшийся из поездки на родину техник-бельгиец, издавна «сочувствующий русской революции». Техник привез письмо заделанным в подошву. А в Льеже доставить письмо было поручено ему русскими товарищами из льежской большевистской группы.

Климов, старый подпольщик, расшифровал письмо:

— «Кланяйся всем, всем ребятам. Жив-здоров. Что будет дальше, неизвестно. Пишу с дороги. На всякий случай, может быть, письмо обгонит меня и придет раньше. Потому и спешу. Чем скорее узнаете, тем лучше. Дорог каждый день для нас. Вести мои для ребят будут не очень веселые. Решения получились не те, что надо. Тот, кому мы верим, за кем идем, предупреждал и не хотел созывать в январе…»

— Вы понимаете? — спросил нас Климов. — Это он про Ленина! Про пленум.

— Читай дальше, без объяснений понимаем, — отозвался Тимофей.

— «Он не хотел созывать в январе потому, что лучшие и самые стойкие из состава сели перед этим и были далеко, откуда не приедешь по своему желанию. И вышло, что когда собрались, то верх взяли неустойчивые и колеблющиеся. И я вам скажу, что подлая измена завелась среди тех, кто своей близостью к Ленину хвалились. Но скажите всем нашим, чтобы головы не вешали. Рабочие пойдут, знаете сами, за кем. Они пойдут по боевой дороге, а не в болото за колеблющимися. Сдвиг уже начался. В день моего отъезда получено было письмо Сталина. Он требует стереть последствия подлой измены. Сообщаю вам, чтобы вы знали, что и как правильно, что и как неправильно. Вот какой путь указывает Сталин: созыв общепартийной конференции, издание легальной партийной газеты и создание нелегального практического центра в России. Его статья скоро появится, как только будет возможность выпустить номер одиннадцатый «Социал-демократа». Ждите».

Тимофей сказал:

— Ну, ребята, все вам ясно? Ну, слава богу, опять у нас компас в руках. По нем, ребята, и станем направлять нашу лодку. Я-то его еще по вологодской ссылке хорошо знаю. Спасибо тебе, Климов, что прибежал. Письмецо-то списать бы — для наших районных товарищей.

Прощаясь на дворе, Тимофей обнял меня и поцеловал. Был он от полученных новостей в сильнейшем волнении.

Я со всех ног побежал к дому, где помещались профессиональные союзы. Может быть, там найду Клавдию. Найду и расскажу ей обо всем.

Возле помещения профессиональных союзов больше не заметно шпиков. И при входе нет полицейского «чина», проверяющего документы.

Обхожу все уголки. Клавдии нет. Спрашиваю у тех, кто ее знает, а ее знают здесь многие, говорят — не видели, не приходила.

Обстановка здесь в этот вечер особенная: тишина, разговоры шепотом. В прихожей и в коридорах дозорные. Оказывается, в какой-то из задних комнат происходит меньшевистское совещание с приезжим «центровиком».

И вдруг неопределенный шум, что-то похожее на вскрик, затем где-то загремел поваленный стул, затем сразу многоголосые крики… В глубине коридора завизжала дверь, кто-то выбежал, за ним еще выбегают люди. Бегут сюда. Впереди Жарков, за ним, настигая его, пожилой рабочий:

— Иван, Иван, картуз-то, картуз свой возьми, потеряется ведь…

Взбудораженный, растрепанный Иван Елистратович узнал меня, схватил за плечи и начал трясти, как будто я был причиной его волнения:

— Павел, ты только послушай, что делается!..

Нас окружило несколько рабочих. По возгласам видно, они сочувствовали Жаркову и разделяли его негодование.

— Жалко, что Елистратыча оттащили…

— Надо бы приезжего как следует проучить — не позорь партию.

Мне рассказали, что Жарков бросился с кулаками на именитого докладчика, когда тот сделал гнуснейший выпад против нелегальной партийной организации.

Из глубины коридора бежит Благов. Он расталкивает людей и становится перед Жарковым.

— Это стыд, это позор, Иван Елистратович! Как вы дошли до такого безобразия? Сейчас же вернитесь и принесите извинения докладчику и собранию.

— Ты слышишь, Павел? Это чтоб я, Иван Жарков, чтоб я, честный московский пролетарий, участник пятого года, да извинялся перед столыпинским холуем? Нет, Александр Федотович, я и тебя теперь насквозь разглядел, лиса ты продувная. Лучше скройся сейчас же с моих глаз, я за себя не ручаюсь… и на этот раз меня никто уж не удержит. Ты слушай, Павел: заявился к нам поучатель с самого ликвидаторского неба и нам, рабочим, осмелился пролаять: «Старая, говорит, партия отжила. Слышите — приказала долго жить! И держаться в единстве с ленинцами — это, говорит, лечить мертвого. А нужно, говорит, скорее, закопать подполье как исторический пережиток». Я и вскакиваю — и по щеке и по другой этого поучателя! Пойми, вскипело сердце.

ГЛАВА XXIII

Новости помирили бы нас с Клавдией, и наши мысли снова бы слились. Викентий с его мечтаниями о широчайшем единстве, чуть ли не до самых злостных ликвидаторов, представился бы Клавдии теперь в лучшем случае слепым фантастом. Разве письмо Шумкина не освещает всю правду? Разве восстание Жаркова против своих меньшевистских лидеров не убеждает, что рабочее единство — не в сговоре с меньшевистскими вожаками, находящимися в плену у ликвидаторов-практиков, а с теми работниками на местах, кто остался на деле верен нелегальной организации?

Вечер был теплый. Небо все больше темнело, и только у края синела полоска, как какое-то хорошее обещание. Воздух все влажнел и влажнел, изредка падала сверху отяжелевшая капля. Легкий, волшебный ветерок доносил из бесконечных далей на московские улицы что-то похожее на дыхание моря. Я люблю такие тихие, влажные, черные весенние вечера в Москве, — тогда пьянеешь от предчувствия счастья, и кажется, что оно поджидает тебя за каждым сонным палисадником или притаилось в замерзших верхушках деревьев.

Снова я вернулся в наш книжный магазин.

— Нет, она не приходила. Нет, ее не было здесь.

Сам не знаю, как случилось, но я иду по той улице, к которой не раз мои ноги приводили меня, не спрашивая, нужно ли и можно ли мне сюда приходить. Ближе, ближе… Сердце тревожно бьется: если в окнах свет, то, будь что будет, зайду, спрошу. На счастье, шпиков нет у дома. Все тихо и пусто. Но, увы, окна темны, все до одного темны, и нигде ни полоски света.

Сердце упало. Прохожу мимо. А ощущение близости счастья осталось. Над Москвой все то же небо и все такой же черный теплый воздух с воображаемым запахом моря. Я иду к дому Степаниды. Клавдия, если она заболела или если ей все еще тяжело от нашей ссоры, могла остаться и сегодня у Сони. Как же о том не догадался я раньше?

Степанида, открыв мне, не приветствовала меня никаким возгласом. У меня шевельнулось страшное предчувствие. Соня, поднявшись навстречу, тоже не решилась заговорить. Горькое предчувствие защемило еще больнее. Я тоже молчал, но мне казалось, что я кричу: «Говорите же, в чем дело!»

— Соня, Степанида Амвросиевна! Скажите же — Клавдия арестована?

— Да, Павел!

Ни о чем, ни о чем не хотелось больше расспрашивать. У меня было одно желание: скорее уйти, спрятаться, чтобы меня никто не видел и мне никого не видеть.

Кажется, кто-то из них побежал было догонять меня. Что-то они мне вслед говорили. Но я успел первым выскочить на улицу и припер калитку плечом, чтобы они отстали. И они отстали, наверное, поняли, что я не хочу ни утешений, ни обсуждений.

Иду по улице и пытаюсь представить себе, как все произошло, где сейчас она и что с нею. У меня нет никаких опасений, что мужество может ей изменить. Я верю — она будет держаться с честью. Буду и я мужествен.

Но мне не уйти от ощущения, что будто огромные железные ножницы с остервенелой злобой перерезали какие-то скрытые светлые и чудесные нити моей судьбы. Мне очень тяжело.

Я пришел к себе. Стараясь не попасть на глаза к хозяйке, прошел, не снимая пальто, в комнату, сел к столу. Задумался, и сейчас же слезы закапали часто-часто на синюю бумагу, которая покрывала стол…

Как всегда перед ночью, я тщательно осмотрел свои карманы: не принес ли домой какой-нибудь нелегальщины? Нашел завалявшуюся записку, следы карандаша на ней стерлись, и ничего разобрать нельзя. Но все-таки лучше сжечь. Зажег спичку и подумал: а не Клавдиной ли рукой это написано? Погасил спичку. Потом зажег другую и спалил записку.

В стекла ударил дождь. Как будто небо прорвалось. Забил, захлестал плотный, крепкий ливень: то с буйным наскакивающим подсвистом, то с замедленной, хлещущей растяжкой.

Теперь уж никто ко мне не придет. На целую ночь останусь наедине со своим мужеством. Я сидел спокойно, без каких-либо мыслей. И вдруг не поверил, что это я и что я сижу один. И особенно не поверил, что все это случилось со мною. И я вслушивался и вслушивался в торжествующую неутомимость ливня. И становилось хорошо. Мгновениями же этот то угасающий, то вспыхивающий поток мне казался зловещим. Потом я встал, вынул из ящика стола «Материализм и эмпириокритицизм» и стал делать выписки, чтоб завтра же передать книгу следующему по очереди товарищу.

Кажется, я долго так работал. В дверь комнаты тихо постучали. Я мгновенно вскочил.

Вошел Иван Матвеевич Селиверстов. Со шляпы, с пальто текла вода, брюки до колен были забрызганы. Когда он снял пальто, пиджак на спине оказался насквозь мокрым.

— Простудитесь, Иван Матвеевич.

— Ах, не все ли теперь равно, Павел… Все, все теперь равно.

Помолчали.

— Вы уже знаете, Павел?

— Знаю.

— Я так и думал, что вы знаете… Вам Степанида передала об этом? Но мне хотелось вам лично передать, из уст в уста. Однако явление это для вас, мужественных людей, конечно, повседневное. И не такое с вами бывает и случается, а гораздо пострашнее, и вам все-таки не страшно… А страшно это только для меня из-за непривычки. И вижу, вы работаете… верю, что не от равнодушия. Значит, введем все в рамки и будем мужественны.

Иван Матвеевич был совершенно трезвый. То, что он не залил вином свое горькое смятение, располагало меня к нему.

Как бы нечаянно, я дотронулся до его руки. Мне хотелось пожалеть, утешить его, но я не решился. Он все понял. И у него, показалось мне, мелькнуло желание как-то проявить теплоту, но, так же как я, он застыдился, а может быть, и побоялся, что не сдержит себя и слишком обнажит свое горе. Мы немножко прятались друг от друга, хотя оба понимали, что ничего не можем скрыть и что для сочувствующего сердца все остается на виду.

— Признайтесь, Павел, — сказал Иван Матвеевич после небольшого молчания, — вы сейчас смотрите на меня и с досадой думаете: «Что собирается делать теперь этот глупый старик? Не натворит ли он, избави боже, каких-нибудь сумасшедших чудачеств, за которые бедной Клавдии придется краснеть перед собой и перед товарищами?..» Признайтесь, думаете ведь, беспокоитесь ведь?

— Немножко — да, Иван Матвеевич.

— Ну, спасибо, что так прямо и признались.

Он встал, — видно, от волнения. Прошелся, оглядел комнату.

— Убогое у вас, Павел, жилище. А с книжкой этой философской, вижу, не расстаетесь. Это замечательно. Надо учиться обобщению. Это и в практической жизни хорошо. Особенно в горе. И в науке обязательно. Я сам плохой философ, а настолько все-таки хватило у меня ума, чтобы понять, что наука шагала бы намного быстрее вперед, если бы ученые умели исходить из широких обобщений и проверять все частные наблюдения, догадки и находки всеобъемлющими основаниями.

— Так вот в этой работе Ленина и содержится как раз эта мысль, выраженная исключительно точно и богато обоснованная.

— Так это же замечательно, милый Павел Иванович! Я начинаю угадывать источник вашей непримиримости, которая меня всегда немножко смешила. Всякий отчетливый научный принцип будет всегда врагом эклектики. В практической же деятельности быть врагом эклектики — означает быть непримиримым, ибо эклектик стремится все сгладить, все примирить. Так-с. Хорошо, что мы немного отвлеклись. Будем теперь говорить спокойнее. Вначале при встрече с вами я, не буду скрывать, несколько расстроился и выпустил себя из рук. Посмотрю на вас — и кажется мне, что вот здесь рядом стоит Клавдинька…

Теперь я в силах рассказать вам, как было дело, — продолжал после короткой паузы профессор. — Прибегает она сегодня ко мне — и прямо на шею: «Папа, папочка дорогой!» Вижу — расстроена до крайности. Надо бы ее пожалеть, расспросить, а я — сразу сердиться, забранил ее: «Зачем, говорю, ты ко мне зашла, неосторожная девочка! Сама же ты, говорю, объясняла, что теперь опасно тебе сюда заходить, и сама же уговаривала меня не сердиться… И я примирился, совсем, говорю, примирился, что дома у себя нам видеться нельзя, а теперь ты сама же нарушаешь…» А она мне в ответ почти со слезами: «Ну вот, и ты на меня тоже… Я плохая, папочка, очень плохая, и Павел тоже считает, что я плохая, что я не гожусь…» И начала корить себя за то, что она никуда не годная конспираторша. Ночевала она, говорит, у подружки Сони, то есть у Степаниды. «И Соня, говорит, тоже против меня…» Мимоходом обронила о том, что накануне пережила тяжелый вечер, что у нее была какая-то «непоправимая» размолвка. Не с вами ли, Павел? Я, говорит, сделала нечаянную ошибку, и мне ее не хотят простить. Что мне делать, что мне делать, папочка? Я не знала, куда пойти, с кем поговорить. Я сама знаю, что мне к тебе идти неосторожно. Но иначе не могла. Мне тяжело, я и за тебя, папочка, душою болею. Отчего, вернувшись из Питера, ты так пал духом? Что с тобою, папа?..» Хорошая, любящая она у меня дочь. И вот сидели мы с ней так, а она все повторяет: «Побуду одну минуточку у тебя, папа, и сейчас же убегу, больше не буду так рисковать». Тут как раз позвонили в подъезде, а мы уж так настроились с ней: полиция! «Это за тобою…» — «За мною! Вот тебе, папа, на случай адрес Павла, его надо предупредить о моем аресте… Иначе, папа, я не переживу, если из-за меня случится какая беда для моих товарищей… Только ты адрес этот заучи и потом, когда побываешь у Павла, сейчас же забудь». Потом она стала меня учить, как мне наблюдать за собою, нет ли за мной слежки… Но оказалось, что звонил зеленщик — поставляет нам овощи, а не полиция. Мы посмеялись над пережитым страхом. И она ушла. А вскоре прибегает ко мне Степанида и рассказывает, что видела, как подъехала к воротам Пятницкой части извозчичья пролетка и вылез человек в штатском, а с ним Клавдия, и как тут же по знаку штатского выбежали из ворот двое городовых и повели Клавдию во двор. Проследили ли ее, когда она шла от меня, или все это произошло случайно? Не знаю. Я не решился сразу отправиться к вам, а, помня наставления Клавдии, покрутил по городу и присматривался, не следят ли за мною. Все заметал свои следы! Заезжал в университет и еще кое-куда. Четырех извозчиков переменил и ездил то в одну сторону, то в другую, как она учила. И, признаться, очень обрадовался, когда разразился ливень и все прохожие исчезли с улиц, — легче стало видеть — есть слежка или нет… Как раз в это время я пробирался уже пешком через тихие переулочки — к вам. И никого за мною не было. Можете быть уверены, что я не привел за собою никакого хвоста.

«Опять придется комнату менять», — подумал я.

Иван Матвеевич зашагал по комнате. Затем остановился и, как бы отстраняя тяжелые мысли, сделал широкий жест рукой вокруг головы.

— Но вернемся к настоящей минуте. Так вы опасаетесь, что я начну куролесить и совершать всякие бестактности, что я, например, вздумаю телеграфировать министру… или в департамент полиции, или побегу к генерал-губернатору, к начальнику охранки, в жандармское управление и что я буду кланяться, просить, хлопотать. Совершенно успокойтесь. Ничего этого не сделаю. Не сделаю ни за что. Если бы меня принял даже сам Столыпин! Представьте, Российская империя испугалась моей дочери!.. Видите, как грустно я шучу. Что я им мог бы обещать? Что дочь изменит своим убеждениям?.. Нет, слуга покорный, за это я первый перестал бы ее уважать… Я многое уже понял, меня ужасает отсутствие у правителей государственной, национальной идеи, перспективы, ужасает их бессилие повести Россию к благосостоянию, ужасает их бездарность. Я хочу строить. По-вашему, конечно, при данном режиме нет условий для того, чтобы строить. Ну, положим, что так. Но я не могу и не хочу ждать, когда появятся условия. Я рожден строить… Что делать, если у меня характер такой! Я ничего другого не умею и не люблю, как-только строить. А уж каково строить при нынешней обстановке, лучше меня никто вам не объяснит. Вам. Клавдинька не рассказывала о моей поездке в Петербург, о моей встрече со Столыпиным? Как же! Я был принят и беседовал… Это все по поводу известного вам старого моего дела, моей любимой мечты насчет обводнения засушливых заволжских и приволжских степей. Интересуетесь, что за встреча была? Столыпин выслушал и говорит: «Да, прекрасное было бы начинание… нам все это понятно, мы это все приветствовали бы… но, дорогой профессор, прежде всего нужны средства, нужно заинтересовать и привлечь капитал, отечественный, иностранный, гарантировать прибыли, а это все весьма и весьма затруднительно. Что же вам, профессор, сказать? Скажу: «Работайте… популяризируйте». Я посмотрел на него и подумал: «Кто ты такой? Паралитик ты, а не правитель». Беспомощность ужасающая перед стихией капитала. Капитал не идет… и вот всемогущему министру остается только скулить, как побитому псу… Какое бессилие! Это при огромнейшей-то, чудовищной государственной машине! Отсюда у него, наверное, и та противная, гнетущая раздраженность, которую я заметил при разговоре. Но он напяливает на себя оптимизм, даже щеголяет им. А видно, что только тщится, только пыжится. И чем больше властности в его словах и в голосе, тем больше у него дрожания в печенках, тем больше заячьего замирания в душонке.

Иван Матвеевич поднялся, осмотрел свое пальто на вешалке: еще мокрое.

— Надо бы уходить и дать вам покой.

— А я вам так рад, Иван Матвеевич! Никого бы я не хотел видеть в эту ночь, только вас одного.

— Спасибо, дружок. Вот мы и погоревали вместе за разными разговорами о важном и неважном. — И вдруг он спохватился: — Ах ты, боже мой, чуть не забыл! У меня же к вам поручение! Уходя от себя, я встретил в передней молодого человека, приблизительно ваших лет… он расспрашивал у Груши, как ему повидать Клавдиньку. Груша смешалась. Тогда я выручил: «Моя дочь уехала». Он меня застеснялся, но все-таки решился спросить, не знаю ли я вас. Я ответил, что если будет случай и я вас встречу, то… Тогда он попросил передать, что хочет вас непременно и как можно скорее видеть, и что это важно и ему, и вам, и что адрес его вы издавна знаете и легко сумеете его найти… и назвался… Как же он, дай бог памяти, назвался? Вот и забыл. Забыл. Какую же вам дать о нем примету?.. Первое — не понравился он мне. Но ведь мне многие не нравятся. Второе — до противности вежлив и любезен. В-третьих, он подлипала… Да, да! Прошли мы с ним немного по улице, так он успел уже меня попросить кому-то его рекомендовать, а мне предложил какие-то свои услуги. Я, признаться, не очень все это слушал… Фамилия у него… позвольте, начинаю вспоминать, какая-то московская, псевдонимом пахнет — не то Замоскворецкий, не то Вшивьегорский, не то Бутырский, не то Живодерский…

— Лефортовский?

— Он! Он самый!

ГЛАВА XXIV

Я проснулся среди ночи с одним острым желанием — как можно скорее отдаться работе. За этим скрывалась еще более острая боль — тревога за Клавдию. Я думал о том, что до сих пор не понимал своей огромной ответственности перед ней и за нее. Какой бы ни был у нее самостоятельный характер, а у меня опыта больше, чем у нее. И это обязывало меня больше приложить сил и заботы, чтоб передать ей ту степень закалки, которую во мне уже выковала работа в партийной организации. Достаточно ли она вооружена сейчас морально, чтоб выдержать предстоящие испытания и вынести из них еще большую готовность к борьбе? Меня мучило чувство вины перед Клавдией: я больше любовался ею, чем помогал ей дисциплинировать свою мысль и закалять свою волю.

Но о прошлом я могу только жалеть. А сейчас надо самому крепко держать себя в руках и скорее отдаться работе.

Во все наши планы сторонним клином врезались примиренческие ходы Викентия. Положение мне представлялось таким, что если мы немедленно отношения с ним не обострим до последней ясности, то окажемся сами связанными паутиной его хитроумных маневрирований. Момент для нашего давления на Викентия казался благоприятным. Отказ Благова от участия в суде и «восстание» рабочего меньшевика Жаркова против ликвидаторского лидера должны образумить его, раскрыть глаза, убедить, что одно дело — добрые соображения о мире, а другое — практическая невозможность соглашения с теми, у кого слова дипломатически причесаны под революционность, а действия злобно направлены против нее.

В большом возбуждении я обдумал ночью все предстоящее. И очень ранним утром, когда только начинало светать, я выбежал из дому.

Чистое небо обещало светлый день. Почки распускались. Неизвестно зачем залетающие в грязный город птицы хлопотали и громко славили свою птичью жизнь. А во мне неотступно жила защемленная вглубь мысль: «Клавдия сейчас за решеткой…»

Собралась тройка. Обсудив положение, все трое склонились к мнению, что арест Клавдии не означает, что прослежена наша районная организация, скорей это последствие давней слежки, установленной за домом профессора. Усиленная, давно замеченная нами слежка за домом показывала, что охранка еще не успела взять в сетку наблюдения Клавдию лично. Этому, наверное, помешало то, что Клавдия перестала бывать у себя дома, а также ее быстрое исчезновение из новой квартиры. Арест, очевидно, произошел на улице, сейчас же после того, как она вышла от отца. И это было, конечно, для охранки глупостью. Нашей организации угрожал бы больший вред, если бы по следам Клавдии пошло наблюдение за, нашими связями.

Решено было никаких специальных мер к безопасности нашей работы из-за ареста Клавдии не принимать, ничего не свертывать, не откладывать. Только лишь, в виде предосторожности, временно снять явку в Вятском и перенести ее в иное место.

Техническим секретарем района назначили Соню. По моему предложению решили поручить ей договориться с Викентием и Михаилом о созыве сегодня вечером районной исполнительной комиссии и в новом составе, то есть впятером. Тимофей и Ветеран согласились со мной о линии, какой нам держаться на этом заседании.

Я повидал Соню. Она была одна. Об аресте Клавдии мы не сказали друг другу ни слова. Соня, видно, щадила меня. А я закрывался, как щитом, рассказом о прибытии в Москву Лефортовского.

Новые обязанности Соня приняла без колебаний, без оговорок, даже не попросила освободить ее от пропагандистских кружков, которые вела. Но я знал по опыту, что совмещение работы секретаря с какой-либо другой работой рискованно, неконспиративно, и перенял поэтому на себя ее кружки, однако в надежде, что это будет недолго, иначе у меня не хватит сил.

Поможет ли в чем нам Лефортовский? Он, конечно, войдет в работу, как только узнает, какие замечательные у нас результаты и какие еще более заманчивые, светлые откроются возможности, когда нам удастся послать хорошую большевистскую делегацию на легальное совещание, а затем созвать районную конференцию и выбрать районный комитет.

Соня, слушая мои расчеты на Лефортовского, ничего не говорила, а только покачивала головой.

— А зачем такие сомнения в товарище, Соня? Впечатление профессора? Но они, возможно, произвольные, случайные. Убежден, дело было так: Лефортовский приходит в профессорский дом, страшно робеет, неожиданно ввязывается в разговор с важным ученым и решает конспирировать, начинает играть роль светского дельца из романа Боборыкина. А Иван Матвеевич все принимает за чистую монету и бранит его. Одна фантазия, чисто профессорская фантазия.

И вот я на Балканском бульваре, перед низким деревянным домиком на каменном фундаменте, с мезонином. Здесь с детства квартировал Лефортовский. Мы сходились на бульвар по воскресеньям смотреть на «стенку», то есть на драку, в которой мальчишки зачинали, взрослые вступали и шли стеной на стену. Обыкновенно мы держались поодаль, не вступая в бой. Но однажды я чуть не погиб здесь из-за Лефортовского. Он заложил в варежку медный пятачок и разбил в кровь нос мальчишке, тоже наблюдавшему «стенку».

— За что ты его? — спросил я.

— А так, посмотреть, что с ним будет…

Мальчишка закричал:

— У этого закладка в перчатке…

— Бей его, бей за закладку! — загудели кругом малые и взрослые.

На «стенке» за закладки не щадили даже ребятишек, наказывали жестоко, иногда до смертоубийства.

Я вступился за Лефортовского. Ему удалось вырваться и скрыться в своем дворе. Вся лютость толпы обрушилась на меня. Спас меня случайно проходивший дьякон из церкви Большого Спаса или «Спаса во Спасе», что на Большой Спасской улице. Потом, в училище, меня дразнили прозвищем «Спас во спасе»…

— Пройдите в светелочку, к нему наверх, — сказала просто одетая женщина, отпершая мне двери, — наверное, он дома, кто-то наверху там топочет и верещит.

Я поднялся по лесенке. Но не Лефортовский встретил там меня, а Ксения Коноплина.

А я и не придал значения тому, что перед воротами стояла богатая пролетка, запряженная парой в дышло.

Увидав меня, Ксения расхохоталась. Смех этот вышел у нее грубый и, пожалуй, деланный. Одета она была в дорогое, но скромное платье «реформа»: видно, хочет казаться «передовой»…

— Боже мой, какой вы декадент! — сказала она, тряхнувши мою руку, и снова залилась смехом.

— Почему декадент? Слово, видно, спутали…

— Ловите на необразованности? Конечно, декадент: притворяетесь, что от богатых людей бежите, а сами на них натыкаетесь и льнете к ним, как все декаденты. Скажете небось, что будто нечаянно сюда заявились, не знали, что я здесь? Не поверю. Конечно уж, Лефортовский вас оповестил. Видно, от судьбы своей вам не уйти! Знаю, знаю, что в собачьей конуре ютитесь да с хлеба на квас перебиваетесь… Но если бы вы теперь как следует меня попросили, да без гордости поклонились, да в нахальстве прошлом передо мной извинились, может быть, я еще и взяла бы вас и жалованьице бы хорошее положила. А то ведь вот ваш Лефортовский ко мне в секретари набивается.

Я ей ответил со всей резкостью.

Она расхохоталась.

— Вообразил, что очень он мне нужен! Цену себе набивает! Хлопну сейчас дверью и уйду. Голь вы все перекатная! Под разными личинами, знаю, у всех у вас одно: как побольше из нас денег вытянуть. Фокусники, право, фокусники!

Она ушла. И я подумал про эту миллионершу: «Эх ты, нищая…»

Стоит ли теперь мне ждать Лефортовского? К впечатлениям профессора о нем прибавился теперь рассказ Ксении. Нужен ли мне такой человек, как он? Но я остался, чтобы убедиться самому.

Лефортовский, увидав меня, хотел было броситься и обнять, но что-то его удержало.

— Что ты сейчас делаешь, Павел?

— Вопрос твой мне нравится, Лефортовский. Я заметил, как ты хотел дружески встретиться, а потом остановился: вначале решил узнать, не дезертировал ли я. Верно ведь? Значит, ты по-прежнему тот же и по-прежнему с нами?.. Не ошибаюсь?

— Конечно, не ошибаешься, — я все тот же… вообще-то говоря… по натуре-то. Жизнь только изменилась, — сказал Лефортовский поучающе. — Вообще мне смешно, когда люди хвалятся тем, что в них не изменилось ничего!..

— Расскажи про твой побег.

— Про побег? Это не совсем побег…

— Паспорт тебе нужен?

— Вообще говоря, не нужен. Мне заменили ссылку выездом за границу… по болезни… Но я не сдамся. Попытаюсь закрепиться здесь, в России… Чего я достигну за границей?

— Как все это понять? Ты использовал замену ссылки заграницей, чтоб только вырваться из глухих мест… это своего рода побег?

— Можно понимать и так.

— И думаешь теперь перейти на нелегальное и работать в подполье. Так?

— Видишь ли, Павел, я как-то раз с совсем неожиданной стороны взглянул на подполье. Я на революционное подполье не в обиде теперь; это как ни возьми, а школа организации. Работа в подполье дает человеку огромный опыт обращения с людьми, огромное знание людей и умение расстанавливать людей. Что-то из этих даров и мне, конечно, перепало. Поэтому, вообще говоря, отчего бы мне и не поработать в подполье?.. Но я еще не разобрался… Я был уверен, что ты отойдешь от старого… В тебе есть чувство реальности. Не подумай, я не отрицаю подполья! Поскольку есть какое-то сознание, в котором вещь считается существующей, постольку она существует. Мой лозунг сейчас: «Все может быть, все в одинаковой степени как хорошо, так и плохо, настолько же достоверно, насколько и не достоверно». Я всего пять дней здесь, но увидал уже, что мысль здесь бьет ключом, как никогда. Все пересматривается. На все дерзают. Ломка старого, по-видимому, пошла куда-то вглубь. Сейчас свергаются все догмы, все нормы, утверждается полная свобода всех влечений, отвергается деление их на низменные и на высокие. Я знаю, многие, в том числе, по-видимому, и ты, называют это декадентством, мещанством наизнанку, моральным распадом, гниением… Я на это отвечаю: «Все может быть!» Может быть и так, а может быть и совсем наоборот. Кто может это окончательно определить? В такие переходные моменты трудно признавать и трудно отвергать что-либо со всей категоричностью. Мне ясно, однако, что нельзя прикладывать сейчас к поступкам отдельных личностей такие моральные оценки, как «изменник», «ренегат» и прочее. Эти ничего не значащие ярлыки произвольны. Момент переходный… Сама история не знает еще, куда она повернет, как в «Смутное время» говорили осторожные бояре: «Не угадать, на чем свершится». Поэтому сейчас важнее всего терпимость и осторожность в действиях и в оценках. Я бы на твоем месте не бранился сейчас словечком «ликвидатор» и не кичился бы словечком «партиец». Надо быть начеку, чтоб повернуть общий руль туда, куда понадобится, сообразно событиям. Ты не знаешь учения прагматистов о так называемых «плавающих возможностях». Это большое искусство — повернуть руль сообразно плывущей на тебя возможности… Ты интересуешься, что я лично буду делать? Видишь ли, в отношении моего поведения, а также и того, что следует мне делать и чего не следует, я остерегся бы всякой догматической определенности. Я хотел бы сказать самому себе: живи, расти, как растет дерево на свободе, без узкого, предвзятого и всегда ограниченного суждения и без вмешательства садовника в виде морали. Истинно научная мораль может требовать только одного: чтобы поведение человека было органично его натуре.

— Хорошо, Лефортовский, не надо подробностей, я понял: «Повернуть руль сообразно плывущей на тебя возможности» — у нас по-русски называется короче и проще: «Держи нос по ветру».

— Меня бранью не удивишь и не испугаешь.

— Тебя тут ждала одна «плавающая возможность» и не дождалась, уплыла…

— Ксения Георгиевна Коноплина?

— А пресмыкательство перед фабрикантшей предусмотрено прагматизмом?

— Знаешь что, Павел, — я не пресмыкающийся, и мы с тобой еще встретимся, может быть даже в подполье, может быть даже у Викентия… Я был у него. Ты удивлен? Я совсем не собираюсь порывать с теми, где меня знают и кого я знаю.

— Викентий для тебя тоже одна из «плавающих возможностей», не так ли?

— Не язви, Павел. Очень естественно в человеке стремление устроить свои дела как лучше. Ведь даже в подполье есть тоже своего рода карьеризм. Слышал я, что один мой знакомец не совсем безгрешен по этой части и что ему очень не хотелось бы расставаться со званием районного генерала.

Я ответил Лефортовскому:

— А если все-таки применить к тому, что ты сейчас сказал, моральные оценки, то знаешь, как бы это надо назвать? Подлостью, низостью. Что же, по-твоему, за генеральские звания нам, подпольщикам, блага земные жалуются?.. Только, может быть, подальше засылают и покрепче запирают в ссылках, в тюрьмах… Карьеризм — это личная корысть. И допустимо ли равнять с карьеризмом бескорыстное стремление борца как можно больше отдать себя великому делу, как можно большую сыграть в нем роль?.. Пожалуй, мы с тобой, Лефортовский, уже обо всем переговорили и для нас обоих все стало ясно.

— Слышу в твоем тоне осуждение… Смешно. Мне очень это смешно. Кто же я теперь, по-твоему?

— «Плавающая невозможность». Прощай.

Я был уже у двери, он меня остановил:

— Постой, Павел. Вернись на минутку. Я не буду тебя ни разубеждать, ни просить. Ты только сядь. Ну, присядь. Дай я на тебя погляжу, только посмотрю минуточку. Все-таки нас с тобой связывает много, много… все наше счастливое детство… Сколько ведь вместе испытано! Чувствую, зная тебя, что мы сейчас так вот сидим рядом, друг около друга, наверное, последний раз… Ты уходишь… Мне хочется плакать, что-то холодеет во мне, какие-то лепестки опадают, какие-то искры погасают. Утомительно жить…

Мне не было его жалко. Я поднялся.

— Прощай.

Пройдя через двор, я оглянулся: в окне мезонина сидел Лефортовский и очень грустно смотрел мне вслед. Я подумал: «Рисовка, ну его к черту!»

И все-таки сжалось сердце. Мне было бы отраднее сидеть сейчас с ним, с моим товарищем детства, и вспоминать прошлое, мечтать о будущем и чувствовать к другу доверие без предела, и уважение, и любовь. Мне стало тяжело. Юность проходит, и наступает зрелость, более мужественная и неизбежно менее доверчивая. Учимся настороженности.

Среди дня я побывал на двух предприятиях у себя в подрайоне. Затем зашел к чернорабочим красильной фабрики. Встретился с Ильей Ермиловичем. Застал там, как было условлено, Степу. В закуточке дочери Ильи Ермиловича в ее отсутствие собралось человек десять, — это только часть предполагаемого комитета по руководству будущей стачкой. Основные цехи не прислали своих представителей, настроение, там все еще неопределенное. Подготовка стачки наталкивается на серьезные препятствия. Решили усилить агитацию. И признали обязательным, чтобы я вошел в непосредственное общение с рабочими основных цехов.

Илья Ермилович поблагодарил меня за состоявшееся знакомство его дочери с Соней.

На другой день я побывал на спальнях основных цехов и убедился, что отношение там к чернорабочим настороженное, не очень доверяют их устойчивости и сознательности.

Перед самым вечером пришлось задержаться в одном из кружков, которые мне передала Соня. Там уже настало время оформлять существование небольшой партийной ячейки. Надо только еще раз проверить у Сони впечатление о тех людях.

А когда подошел вечер, я отправился к Викентию — опять на ту же квартиру циркового артиста.

— Ах, здравствуйте, здравствуйте, дорогой Павел! Ну как, дружище, дела?

Викентий был один.

— Пока никто не явился, я хочу, Павел, вас кое о чем расспросить. Вы были в ссылке с товарищем Лефортовским? Вы знаете, что он бежал и приехал сюда?

— Что бежал — не знаю. А что здесь — знаю.

— Умный, не правда ли? И кажется, с большим теоретическим багажом, особенно в философии. Я его помню по пятому году…

Во мне еще горело возмущение против Лефортовского, и разговор Викентия о нем оказался для меня как рывок ветра, раздувающий притихший костер.

— Что вы о нем скажете? По-моему, он вполне…

Я перебил:

— Вполне созрел для ренегатства…

— Павел, что вы говорите? Как вам не стыдно? А доказательства? А факты?

— Он эмпириомонист, эмпириокритицист, прагматист… и вообще гнать его вон от нас!

Я передал нашу беседу с Лефортовским.

— Абсолютно, начисто отвергаю весь ваш бред, Павел. Это же непозволительное сектантство. Человек не сделал еще ничего плохого. У вас нет еще ни одного факта, ни одного его поступка, ни одной вины. И намерения его… Человек в раздумье, человек ищет. Вы же сами передаете, что он сказал: «Отчего бы и не поработать в подполье!» А я вам скажу, — он определенно хочет работать в подполье. Мне он сказал определеннее, чем вам. Он сказал «Хочу»…

— Он и купчихе о секретарстве тоже сказал «хочу». Это все для него «плавающие возможности».

— «Плавающие возможности»?.. Не ошибаюсь, — это не из Джемса ли? «Зависимость веры от воли». Американская философия? Не лишено интереса, но готов допустить, что не стоило время тратить на чтение.

— Почему же? Врагов надо знать.

— Это так. Но Лефортовский-то нам разве враг?.. Потрясающе, как легко вы объявляете всех врагами! Наверное, прочитали Ленина против эмпириокритицизма и начали рубить направо и налево… Мы тут с вами, Павел, подошли к очень интересному вопросу. Послушайте, я старше вас и вошел в движение раньше. Конечно, ожесточенная фракционная борьба на всем протяжении становления партии была исторической необходимостью. Не только содержание борьбы, но и ее формы, ее особенная резкость — все это может быть объяснено и уже объяснено и совершенно правильно объяснено у Ленина ходом классовой борьбы в России и в остальной Европе. Но не находите ли вы, что у нас воспиталось известное преувеличение этой, как бы сказать, идейной непримиримости? Видите ли, я рос в семье догматической, не русской семье, в которой царствовала острая религиозная нетерпимость. И из протеста против кастовой замкнутости я стремился быть мягким, терпимым, во мне укреплялся, может быть, несколько расплывчатый просветительный гуманизм. Я привык искать сглаживания острых углов и противоречий… Положение семьи благоприятствовало этому — материальное благополучие смягчало чувство неравноправности, обеспеченность принималась за независимость. Отчужденности старших мы, младшее поколение, противопоставляли стремление к сближению с окружающим миром, мы тянулись к русской классической литературе, нас манила русская широта, русская мягкость, терпимость…

— А к чему ваша исповедь, товарищ Викентий? От нас с вами дела ждут, а не тонкостей личной дружбы. А если это у вас попытка социально-психологического обоснования примиренчества, то она похожа скорее на апологетику.

— Вот видите, Павел, вот это-то я и называю преувеличенной нетерпимостью. Я с вами по душам, а вы отрезаете с базаровской грубостью. Очевидно, я был откровенен с вами напрасно. Вы, очевидно, кичитесь вашей непримиримостью. Однако гордиться нечем. По-моему, чем разностороннее и глубже ум, тем труднее ему быть непримиримым, потому что он видит перед собою сразу множество противоположных дорог.

— Именно такая от глубокого ума разносторонность, наверное, и была у Буриданова осла, — так и не мог, бедняга, выбрать одну из двух охапок сена и с голоду издох…

— Вы, Павел, невыносимо все упрощаете. Может быть, вы нарочно меня злите? Ну ладно, как говорится, бог с вами. Вернемся к Лефортовскому. У меня была идея: если только он согласится, — а он, кажется, не прочь, — провести его в будущий состав Московского комитета. У меня и для вас есть чудное предложение — войти в лекторскую группу при Московском комитете, и отчего бы вам не специализироваться на ведении кружков высшего типа, дабы подготовлять новых пропагандистов и агитаторов? Это вам дало бы огромный толчок для расширения собственных знаний. А Лефортовскому больше идет роль организатора, он сильнее вас в этом. Ему бы мы и передали вместо вас руководство Замоскворецким районом…

Я не успел ответить, пришел Михаил. Не поздоровавшись, он возбужденно заговорил:

— Черт знает что творится в Замоскворецком районе, под крылышком Павла… Либо это полный распад, анархия, либо благословляемый и худо прикрываемый боевизм. Василий убил махаевца, не дожидаясь суда, да еще сам похвалился мне.

— А верно ли, что похвалился, — спросил я, — не показалось ли тебе?

— Во всяком случае, — возразил Михаил, — это следствие никудышного руководства районом! Как хотите, товарищи, а я ставлю вопрос со всей резкостью. Сегодня же должно быть принято решение — и решение беспощадное: Павел должен быть отстранен от района, — заключил Михаил.

Вслед за Михаилом пришли Ветеран и Тимофей.

Викентий начал очень доброжелательно. Он сказал:

— Предложение о снятии Павла с работы в районе я считаю склокой. Обсуждать именно сейчас поступок Василия не вижу необходимости, перед нами более важные дела.

Но я не согласился с Викентием и заявил, что поддерживаю предложение Михаила — обсудить всесторонне инцидент с Василием: на этом вскрылись бы все точки зрения, все позиции стали бы яснее. Ветеран и Тимофей согласились со мной.

Викентий нацарапал несколько слов и передал записку Михаилу. Прочитав, тот сказал, что берет назад свое предложение «об отстранении Павла». Можно было догадаться, что Викентий готовит какой-то примиренческий маневр.

— Мы собрались в таком составе первый раз, — сказал Викентий. — Пусть сегодня нами руководит дух единства, дух соглашения. Дела складываются, по-моему, благоприятно для нас. Скандал Жаркова с приезжим ликвидаторским лидером мы, конечно, все единодушно будем приветствовать как признак недовольства рядовых меньшевиков-рабочих своими вожаками. Я лично считаю это также хорошим предзнаменованием для тех переговоров с Благовым, которые, по моему мнению, неизбежно предстоят в связи с выборами делегатов на легальное совещание по рабочему быту. Жарковский скандал — хорошее средство давления. Благов будет уступчивее. На днях предстоит совещание по рабочему быту, где мы должны будем продемонстрировать перед всей страной рабочую сплоченность и солидарность. Дело это не одного нашего района, но при сложившихся обстоятельствах, когда мы скорее других оправились от ран, нанесенных последними полицейскими налетами, на нас выпадает особенный долг — поддержать честь московской организации. Затем еще одно дело, — это уже чисто наше, районное, — созыв нелегальной конференции, которая должна собраться на днях. И вот я предлагаю одну меру, которая сразу сделает нас сильнее по обоим этим делам.

Викентий с увлечением изложил нам свой хитроумный план, «тщательно обдуманный и совершенно подготовленный во всех своих частях».

— У меня даже есть проект общей компромиссной декларации…

План состоял в том, что мы сделаем Благову и Связкину уступки в политических формулировках общей декларации, «которая была бы оглашена на легальном совещании от имени всех течений без различия», а они за это согласятся принять участие в нелегальной районной конференции.

Викентий пояснил:

— Так мы получим от них фактическое признание нелегальной основы партии…

Тут перебил Викентия Тимофей:

— А на принципиальном признании вы даже и настаивать не собираетесь?

Викентий ответил:

— Нам лишь бы их затянуть, не влезая в бесплодные отвлеченные споры, а остальное придет… все постепенно придет само собою.

— А как достигнуть такой совместной декларации? — спросил я. — Не ценой ли наших политических, принципиальных уступок?

Возник ожесточенный спор. Этот спор продолжался почти всю ночь. Уже начинало светать. Мы трое, Ветеран, Тимофей и я, отказали в выдаче Викентию полномочий на ведение переговоров с ликвидаторами о каком-либо компромиссе. А он ссылался на постановление пленума. Мы отвергли его толкование решений пленума об единстве до тех пор, пока не ознакомимся с текстом резолюций. В ответ он обвинял нас в «намеренном и преступном раскалывании организации», грозил нам даже «исключением из рядов рабочего движения»…

Уже рассвело, когда Тимофей подвел итоги:

— Дело не в нас троих… Как можем мы согласиться с твоим планом, Викентий, когда настроение в рабочей среде идет вразрез и наперекор твоим примиренческим фокусам и сделкам! А если бы мы вдруг одурели и пошли за тобой, что толку получилось бы из того?.. Мы только отрезали бы себя от рабочих. С нами случилось бы то же самое, что происходит сейчас с ликвидаторами: они идут к политическому краху, к политической смерти. Вы, примиренцы, хотите попасть вместе с ними в общую мусорную свалку? Валите, это ваша воля, мы не мешаем, но нас, пожалуйста, оставьте. Мы отрываться от рабочих не станем. Мы согласились на ввод вас в пятерку, нам хотелось вас поднять, привлечь к настоящей работе, мы были очень уступчивы, где можно и где нужно… Убедить вас не удалось. Приступим поэтому к голосованию.

Голосование дало совсем неожиданный результат: за «проект компромиссной декларации» поднял руку только один Викентий. Михаил воздержался.

— Я, товарищи, еще хочу подумать, хочу разобраться, — объяснил он свое решение воздержаться.

Тимофей наклонился ко мне:

— Письмо Шумкина начинает действовать… я давал ему читать.

— А почему же он начал сегодня с такого лихого наскока на меня? — спросил я.

— Обычная примиренческая растрепанность. Его шатает на каждом шагу.

Викентий поднялся и торжественно заявил:

— Я остался здесь в единственном числе. Несмотря на это, я не могу так просто подчиниться механическому большинству.

— Отчего же оно «механическое»? — засмеялся Ветеран. — Оттого, наверное, что тебе не нравится! А ты приходи жаловаться на нас, когда соберется районная конференция. Там и поговорим по душам.

— Нет, — сказал Викентий, — я не буду ждать конференции. Московский комитет вот-вот должен сформироваться, и вы будете держать ответ перед ним.

— А скажи, Викентий, — спросил Тимофей, — верно ли рассказывает товарищ, что формирование Московского комитета затягивается из-за твоего примиренческого шахер-махерства? Смотри, не ответили б тебе рабочие на это пинком в зад!

— Говори что угодно, Тимофей, но то, что вы делаете сейчас, есть откровенное раскольничество.

— Верно, с тобой у нас раскол. Зато с рабочими у нас полное единство, — сказал Тимофей.

ГЛАВА XXV

Исполнительная комиссия Московского комитета все еще не сформировалась. Явки для связи ее с руководителями районов все еще не были установлены, Викентий совершенно прервал с нами свидания. Соня справлялась о нем на квартире у циркового артиста, он ни разу туда не заходил, и вообще о нем там не было никаких сведений. Соня предприняла обход случайных связей и личных знакомых по другим районам. Дальше разноречивых слухов и предположений дело не шло. По-видимому, не только у нас, но в других районах сноситься с еще не оформившимся московским центром вдруг отчего-то стало труднее. Затем вырвался откуда-то и расползся слух об аресте большинства намеченных кандидатов в будущий Московский комитет.

Меньше стало жизни и в самом нашем районе. Соня объяснила это влиянием общей появившейся в наших московских кругах непонятной вялости: то шли мы на всех парусах от удачи к удаче, а то новые препятствия пришли, откуда их не ждали, не со стороны врагов, а изнутри, от наших вчерашних друзей, посеявших своим примиренчеством сомнения и колебания. Я не соглашался с Соней и пытался найти причины более осязательные и более точно уловимые. Прежде всего я настоял на том, чтобы вернуться к нашей старой и привычной явке в «Вятском издательстве» — месту всем нашим хорошо знакомому и куда, наверное, по привычке еще заходят от многих предприятий. Мы так и сделали. И действительно, кровообращение в нашей районной жизни несколько усилилось.

Первая приятная неожиданность была, когда пришел Климов с Пресни. Но он принес новости печальные: Шумкин при переходе границы из Австрии был арестован, на днях привезен в Москву и заключен в одиночный корпус Бутырок. Опять, значит, ускользнула возможность получить почти из первых рук осведомление о постановлениях пленума.

На предприятиях всюду подходило к концу избрание выборщиков, которым предстояло выдвинуть всемосковскую делегацию на легальное совещание по рабочему быту. У нас в районе дело это велось с большим напряжением и настойчивостью.

Всей душой отдались этому Тимофей, Бескозыречный, Никанор Никанорович, Степа, Солнцев, Ваня от Жиро, Соня, три кондитера, а также Жарков, тесно блокировавшийся с нами.

В эти дни мне пришлось делать доклад партийцам с завода Доброва — Набгольц о наших внутренних районных делах. Я рассказал, как Викентий отказался подчиниться постановлению пятерки и как Михаил фактически поддерживал его.

Доклад происходил в комнате Михаила. Он держался уверенно и несколько свысока, ничуть не сомневаясь в своей победе. Но дело повернулось для него плачевно. Ему выразили недоверие и лишили права представлять партийную организацию завода в сношениях с руководством района. При этом его очень удручило одно незначащее обстоятельство. Перед концом собрания он приступил к приготовлению чая. Но пока самовар закипал, хозяина комнаты успели забаллотировать. Самовар водрузили на стол, когда был уже подведен итог голосования. И никто из гостей не пожелал остаться на чашку чая. Самовар шумел напрасно. Прощались с Михаилом бегло и наспех — лишь бы скорее уйти.

— Мне нужно с тобой поговорить, Павел, — сказал Михаил на пороге.

— Заходи на явку.

— А не на явку? К тебе лично, например, можно? — выговорил он просяще, убитым голосом.

— Нет, — отказал я, — это неконспиративно.

В это время я уже съехал с квартиры и, в ожидании нового жилья, пробавлялся ночевками.

На другой день у добровцев на заводе голосовали выборщиков. Кто-то назвал Михаила. Солнцев, разбирая кандидатуры от имени партийной организации, не сказал о нем ни плохого, ни хорошего, обошел молчанием. Но так как на заводе уже знали, что партийная организация лишила Михаила доверия, то его забаллотировали.

— За что же так казните, так безжалостно преследуете? — плакался Михаил, заявившись на явку в «Вятское». — У добровцев имя мое гремело, слова одного моего достаточно было, чтобы за мною шли. Вы же сами когда-то звали меня в работу и возвеличили, — зачем же так меня теперь чернить?

— Кто же тебя чернил? Кандидатуру твою мы не отводили. Пойми, Михаил, — не за твоим словом рабочие шли, а за словом партии. А как только сказал ты чужие слова, так и кончилась твоя слава.

Он ушел обиженный и печальный, но без раздражения на нас. У меня явилась надежда, что, может быть, мы еще вернем Михаила на верную дорогу.

Соне удалось наконец разыскать следы Викентия.

Он согласился войти в комиссию по делу махаевца. Комиссия собралась под его председательством, она выпустила листок с точным изложением фактов и политической оценкой всего происшедшего. Попутно комиссия заклеймила, как злостную и преднамеренную клевету, слухи, порочащие Прохора. Викентий воспротивился добавлению: «распускавшиеся с целью дискредитировать революционное подполье».

— Это уж означало бы, товарищи, — сказал он, — сводить фракционные счеты с меньшевиками.

— И вьешься же ты ужом, Викентий, — ответил ему на это Тимофей.

Сейчас же после заседания я отправился с Прохором передать эту радостную новость его матери. Меня старуха расцеловала, а сыну строго погрозила:

— Помни, Прохор, и не забывай — никогда не надо падать духом. Говорила мать не зря тебе: «Не унывай, надейся…»

Прохор снова вошел в нашу работу полноправным участником. Он бросился в дело с неудержимой страстью. Его тянуло выступать там, где много слушателей. Я был с ним на трех собраниях. Он говорил с небывалой для него и, очевидно, вновь найденной, заразительной душевностью. Все, о чем он говорил, окрашивалось только что пережитыми им тяжелыми испытаниями. Но его убежденность, его вера в победу захватывали и увлекали слушателей.

В наших делах с рабочими красильной фабрики произошел неожиданно крутой поворот. Все связи и сообщения вдруг прервались. Подготовка стачки попала под угрозу.

Однажды, придя к воротам спален основных цехов, я не смог туда проникнуть: ворота оказались на запоре, у железных калиток дежурили городовые.

Я повидался со Степой. Оказалось, что спальни чернорабочих тоже были взяты под усиленную полицейскую охрану.

В течение двух-трех дней мы со Степаном делали попытки как-нибудь проникнуть к чернорабочим или красильщикам. Но не только в обоих корпусах спален, удаленных друг от друга на несколько кварталов, но и на самой красильной фабрике стояли охранные наряды в полицейской форме и в штатском.

Очевидно, администрация что-то узнала о брожении среди рабочих.

Насколько позволяла конспирация, мы со Степой ежедневно в часы смены бродили порознь в окрестностях спален, в надежде на какую-нибудь случайную встречу со знакомыми красильщиками или чернорабочими.

Наконец в субботний вечер случай представился. Я встретил красильщика Романа Кузовлева возле чайной. Он обрадовался:

— Очень кстати, товарищ Павел. Народ пустое болтает: вот, мол, сунулись к нам с агитацией, а как до дела — так в кусты, никого не видать. А что же, отвечаю, делать-то? Тут и мышонок к нам теперь не проскочит, не говоря уже о человеке.

Мы зашли в чайную пораздумать, как выйти из положения. Вскоре туда же забрел и Степа с Ильей Ермиловичем и Игнатом.

Сколько мы ни искали, сколько ни придумывали, а все нелегальные тропы оказались перерезанными, ни по одной нет проходу. Рассчитывать же на самостоятельную подготовку стачки силами Романа Кузовлева и Ильи Ермиловича с их близкими товарищами было трудно, хотя, по уверению всех троих, общее настроение на фабрике и по двору среди чернорабочих за это время несколько окрепло.

— Не хватает, Павел, только искры, — сказал Кузовлев.

— Да ведь искру-то… где ты ее возьмешь? Больно ветер силен, задувает, и все гаснет, — отозвался с печалью Илья Ермилович.

У нас появилась мысль поискать легальных путей, коли нелегальные пути в этом случае все закрылись. И тогда-то в этот субботний вечер у нас вызрел во всех деталях сложный план действий. Было намечено применить метод широкой агитации и созвать сразу несколько сот человек с обеих спален.

На другой же день с утра я принялся за это дело.

Не смущаясь воскресным днем, я явился к Благову, на его уютную квартиру. Свидание было не из радостных. Юлия встретила меня хмурясь, — боялась, что мое посещение может бросить на них тень. Благов вышел по-домашнему, в бухарском халате.

Я предложил ему исхлопотать разрешение властей на устройство большого открытого совещания при бюро профессиональных союзов для «узкоделового, узкопрактического» обсуждения «мелочей» быта чернорабочих на красильной фабрике. Разумеется, я не стал пугать Благова тем, что действительные наши намерения выходят за рамки беспредметного разговора и что наша цель — разъяснить рабочим и чернорабочим красильной фабрики их собственное положение, дать понять, чего им следует добиваться и какие требования выдвинуть в предстоящей стачке. Нам хотелось также воспользоваться этим собранием для согласования организационных шагов по проведению стачки и, может быть, удалось бы сформировать там же стачечный комитет: кандидаты у нас были уже на виду. И этого, последнего я также не сказал Благову. Но был ли у него зуб против рабочих красильной фабрики или эта старая лиса знала, что большевики вообще не ведут напрасных разговоров о «мелочах» быта, но только Благов разгадал, что за этим кроется какое-то боевое выступление. Он очень резко отказал в поддержке нашего предложения.

— Почему вы не согласны, Благов? Это же прямое дело и прямая обязанность профессиональных союзов.

— В том-то и суть, что вы неисправимый и узкий подпольщик и не знаете или не считаетесь с юридической, уставной стороной. Чернорабочие красильной не являются членами профессиональных союзов. Я их не виню за это: они слишком темны и слишком бедны. Но по уставу мы имеем право заниматься только членами профессиональных союзов. То, что вы предлагаете, нам полиция не разрешит.

Конечно, это препятствие можно было бы обойти, но я видел, что у Благова нет на это никакого желания.

Тогда я устроил встречу с Ветераном и Солнцевым. Солнцев, кроме работы в ячейке у Доброва, руководил партийной работой на Пречистенских курсах для рабочих. А Ветеран нужен был как наш изобретательный специалист по легальным, «подзаконным» открытым выступлениям.

Посоветовавшись, мы решили использовать существующую при Пречистенских курсах официальную легальную «комиссию по распространению гигиенических знаний среди рабочих».

Вместе с членом комиссии, доктором Ивановым, сочувствующим рабочему движению, мы составили план его лекции на тему «Личная гигиена рабочего», с подзаголовком «Что может сделать лично каждый рабочий для сохранения своего здоровья».

— Приготовим, доктор, вместе тезисы лекций, как требуется для полицейского разрешения, — предложил я. — Имейте в виду, что общий тон лекции — только личная гигиена, только то, что каждый индивидуально может сделать. Ни о каких общественных мероприятиях, пожалуйста, ни слова. Разбирайте только самые невинные вещи: например, свежий воздух в комнате, в которой спишь, обтирание холодной водой, регулярные прогулки, чистое белье, нательное и постельное, сытное питание, гигиеническая одежда, разумные развлечения и прочее в таком роде, доктор.

— Да вы, я вижу, юморист, — отозвался доктор. — Это же будет сплошной хохот среди рабочих, когда они придут из своих клоак, да без всякого белья под куртками, а я буду им о белье, о чистом воздухе…

— Это-то нам и нужно, доктор! На этом-то мы и построим наши выступления по вашей лекции. И уж вы не беспокойтесь, — вас лично мы бранить не будем, ну, а режиму, а фабрикантам, а общим условиям от нас достанется как следует.

— Ну что ж, — согласился доктор, — для хорошего дела я готов и на то, чтоб надо мною рабочие немного подтрунили.

Ветеран предложил снять для лекции зал «Клуба небогатых людей», куда он был недавно выбран в правление.

— Человек триста — четыреста набьем туда, как сельдей.

Дальше начались обычные препятствия, как при всяком использовании каких бы то ни было легальных возможностей.

Клуб не мог дать помещение бесплатно. А Благов отказал в выдаче денег на наем.

Мы решили отпечатать билеты и брать за них по гривеннику с чернорабочих, по пятнадцать копеек с красильщиков.

Затем Иванов был вызван к приставу.

— Э, батенька, какие там лекции для рабочих! — сказал пристав. — Им сейчас жрать не черта, а вы — лекции! Никто не придет, только зря потратитесь на зал. Нет, не разрешу такие глупости. Запрещаю лекции.

Доктор приуныл.

— Видите, Павел Иванович, не выходит, — сказал он. — Этот пристав только прикидывается простачком, а сам сразу чутьем ищейки унюхал крамолу.

Я посоветовал доктору обжаловать отказ пристава в градоначальство. И действительно, градоначальство разрешило лекцию, «но без допущения какого-либо обсуждения».

Тогда поехали в градоначальство почтенные медицинские светила из «комиссии по распространению гигиенических знаний».

— Помилуйте, ваше превосходительство! В уставе комиссии сказано, что мы должны «пробуждать у населения самостоятельный интерес к личной гигиене».

— «Пробуждать»! — покачал головой градоначальник. — Все-то нынче стремятся кого-нибудь да пробуждать, сплошь все всех пробуждают, а нам, полиции, оттого спать совсем некогда. Ну ладно, только из уважения к вашим почтенным именам разрешу. Но условие — чтоб было все тихо-смирно. А вы, доктор Иванов, дайте мне слово, что никак не отклонитесь от индивидуальной, именно индивидуальной, гигиены. Смотрите у меня: чтобы ничего такого об обязанностях фабрикантов или городской думы и прочее. Иначе… сами понимаете…

— За себя, ваше превосходительство, абсолютно ручаюсь и даю слово, — обещал доктор.

Народу на лекцию набилось куда больше четырехсот человек. Стеснились как только можно.

Началась лекция в торжественном внимательном молчании всего зала. А потом постепенно люди стали приходить во все более и более веселое расположение духа. Посыпались возгласы, вопросы, замечания:

— Как, как? Спать по одному в комнате? Это здорово!

— Чистый воздух? Лихо!

Начался смех. Но скоро утихло все. Люди поняли, что с ними говорят иносказательно о вещах очень серьезных для их жизни. Лекция до конца была прослушана почти благоговейно. Многим она раскрыла глаза на ужасающую, нечеловеческую обстановку их жизни.

При обсуждении первым выступил Илья Ермилович. Как было у нас заранее намечено, он хвалил лектора за то, что тот «вразумил нас и сказал много полезного. Вот, например, в нашей жизни, — взять хотя бы спальни для нас, чернорабочих красильной фабрики. У нас, к примеру, кругом бараков нечистоты, а спим мы на нарах вповалку…».

И так, пример за примером, Илья Ермилович нарисовал сильную картину. После каждого примера он высказывал, что и как надо было бы улучшить и исправить. Вся программа требований в предстоящей стачке была полностью сформулирована.

Затем Ветеран, пользуясь примерами, которые привел Илья Ермилович, изложил в прикрытой форме программу-минимум нашей партии.

В заключение говорил Прохор, — он записался под фамилией, какая значилась в его новом, поддельном паспорте, изготовленном «техникой» Ивана Семеновича.

По нашему плану Прохору следовало в самой отвлеченной форме говорить о рабочей солидарности и, обращаясь к рабочим основных цехов, призвать их к поддержке чернорабочих.

— Вот я скажу так: правильно говорил тут доктор, что каждый должен думать о своем личном здоровье. Но другое дело, если будем рассуждать, скажем, о том, как бороться с теми, например, кто сосет из нас кровь…

— Предупреждаю! — строго возгласил присутствующий полицейский чин.

Прохор продолжал:

— Я говорю о клопах…

В зале раздался смех.

— Я говорю, как их бить, тех клопов, которые сосут нашу кровь.

— Предупреждаю вторично! — опять забеспокоился пристав.

Прохор продолжал:

— Есть, может быть, такие дураки из нас, что думают, будто наших кровопийцев можно перебить одного за другим. Нет, это невозможно, друзья. Разве всех перебьешь по одному? Тут надо, друзья, все условия в квартире менять, дочиста менять.

Неожиданно раздались аплодисменты. Пристав, не поняв, пожал плечами. Прохор продолжал с еще большим увлечением:

— Вот, например, у нас есть такой Благов, он сидит в профессиональных союзах, так он думает, что достаточно персидским порошком посыпать — и клопы будут меньше сосать из нас кровь.

Снова аплодисменты.

— Нет, друзья. Я думаю, что даже и полной дезинфекции будет мало.

С места кричат:

— А что же надо, по-твоему?

— Что надо-то? Надо, товарищи… виноват, господин пристав, я забыл, что это слово запрещено, — скажу не «товарищи», а «братья»… надо, братья, всеми нашими общими силами навалиться на кровопийцев, силами всего рабочего класса и всю квартиру послать на сломку, к чертовой бабушке, надо всю квартиру ломать…

Полицейский закричал:

— Третье предупреждение! Прекращаю вашу речь!

Поднялся гул:

— Чего там… Не бойся, оратор, продолжай речь, продолжай…

— Не слушай, брат, полицию. Прохор не торопился сходить с трибуны:

— Ломать старую квартиру! Пора нам стать самим хозяевами своей жизни.

— Закрываю собрание! — провозгласил пристав и сделал знак городовым взойти на трибуну.

С большим трудом удалось нам успокоить рабочих и предупредить начинавшуюся было свалку с полицейскими.

Но дело было сделано. Во время лекции мы договорились об окончательном составе стачечного комитета. Подготовка стачки прочно стала на ноги. Я был уверен в успехе.

На другой день после лекции Викентий сообщил, что на завтра назначено важное партийное совещание. Дал мне адрес. Это в Капцовском училище, в Леонтьевском переулке, надежное по конспиративности место, много раз испытанное в прошлые годы для устройства довольно многолюдных собраний.

— От вашего района ждут двух представителей. На этом заседании должен быть, по совету с представителями районов, окончательно определен состав временной Московской исполнительной комиссии, которая будет действовать до момента созыва общегородской конференции. Очевидно, Павел, завтра на совещании мы с вами увидимся. Говорят, будут какие-то неожиданности, кто-то приехал в Москву, кого совсем и не чаяли. Почему-то очень скрывают, кто это. Конспирируют, как видишь, даже от меня.

Я очень заволновался. Роились в голове самые несбыточные предположения. Давно уже в одинокие минуты я стал сочинять про себя одну мечту и воображением отдаваться этой мечте, как отдаешься и плывешь за любимой и знакомой мелодией. Мне все грезилось, что неожиданно приезжает к нам посланец Ленина, привозит свет и разгоняет сомнения — и все меняется, все становится легко и просто, как всегда становится в мечте.

Но мне нельзя пойти в Капцовское: я обязался перед всем стачечным комитетом присутствовать на заседании, где должно было решиться объявление стачки.

К заседанию я должен был приготовить несколько сведений экономического и юридического порядка, а для этого встретиться с одним «марксистообразным» экономистом и сочувствующим нам адвокатом.

Как я ни хитрил с самим собою, как ни убеждал себя, что заседание стачечного комитета важнее всего, я с трудом противостоял сжигающему меня желанию быть на общегородском совещании… Но мое отсутствие у красильщиков могло возбудить среди них досаду, раздражение или даже могло быть принято как безразличие. А это создало бы отчуждение как раз в такие кризисные дни, когда надо было особенно беречь боевое настроение стачечников.

Решено было делегировать в Капцовское Ветерана и Тимофея.

ГЛАВА XXVI

Закончил я свои дела у красильщиков близко к полуночи. Волнение мое все возрастало по мере приближения, по моим расчетам, конца совещания в Капцовском училище. Полететь бы скорее и узнать…

По сговору с Ветераном и Тимофеем, один из них должен был прямо из училища зайти к Соне и передать ей все новости, «но обязательно с подробностями». К тому времени я условился быть тоже у Сони.

Стучу в дверь к Степаниде. Во дворе тихо, темно. В домике все окна завешены.

Отпирает Соня. Она так же взволнована, как и я. Замечаю, что мой приход как будто досаден ей.

— А я-то обрадовалась: думала, кто-нибудь из них, — простодушно говорит она. — Что же это? Ни Ветерана, ни Тимофея нет… Неужели несчастье?

— Какое несчастье?

— А там, в Капцовском, рискованно… Это же в самом центре. Как ты думаешь?

— Я ничего не думаю. Подождем, — сказал я с досадой, не сумев скрыть своего волнения.

— Я думала, ты меня успокоишь, а ты сам не в себе… Значит, и ты тоже опасаешься?..

Помолчали. Пробило двенадцать часов. В Капцовском все должно было давно кончиться. Опасно так долго держать людей и еще опаснее так поздно расходиться.

— А где же Степанида?

— Тоже волнуюсь и за нее. Жду. Сегодня ей обещано свидание в Новинской тюрьме.

— С Клавдией?

— Да. Ушла с утра, и нет ее и нет… Получила разрешение под видом тетки, бумага у нее на руках со вчерашнего дня. Свидание должно быть утром… Правда, профессор велел, чтоб после тюрьмы зашла к нему рассказать. Но ведь ночь уже на дворе.

В окно с улицы чуть слышно постучали. Соня вскочила:

— Это Степанов стук… Боже мой! Павел, родной! Что же это такое? Почему не они, а Степан? Подожди, я выбегу к нему. Три стука — значит, опасается заходить…

Тихо, очень тихо в этих комнатах, дыхание свое слышишь.

Она вернулась быстро. Села на диван, завернулась в шаль и молчит.

— Ну, что?

— А ничего… это он просто так.

— К чему хитришь? Я разве не вижу — плохое что-нибудь?

Нет, она не хитрила, а просто ей трудно было побороть дрожь, которая, помимо ее воли, вдруг затрясла ее. С усилием сделала глубокий глоток воздуха, И еще один глоток. И заговорила:

— Не приходили до сих пор и домой… Семьи думают, что они у нас. Степа сейчас побежал к Капцовскому училищу, если узнает что-нибудь, даст знать.

Наконец-то приплелась Степанида.

— Уж ждала, ждала Ивана Матвеевича! Задержали его какие-то дела допоздна. И досиделась до полуночи. А уйти, не дождавшись, не смела. Пришел — так и впился в меня: здорова ли, очень ли тоскует, спросила ли что-нибудь о нем? Бедный он, наш Иван Матвеевич, очень страдает, а все храбрится и не хочет показать. Извелся весь. Груша ему внушает хлопотать за Клавдию, а он отмалчивается либо машет на нее, гонит: «Оставь меня, не приставай…» Начинает сердиться. Не поймешь его, известно — ученый, их не поймешь… И кто это только внушил ему такую бестолковую блажь — значит, не хлопотать-то…

Степанида взглянула на меня вопросительно и неодобрительно: не ты ли, мол? Подождала, не отзовусь ли каким замечанием. Я не отозвался.

— А она, Клавдинька-то, хохочет-смеется, нарочно ли для меня или просто так… и не горюет, не плачет, а как заметила было у меня слезу, рассердилась: «Если, говорит, будете ко мне с жалостями, то и не смейте сюда ходить, Степанидушка!» Ты скажи, ведь начальник, — он знает Ивана Матвеевича, — разрешил нам свидание не за решеткой, а личное, называется это — в каморке при конторке на виду надзирателя. Так он, надзиратель-то, все похаживал, похаживал… Не стар еще, бравый, оборотистый, а я ему морг-морг глазом: мол, отвернись на минутку, любезный, я мою птичку-пленницу конфеткой порадую, а передавать из рук в руки — ни боже мой, строго-настрого запрещено. Говорят, что только через тюремную инспекцию можно, и даже близко подвинуться друг к другу не разрешается. А я опять морг-морг надзирателю, а глаз-то у меня черный… Смутился надзиратель и отвернулся… Мы тут с Клавдинькой и расцеловались, а то и целоваться-то запрещено. Тут письмо-записочку она и ввернула мне для вас, Павел Иванович, на маленькой бумажечке. Уж и дрожала я над бумажкой-то, а вдруг остановят при выходе: «Покажите-ка, что за записка», — но бог миловал. Вот она, читайте, а ты, Сонечка, чайку мне не подашь? Устала я сердцем и, признаться, поникла: тяжко там на них смотреть, бедняжек…

Записочка была написана чернилами, и каждая буква выведена мелко, четко, — видно, письмо готовилось заранее и без спешки. Думаю, что и слово каждое в этом письме было взвешено.

«Ты прав. А не прав тот, приезжий. Второй раз разойдясь с тобой, я ошиблась и второй раз откровенно каюсь… Обдумала здесь все и нашла ошибку: коготок в примиренчестве увяз — всей птичке пропасть. Теперь я с тобой во всем, во всем… И никаких не должно быть размолвок. Если спросишь о моем настроении — прекрасное настроение. Я горжусь тем, что арестована. Значит, враги признали меня опасной для них. В окно моей одиночки сверкает Питацея. Она блещет и улыбается, наша с тобой звезда. Не оставляй, не забывай моего папу, мне очень жалко его…»

У меня не хватило силы тут же разорвать или сжечь записку.

Степанида подсела ко мне и ласково положила руку на плечо. Потом наклонилась и почему-то на «ты» и шепотом сказала:

— Знаешь, Павел, ты мне теперь, после Клавдии, как родной стал, и не стесняюсь больше я тебя и не робею перед тобой, как прежде. Это бывает, когда соединит людей одна печаль. А знаешь, нынче целый день, как вернулась от Клавдиньки, живет во мне предчувствие, что будет какая-то радость… Я знаю с детства, что предчувствия никогда меня не обманывают, как ревматизм к погоде…

Задребезжал в передней звонок, сразу набрав заливчатость, и, торопясь перегнать самого себя, как будто вскочил спросонья, испугался и заспешил, не зная еще куда. Рука звонящего, по-видимому, дрожала.

Степанида ахнула, безмолвно всплеснула руками и присела… Звонок торопил.

— У меня при себе ничего нет, — сказала тихо Соня. — А у тебя, Павел?

— Тоже ничего, — ответил я. Мне не хотелось признаться Соне, что я не разорвал еще записку от Клавдии. — Идите откройте, Степанида Амвросиевна.

Степанида пошла спутанным, тревожным шагом. С большой неохотой я разорвал записку незаметно от Сони. Прислушиваемся. В сенях лязгнул на двери запор. Мужской голос… Вскрик Степаниды. Мгновение тишины. Кто-то снаружи входит в сени. Громкое всхлипыванье Степаниды. Я бегу в переднюю… за мной Соня… Степанида рыдает и не может остановить себя…

— Чего это вы так, чего? — говорит ей Сундук.

Он рад, ему хочется улыбаться, но он смущен неожиданными слезами. Вот встреча, которой он себе не представлял!

Соня бросается к Степаниде, обнимает ее, целует, сама начинает плакать. А та все повторяет:

— Это я так, просто так. Ничего… Ничего… ей-богу, ничего…

Сундук обнял меня крепко.

— Ах ты, Павлушка… Вот и свиделись. Помнишь, здесь мы с тобой прощались. Жуткие были тогда минуточки. Пожалуй, помолодели оба, как ты скажешь? Помолодеть не помолодели, а веселее стали. Так, Павлуха?

Он повернулся к Степаниде:

— Ну, а ты что же, Степанида Амвросиевна? Поздоровайся хоть, а то закрестилась, как на явленного покойника, и давай плакать. Не рада, что ли? Давай уж на такой случай поцелуемся…

— Я это из-за Клавдиньки так настрадалась… рот и не совладала, — сказала Степанида, вдруг расцветши и обрадовавшись, что нашла предлог для своих слез.

Что-то долговато задержался мой Сундук в этом дружеском поцелуе. И не крепковат ли слишком этот поцелуй?..

Степанида сейчас же побежала, по московскому обычаю, хлопотать о чае. Сундук пытался ее задержать:

— Позволь, я засамоварю…

— Нет, Сундук, — загородил я ему дорогу, — ты рассказывать будешь нам…

— Вот это будет потруднее, — ответил он. — О Клавдии знаю, Павлуша, знаю.

Сундук, немного смешавшись оттого, что не нашел подходящих слов, вдруг строго погрозил пальцем Соне:

— А вы, Сонечка, трудно вам будет, но, смотрите, держите Клавдии уровень, высокий уровень, Сонечка! Клавдия ничего не забывала, ничего не пропускала, везде поспевала и, главное, хорошо все понимала.

Я набросился на Сундука с целым роем вопросов. А он отмахивался только.

— Ах, чего тут спрашивать-то? Ну, ясно, что не арестован, коли я здесь, с вами, да еще «чайпить» собираюсь. Ну, ясно, что доехал туда, куда ехал, раз вернулся. Ну, ясно: все, все привез. Придет время — все узнаете. Дайте чайку-то попить и на вас как следует наглядеться. Ах, откуда я сейчас-то? Да оттуда, где меня нет… Отвяжись, Павлуха. Смерть хочется послушать, не отвечать на твои расспросы.

Становилось хорошо и спокойно от спокойствия Сундука, от его ровности, от его неторопливости, — значит, все хорошо, значит, все рассчитал… Но все-таки нельзя же ему от нас отмалчиваться.

— Да будет тебе, Сундук! Заперся на ключик… отопрись же! Ты ведь прямо из Капцовского? Не ты ли тот приезжий, о котором говорили дня два-три тому назад? Мы беспокоимся, все ли благополучно прошло в Капцовском. Как наши Тимофей и Ветеран? А ты молчишь. Нельзя же, право, так!

— Ах, о товарищах-то? Это я действительно перед вами виноват. Ну, так вот узнайте: и Тимофей дома, и все другие сейчас спят, наверное, сном праведников. Собрание в Капцовском состоялось, все разошлись благополучно. Временная исполнительная комиссия Московского комитета сформирована, состав такой, какой нужно. Викентию сначала хвост накрутили-наломали, а потом, голубчика, помелом совсем вымели… не попал он в состав… Совсем из Москвы уехать грозится. Это уж я, братцы, в том грешен, маленько постарался. Это я поддал ему жару-пару…

Степанида прокричала из кухни:

— Ваня, самовар!

Сундук вскочил, побежал на кухню и вернулся с кипящим самоваром в руках. Лихо описав самоваром в воздухе широкую дугу, он щегольски поставил его разом на самой середине подноса.

— Пожалуйте-с!

Сундук приоткрыл крышку чайника, наклонился, вдохнул аромат свежезаваренного чая.

— Давненько я не пивал чаю по-настоящему, по-русски. Степанидушка, а самоварчик-то у тебя на левый бочок осел и как будто прилечь не прочь… отчего бы? — Он подошел к столу. — Ну что же, как это поется-то: «Пить будем, гулять будем, когда смерть придет, умирать будем…»

И он безмятежно, как всегда, все внимание без остатка отдал разным незначащим мелочам.

Однако он видел мое нетерпение и среди незначащего разговора со Степанидой протянул мне маленький комочек папиросной бумаги, который был у него в кармане, близко под рукой, чтоб можно было в минуту опасности быстро проглотить его.

— На… читай… Это резолюция январского пленума. Но события текут так быстро, что сейчас внутрипартийная обстановка уже другая. Однако познакомиться с резолюциями надо обязательно. Экземпляров теперь в Москве достаточно.

Я рассказал ему о письме Шумкина.

— Что же, — сказал Сундук, выслушав, — Шумкин все правильно вам отписал. Но то, что там говорится об обмане меньшевиков, сейчас уже стало прошлой историей. События пошли еще дальше. Читайте с Соней резолюции, а я потом расскажу самые последний новости.

Поспешно, но с осторожностью стал я развертывать прессованные тончайшие листочки, которые от одного грубого прикосновения могли порваться.

И вот передо мной резолюция: «Положение дел в партии»… Мы с Соней внимательно ее читаем. Так, так… О кризисе в партии, об упадке массовой борьбы… Что еще? Об усилении репрессий, об объединении и наступлении капитала, о бегстве интеллигенции из партии, о новом поколении рабочих, прошедших политическую школу в событиях революции и контрреволюции, о поколении, стремящемся отстоять задачи революции, найти соответствующие новым условиям формы борьбы.

Но вот добрались и до самого важного… Так… Сознание опасности ликвидаторства и отзовизма делает необходимым восстановление организационного единства, требует уничтожения фракционности. Так…

Смотрим на Сундука.

Сундук берет у нас резолюции и, свернув их в комочек, спрашивает:

— Прочитал? И ты, Соня, прочитала? Вы знаете, что все резолюции приняты единогласно? Так я вам скажу, что все это единогласие с меньшевиками оказалось пустой надеждой примиренцев. Ленин этот провал примиренцев предвидел и предсказывал. Резолюции пленума вышли дутые, пухлые, гнилые, по ним нельзя строить работу. Меньшевики на пленуме были главным образом из ликвидаторских подголосков да плюс к ним подлые и беспринципные троцкистские маклеры. Сейчас же после пленума загудела вся зловонная ликвидаторская нечисть. Меньшевистских цекистов эти господа сейчас же одернули, те испугались своих хозяев, начали пятиться и спешно открещиваться от всего, на что пошли на пленуме, начали врать и намеренно, открыто стали искажать смысл принятых решений. Шумкин писал вам о меньшевистском обмане. А теперь речь уж идет не об обмане, а о преступлениях, об открытой войне против партии. Вы прочитали в резолюции: «Все сильнее, становится стремление положить конец кустарничеству и помочь созданию работоспособного и действительно руководящего работой на местах ЦК-та»? Прочитали? И запомнили, конечно? Так запомните и другое. Я уезжал… я был уже на вокзале. Наши мне вдогонку послали товарища, и он мне вручил перед самым отходом поезда «Отдельный оттиск» к номеру двенадцатому центрального органа партии, только что отпечатанный. Смотрите, здесь Ленин в статье сообщает, что получено от «Русского Бюро ЦК» официальное письмо. Читай, Павел, вслух.

Я прочитал:

— «Мы обратились к товарищам Михаилу, Роману и Юрию…»

Сундук пояснил:

— Это три меньшевика цекиста, отошедшие в начале реакции от работы, теперь легалисты, ликвидаторы… Читай, Павел, дальше…

— «…с предложением вступить в работу, но получили от них ответ, гласящий, что они считают не только решения пленума вредными…»

Сундук прервал меня:

— Как видишь, примиренцев бьем не только мы, но недовольны ими и ликвидаторы справа. Продолжай читать.

Я продолжал:

— «…но находят вредным самое существование ЦК. На этом основании они отказываются даже явиться на одно заседание для кооптации».

— Теперь читай, что Ленин об этом пишет.

— «…Отказ от явки для кооптации тормозит работу ЦК, тормозит его составление, вынуждает, может быть, на месяцы, отсрочку в самом приступе ЦК к работе, как ЦК».

— Теперь читай конец.

— «Заговор против партии раскрыт», «встаньте на защиту партии».

Сундук спросил:

— Понятно вам теперь все? По-нашему, без централизованного руководства может быть только хаос, разброд, сдача позиций, а по их, видишь ли, руководство «вредно». Мерзавцы! Им желательно распыление и развал подполья. На костях революционной нашей организации им удобнее было бы беспрепятственно строить столыпинскую легальную, с позволения сказать — «рабочую», с позволения сказать — «партию», а на самом деле не партию, а объединение холуйских просителей подачек, которые бы они получали от самодержавия и фабрикантов за оглупление рабочих. Эти три субчика бросают вызов всей партии. Это сигнал к повсеместному ликвидаторскому наступлению. Не сегодня-завтра мы это почувствуем здесь. Они считают, что в подполье мы разгромлены, лежим на земле и не встанем, они хвастают, что в легальных организациях у них в данный момент будто бы большинство. Нет, это мы еще посмотрим, у кого большинство. Мы дадим им жестокий бой и в легальных организациях. Мы скоро перейдем в наступление.

Сундук обернулся к Соне и к вошедшей в эту минуту Степаниде:

— Нам бы с Павлом поработать надо вдвоем, поспокойнее, повнимательнее…

Нас оставили вдвоем. Сундук вытащил на середину комнаты два стула, поставил их спинками один против другого. Сел верхом на один из них, опершись подбородком о полукруглую спинку, и показал мне садиться на другой. Мы очутились близко, лицом к лицу. Вспоминаю: так он усадил меня, когда отчитывал за излишнее доверие к Василию. Сундук долго молча глядел мне в глаза, не то собираясь с мыслями, не то распознавая и ища во мне что-то новое, ему пока не известное.

— Ну, теперь ты будешь рассказывать, а я молчать и слушать. Как тут шли дела у вас и как сами вы их двигали?

Я стал рассказывать, стараясь говорить только о фактах и опускать свои оценки. И все время ловил себя на том, что под взглядом Сундука в ходе собственного пересказа событий, как они были, невольно начинаю смотреть на них новыми глазами, прилагать к ним иные, чем раньше, мерки, и уж не свои, а те, какие, возможно, будут у Сундука. Под его взглядом я всегда настраиваюсь на самую чистосердечную критику своих действий. Как будто в его серых глазах ввинчен острый алмаз, который разрезает у собеседника кору личного самолюбия, и тогда для самого рассказывающего существо дела представляется не в желаемых, а в подлинных, действительных размерах и пропорциях.

Я уже кончил отчитываться, а Сундук продолжал сидеть молча, глубоко уйдя в себя. Потом он встал и начал шагать по комнате, не доходя до углов: сделает шага три-четыре в одну сторону, повернет назад — еще столько же шагов и снова крутой, резкий поворот, и представлялось, что он вертится в коротком кругу.

— Ну, что же, Павел, в общем, неплохо.

Я внутренне просиял. А Сундук все еще продолжал шагать не останавливаясь, только повороты его стали теперь круче и ожесточеннее.

— Неплохо-то неплохо, это верно. Но, черт возьми, в одном из самых существенных пунктов у вас получилось упущение. Наверстывать надо будет нам упущенное. Понимаешь, где у вас ошибка? И ты тут больше виноват, чем другие. Правильно вы сделали, что пошли на «частное совещание» в бюро профессиональных союзов, хоть его и созывал Благов. Правильно там выступили. Правильно, что предложенную меньшевиками совместную декларацию вы отказались обсуждать келейно, а настаивали на вынесении обсуждения в широкие массы. Молодцы вы, трижды молодцы, что повели настойчивую кампанию на заводах и фабриках за избрание на легальное совещание по быту только действительно революционных кандидатов. И хорошо вы в этом деле сочетали нелегальное с использованием легальных возможностей. Это радостно. Это реальный успех. Это богатая подготовка почвы. Еще лучше вы использовали легальные возможности при организации стачки у чернорабочих. Не буду, впрочем, все перечислять. Но за что же я вас браню? За то, что успехи вы мало и плохо закрепляли в организационных формах. Надо шире, смелее, чем делали вы, создавать свои ячейки во всех легальных организациях района. И еще, мне думается, можно было бы уже поставить вопрос о том, чтобы вышибить из бюро профсоюзов Благова. Не надо ему давать передышки. Знайте, что если враг не добит, то он может подняться. Вам надо было учесть, понять, предвидеть, что сейчас начнется новый этап, когда мы поведем бой за вышибание ликвидаторской сволочи из легальных рабочих организаций… У вас, товарищи замоскворецкие, были все возможности начать этот этап раньше других.

Сундук перестал шагать, подошел ко мне и молча потрепал меня по плечу. Я решил, что это означает конец критическому разбору. Но оказалось не так.

— И еще, Павел, одна, тоже существенная ошибка. Вы молодцы, что много сил бросили на укрепление нелегального аппарата. Это основа. Это начало всех начал. И вы создали хорошо связанное ядро в районе. Ну, а что в это время творилось в общемосковском масштабе? Это вас заботило? Ведь труднейшее было положение. Московскую организацию потрясали полицейские налеты, провалы шли за провалами. И все же товарищи из других районов пытались установить взаимно связь, товарищи из разгромленных общемосковских центров делали нечеловеческие усилия, чтобы возродить руководящий центр. А что же вы? Поставили вы ваше хорошо связанное ядро на службу этому первостепенному общемосковскому делу, делу воссоздания московского центра? У меня впечатление, что нет. Вы как будто больше ждали, когда вас позовут и спросят, а сами не спрашивали, как идут дела, и не требовали, и не помогали. Не отрицаю, вы оказали сильное сопротивление примиренцу Викентию, не испугались его начальнических угроз. И все-таки ваше ядро могло бы сыграть роль рычажка для общемосковского дела. А нет, не сыграло.

Я видел его правоту и удивлялся, как мог я не замечать так долго наших промахов. И чувствовал, как многому еще надо мне учиться. И грустил о своей неподготовленности к самостоятельной политической и организационной работе.

Мысленно я принял уже решение просить организацию дать мне работу пропагандиста в кружках начального типа. Я дал себе в эту минуту слово еще больше усилить свою подготовку к этому делу, хотя и без того, по признанию товарищей, к пропагандистской работе я был не плохо подготовлен.

— Не удивляйся. Я тебя отругал за ошибки, — опять начал Сундук. — И правильно отругал. Скажу тебе: всегда учись опыту борьбы.

Он замолчал, видимо сосредоточившись на воспоминаниях. Потом перешел к тому, что́ и как нам делать дальше.

— Тянуть больше нельзя. В ближайшее же время созываем районную конференцию. Принимайте меры, Оповещайте. Если тройка рассчитывает на восемнадцать — двадцать делегатов от пятидесяти — шестидесяти предприятий, так это же чудесно! Пора, пора организационно закреплять достигнутые вами успехи. Иначе все может пойти на убыль, без закрепления. Я буду на конференции. Сделаю общий доклад, как член Московского комитета. От Московского комитета мы рекомендуем тебя в районный комитет как ответственного руководителя района.

Я не верил своим ушам, я не понимал…

— Сундук, ты же говоришь какой-то, прости меня, вздор. Я же не гожусь в руководители…

— Почему не годишься? — искренне удивился Сундук.

— Ты же сейчас только доказал это на моих ошибках… И я, Сундук, с твоей критикой, ей-богу, всем сердцем согласен… верь мне.

— Ах, вот как! — протянул Сундук. — Понимаю, понимаю… Я не ожидал, что ты такой чувствительный дуралей. Ну конечно. Слушай, что тебе говорят, и делай, что тебе говорят, раз сам не соображаешь. Значит, резюме: во-первых, выдвигаем тебя ответственным руководителем района, во-вторых, — забыл тебе сказать, — ты также намечен запасным кандидатом в Московский комитет на случай ареста основного состава.

ГЛАВА XXVII

Не странно ли, что я снова попадаю к Связкину?

Звоню у дверей его дома и немного волнуюсь — не за него, а за себя: сдержусь ли и сумею ли выполнить то, о чем просил меня Сундук?

Перед расставанием в тот вечер нашей встречи Сундук мне сказал:

— У меня к тебе просьба: давай одно дело пополам между собой разделим. Я беру на себя Жаркова, постараюсь уговорить, чтоб выставил свою кандидатуру в районный комитет, а ты сходи к Ефиму Ивановичу Связкину. Усовести ты его: чего это он со своими меньшевистскими идолами и иконами не порывает! Я уже послал Ефиму через одного падежного парнишку «особый оттиск» со статьей Ленина. Пусть старик вначале почитает о подлейшей измене своих идолов. А ты навести его, посоветуйтесь, пораздумайте: ты ведь когда-то был у него в кружке, он тебя своим «выкормышем» по партии зовет. И вот так, сердечно, по старой дружбе, спроси его: как, мол, понимать поведение меньшевистских цекистов? Словом, дожми, попытайся дожать… Старик, может оказаться, еще и не совсем потерян. Все-таки ведь рабочая кровь.

И вот я звоню к Ефиму Ивановичу. Открывает дверь, как всегда, Авдотья Степановна. Старуха принимает мой приход не как одолжение, а как запоздалое выполнение долга:

— Давно, давно пора бы. Стыдненько, Павел, стыдненько небось смотреть мне в глаза, нехорошо. Не думала я, что будешь такой непочётник.

Но все-таки она довольна и рада. Хотелось, пожалуй, ей приветить меня теплей, да гордость мешала.

— Да я не бранюсь, а только правду люблю сказать прямо. Нынче бывают и такие — умирай, не навестят стариков, а ты все-таки к одру болезни явился. Ах, не знал? Даже и не знал? Как же, как же! Он лежит, очень болен… Нынче хоть откликаться стал, а то два дня совсем не откликался. Вначале я подумала: удар… как он этот самый листок-то читал, который ему Сундук прислал с типографским учеником Ефима Ивановича. Читал он его так спокойно, не торопясь, только с очками у него все что-то не ладилось, почитает немножко и откинется, примется очки протирать, опять немножко почитает и опять очки сбрасывает, и долго-долго, и так-то и этак-то трет их платком… Я уж вступилась, говорю ему: «Может, у тебя, говорю, в глазу что?» А он… никогда на меня с таким гневом не огрызался: «Дура, говорит, ничего у меня в глазу не было, нет и не будет, оставь меня, что ты понимаешь: в глазу, в глазу! Нашла тоже… в глазу». Вижу, он не в себе, от греха ухожу на кухню. А на сердце у меня что-то так неспокойно, неспокойно. Прислушаюсь: читает, знать, тихо в комнате, тихо. И вдруг взяла меня самое жуть, да как кинусь, как сумасшедшая, в горницу, а он, голубчик мой, вижу, спиной завалился на диван, рука одна свисла, на полу эта самая газетка валяется, а сам он почти не дышит… Удар и удар. Потом — уж доктор явился — уложили, просто не могу рассказать всего, очень было тяжко, но доктор успокаивает: нет, не удар. Так и лежал он целых двое суток. Нынче ему легче, слава тебе господи. Но разговаривать еще не хочет, только рукой машет: подай, убери! Ночью что-то все бормочет, все одно и то же: «Факт потрясающий», «Факт вопиющий», «Факт безобразный».

После некоторого раздумья Авдотья Степановна пошла спросить, можно ли мне к больному.

— Идем. Кивнул, что можно.

Я подошел, взял его руку. Он слабо повернул голову ко мне, посмотрел на меня, чуть приподнял руку и дотронулся до моей. И вдруг довольно четко и совсем не голосом больного спросил:

— Конференцию районную созываете?

Я ответил.

Он совсем закрыл глаза и лежал, не произнося ни слова. Затем снова открыл их и сказал еще более твердым голосом, однако полным раздражения:

— Созывайте, созывайте, если сможете…

И сейчас же отвернулся к стене. Долго лежал без движения. Авдотья Степановна напомнила:

— Здесь Павел. Ждать ему еще или ничего больше не скажешь?

Ефим Иванович, не оборачиваясь к нам, ответил сердито:

— Не приду я… И не признаю. Это не конференция, а подбираете только своих. Не приду.

«До чего же неистребим в нем затхлый меньшевистский дух, как в бочке из-под протухшей воды!» — подумал я.

Свидание, можно сказать, не состоялось. Через минуту я ушел.

Мы постарались как можно шире распространить среди рабочих известие об измене трех меньшевистских цекистов. Восстановление общегородского партийного центра уже сказалось: в район были доставлены от центральной «техники» выдержки из статьи Ленина, напечатанные на гектографе и на шапирографе.

Все наши организации разъясняли смысл происшедшего по ячейкам на предприятиях. От фабрик и заводов, где у нас не было связей, а также от тех, где связи когда-то были, но незаметно отмерли, являлись к нашим рабочим старые друзья или просто знакомые и просили рассказать подробности. Так возникали новые связи, а затем и новые заводские партийные группы. Вставали старые бойцы и присоединялись к действующим отрядам, от которых они когда-то, во время трудного пути, отстали.

Ленинский призыв: «Встаньте на защиту партии!» — прозвучал и был услышан…

Я с Соней был занят организационными приготовлениями к конференции. В эти дни мы заметили, что на предприятиях стала усиливаться охрана. На многих появились городовые у ворот, как в дни волнений. Кое-где даже поставили конных. Зашевелились шпики под разными личинами, в виде конторщиков, хожалых, надсмотрщиков во дворах и просто явных филеров.

В течение трех дней я дважды попадал в сеть слежки и ускользнул оба раза с немалым трудом. Пришлось отменить явку, назначенную в квартире циркового артиста.

Слежка в районе все усиливалась. В усилении охраны чувствовалась какая-то система.

Первый провал произошел у Жиро. Был взят во дворе Ваня Арефьев. Предлог к аресту был ничтожен. Выходя из цеха во двор, Ваня подошел к двум землякам-калужанам и попросил закурить. Те остановились, заговорили. Подошли еще двое-трое рабочих, о чем-то пошутили, чему-то посмеялись. Приблизился шпик и попросил Ваню:

— Зайдем в контору.

— А чего я не видал в конторе? Кто ты такой — приказывать мне?

— А вот сейчас узнаешь, кто я такой.

Шпик засвистел, прибежал от ворот городовой. В конторе Ваня спросил околоточного:

— За что меня привели?

— Как будто не знаешь! За то, что митинг задумал на дворе устроить.

На другой день на Голутвинской мануфактуре в укромном месте Бескозыречный собрал человек семь партийных рабочих, — речь шла о приготовлении к районной конференции. Шпики взяли эту малую летучку в кольцо. Пятеро рабочих разбежались, но Бескозыречный и его приятель, казначей партийного ядра, были арестованы.

Жена Бескозыречного пришла к Тимофею и спрашивала, что она могла бы сделать, чтоб помочь организации.

Среди этих печальных событий выдался для нас хороший, удачный день. Наша большевистская линия одержала большую победу. Не только наши противники, но и мы сами не ждали такого успеха.

Вечером того дня, когда был арестован Бескозыречный, собрались с разрешения и под наблюдением полиции выборщики для баллотировки делегатов на общемосковское совещание по рабочему быту в связи с подготовкой ко второму съезду фабрично-заводских врачей. Из тридцати двух избранных двадцать пять оказались ленинцами!

Мы встретились утром после победы — Сундук, Тимофей, Ветеран и я. Сундук сообщил нам проект декларации, которую должен будет огласить на совещании Тимофей. Мы приняли без добавлений и поправок.

Ветеран просил обсудить, не будет ли лучше отложить созыв партийной конференции еще на некоторое время из-за обрушившегося на район шквала слежки ищеек всех мастей — и из охранки, и из жандармерии, и из наружной полиции. Сундук отклонил такое предложение.

— Во что бы то ни стало конференцию собираем. И мы обяжем тройку, особенно Павла, под личную ответственность, бросить все живые силы района на это дело. А Тимофей проведет легальное совещание. Я постараюсь проникнуть туда на случай, если понадобится мой совет, Ветеран же пусть возьмется за бюро профессиональных союзов.

Я пошел провожать Сундука. Мы шли с ним молча: все уже переговорено, сказать больше друг другу нечего, но расставаться с ним не хотелось. Возле него так светло и легко! Шел с ним до тех пор, пока он меня не выбранил за неконспиративность такой прогулки вдвоем. Прощаясь, я крепко сжал его руку. По-моему, он угадывал, как я его люблю.

Перед тем как Тимофею отправиться на легальное совещание, я забежал к нему. Сделал это я без особой деловой надобности. Но в эти тревожные дни нас всех тянуло друг к другу, больше чем когда-либо.

Весь этот вечер до позднего я провел на «своих» предприятиях и, кроме того, побывал у Ильи Ермиловича на спальнях. Стачка красильщиков и чернорабочих, начатая дружно, продолжалась. Забастовщики держались стойко, но и хозяева упорствовали, не сдавались. Прошел слух, что будет объявлен расчет всем рабочим предприятия. Благов под разными предлогами уклонялся от призыва к сборам на помощь красильщикам.

Я пришел домой после полуночи и тотчас заснул, усталый и разбитый. Ранним утром прибежала встревоженная Соня:

— Ты что собираешься делать сейчас, Павел?

— Отправляюсь к Тимофею, пока он не ушел на работу.

— Не ходи. Он скрылся… И просил предупредить тебя… Вчера на легальном совещании… Ты не знаешь еще, конечно, что оно не состоялось, то есть что оно закрыто. Вчера все собрались, полиции было нагнано — не сосчитать, собрались и ждут… И Сундук пришел… Право, он чародей, — как он ухитрился пролезть! Кругом ведь охрана, проверка.

— Так же, наверное, ухитрился, как и ты…

Соня густо покраснела. Ей и в голову не могла прийти мысль о собственном умении или ловкости.

— И вот ждем. Тимофей нет-нет да схватится за карман, не потерял ли декларацию… Наконец появился пристав, влезает на трибуну и зачитывает распоряжение градоначальника: «Совещание запрещается ввиду его ненадобности». А потом пошла расправа, ловля, проверка всех, кто был. Делегатов кое-как выпустили из здания, в том числе и Тимофея… Но, рассказывал потом он, сейчас же пошла за ним слежка. Он еле вырвался из сетки… домой не явился, потом уже передал семье, мы с ним наспех встретились. Он дня на два, на три исчезнет, а дальше видно будет. Полиция, конечно, знала, — по существующим правилам ей было сообщено, — что это он огласит декларацию рабочей группы. Возможно, что дадут приказ о его аресте. Посмотрим, все станет ясно в ближайшие дни. Ну, а Сундук… я, право, считала, что ему не уйти… а он вдруг куда-то исчез. Арестованным я его не видала, но и выходящим из здания тоже никто из наших его не заметил. Мы тревожились и специально следили, удастся ему выскользнуть или нет. Так и не выяснили, что с ним, где он.

Мы условились с Соней, что созовем сегодня же экстренную явку в «Вятском». А тем, кто почему-нибудь не может явиться сегодня, следует явиться завтра в те же часы. Предстоящая явка была последней перед днем конференции. Оставалось всего два дня. Были уже сообщены адреса промежуточных этапов и пунктов, — при свороте в поле с шоссе после заставы, при входе в рощицу, перед оврагом и все другие прочие… Менять пароли мы пока не видели нужды. Но если б оказалось у нас время, то раздать новые в самый канун конференции было бы надежнее.

На случай, если один из нас не сможет попасть на явку, мы с Соней сообщили друг другу всю информацию, которую должны были на явке передать представителям подрайонов: и по Сониной техническо-секретарской линии, и по моей политико-организационной. Таким образом, любой из нас мог бы провести явку один. Разумеется, если не явлюсь я, то всякого рода разъяснения по неожиданно возникающим вопросам подрайонов придется отложить до личной встречи на конференции.

На первых же порах нас ждала неудача. По дороге в «Вятское» я попал под слежку. Как я ни крутился по улицам и переулкам, слежка не отставала. Был очень велик риск навести шпиков на самую явку.

Я решил, что лучше мне и не подходить близко к магазину. Но это было только половиной дела. Оставалось еще вырваться из сетки. А она была густа.

Я все дальше отводил слежку от «Вятского», и наконец мне осталось только одно средство — окунуться в толпу. Я это сделал у вокзала. Шпик, однако, оказался опытный и проскользнул за мною в вокзал. Выбежав на платформу, я вскочил в вагон отходящего в ту минуту дачного поезда.

Не без волнения вышел я на станции, где мы совсем еще недавно бродили с Клавдией. Я направился по той же дороге, по какой шел с нею. Воспоминания были тяжелы. Но еще тяжелее обрекать себя на безделье, когда надо действовать и действовать…

Тот же извилистый путь привел меня, как и тогда, на кладбище. Тот же кладбищенский сторож попался навстречу. Может быть, он узнал меня, а скорее не узнал. Но, увидев меня, заговорил, как будто продолжая неоконченную неизвестно с кем беседу. А может быть, он просто вслух думал свою привычную думу, последнюю в жизни, единственную, способную занять его невозмутимый покой.

— Вот я и говорю, — обратился он ко мне, — который раз уж говорю, потому что который раз замечаю все то же. Не возвысилась еще молодежь, чтоб уважать тех, кто жил до них. А много сделали отцы наши. У меня жизнь была большая. Видел я таких людей, которые на страшную грозу ходили, не закрывая глаз. В пятый год были здесь расстрелы, возле станции, когда дружинники отступали из Москвы. Малый от этих людей след остался, и, может, не велик был их взнос, да души-то своей отдали они великую долю, да чего там… вся душа их исчерпана была без остатка здесь… Бывает и так: делал человек дело, а славы не добыл. А потом ты после него будешь делать и прогремишь. Так неужели ж дело погибшего не зачтется? Нет, зачтется. Ты не кичись перед отцом, что его дела остались в безвестье… Нет, ты почти отца, который лежит здесь под ветлами. Почти отца уважительным воспоминанием. Это он тебе большие и малые ровики и засыпал для твоей дальней дороги.

Я попросил у старика ночлега. Он напоил меня молоком. И до ночи все рассказывал, как после восстания прорывались через карательные заграждения и не прорвались дружинники, все полегли на этой станции…

Утром я вернулся в Москву и поспешил к Степаниде, чтобы узнать от Сони, как прошла явка, на которую мне не удалось попасть.

У палисадника на скамеечке сидела Степанида. Я почуял, что это неспроста. Она кивнула мне, чтоб я прошел мимо.

— Соня пропала, — шепнула Степанида, делая вид, что углублена в вышивание, которое держала в руках.

Мне ничего не оставалось делать, как пойти в магазин «Вятского издательства»: там, может быть, я получу хоть какие-нибудь сведения о Соне. Судьба Сундука тоже тревожила меня.

Путь к вятскому магазину на этот раз был чист, впрочем, за точность такого рода заключений поручиться никогда нельзя. Я рискнул зайти. И очутился в задней комнатушке незадолго до назначенного для явки часа.

Назначенный час наступил. Но никто не показался. Прошел еще час. И еще прошло долгое время. Вошел на минутку заведующий и сказал, что вчера на явке не было никого.

— Даже Соня не заглядывала…

И еще, еще проходили томительные минуты… Я сидел неподвижно на кипе книг, упакованных в рогожку. Хотелось пошевельнуться, размяться, но напряжение ожидания было так велико и надежда на то, что кто-нибудь сейчас войдет, так была крепка, что я откладывал: вот тогда и переменю положение рук и ног, когда наконец кто-то придет. Каждая минута как будто сочилась моей кровью. Я думал: если срывается явка, то не сорвется ли завтра и конференция? А если сорвется конференция, то не придется ли все начинать с начала?..

Пришел вскорости Ветеран. Но его поздний приход только подчеркнул неудачу явки. Уже наступал вечер, приближалось закрытие магазина. Чего же больше ждать? Все равно завтрашняя конференция поставлена под удар.

Мы посовещались с Ветераном. Как быть? Не отменить ли ее? Но ведь руководители московской организации ждут от нас, что конференция состоится. Рабочие района тоже ждут. Но если бы мы и решились на отмену, то можно ли сейчас это сделать? Не успеем, не удастся нам всех предупредить… Будь что будет…

Перед самым нашим уходом явился Иван Семенович.

Он был необычайно взволнован.

— Подождите, не расходитесь… Важное известие… Потрудись-ка, Павел, прочитать вот эту самую копию с телеграммы. Как я ее добыл, о том знает один бог, да я, да еще один отчаянный пропойца…

Я прочел:

— «Его превосходительству начальнику департамента полиции. Доношу вашему превосходительству благодаря принятым мною совместно с градоначальством чрезвычайным мерам московская организация социал-демократов большевиков совершенно перестала существовать тчк ходатайствую перед вашим превосходительством награждении отличившихся подведомственных мне чинов тчк возобновление революционных происков большевиков Москве абсолютно исключено тчк начальник московского охранного отделения».

— Сволочь, — сказал Ветеран, — как лихо врет!

— Ну, дай ему бог сволочью и оставаться, — вставил Иван Семенович, — я так и думал, что врет.

— Значит, не отменяем, а созываем конференцию, не так ли, Ветеран? — спросил я.

— Всенепременно так! — ответил Ветеран.

Эту ночь я провел в извозчичьих ночных чайных, переходя из одной в другую до самого утра, пока извозчики не стали подниматься из-за столов, собираясь к выезду и вздыхая:

— Какой-то будет денек?.. Дал бы, господи…

ГЛАВА XXVIII

Утро. Еще только шестой в начале. Выхожу на улицу.

Очень свежо и прохладно. Облака висят низкой, падающей каймой по краям просыпающегося неба. Скоро оно проснется и заблещет. Над головой, в бездонной вышине, уже расчищается голубой океан.

До девяти еще долго. Я медленно бреду. Слежки нет, но по привычке делаю внезапные повороты в переулочки, скольжу в проходные дворы. Вхожу за церковную ограду, сажусь на скамью под распускающейся акацией. Нетерпение мое все возрастает: скоро ли?

Начинают ползти старушки и старички к ранней обедне. Дворник вышел с метлой попылить под ветерок. Сверкает медная бляха на белом фартуке. Не могу оставаться на месте.

Я добрел до заставы. Открылся простор и бегущая стрела серого булыжного шоссе. Уже девятый час!

Я проверяю наши посты и сигналы. Вот первый поворот в поле. Наш человек на месте. Ластиковая розовая рубашка на нем, как условлено. Прохожу мимо. Вот второй поворот. Тоже человек на месте, и примета у него тоже в порядке. Он меня знает, но не подает о том виду. Прохожу мимо.

Я прошел четыре поворота. Все соблюдено точно. Здесь тоже знает меня патрульный, но не здоровается со мной и не вступает в разговор, хоть я и свернул с дороги в поле. Он ждет от меня пароля. Я говорю пароль. Он дает ответный и только после этого скороговоркой добавляет:

— По левой тропинке.

В прошлую неделю мы с Соней побывали здесь на дорогах и тропинках три раза и, кажется, выверили все подходы к месту собрания. У нее была удачная придумка: раздать делегатам не одинаковые маршруты, а разные, каждый со своим патрульным, со своей приметой и со своим паролем и ответом. Таким образом, не будет одного потока в одном направлении по одной тропинке. Если даже придут около двадцати делегатов, то по каждой тропе пройдет не более пяти человек. И для ожидания мы наметили также четыре места, неподалеку одно от другого, — два в лощинках, одно в кустах и четвертое среди молодых елочек. Делегаты сойдутся на укрытой полянке в одно место только тогда, когда решено будет открыть собрание. Сколько мы с Соней исходили, сколько ссорились, сколько вариантов прикидывали! Бедняжка! Она не увидит, как происходит сейчас точно по ее чертежам все движение людей!

В первой лощине я застаю восемь человек.

— Почему восемь? Здесь должно быть вас пять человек.

Солнцев смеется, — он пришел со своими раньше времени:

— Не терпелось, товарищ Павел, еще вчера с вечеру начали волноваться. Как к пасхальной заутрене вырядились, смотрите, штиблет не пожалели надеть, несмотря на сырое поле. А почему у нас восемь? Видите ли, вначале прикидывал, что делегаты будут от пяти организаций, не надеялся на три фабрички у себя в подрайоне: во-первых, организации молодые, недавние, во-вторых, не ждал, что как следует, сознательно подготовятся к выбору делегата. Без сознательной подготовки я не пустил бы на конференцию. А вот, поди, удалось на всех трех фабриках провести доклады, и делегатов выбрали честь честью, с обсуждениями. И оттиск со статьей товарища Ленина зачитали. И план восстановления партии подробно разобрали и одобрили. Вот и оказалось, что восемь делегатов. Лучше ошибиться, товарищ Павел, в эту сторону, чем похвалиться, наобещать восемь, а пришли бы пять…

Во всех четырех «местах ожидания» число делегатов оказалось с превышением. Чтобы не терять времени, мы с Ветераном начали предварительную проверку правильности выборов и мандатов, пользуясь «расспросами с пристрастием» каждого организатора подрайона и каждого выборного делегата. А где чувствовалась надобность, мы незаметно производили и нечто вроде политического экзамена.

Впечатление у Ветерана и у меня было самое отрадное: у делегатов сердца бились в унисон, мысль у всех поглощена одной заветной целью — стать на защиту партии, не склонить ее знамен.

Настроение очень поднялось, когда пришел Тимофей. Как-то хорошо все захлопотали, заволновались. На его приход мы не надеялись.

— Эка, — сказал Тимофей, — нынче, пожалуй, у нас и не такие надежды оправдаются. Ты смотри, сколько людей прибывает… И какой порядок! А настроение-то! Расцеловать всех хочется. Я сейчас, уже здесь, в кустиках, разговорился с некоторыми… Боевые ребята, первый сорт! Рабочая масса выделяет соколов… ничуть не хуже пятого года, сокол к соколу!

Отведя меня в сторону, он шепнул:

— А Сундука-то нет!

Больше он ничего не прибавил. Тревога, боль, горькие опасения сжали мне сердце, и я не в силах был ответить что-либо.

Появился Жарков, подошел к Тимофею, Ветерану и подозвал меня.

— Ну, тройка, хочу, чтобы вы меня выслушали и чтобы как следует поняли. Долго я думал и решил: не могу выставить свою кандидатуру в районный комитет. Не могу, хоть и обещал Сундуку.

— Да почему же, Иван Елистратович? Почему такой поворот?

— Да просто решил пока воздержаться. Помогать вам в работе буду, всей душой буду, а чтобы войти в комитет — нет, рановато еще.

— В каком смысле рановато?

— Как сказать… вроде не дозрел еще…

Тимофей и Ветеран рассмеялись:

— Годков мало, да и в рабочем движении новичок! Так, что ль, скажешь?

— Ну и еще рановато, потому что поглядеть бы сначала, присмотреться не мешает.

— Да ты говори прямее.

— Ну, а прямее… состав у вас намечается больно однородный.

— Это верно: только из тех, кто верен революции. А ты-то разве не из тех же самых?

— Так-то так. И я из тех, а все-таки…

Наконец пришел Сундук. Тимофей просиял, ударил меня по плечу:

— Ну вот, Павлуха, а ты уж голову было повесил.

Сундук сейчас же заторопился открыть конференцию. Но я успел перед открытием сообщить ему о Жаркове.

— Вот оно как? — раздумчиво сказал Сундук. — Не ожидал я, Павел, такого оборота. Это какие-то новые влияния на него. Видно, меньшевики очухались от первой растерянности после статьи Ленина и уже начинают нажимать на тех, кто стал на партийные позиции. Борьба, брат, борьба! Она никогда не прекращается. И всегда надо оставаться начеку. Но врете, собачьи дети, я вам Жаркова так просто не отдам. Я поборюсь еще за него. Пора отнять его у меньшевиков совсем и навсегда.

Конференция открылась. Солнцев сообщил от мандатной комиссии, что вместо ожидавшихся сорока — пятидесяти представлено семьдесят восемь партийных организаций с фабрик и заводов, а делегатов вместо ожидавшихся восемнадцати — двадцати явилось сорок два, полномочия которых проверены и признаны законными.

Доклад сделал Сундук. Он подробно говорил о предстоящей нам работе.

— Дорогие друзья, — начал Сундук, — на состоявшемся за границей пленуме примиренцы поддались влиянию ликвидаторов и изменнически толкали партию в болото. Но они просчитались, их заговор был угадан, разоблачен и разбит Лениным.

Теперь ленинская линия получила живое воплощение в ясном плане: созыв общепартийной конференции, издание легальной партийной газеты и создание нелегального практического центра в России.

Знайте, что в нашей повседневной работе мы с вами шаг за шагом выполняем частицу этого обширного плана. Наша районная конференция сейчас есть тоже один из шагов к созданию во всей стране такой крепкой нелегальной партийной организации, голос которой через будущую партийную легальную газету услышит весь рабочий класс. Не забывайте, помните каждую минуту об этом большом значении всякого вашего шага, и пусть это сознание удесятерит ваше мужество…

Когда Сундук кончил, нам долго пришлось унимать аплодисменты делегатов и напоминать им, в какой обстановке протекает конференция.

…Милая Клавдия, милая Соня, отчего вы не с нами в эти радостные минуты?.. И чем сильнее моя радость, тем тяжелей и горше мне ваш плен. Я знаю, что и там, за стенами тюрьмы, вы также полны гордости и счастья от сознания, что боретесь в рядах великой и непобедимой революционной армии.

Конференция избрала районный комитет. Вся наша тройка вошла в него, а кроме того: Прохор — он был избран единогласно, Степан, Солнцев, Алеша от Бромлея. Избрали заочно Бескозыречного: перед тем мы узнали, что слухи о его аресте неверны, что он скрылся временно. Избрали еще пять человек для замены на случай арестов.

Сундук поздравил конференцию с выбором руководящего районного центра и огласил приветствие от вновь избранного Московского комитета.

С лукавой улыбкой он рассказал о телеграмме начальника московской охранки, пропевшего нам отходную.

Какой веселый смех, какой победоносный хохот раздался по всему лесу!

— Они нас уже похоронили, — заключил Сундук, — а мы в это время с твердой надеждой и мужеством неутомимо роем могилу всему их строю.

Итак, кончается самый мрачный этап. Мы на исходе ночи. Больше невозможен возврат к пережитой и побежденной нами распыленности. Скоро должно начаться наше наступление.

Мне отсюда сквозь деревья видно широкое поле. За ним бесконечная дорога. А там — могучая, в дымке под голубым небом, Москва.

Сколько надежд поет в этот день в наших сердцах! Придет время, придет наше время!

Content

На исходе ночи

Часть первая ОЗАРЕННЫЕ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

Часть вторая НА ИСХОДЕ НОЧИ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

ГЛАВА XXIII

ГЛАВА XXIV

ГЛАВА XXV

ГЛАВА XXVI

ГЛАВА XXVII

ГЛАВА XXVIII