Рэйвен Лейлани

Жажда

Raven Leilani

LUSTER

© Raven Leilani, 2020

© Орлова Е., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Моей матери

1

В первый раз мы занимаемся сексом полностью одетыми, сидя за рабочими столами, в голубом свете мониторов. Он в Аптауне оцифровывает новую партию негативов, а я в Даунтауне отсматриваю правку новой книжки про лабрадора-детектива. Он рассказывает мне, что съел на обед, и спрашивает, могу ли я снять трусики на рабочем месте так, чтобы никто не заметил. Пунктуация его сообщений безукоризненна. Он любит выражения вроде «попробовать на вкус» и «раздвигать». Пустое поле тела письма наполнено возможностями. Разумеется, я переживаю, что айти может удаленно подключиться к моему компьютеру или что история браузера повлечет за собой очередное дисциплинарное взыскание от отдела кадров. Но риск… Азарт при одной мысли о невидимом наблюдателе. Сама вероятность того, что кто-то в офисе, исполненный сладкого послеобеденного довольства, наткнется на нашу переписку и увидит, с какой нежностью мы с Эриком выстроили этот мир для двоих.

В первом же сообщении он указал мне на пару опечаток в описании моего профиля и уточнил, что состоит в открытом браке. Его фотографии искренни и непритязательны – зернистый снимок, где он спит на песке, сделанное со спины фото, на котором он бреется. Последнее меня особенно трогает. Плитка в разводах и медленно исчезающий пар. В зеркале схвачены его серьезное лицо и испытующий взгляд. Я сохранила этот кадр на телефон, чтобы посматривать на него в метро. Женщины заглядывают мне через плечо и улыбаются, и я позволяю им думать, будто он принадлежит мне.

Вообще-то особым успехом у мужчин я не пользуюсь. И это не жалость к себе – просто констатация факта. Факт номер два: у меня большая грудь, под тяжестью которой сгибается спина. Больше фактов: у меня очень маленькая зарплата. Мне тяжело заводить друзей, и мужчины теряют ко мне интерес, как только я начинаю говорить. Поначалу все идет гладко, но потом я в чрезмерных подробностях сообщаю о своем перекруте яичника или завожу разговор об арендной плате.

Эрик другой. За две недели нашей переписки он рассказал мне, что рак унес половину его семьи по материнской линии. Он рассказал о любимой тете, которая варила зелья из лисьей шерсти и конопли. О том, как ее похоронили вместе с изображавшей ее самодельной куколкой из кукурузных листьев. Дом, где он вырос, Эрик описывает с любовью – вымирающая деревня между Милуоки и Апплтоном, желтогрудые иктерии и лебеди прилетают к ним на задний двор в поисках еды. Когда о своем детстве говорю я, то рассказываю только о счастливых моментах. Видеокассета с фильмом «Спайс Уорлд», которую мне дарят на пятый день рождения, Барби, которую я испортила, засунув в микроволновку, когда осталась дома одна. Разумеется, сам контекст моего детства – бойз-бенды, «Ланчеблс», под маркой которых продавались все полуфабрикаты, импичмент Билла Клинтона – только подчеркивает нашу разницу в возрасте. Эрик весьма болезненно воспринимает и свой, и мой возраст, и прилагает значительные усилия, чтобы нивелировать двадцать три года разницы между нами. Он подписан на меня в «Инстаграме» и оставляет длинные комментарии под всеми постами. Его пенсионерский интернет-сленг перемежается серьезными замечаниями о том, как красиво луч света падает на мое лицо. По сравнению с необъяснимой наглостью мужчин помоложе его поведение приносит мне утешение.

Мы переписываемся в течение месяца, прежде чем наши графики совпадают. Мы пытались встретиться раньше, но что-то постоянно мешало. И это лишь одно из отличий его жизни от моей. В мире Эрика присутствуют люди, которые полагаются на него, и иногда им срочно требуется его присутствие. После того, как он в очередной раз внезапно отменяет запланированную встречу, я понимаю, что тоже в нем нуждаюсь. И к тому моменту, когда мы договариваемся о первом свидании, я уже готова на что угодно. Он хочет поехать в «Сикс Флагс».

Мы решаем встретиться во вторник. Когда он подъезжает на своем белом «Вольво», в своей подготовке к свиданию я только добираюсь до репетирования уместного смеха. Я примеряю три платья, прежде чем выбрать то самое. Заплетаю косички и подвожу глаза. В раковине свалена посуда, вся квартира провоняла рыбой, но я не хочу, чтобы он подумал, будто это имеет ко мне хоть какое-то отношение. Надеваю нижнее белье – не столько трусики, сколько сложное переплетение веревочек, – и встаю перед зеркалом. «Ты желанная женщина, – думаю я. – Ты не просто кожаный мешок».

Автомобиль припаркован на обочине. Эрик стоит, прислонившись к машине; когда я выхожу, то сразу ловлю на себе его ясный взгляд. Волосы у него темнее, чем я думала – почти иссиня-черные. Его лицо до неприличия симметрично, только одна бровь выше другой, отчего улыбка кажется немного самодовольной. Это второй день лета, но городская жара над Эриком не властна. Я протягиваю ему руку, стараясь не проглотить язык, и чувствую себя несколько необычно. Ну да, я нервничаю. Вживую он выглядит как типичный папочка, с настороженным и напряженным взглядом, черты его лица смягчают разве что слегка редеющие волосы. Но мое удивление не имеет с этим ничего общего, – ничего общего с тем, как, вглядываясь в его чувственный рот и слегка искривленный нос, я пытаюсь определить, взволнован ли он так же, как и я. Скорее, дело в том, что на часах восемь пятнадцать утра, и я счастлива. Я не под кайфом и не нюхаю теплые соленые огурцы у кого-то на кухне, мечтая сдохнуть.

– Эдди, – представляюсь я, протягивая руку.

– Я знаю, – отзывается он, переплетая свои пальцы рук с моими даже чересчур нежно. Мне бы хотелось быть поживее, притянуть его в легкое, ни к чему не обязывающее объятие. Но происходит только это вялое рукопожатие, внушающее мне отвращение, эта моя предсказуемая и немедленная капитуляция, меняющая расстановку сил. После наступает худшая часть встречи с мужчиной средь бела дня – тот момент, когда ты видишь, как он тебя оценивает, за долю секунды решая, будет ли грядущий куннилингус актом восхищения или лишь обязательной частью программы.

Он открывает дверь, на зеркале заднего вида висит мягкий пушистый кубик игральной кости. На пассажирском сидении валяется недоеденная упаковка карамелек. Его сообщения были честными, полными заискивающей искренности. Но мы уже обменялись всеми историями, которые можно было бы рассказать на первом свидании, и разговор завязать тяжело. Он пробует заговорить о погоде, и мы начинаем обсуждать изменения климата. На территорию парка мы въезжаем, рассуждая в основном о том, что у нас есть все шансы поджариться как на сковородке.

* * *

Тяжело не концентрироваться на разнице в возрасте, когда тебя окружают самые кричащие напоминания о детстве. Воздушные шарики с Твити, бездушные пластмассовые глаза ростовой куклы Тасманского Дьявола, гранулированное мороженое «Диппин Дотс». Мы проходим через ворота на входе, и кислотное солнце оскорбительно бьет мне в глаза. Это парк развлечений. Он привел меня в парк для детей. Я всматриваюсь в его лицо, пытаясь найти подтверждение тому, что это такая шутка – или проявление беспокойства о тех двадцати трех годах, что я провела на этой земле.

Меня разница в возрасте не волнует. Помимо того, что мужчины постарше имеют более стабильное финансовое положение и понимание того, как устроен клитор, мощным наркотиком оказывается и дисбаланс сил. Предвкушение того, как попадешься на крючок мучительной неопределенности их незаинтересованности и опыта. Их паника по поводу растущего безразличия мира. Их ярость от собственной несостоятельности, от которой подгибаются колени.

Но для него, похоже, это в новинку. Не столько сам факт свидания с кем-то, кто не его жена и на добрых два десятка лет его моложе, сколько свидание с девушкой, которая оказалась черной. Я прямо чувствую его неловкость, когда он с осторожностью говорит «афроамериканец». Как решительно он отказывается произнести слово «черный». Я взяла себе за правило никого невинности в этом смысле не лишать. Не могу я быть первой чернокожей девушкой у белого парня. Нет у меня сил выносить это дерганое кривляние позерского рэпера, очевидные попытки использовать в речи побольше разговорных словечек или надутый горделивый вид розовощеких мужиков, напяливших на себя накидки из ткани кенте.

Пока мы пробираемся к шкафчикам, где можно оставить вещи, за стендом с Багзом Банни блюют отец и сын. Я открываю свою ячейку; внутри лежит подгузник. Эрик замечает это и зовет уборщика. Он извиняется передо мной – не столько за подгузник, сколько за выбор места для встречи. Мне это не нравится. Мне не нравится, что я в первую очередь думаю о том, как не задеть его чувства вместо того, чтобы предложить пойти куда-то еще. Что теперь нам обоим во время свидания придется пережить мои попытки доказать, что Я Отлично Провожу Время! и что Это Не Твоя Вина!

Месяц разговоров в интернете – это слишком долго. У меня чересчур разыгралось воображение. Я предположила, что свидание пройдет хорошо, основываясь лишь на том, как свободно он обращался с запятыми. Но в жизни все по-другому. Начнем хотя бы с того, что я не быстро соображаю. В диалоге лицом к лицу нет времени на то, чтобы обдумать свои слова или составить умный ответ в заметках на телефоне. К тому же в расчет нужно принимать жар плоти. Близость к мужскому телу, сладкий, мускусный запах пота, пробивающийся через одеколон, животный взгляд. Мужское глубокое, адреналиновое безумие, хрупкость вынужденной сдержанности. Я чувствую это на себе и внутри себя, будто мной уже овладели. Когда мы переписывались, то оба самостоятельно заполняли лакуны, додумывали невысказанное. Мы заполняли их надеждой на лучшее с тем томлением, которое приукрашивает и искажает. Мы ходили на обстоятельные воображаемые ужины и говорили о том, как боимся предстоящих приемов у врача. Теперь никаких лакун нет, и когда он намазывает мне спину солнцезащитным кремом, это одновременно и чересчур, и недостаточно.

– Так хорошо? – спрашивает он, и его дыхание обжигает мою шею.

– Ага, – отвечаю я, стараясь не придавать этому телесному контакту большее значение, чем есть на самом деле. Хотя его ладони восхитительны. Они теплые, широкие и мягкие, а у меня уже несколько месяцев не было секса. В какой-то момент я уверена, что сейчас расплачусь; это меня совсем бы не удивило, потому что плачу я часто и по любому поводу (особенно из-за того рекламного ролика «Олив Гарден»). Я извиняюсь и бегу в туалет, где, глядя в зеркало, заверяю себя: существуют вещи поважнее того, что происходит со мной сейчас. Фальсификация результатов выборов, например. Или фирмы по производству генеалогических тестов, продающие результаты моих анализов государству.

* * *

Нужно же еще стараться выглядеть сексуально, пока со свистом мчишься с очередной американской горки в парке развлечений. Подобно большинству белых, которые будут преспокойно есть в лесу фасоль из банки, не обращая внимания на свежие фекалии бродящих где-то рядом голодных медведей, Эрик с легкостью мирится со смертностью своего рыхлого тела. Я же полностью отдаю себе отчет в том, сколькими способами могу умереть. Так что когда подросток, сотрудник парка развлечений, со вздохом затягивает на мне ремень и тянется к рычагам аттракциона, я думаю обо всех своих незавершенных делах: недоеденной упаковке фисташкового мороженого в морозилке, наполовину сдохшем вибраторе, заряда в котором осталось на полторы дрочки, коллекции «Соседства мистера Роджерса»[1].

Энтузиазм Эрика заразителен. После первых двух кругов я начинаю получать удовольствие – и не только потому, что смерть для меня означает отсутствие необходимости выплачивать долги за обучение. Он переплетает пальцы с моими и снова тащит меня к этому же аттракциону, явно настроенный заплатить больше, чтобы миновать очередь. Наклонившись завязать шнурки, я немного отстаю и нахожу его, беседующим с человеком в костюме Порки Пига. Они говорят о вакансиях в архиве.

– Мы всегда заинтересованы в качественном клиентском обслуживании, – подытоживает Эрик, вкладывая визитку со своим номером в розовую лапу Порки.

Мы забираемся на самую высокую американскую горку в третий раз, и он визжит так же, как в первый. Он действительно по-настоящему визжит. Сначала меня это отталкивает, но когда мы заходим на последний виток, я понимаю, что вообще-то мне это нравится. Мне это очень нравится. Сложно сказать, в чем причина – в диссонансе между его внешним видом и тем, как по-девчачьи звучит его визг, или в моей зависти к его восторгу, не то ужасу, не то ликованию, к желанию вновь пережить уже испытанные эмоции. Его радость настолько чиста, что мне хочется расстегнуть свой костюм из кожи и показать всю свою внутреннюю вязкую грязь. Но этот момент еще не настал.

В какой-то миг я замечаю, что в энтузиазм Эрика закрался оттенок легкой грусти, как будто он делает усилие, чтобы казаться веселым, как будто что-то доказывает. Когда мы залетаем на самую вершину горки, он поворачивается ко мне. В его волосах играет ветер, в глазах я вижу собственное дробящееся отражение. Внезапно мне становится очень больно от своей обычности, от своей открытости перед этим человеком, который притворяется, что я не просто дешевая замена гоночного итальянского автомобиля.

– Мне бы хотелось, чтобы каждый день был похож на этот, – говорит он, когда мы оказываемся в самой страшной точке любой американской горки: когда поезд замирает в вышине, и остается только ждать падения. Под нами в парке зажигаются огни. Все, чего я хочу – это чтобы он получил то, на что рассчитывает. Я хочу быть нетребовательной и простой. Хочу, чтобы не было никакого зазора между тем, как он меня представляет, и тем, какая я на самом деле. Я хочу, чтобы секс стал привычным и прохладным, чтобы у него не вставал, а я излишне подробно рассказывала о своем синдроме раздраженного кишечника, чтобы мы оказались повязаны взаимным утешением. Хочу, чтобы мы ругались на людях. А когда мы будем ссориться наедине друг с другом, хочу, чтобы он, может быть, даже ударил меня сгоряча. Хочу, чтобы у нас была долгая и плодотворная карьера орнитологов и чтобы мы одновременно узнали о том, что у нас рак. Потом я вспоминаю про его жену. Вагонетка трогается с места, и мы падаем вниз.

Весь день я думаю о его жене, презирая саму себя. Мне хочется надеяться, что она активный член соседского дозора. Еще было бы неплохо, если бы во время секса она лежала не двигаясь. Впрочем, также есть вероятность, что вообще-то она крутая. Она могла и в самом деле не возражать, что ее муж ходит на свидания с девушкой, у которой в шестнадцать раз больше жизнеспособных яйцеклеток. Она может заниматься йогой, следить за ретроградной Венерой и пользоваться натуральным дезодорантом. Быть человеком, который настолько не боится других женщин Нью-Йорка, что благословляет всю эту половозрелую орду на трах со своим мужем.

Прокатившись еще несколько раз на американских горках, мы с Эриком направляемся в кафешку, стилизованную под салун, которая поражает обилием плетеной мебели. Это единственное место в парке, где продают алкоголь, и над баром светится неоновая вывеска в виде густых усов Йоземит Сэма[2]. Официантка в ковбойской шляпе бросает на стол пару липких меню. Она сообщает нам о предложении дня таким тоном, чтобы мы поняли: единственная наша задача как ее клиентов – это просто пойти и трахнуться. До этого момента мы провели весь день, сидя бок о бок. Я смотрю ему прямо в глаза, и мне практически больно. От его безраздельного внимания становится жарко.

– Ты хорошо проводишь время? – спрашивает он.

– Вроде того.

– Честно говоря, мне тяжело тебя прочесть, а у меня обычно это отлично получается.

Я допиваю пиво и стараюсь не показать, какой радостью наполняют меня его слова – значит, мне удалось не выдать ни свои фантазии, ни свое отвращение.

– Ты какая-то отстраненная, – продолжает он, и мой внутренний ребенок довольно потирает руки. Отстраненность – отклонение от обычного, это выбор. Это вам не девчонка из Башвика, дочиста вылизывающая консервную банку из-под тунца.

– Я открытая книга, – говорю я, думая обо всех мужчинах, которые не смогли ее прочесть. С этими мужчинами я наделала ошибок. Я падала им в ноги, когда они пытались уйти из моей квартиры. Я бежала за ними по коридору с бутылкой жидкости для полости рта, обещая: «Я могу быть пляжным чтивом, я избавлюсь от всех придаточных, пожалуйста, я все перепишу».

Так что я изо всех сил стараюсь не очароваться. Насколько могу, стараюсь придать своему молчанию вид проницательности, не выдать, что молчу я из страха сморозить какую-нибудь глупость.

– Ты встречаешься с кем-нибудь еще? – спрашивает он.

– Нет. Это заставляет тебя хотеть меня меньше?

– Нет. А ты хочешь меня меньше от того, что я женат?

– Из-за этого я хочу тебя еще больше, – отвечаю я, тут же думая, не сболтнула ли я лишнего, не совершила ли ошибку, признавшись, что он единственный. Никто не хочет то, что не хочет никто. Воздух пропитан навязчивой вонью туалета, травы и попкорна, и мужчина в баре тихо плачет рядом с гигантским плюшевым медведем. Впервые за день мне приходит в голову, что Эрик мог выбрать это место только затем, чтобы не встретить никого из знакомых.

– Мне понравилось, когда ты спросил, хорошо ли я провожу время, – замечаю я.

– Почему? – он хмурится, и я понимаю: это выражение лица я уже видела, уже спустя несколько часов его эмоции стали мне знакомы. Я вся сжимаюсь внутри, когда думаю о том, что назад дороги нет, мы больше не вернемся к относительной анонимности в интернете. Я ненавижу мысль о том, что повторила какое-то действие, и он заметил это, вывел закономерность и молчаливо решает, сможет ли вынести этот вид вновь. Не в моих силах уравнять условия игры. У некоторых мужчин хотя бы хватает порядочности на то, чтобы сразу дать тебе понять, что с ними не так. Но все мельчайшие движения Эрика, которые я уже видела, я хочу увидеть вновь. Как, например, это нежное, отеческое неодобрение.

– Потому что я чувствовала, что ты ждал моего ответа, это был не один из тех вопросов, который задают, рассчитывая услышать «да» в ответ, – поясняю я.

– Приведи мне пример такого вопроса.

– Ну, скажем, «ты кончила?».

– То есть, ты говоришь «да», даже если это не так?

– Разумеется.

– Да ты просто маленькая лгунья, не так ли? – спрашивает он, и я хочу ответить: «Да. Да, я такая».

– Ты никогда не врешь, чтобы пощадить чьи-то чувства?

– Никогда.

– Интересно, – протягиваю я. Конечно, ничего интересного в том, что ему позволено быть искренним, нет. Как нет ничего интересного в том, что он даже не может себе представить, каково это – жить иначе. Эрик приравнял мои возможности к своим. Ему в голову не пришла мысль о лжи во спасение, о доброте притворства, которое я сейчас воплощаю, давясь кишащим бактериями хот-догом. В этот момент я, кажется, понимаю ход его мыслей. Он думает, что мы похожи. Он понятия не имеет, как сильно я стараюсь произвести впечатление.

– Со мной ты можешь быть собой, – говорит Эрик, и мне стоит больших трудов не рассмеяться ему в лицо.

– Спасибо, – киваю я, зная, что он не то имеет в виду. Ему хочется, чтобы я была собой в той же степени, в какой собой может быть тигрица в городском зоопарке – вялая, ждущая, пока ее накормят, вместо того, чтобы на воле рвать зубами сухожилия.

– К тому же, если я не доведу тебя до оргазма, я хочу, чтобы ты мне об этом сказала, – продолжает Эрик, взмахом руки прося принести счет.

– Стало быть, мы собираемся заняться сексом? Свидание идет удачно?

– А тебе так не кажется?

Когда мы возвращаемся к машине, начинается дождь – несильный, но неожиданный, в парке развлечений уже наполовину успели отгреметь фейерверки перед закрытием. Мы стоим на парковке и ждем окончания салюта. Он притягивает меня к себе, когда небо расцвечивается белыми всполохами. Я прячу лицо у него на груди, его рубашка вся влажная от пота. За целый день так и не высохла. Он касается моей шеи, пальцы липнут к коже.

Окна в машине уже залиты дождем, когда мы наконец садимся. Он включает дворники и снимает рубашку. На его лице играет улыбка, и у меня создается впечатление, будто он знает, что делает, отчего мне хочется оседлать его лицо. К этому я подготовилась. Сегодня на мне платье, которое легко снять. Но затем Эрик заводит машину, и мы выезжаем на шоссе.

Я смотрю на отблески придорожных фонарей на его лице. Дорога из Джерси в город непривычно свободная. Он высовывает руку из окна и мягким, уверенным голосом подпевает песне по радио. Это Идрис Мухаммед, «Could Heaven Ever Be Like This». Песня вышла в 1977 году, три года спустя после рождения Эрика. Я стараюсь подпевать как можно менее странным голосом, но выходит все равно не очень.

– Откуда ты ее знаешь? – спрашивает он, и мне хочется выглядеть крутой в его глазах. Хотелось бы сказать, что я нашла пластинку в магазине винила, рядом с какой-то старой компьютерной игрой про гоблинов, а не то, что я слышала два отрывка из этой песни и просидела на форумах с 2003 по 2006 годы, пытаясь узнать ее название. Я хочу сказать ему, что «Spring Affair» Донны Саммер – это единственная вещь, которая помогла мне пережить 2004, но я и слова ему не говорила о событиях того времени.

– Люблю диско, – вместо этого отвечаю я, и Эрик улыбается и прибавляет громкость. В город мы въезжаем под ритмы поздних семидесятых. Он мягко ведет машину, придерживая руль одной рукой, и когда раздается вонь, я понимаю, что мы почти подъехали к моему дому. Припарковавшись у обочины, он выключает радио и вновь спрашивает меня, хорошо ли я провела время.

– Да, – говорю я. В ушах у меня все еще звенит от сильного ветра.

– Лучше бы тебе не врать, – произносит он, кладя руку мне на бедро. А потом касается моей шеи. В этих движениях нет последовательности, и он ведет себя так тихо, что я едва слышу его дыхание. В машине чувствуется напряжение: потерянный сигнал радиостанции и приглушенное шипение приемника; периодически сквозь низкий шум из динамика пробивается голос, со слащавой интонацией диджея сообщающий: «Вы слушаете…». В тусклом свете над головой видны его большие яркие глаза.

– Оближи мои пальцы, – говорит он.

– О’кей, – соглашаюсь я и обхватываю губами его палец. Затем еще один. И еще один. А потом он внезапно сжимает пальцы и притягивает меня к себе за зубы.

– Ты долбаная шлюха, – произносит он и отпускает меня.

– Пойдем ко мне.

– Не сегодня. Давай встретимся в четверг.

– Конечно, – киваю я, но чувствую себя неловко. Весь день я ждала возможности на него накинуться. Прибралась в комнате и купила три упаковки таблеток экстренной контрацепции. Я выхожу из машины и машу ему рукой, когда он разворачивается.

Поднимаясь по лестнице домой, я решаю, что завтра возьму отгул на работе и проведу всю ночь, яростно мастурбируя под «Топ-шефа».

К несчастью, вибратор сдох. Я ищу батарейки по всей квартире, но пальчиковых нигде нет. Я начинаю ласкать себя рукой, но, почти приблизившись к разрядке, замечаю, как по потолку ползет таракан. Взглянув на себя в зеркало, я понимаю, что потеряла одну из накладных ресниц. Надеюсь, это случилось недавно, и я не ходила весь день с одним грустным, намазанным клеем глазом. Теперь мне стыдно от своих приготовлений к визиту Эрика – от второй зубной щетки, яиц и газировки «Лакруа», которые я купила для посткоитального бранча. Я готовлю себе омлет и съедаю его в полной темноте. Вспоминаю выражение его лица, когда он засовывает мне пальцы в рот. Его усмешку в полумраке.

* * *

Я ищу краски; большинство оказывается засохшими. Прошло два года с тех пор, как я в последний раз что-то писала, но я не теряю надежды и продолжаю держать дома сумку с художественными принадлежностями. В сумке обнаруживается дохлая мышь, и я понятия не имею, как долго она там лежит. Все эти два года я убирала все свои краски и кисточки дальше и дальше. Сегодня я проснулась ото сна, в котором мои руки были испачканы маслом и скипидаром, но растеряла вдохновение к тому моменту, как начала чистить зубы. В последний раз, когда я рисовала, мне было двадцать один. Президент был черным. У меня было больше серотонина, и я меньше боялась мужчин. Теперь бирюзовая и желтая краски плохо выдавливаются, и мне приходится разбавлять их горячей водой. Я начинаю работу, даю акрилу подсохнуть, переделываю, когда не получается. Стараюсь сохранить пропорции, насколько могу. Смешиваю тринадцать оттенков зеленого и пять – фиолетового, которые мне не нужны. Мастихин ломается пополам. К пяти утра у меня есть довольно сносный портрет Эрика. На кончике его носа – блик от мягкого красного света приборной доски в машине. Я промываю кисточки и смотрю, как над городом разгорается пыльная дымка зари. Где-то в округе Эссекс лежит Эрик в постели со своей женой. Не то чтобы мне хотелось именно этого – мужа и систему сигнализации на доме, которая не срабатывает ни разу за то время, пока мы женаты. Просто бывают такие вот унылые, одинокие часы, как сейчас. Моменты, когда я в отчаянии, когда изголодалась, когда знаю, как звезда становится пустотой.

2

Утром в четверг отключают горячую воду, и в ловушку попадается очередная мышь. Мы с соседкой по комнате уже с полгода подкармливаем семью грызунов. Мы прошли этап мышеловок и споров друг с другом в «Хоум Дипо» о том, что считать гуманной смертью. Она хотела выкурить ее из квартиры, но у нас не открываются окна. В итоге мы купили самые простые клеевые ловушки, которые пахнут арахисовой пастой. Чтобы вытащить оттуда мышь, я выхожу на улицу и капаю ей на лапки рапсовое масло. Да, в хлебе у меня всегда проедены дырки. Да, хозяйка квартиры, унаследовавшая все здание от своего деда, двадцатитрехлетняя блогерша в «Инстаграме», которая втюхивает чаи для похудения и игнорирует мои сообщения. Но мы все пытаемся не сдохнуть от голода. Поэтому, выходя на улицу, чтобы освободить страдающую лысеющую мышь, пока за нами наблюдает толстый трехцветный кот из ларька напротив, я чувствую, что мы с ней заодно. Поднимаясь обратно, я думаю о том, как мало надо мыши. Думаю о курином жире и арахисовом масле. О том, как перед обедом одна из кошек из магазинчика за углом высунется из своего ящика и поприветствует мышь смертоносными объятиями.

У себя я надеваю наименее мятое платье. Я смотрю в зеркало и репетирую улыбку, потому что на работе меня пересадили за стол поближе к начальнице, и я стала замечать ее растущее беспокойство. Руководство утверждает, что меня пересадили якобы для того, чтобы я всегда была поблизости, но я знаю: это из-за Марка. Первые два года на этой работе я сидела в самом дальнем углу офиса, там, где отдел детской литературы переходит в отдел любовных романов, существующих только в электронной версии. Там мне посчастливилось сидеть напротив стены, где я могла высморкаться в одиночестве. Теперь я социализируюсь: демонстрирую коллегам свои зубы и притворяюсь удивленной, когда речь заходит об ужасной работе нью-йоркского метрополитена. Часть меня даже гордится этими короткими разговорами, которые доказывают, что меня здесь хоть как-то замечают и что Нью-Йорк не мне одной показывает задницу, – но другая часть чувствует себя как актриса театра кабуки, обливающаяся потом, когда ее вынуждают отойти от прописанного текста.

До свидания с Эриком остается часов десять: это означает, что мне нужно по максимуму воздержаться от еды. Сложно предугадать, как себя поведет желудок, так что если на горизонте маячит хоть малейшая возможность секса, мне приходится голодать. Иногда секс того стоит, иногда нет. Иногда у мужчины случается преждевременная эякуляция, на часах – одиннадцать вечера, и тогда у меня есть двадцать минут на то, чтобы добежать до ближайшего «Макдоналдса» с работающим аппаратом для мороженого. Я кладу в сумку банку черных оливок на обед и крашу губы, надеясь, что буду меньше думать о еде, беспокоясь о помаде.

К тому моменту, как я протискиваюсь в вагон метро, солнце уже плавит горы мусора на Манхэттене. Поезд стоит в пробке на Монтроузе, Лоримере и Бедфорде, и темнота туннеля превращает окна вагона в зеркала. Я отворачиваюсь от своего отражения, и вижу, как какой-то мужчина мастурбирует под плащом. На Юнион-Сквер заходит женщина и направляется к местечку, которое я себе заприметила; правда, она беременна и еле передвигается, так что наконец я все же сажусь. На работу я прихожу с опозданием на восемнадцать минут: младшие редактора уже переводят лавину телефонных звонков в отдел рекламы.

Я работаю выпускающим редактором в детском импринте нашего издательства, это означает, что периодически я прошу младших редакторов проверить, как гуппи переваривают пищу. Я собираю совещания, на которых мы обсуждаем, почему время медведей прошло и почему сейчас дети хотят читать только про рыб. Младшие редакторы не зовут меня присоединиться к ним за обедом, хоть я и стараюсь быть человеком, к которому не страшно подойти с вопросом. Я пытаюсь понять этих деятельных нигилистов поколения Z. Избегаю я только одну из них, – именно она этим утром четверга подходит к моему новому, аккурат в центре офиса, столу.

– Не понимаю, откуда эти репортеры раздобыли наши внутренние номера. Ты не видела Кевина?

Арья старшая из младших редакторов. Еще она единственная черная в нашем отделе, не считая меня, и это порождает сравнения между нами, в основном не в мою пользу. У нее не только всегда наготове какой-нибудь факт о Докторе Сьюзе, о котором никто не знал, – она к тому же и просто милая. Симпатичная, какими бывают только островные женщины: кожа у нее словно отлита из металла. В офисе она пользуется популярностью – живые тобагонские глаза и щечки-яблочки усыпляют бдительность наших белых коллег. Она хорошо играет свою роль. Лучше, чем я. Когда мы наедине, то видим истинные лица друг друга даже сквозь фальшивые улыбки. Я вижу ее голод, она видит мой.

– Не знаю, может, по душу Кевина наконец-то явился Фонд наследия, – отвечаю я, беря кружку с кофе.

– Не смешно, – говорит Арья. В общем-то, я уже почти перестала беспокоиться по поводу того, что она составляет список причин, по которым должна получить мою должность. Теперь это только вопрос времени. Единственное, что меня волнует – я по-прежнему хочу быть ее другом. В свой первый день она явилась сюда во всем своем кротком великолепии, готовая стать символом равноправия. И, как обычно – будучи единственным черным в комнате и все еще надеясь, что в следующий раз все будет иначе – она огляделась, ища меня. И когда она меня нашла, когда мы взглянули друг на друга впервые, наконец освобожденные от знамени в руках, я почувствовала невероятное облегчение.

А потом я просчиталась. Слишком много гнева, слишком рано выплеснувшегося в разговоре. Слишком много «можешь себе представить, что эти белые…». Слишком много «полицию – нахуй». Мы обе прошли через школу «Работай вдвое больше – получи вполовину меньше», но, уверена, она по-прежнему считает это приемлемой платой за вхождение в общество. Все так же подстраивается, ожидая, что ее выберут. Так и случится. Потому что это искусство – быть черным, упорно трудиться и казаться безобидным. Это все про нее, и ей неловко, что я не такая.

Мне бы хотелось верить, что я не стремлюсь быть упорной, потому что знаю о жизни больше. Но иногда я смотрю на нее и думаю: может быть, проблема не в ней, а во мне? Может, дело в том, что я слабая и слишком чувствительная. А может, проблема в том, что я офисная шлюха.

– Они никогда не позволят тебе иметь столько власти, сколько ты хочешь. – Мои слова продиктованы завистью, и мне интересно наблюдать за тем, как Арья колеблется: продолжать ли ей играть свою роль или принять мою откровенность? Она наклоняется ближе, и я чувствую ее запах: это типичный сладкий аромат любой чернокожей девушки – масло жожоба, лосьон с ароматом розы, кондиционер для волос «Блю Мэджик».

– Откуда тебе знать? Ты по-прежнему выпускающий редактор, уже три года, – отвечает она. Я могла бы сослаться на то, что опыта у меня все-таки побольше, но это было бы нелепо. Наши годовые зарплаты различаются ровно на сумму месячного платежа по образовательному кредиту.

– Нам только что прислали корректуру той серии книг о купании. Сможешь ей заняться? – говорю я, отворачиваясь. Я проверяю телефон, надеясь увидеть сообщение от Эрика. Какое-то подтверждение того, что первое свидание и впрямь прошло хорошо, или свидетельство, что ему не терпится увидеть меня сегодня. Я раздумываю, не отправить ли ему исчерпывающий список того, что ему разрешено со мной делать, чтобы мы были на одной волне, но получившийся черновик выходит слишком в стиле Хельги Патаки[3]. Несколько раз я пытаюсь его переписать, но потом сдаюсь и отправляюсь на поиски Кевина, который и купил права на рукопись, спровоцировавшую этот пиар-кошмар – иллюстрированную книжку по истории для юных консерваторов, лирическое рассуждение на тему радикализма либеральных медиа и мученичества земледельческих штатов.

* * *

Справедливости ради, стоит отметить, иллюстрации в этой книге – это что-то. Угрюмые гуашевые закаты над лагерем конфедератов. Насупленное облачко над головой Линкольна, когда он вглядывается в будущее, разочарованный состоянием своей партии. До жути похожие на фото сцены городских преступлений.

Кевина я нахожу расхаживающим по своему кабинету в одном носке и говорящим по телефону, в то время как его политическую агитку без возрастных ограничений сметают с полок магазинов. А потом я вижу Марка. Своими дальнейшими действиями я похвастаться не могу – я вылетаю на лестничную клетку и задерживаю дыхание. Из всех мужчин, с которыми я переспала на работе, этот обошелся мне дороже всего. Утверждение, что не стоит гадить там, где ешь, имеет силу только в том случае, если тебе платят столько, чтобы на еду хватало. Офисные отношения были, по большей части, главным бонусом моей работы.

Майк – маленькие пальчики, жаргон младшего сотрудника отдела кадров – вводит меня в курс дела в первый день на работе, пока я уговариваю его снять штаны. Джейк из айти поднимается по лестнице ровно в 18:00 и дышит мне в шею, сообщая о привилегиях системного администратора, которыми он воспользуется, когда будет рассматривать мою заявку в службу поддержки насчет замены сломанного монитора. Хэмиш, который занимается контрактами, – синяя прядь, волосатые бедра – нежно спрашивает меня в комнате матери и ребенка, не могла бы я называть его Господом. Тайлер, выпускающий редактор из отдела лайфстайла, – пафосные глянцевые журналы, подтяжки для носков – притягивает мою голову ниже, пока говорит по телефону с дублинским офисом. Влад из отдела доставки с его ломаным английским; вокруг нас по полу раскиданы шарики пенопласта, которыми набивают посылки. Арджун из британского отдела продаж, – гладкие черные волосы, руки как у мультяшного злодея – весь на взводе оттого, что «Схоластик» переманивает к себе лучших сотрудников его команды. Снова Джейк из айти, потому что местные компьютеры – полный отстой, а у него самый красивый член, который я когда-либо видела. Тайрелл из производственного отдела со своей обычной полуулыбкой – в кабинке офисного туалета во время рождественской вечеринки, свет гирлянд отражается в его темных глазах. Мишель из юридического сидит на копировальном аппарате с колготками на шее, неоновая лампа мигает над нашими головами. Киран из отдела романтической драмы берет меня сзади и что-то твердит про то, чтобы оторвать мне конечности; все это время я смеюсь сама не знаю почему. Джерри, скупающий права на подростковые книжки, где все крутится вокруг онкобольных героев, занимается со мной любовью в зале для совещаний с панорамным видом на Рокфеллер-плаза, 30; я плачу сама не знаю почему. Джо, который занимается детективами и сам вообще ничего не читает, кончает быстро и громко и называет меня ниггершей, а потом мамочкой. Джейсон, выпускающий научно-популярные книги, хочет, чтобы я плакала с ним так же, как с Джерри – и я действительно плачу, только от этого опыта и дома. Адам, работающий с христианской эротикой, кончает мне на лицо, и я ничего не чувствую. А потом снова Джейк, потому что у меня сломалась клавиатура, но это оказывается не Джейк, а Джон, который кончает, просунув мне руку под блузку, и говорит, что Джейк попал в серьезную аварию и дела у него совсем плохи.

И где-то между ними – Марк. Марк, начальник художественного отдела, где воздух благоухает теплой бумагой и все счастливы. Там высятся стопки шелковистой бумаги размером восемнадцать на двадцать четыре дюйма, а из пасти разгоряченных принтеров ритмично выходят листы глубокого, похожего на водную гладь, черного или синего цвета, такого насыщенного, что кажется, дотронься до свежей краски, и почувствуешь прохладу воды. Сотрудники художественного отдела перемещаются по зданию улыбающимися группками, зажав под мышкой эскизы будущих работ. В лифте они горячо спорят о тиснении и шрифтах Verdana и Courier New. У них свои часы работы и свой дресс-код; глядя на их странноватый шик, сразу понимаешь: это художники. Все, чего я хочу – это быть одной из них. Хочу брать пельмени навынос из кафешки напротив и засиживаться в офисе до десяти, проверяя переход оттенков позади Лиса Фрэнка от ультрамарина до лазурного и бирюзового. Я трижды откликалась на открывшиеся вакансии. Дважды проходила интервью. В обоих случаях меня попросили еще поработать над базовыми навыками рисования человека. Марк сказал, что они сохранят мое резюме и будут иметь меня в виду, так что я пошла и завалила вечерние занятия по рисунку, потому что ямочки на щеках и плюсневые кости стопы мне не давались никак – впрочем, уроки мне были все равно не по карману. В качестве материала я выбрала уголь, надеясь, что в отличие от цвета, он даст мне больше контроля, но рисунки только размазывались у меня под рукой.

Когда я об этом думаю, то не могу избавиться от ощущения, что проживаю тот вариант жизни, который возник из-за одного-единственного взмаха крыльев бабочки. Я имею в виду, с разницей всего в полградуса все, чего я хочу, могло быть моим. Я талантлива, но недостаточно, что еще хуже, чем быть посредственностью. Это посредственность с приставкой «почти». Так что сложно не думать о том, что где-то в параллельной вселенной существует другая версия меня – толще, счастливее, стоит в собственной студии с пятнами краски за ушами. Но каждый раз за последние два года, когда я берусь за кисти, меня будто парализует.

И не то чтобы Марк по-уорхоловски крут или расписывает потолок капеллы, лежа на спине. Это взрослый мужчина, который носит плащи, выращивает орхидеи в офисе, коллекционирует фигурки и перерисовывает «Сон жены рыбака»[4] в стиле Грейнинга[5]. Однажды шел дождь, на часах было восемь вечера, и мы вместе оказались в лифте. Он показал мне рисунок осьминога, делающего куннилингус, и тщательность прорисовки усадила меня прямо на его член. Но с ним все не так, как с другими, когда есть только экстатическое спаривание и мягкая обволакивающая пустота после. Я как будто действительно в нем нуждаюсь. Потому что существуют мужчины, которые являются ответом на биологический императив, я их прожевываю и глотаю, а есть те, которых держу во рту, пока они не растворятся. Это авторитетные лица. В общем, Марк был очень любезен, вывел меня в ресторан и расширил мою вкусовую палитру, заказав разные вина на пробу. После мы отправились к нему в квартиру, существование которой на рынке нью-йоркской недвижимости кажется невозможной, – залитую светом и размерами напоминающую студии из лживых голливудских ситкомов.

Секс с ним неплох, но это не так уж важно, ведь в мастерской у него стоят ящики с карандашами, маркерами и красками. Необработанные холсты, банки с грунтом и скипидаром. Плоские, круглые, веерные кисти из мягкого верблюжьего волоса. И хотя у Марка заметна легкая склонность к либертарианству, он не требует от меня активного отдыха, что компенсирует его недостатки. Выходные мы проводим в постели, быстро переходя от первых нервных прикосновений к легким извращениям.

Но, естественно, факт моего провала на собеседовании повисает между нами. Он бесконечно талантливее меня в том, чем я хочу заниматься больше всего, и, кажется, такое положение дел ему нравится. Глупо, как поздно до меня доходит – как он заманивает пряником, как расслабленно тянется за кнутом. Я узнаю себя в женщинах, которые его преследуют – мечтательных полиграфистках и выпускницах Род-Айлендской школы дизайна с торчащими грудками. Все неизбежное кончается тем, что я прихожу к нему домой и умоляю взглянуть на мои работы. Я встаю на колени, протягиваю ему свой скетчбук и прощаюсь с его квартирой и выразительными акварелями, которые он иногда показывал мне в три утра.

У Артемизии Джентилески есть картина, которую я особенно люблю, – «Юдифь, обезглавливающая Олоферна». На ней изображены две женщины, отрубающие голову мужчине. Он пытается увернуться от лезвия меча, но они крепко держат его. Это безжалостный шедевр в тенебристской манере, залитый артериальной кровью. Джентилески написала его после того, как ее учителя, Агостино Тасси, осудили за то, что он ее изнасиловал. Когда я, вдохновленная этим полотном, работаю над картиной, умирает мой отец. Я хороню его рядом с мамой и не сплю несколько недель; мыши съедают все мои фрукты. Марк отправляет открытку с соболезнованиями, а потом перестает отвечать на звонки. Он возвращает рисунки по почте; я оставляю ему несколько сообщений на автоответчике, – их смысл сводится к тому, что он жалкий подражатель, способный рисовать только четырехпалых людей, и невозможный зануда, которого нужно держать как можно дальше от женщин, – и да, несколько раз ночью я прихожу постоять под его окнами.

Я набрасываю несколько черновиков, которые так и не отправляю, и брожу по офисным коридорам, собираясь с мыслями обо всем, что хочу ему высказать. Но когда я вижу Марка на лестничном пролете рядом с кабинетом Кевина, когда вижу, что он ничуть не изменился, стоит в окружении двух женщин и явно наслаждается жизнью, – вот тогда я теряю самообладание.

Той ночью я встречаюсь с Эриком в Вилладж, и мужчина, который ждет меня в глубине винного бара, не похож на того, с кем я виделась два дня назад. Внешне он все тот же, только кожа словно плотнее облегает его кости, как будто сверхмассивная дыра выплюнула его у входа в бар, и он стоит, ожидая, пока я это пойму.

– Ты опоздала, – говорит он, заказав бокал вина Кот-дю-Рон себе и джин-тоник для меня. Он настолько холоден, что я не могу понять: то ли он ждет объяснений, то ли эта суровая версия – какая-то шутка. Он выглядит иначе, пожалуй, даже старше; строгий пиджак перекинут через спинку стула. На мне платье из ткани, которая на восемьдесят процентов состоит из спандекса.

– Извини.

– Не люблю опаздывать.

– Застряла в метро, – поясняю я, и он усмехается.

– Не скучаю по этим временам.

– Ты не ездишь на метро?

– Нет, – отвечает Эрик, начиная этим нравиться мне одновременно еще больше и еще меньше. Меньше, потому что сейчас он кажется непрактичным и мягкотелым, и больше, потому что может себе это позволить.

– Ты хорошо выглядишь, – отмечает он, оглядев меня с ног до головы, и мне приятно от того, что меня так пожирают глазами – ведь я нарядилась специально для него, и теперь он может одним взглядом срывать эти покровы.

– Ты тоже. Как работа?

– Я не хочу говорить о работе. Ты хочешь?

– Пожалуй, нет.

– Где же это вино? – спрашивает Эрик, и тут между нами вклинивается официантка, которая наливает ему немного на пробу. Он крутит бокал и нетерпеливо втягивает вино сквозь зубы.

– Давайте, – разрешает он, внимательно наблюдая за тем, как девушка доливает остаток. Затем он отсылает официантку взмахом руки и делает большой глоток. – Я немного нервничаю, извини, если выгляжу… – Эрик отпивает еще вина и сосредотачивает все внимание на моем лице.

– Все в порядке, – успокаиваю его я, но мой ответ звучит несколько снисходительно. Он пристально смотрит на меня и одним глотком опустошает бокал, а это еще нужно изловчиться, учитывая, как щедро ему налили. Официантка возвращается и смотрит на Эрика большими восхищенными глазами.

– Можно мне еще немного? – спрашиваю я, когда замечаю, что мой джин с тоником состоит, главным образом, изо льда.

– Хорошая идея, – соглашается Эрик, и мы налегаем на джин с тоником. Это помогает расслабиться достаточно, чтобы заговорить о политике, но я больше помалкиваю. Я знаю, что по самым общим – и наименее спорным – идеологическим пунктам мы совпадаем: женщины – это люди, расизм – это плохо, Флорида окажется под водой через пятьдесят лет, но у него еще есть возможность вспомнить, как понравился ему «Атлант расправил плечи». Что поделать, даже с лучшими из мужчин всегда жди сюрприза. Я заказываю еще бокал, и Эрик замолкает.

– Может, ты хочешь поговорить о чем-нибудь другом?

– Почему?

– Ты выглядишь слегка напряженной, – говорит он, касаясь моего колена под столом.

– Ты заметил, как на тебя смотрит официантка?

– Не обратил внимания, – отвечает он, засовывая руку мне под платье.

У нас не самый уединенный угол, но я не хочу, чтобы он останавливался. Я делаю еще глоток, пока он проводит ладонью по внутренней поверхности бедра.

– Стало быть, мы дошли до второго свидания.

– Да.

– И ты хочешь продолжить?

– Да, – отвечаю я, хотя и не вполне понимаю, что именно он имеет в виду.

– Я хочу выложить карты на стол, – начинает Эрик, убирая руку из-под моего платья. – У меня налажен быт. Я женат на одной женщине вот уже тринадцать лет, и могилы у нас рядом.

– Разумеется. – До меня доходит, что сейчас мы говорим серьезно, а у меня все еще задрано платье. Он вытаскивает листок бумаги и распрямляет его.

– И для того, чтобы встроить что-то новое в мою жизнь, во все эти… – Он кидает взгляд на листок. – Супружеские отношения, нужно установить какие-то границы.

– Конечно.

– И эти границы должны быть установлены как можно раньше. Потому что… – Он хватает меня за руку, и это выглядит отрепетированным жестом. – Я думаю, что нам следует продолжать наши встречи. А ты как считаешь?

Я считаю, что тринадцать лет без свиданий сделали его до такой степени уязвимым, что воспользоваться этим было бы попросту неэтично. И тем не менее.

– Да, определенно, следует продолжить.

– Тогда – о правилах. – Он смотрит на листок бумаги. Я слежу за его взглядом, забираю у него бумажку и в первый раз встречаюсь с его женой.

– Это написала твоя жена, – говорю я, пробегаясь по списку из того, что видимо, было словами. Листок уже весь измят, как будто его много раз складывали и разворачивали.

– У нее ужасный почерк, да? – спрашивает он, и когда я перевожу взгляд с записки на него, я вижу Эрика, мужчину, который привел меня в парк развлечений. Он улыбается, и эта маленькая жестокость повисает между нами в воздухе. Я вижу, что ему немного не по себе от этих слов, и он облегченно выдыхает, когда я улыбаюсь в ответ.

– Это даже на английский не похоже, – замечаю я и мысленно подвожу итоги месяца, который мы провели, следуя правилам: во-первых, к моему огромному сожалению, второе свидание не заканчивается сексом. За всю ночь я съедаю только пару кусков хлеба, запивая их джином. После бара мы выходим в темноту ночи и пристаем друг к другу в парке. Тот факт, что мы оба во мраке словно тени, провоцирует нас на откровенность, и я рассказываю ему, что иногда на выходных лежу на одном месте и не двигаюсь, пока мне не приспичит в туалет или не пора будет на работу, а он говорит, что стерилизован, и мы смеемся, потому что правило первое гласит: мы не можем заниматься незащищенным сексом. Но, отсмеявшись, Эрик замыкается в себе, чему способствует еще и количество выпитого, и мы смотрим, как через полночный Вашингтон-Сквер проплывает невеста – ее платье и вуаль отливают голубым в рассеянном свете фонарей, – и я думаю о его жене, гадая, правша ли она, переживает ли из-за своего почерка, или она такая красивая, что об этом ей беспокоиться не приходится.

И когда Эрик поворачивается ко мне, кажется, что его глаза того гляди вылезут из орбит, из-за ветра, треплющего волосы, я вижу его залысину, напротив нас кто-то наигрывает «Mary Had a Little Lamb» в миноре, и вот тогда ему, кажется, удается на мгновение протрезветь и яростно обрушиться на мои губы, и наши рты движутся невпопад, поцелуй выходит слюнявый, несмотря на сухость от количества выпитого джина.

Я уверена, что на третьем свидании мы займемся сексом. Я бреюсь везде, прижимая опасную бритву к рукам и ногам под углом тридцать градусов, пока на мой район опускается вечер, и когда я приезжаю в клинику, он целует меня в шею, что-то шепчет на ухо, и мы оба сдаем анализы на инфекции, передающиеся половым путем. Эрик заметно нервничает и говорит мне, что не любит больницы, потому что они пахнут мочой и гардениями, а еще он боится смерти, и, теоретически, я тоже, но мне вслух признаваться в этом, учитывая нашу разницу в возрасте, было бы неловко, так что я говорю ему, что да, я бы не отказалась жить и дальше, мне, в общем-то, нравится. Но по большей части я надеюсь, что у меня нет хламидии, так что я пропускаю мимо ушей добрую половину того, что он говорит мне о своем страхе смерти, и замечаю брошюру с белым ребенком на картинке, а когда результаты анализов приходят отрицательными и мы идем за бургерами, я ничего не ем, потому что по-прежнему хочу заняться сексом, но все думаю об этом ребенке, о мягкости его черепа, и пока я вспоминаю о том аборте, что сделала, когда мне было шестнадцать, ему звонит жена, и он уезжает, потому что сегодня третье июля, нужно приготовиться к завтрашнему барбекю, и одно из правил гласит, что если она звонит, ему нужно ехать. Во время этого разговора из трубки доносятся звуки ее голоса, и он отвечает: «Ребекка, ну хватит, Ребекка». И между четвертым и шестым свиданием я лихорадочно пытаюсь пробить ее в интернете, но Ребекка Уокер – слишком распространенное имя, а Эрик, хотя и посвятил свою профессиональную жизнь оцифровке негативов, отказывается подчиниться неизбежной оцифровке своих мыслей, приемов пищи и местоположения (то ли в силу уверенного в своей правоте луддизма[6], то ли по причине общей устарелости), так что найти ее через него я не могу, и не сплю по ночам, просматривая твиты десятков рядовых белых женщин, – ищу в них подсказки, но нахожу лишь перекрестные совпадения. На седьмом свидании мы по-прежнему не занимаемся сексом, и это начинает становиться оскорбительным, но я готова на любое унижение, лишь бы получить желаемое, так что на девятом свидании, после того, как мы уже месяц общаемся вживую, в ход идут бананы и фруктовый лед на палочке; я затаскиваю его в кабинку туалета за лацканы пиджака, так далеко я захожу в своих угрозах, а он смеется и мягко велит мне перестать, потому что он немного старомоден и находит мое поведение вызывающим. Поскольку мое смущение обычно сменяется гневом, я отталкиваю его и, к моему удивлению и радости, Эрик толкает меня в ответ. Его раскаяние мгновенно и безмерно, но я успеваю запомнить выражение его лица, полуоткрытый рот, радость, с которой он упражняется в своей силе. И прикосновение его руки, когда он помогает мне подняться, будет поддерживать меня в течение следующих пяти дней, потому что одно из правил гласит: его жена может менять правила по своему усмотрению, и, согласно недавним изменениям, теперь мы можем видеться только по выходным. Поэтому в воскресенье он, к сожалению, поднимается ко мне, потому что это единственное место, где у меня есть шанс заставить его раздеться. Запах рыбы выветрился, но на диване в гостиной устроилась моя соседка в устрашающей маске с витамином С и стрижет ногти на ногах, – до этого момента мне довольно успешно удавалось скрывать степень своей нищеты. Но теперь Эрик увидит драный линолеум и кастрюльки, стоящие на полу в ванной, потому что с потолка капает; поймет, что не столько водил меня по ресторанам, сколько подкармливал. Когда он поднимается по лестнице, на его лице появляется выражение радостного недоверия, как будто происходящее ужасно, но настолько впечатляет своей новизной, что он не против продолжать. Он закрывает за собой дверь, и моя соседка вопросительно вскидывает брови под маской, – даже в собственной квартире я не застрахована от этого взгляда, отмечающего неравенство между мной и Эриком, которое и в Нью-Йорке привлекает внимание официантов и таксистов и которое Эрик совершенно не замечает, в то время как я регулярно киваю, что да, мы вместе, и да, принесите нам один счет.

Чтобы попасть в мою спальню, нужно из ванной пройти в кухню, и уже из кухни в комнату, поэтому получается что-то вроде обзорной экскурсии, но он так добр, что даже не задает вопросов о тарелке с разваренными макаронами, которую моя соседка оставила на бачке унитаза. Когда я запираю дверь в спальню, он выглядит так, как будто находит происходящее весьма авантюрным, хотя в какой-то момент у него на лице и мелькает легкое беспокойство. Я вижу, как он пытается переосмыслить свое мнение обо мне, примирить представление о том, что я уже взрослая, живу на шестом этаже в здании без лифта, в которой помещается разве что раскладной диван и постер с рэпером MF Doom. Он осторожно присаживается на диван, словно боится, что тот не выдержит такого веса, а я стою у двери и вижу, как на него наконец обрушивается осознание нашего неравенства. И хотя я никогда не захожу в комнату, не подстраиваясь под окружение, странно наблюдать за тем, как нечто подобное происходит с этим дружелюбным белым мужчиной со Среднего Запада. Странно видеть, как он вдруг замечает в себе то, что я вижу в нем всегда – оптимизм, самонадеянность, эту уверенность, что нет такого места, где бы он не чувствовал себя своим. Он оглядывается вокруг с нежным ужасом в глазах, как будто до него только сейчас доходит – после ознакомления с экономической реальностью – каким взаимным отчаянием должно быть продиктовано стремление к сближению двух людей, находящихся на противоположных концах жизни. А потом он замечает краски и чистый холст, и я подбегаю, чтобы закрыть дверь туалета, – но уже поздно. Он хочет знать, почему я никогда не упоминала, что рисую, и хороший ли я художник. И, не знаю, из-за того ли, что весь вечер был сплошным унижением, или еще из-за чего, но я отвечаю, что да, довольно неплохой я художник, и это еще одна ошибка, потому как, разумеется, он хочет, чтобы я написала его портрет. Так что я достаю из-под кровати бутылку «Столичной» и наливаю водку в единственную чистую кружку, которая у меня есть; мы пьем из нее по очереди, плавясь от жары и наполовину раздевшись, забыв к этому моменту о дистанции между нами; модель из него выходит не очень: он сутулится и постоянно меняет положение головы, но когда он откидывается назад, полуголый, с этими своими длинными руками, едва заметными веснушками и завитками седых волос на груди, я вспоминаю о существовании тела и у себя и замечаю, как резко стало не хватать воздуха в комнате, как он смотрит на меня, пока я вожусь с палитрой, как будто воспринимает меня всерьез. И хотя я ценю его отношение, мне становится тошно. Его красота дробится на полутона между складками кожи – сиреневый, голубой, возможно, немного титановых белил. Он бормочет, что ему жаль, что он меня толкнул, от водки у него тяжелеет язык, и я спрашиваю, насколько сильно он сожалеет, и он говорит, что очень, и тогда я советую ему молить меня о прощении, и он неплохо справляется; пока я делаю ему минет, комната наконец-то погружается в тишину, извинения Эрик почти шепчет прерывающимся голосом, и, судя по тому, как он аккуратно убирает мне волосы от лица, он действительно имеет в виду то, что говорит, и потом, оттирая акрил с его бедер, я замечаю, что вообще-то буду не против, если он толкнет меня снова. Он думает, что я шучу, и когда понимает, что нет, его лицо мрачнеет и он говорит, что ему такое не нравится. Это был его первый и последний визит в мою квартиру. Когда несколько дней спустя мы идем в ресторан, я вижу: он отдает себе отчет в том, что кормит меня, так же, как я отдаю себе отчет в том, что ничего не знаю об огромной части его жизни, той, что с домом в Джерси, почтовым ящиком и гостевыми полотенцами – я могу все это только воображать, так как согласно одному из правил я не допущена в его дом.

А потом все время что-то мешает. Кто-то из нас заболевает, у меня не хватает сил на то, чтобы проверить почту или помыть голову, у него рабочая поездка или ужин с Ребеккой, и к тому моменту, когда мы встречаемся вновь, мы уже забываем, как оно чувствовалось, когда мы вместе. Отношения между нами неуклонно деградируют, воспоминания накрывает пеленой расстояния. А потом вечером в четверг, на пятьдесят второй день мучительно-целомудренных ухаживаний, он звонит мне и велит встретиться с ним в одном клубе в Сохо и надеть что-нибудь покороче. Я делаю так, как он говорит, несмотря на то, что надежда на секс во мне давно умерла, потому что, может статься, он единственный мой друг. Так что я съедаю половину шоколадного торта и приезжаю в клуб в шортах и кроссовках, настолько готовая трахаться, что когда кто-то задевает меня в вагоне метро, я издаю страшный непроизвольный стон. Эрик появляется сквозь пелену дыма и втягивает меня внутрь своей большой липкой рукой.

Клуб оформлен в стиле походного лагеря времен 70-х. Он подводит меня к яме в центре зала, держа за кончики пальцев; в воздухе висит запах пота, тянутся шлейфы искусственного тумана, совместными усилиями стробоскопа и дым-машины возникают мягкие очертания оранжевых ножей, и я чихаю в сгиб локтя и замечаю пса, который сидит в углу и жует чей-то шелковый тапочек, и это зрелище меня обескураживает, как всегда бывает, когда я вижу животных в местах, где они явно не хотят находиться. Парад синтетических тканей движется в унисон в серебристых лучах прожектора как косяк сельди, баннер с надписью «Лихорадка!» отрывается с потолка, и до меня доходит, что это одно из тех мест, где устраиваются тематические вечеринки (к тому же в объявлении у двери сказано, что через несколько недель будут девяностые). А пока вполне правдоподобная голограмма Чаки Хан теснит со сцены Глорию Гейнор с упругими кудряшками, и Чака что-то мурлычет в своих знаменитых трусиках с бахромой, выгибая смуглые бедра у кромки сцены и заводя толпу – почему-то под песню «That’s the Way» группы KC and the Sunshine Band, отчего происходящее кажется слегка неправдоподобным. Ночи как эта всегда кажутся такими: на мгновение свет перестает мигать, в глаза бросаются банки пива и блестки на полу, мертвое завернуто в новую упаковку и названо ностальгией, а путешествие во времени отравлено иронией.

Я смотрю по сторонам: почти все танцуют, но танцуют с таким видом, словно усмехаются самим себе, словно это такая шутка, мол, смотрите, как я жалок, смотрите, куда меня занесло, хорошо, что ненадолго. Красота музыки становится невыносимой, так что мы с Эриком решаем укрыться в туалете, чтобы немного дунуть; в кабинке рядом кто-то сидит и плачет. Потом мы выходим в самую гущу, и Эрик, конечно, очень ловкий белый мужчина, но при виде хип-хоп движений вынужден отступить, что совершенно нормально, – и вот мы уже в его машине, кондер работает на всю мощность, а мы мчим через туннель Холланда, он протягивает мне телефон и просит скинуть звонок от своей жены, отчего я чувствую себя ужасно, – не из-за симпатии к Ребекке, а потому, что эта ночь, похоже, стала следствием какой-то серьезной семейной драмы, хотя, разумеется, сбрасываю звонок я с тем же удовольствием, с каким слушаю стрекот цикад в воздухе, когда мы подъезжаем к его дому; у него действительно есть почтовый ящик с нарисованным флагом и фамилией «Уокер», выведенной сбоку яркой желтой краской, мы взбегаем по лестнице наверх, и в спальне все рамки с фотографиями лежат лицом вниз, и я на мгновение замираю, осознав, насколько спланирован этот порыв страсти, но в итоге только еще быстрее избавляюсь от одежды, потому что он должен был быть уверенным в том, что я соглашусь, должен был поверить, что сможет добиться от меня не просто согласия, а готовности поехать аж в Джерси, и сама мысль о том, что он все это понимает, его полный контроль над ситуацией – вот что меня возбуждает.

Нет никаких прелюдий. Я, все еще в носках, пытаюсь прочитать в рисунке на обоях, что такого в их браке привело нас к этой ночи, а Эрик стягивает с себя футболку с надписью «Диско – отстой», тянет меня к себе на колени и извиняется за то, что еще не готов, потому что тринадцать лет он спал с одной женщиной, тринадцать лет, и все правила поменялись. Я помогаю ему избавиться от брюк, но ботинки все еще на нем, ботинки со шнурками, и какое-то мгновение мы раздумываем, а потом решаем, что штаны можно просто приспустить; на его лице – темное, истомленное выражение, а тело напряжено и покрыто жесткими вьющимися волосами. Он медленно опускает меня на свой большой, слегка изогнутый член, и на секунду я переосмысляю свой атеизм, на секунду готова поверить, что Бог – это бессмысленное, бесформенное зло, которое придумало аутоимунные заболевания, но подарило нам волшебные органы для совокупления, и я отчаянно трахаю Эрика со всей силой этого внезапного прозрения. Он несет всякую пошлость, но что-то такое мелькает в его взгляде, и я начинаю опасаться, вдруг он брякнет сейчас что-то, к чему мы пока не готовы, поэтому я прикрываю ему рот ладонью и приказываю: «Заткнись, черт возьми, заткнись», и это звучит куда агрессивнее, чем обычно, но срабатывает, и вообще, если хочется встряски, нет ничего лучше, чем сделать из белого мужика свою сучку, – хотя внезапно я паникую от того, что не надела на него презерватив, и, оглянувшись, вижу, что из спальни есть выход в ванную, а в ванной оказываются дополнительные полотенца, и этот жест заботы так трогает меня, что он останавливается, и на мгновение сквозь похоть в нем проглядывает радушный хозяин, обеспокоенный реакцией гостя. Движения замедляются, и мы заходим на опасную территорию зрительного контакта и поцелуев, туда, где всегда совершаются ошибки, где забываешь, что все обречено на смерть, и я не виновата, что в этот момент называю его «папочкой», и уж точно не виновата, что от этого он стремительно кончает и говорит, что любит меня, и мы откидываемся назад в наслаждении и ужасе, не произнося ни слова до тех пор, пока он не вызывает мне такси и не говорит беречь себя, что звучит скорее как «пожалуйста, проваливай», и пока машина отъезжает от дома, Эрик стоит на крыльце в шелковом халатике с цветочным узором, явно принадлежащим его жене, и выглядит так, как будто он не оргазм только что испытал, а пережил тяжелейший сеанс экзорцизма; у его ног свернулся кот, совершенно сбитый с толку белой обшивкой дома и зеленой лужайкой, и я окончательно преисполняюсь ненавистью к этому коту, когда вокруг меня вырастает город в пыли и саже, гордящийся своими размерами, как какой-нибудь постмодернистский роман, создателю которого ужасно хочется воспеть величину собственного достоинства, – но все равно прекрасный даже несмотря на беспощадный июль, выжигающий его улицы.

А потом Эрик неделю не отвечает на мои сообщения, электронные письма и звонки, а я продолжаю улыбаться, листая сигнальный экземпляр новой книги о добродетели щедрости, которую мы скоро издаем. И я теперь знаю, где он живет, поэтому десять дней спустя появляюсь у него на пороге: дверь не заперта, внутри никого, и я брожу по дому, беру холодные лимоны со стола и катаю их в ладони, открываю холодильник, делаю глоток молока прямо из упаковки и забираю его с собой наверх, в спальню, где стоит открытый шкаф с женской одеждой, и я провожу рукой по шелку, шерсти, кашемиру, – а потом раздается голос, и я оборачиваюсь и вижу в дверях ванной – в желтых резиновых перчатках и футболке с надписью «Йель» – его жену.

3

Я сделала аборт, когда училась в десятом классе. Хотя на краткий миг я подумывала оставить ребенка, удовлетворить стремление этой горошинки внутри меня обзавестись легкими. В то время я работала в торговом центре, находившемся на грани закрытия. Восемнадцать часов в неделю разглаживала складки на брюках и следила за напористыми покупателями из Квебека, которые приезжали на север штата Нью-Йорк ради низких цен. Во всем торговом центре открыто было только четыре отдела: аптека CVS, где крекеры для животных лежали рядом с клизмами, «Деб» с наборами трусиков с завышенной талией по пять долларов, оружейный и мой скромный магазинчик одежды для деловых женщин. Я была жалким младшим продавцом, но считалась ценным сотрудником, пока успевала достаточно, чтобы давать старшим продавцам больше времени на болтовню. В обеденный перерыв я управлялась с магазином в одиночку, а двое моих коллег ненадолго отбрасывали сомнения насчет моего умения обращаться с покупателями и шли обедать на Бостонский рынок. Тот факт, что меня на эти обеды не приглашали, я расценивала скорее как жест доброй воли, чем как пренебрежение. Они были со мной милы и были не прочь принести мне пасту со шпинатом в сливочном соусе, которую я ела в отделении неработающего больше банка, где в банкоматах пчелы устроили себе гнезда. В то время я не понимала, нравилось ли мне быть одной, или я просто терпела одиночество, зная, что у меня нет выбора.

Я не была популярной, но и непопулярной не была тоже. Чтобы вызывать восхищение или давать повод для насмешек, сначала нужно, чтобы тебя заметили. Так что история о когда-то поделившейся внутри меня клетке и ее последующем уничтожении – это еще и история о первом мужчине, который меня заметил. Этим мужчиной был Клэй, владелец оружейного магазина, металлист, повернутый на уходе за своими зубами. Он был седьмым по счету черным, которого я встретила в Латэме, точнее, принадлежал к смешанной расе и являл собой безумный образец решетки Паннетта[7] с настолько неоднозначным набором корейских и нигерийских генов, что при разном освещении казался разными людьми. Во время нашей первой встречи Клэй курил на аттракционе «Dance Dance Revolution» у закрытого кинотеатра в молле. Он сообщил, что по уши в долгах и что больше не разговаривает с братом, и было что-то такое в его непосредственности, от чего я рассказала ему, как умерла мама. Как я нашла ее в одной туфле. Как все пыталась изобразить этот момент на холсте, но не нашла подходящего формата. Как прошло всего пять месяцев после ее смерти, а отец уже начал с кем-то встречаться. Эта откровенность была следствием того противоречия, которое определило меня на долгие годы – моего стремления к абсолютному уединению и моего же поспешного предательства этих усилий, стоило мне только завладеть вниманием мужчины. Я делала вид, что не замечаю последствий подобной самоизоляции, но в разговоре с кем-нибудь всякий раз обнаруживалось, как я чрезмерно старательно компенсирую атрофию социальных мышц.

Я была счастлива оказаться вовлеченной хоть во что-то, даже если этим чем-то был разговор по большей части в одни ворота с мужчиной вдвое старше меня. Мы встречались во время моих обеденных перерывов, и он покупал мне мороженое. Я сидела в кабине его универсала и смотрела, как он заряжает и разряжает ружье. Я склонялась над витриной с ножами танто[8] и позволяла ему проводить пальцами по моим волосам. Когда он спросил, сколько мне лет, я соврала. Когда я рассказала ему, что отец не появлялся дома уже несколько недель, он позаботился о том, чтобы у меня были деньги на еду, а иногда звонил и спрашивал, что у меня на ужин. Но все-таки, бывало, я чувствовала его осторожность, сквозившую даже в ругательствах, вопросы между делом о возрасте моих воображаемых парней, историями о которых я его кормила.

На нашем пятом свидании в обеденный перерыв он достал с витрины охотничий нож и вложил его мне в руку. Привычный шведский дэт-метал на фоне словно понизился до шепота под тяжестью дубовой рукоятки и стального лезвия. Хотя Клэй и пытался сберечь мою невинность, временами я чувствовала, что он старается меня напугать. Как и все дети, такой вызов я проигнорировать не могла, твердо решив быть стойкой и смелой. Так что мы купили в CVS «Ред Булл», и он проколол мне уши с помощью зажигалки Зиппо и иголки. Мы поехали к нему – Клэй жил в вагончике в Трое, – и он приготовил мне стейк и показал коллекцию старинного оружия. В его поведении было что-то автоматическое: он постоянно находился в каком-то бессмысленном движении, все время с оружием в руках, как будто бессознательно готовился использовать его по назначению. Он казался сосредоточенным на чем угодно, но только не на том, как заряжать обойму и передергивать затвор. Но случались и моменты, когда мой страх испарялся: например, когда он проходил мимо магазина, где я поправляла вешалки, и в воздухе витало наше общее понимание того, что мы оба ищем разрушения, что мы были цветными в городе, лишенном красок, что мы говорили не столько на языке любви, сколько на языке заговорщиков. Так что когда он вложил мне в руку нож, я расценила это как признание – для него я стала человеком. Он изучил меня и признал мои размышления, мои чувства, саму вероятность того, что даже в моей маленькой подростковой вселенной может существовать повод для убийства.

Дома я прижимаю к бедру тыльную сторону холодного лезвия. В течение тридцати восьми минут смотрю порно на семейном компьютере, а затем сажусь на автобус до дома Клэя. Он не задал ни одного вопроса, только открыл дверь и затащил меня внутрь. Я прошла за ним в спальню, в воздухе пахло порохом и пеплом. Его тело было тяжелым, и он дрожал, пока кончал. В высоком, отчаянном стоне его удовольствия я почувствовала свою силу. И свое заблуждение – в том, что думала, как мало будет значить для меня первый раз. Я не призналась ему, что была девственницей, потому что терпеть не могу нежностей. Я не хотела, чтобы он был осторожен. Мне хотелось с этим покончить. Поэтому когда стало больно, я не захотела уязвлять собственную гордость и вместо «прекрати» сказала «ещё»: словно католичка или натура тонкой душевной организации, я верила, что уровень преданности делу напрямую связан с болью, которую испытываешь в процессе. Я ушла от него кровоточить в одиночестве дома, довольная, что совершила то, что делают все. Мне казалось только, это приносит больше удовольствия, но я была новичком. Я словно прошла обряд инициации, обрезала волосы и вошла в манящую запретную комнату. Каждый раз, когда мы трахались, слов было все меньше, и внезапная, необъяснимая тьма проникала в комнату, когда он вжимал меня в кровать. «Я не плохой человек», – говорил он, пока я обувалась. А потом я забеременела. Вскоре заявился домой отец на помятой с одного бока машине. Я не спросила его, где он пропадал, и он не спросил, кто меня обрюхатил. Я сказала ему сама, что это был парень из школы. Не говоря ни слова, он отвез меня в клинику, а после, когда все было кончено, привез обратно. Отец сделал мне чай и дал таблетку ибупрофена и пропал из дома еще на неделю. Всю эту неделю крови у меня было больше, чем должно быть. Я смутно чувствовала, что избежала чего-то противоестественного.

А была же еще коллекция пластинок моей матери. Я не заходила в ее комнату много месяцев, но тогда нашла и поставила «Four Seasons of Love» Донны Саммер. Я открыла окно, впуская в комнату свежий воздух, и за моими сжатыми губами расцвел и тут же умер смех. Это лишенное радости, инстинктивное движение гортани, впрочем, давало надежду, что когда-нибудь я снова смогу засмеяться.

* * *

Когда я поворачиваю голову и вижу жену Эрика, в распахнутое окно залетает ветерок, напоминая о той давнишней весне – о пыли, виниловых пластинках, комнате Клэя с витающим в ней запахом пороха, моем окровавленном нижнем белье на дне мусорки – и раздается визг; звук, в котором я узнаю собственный смех.

Мой смех, тот, который настоящий, – грубоват и уродлив, при его звуках у моих визави на свиданиях, случалось, дрожала рука. Так что нужно отдать ей должное – едва заметное движение бровью служит единственным подтверждением того, что она его слышала. Я стою напротив, зажав в кулаке рукав ее шелковой блузки, и думаю, как странно было бы обратиться к этой женщине по имени, признать тот факт, что я знаю, кто она несмотря на то, что они с Эриком приложили столько усилий, чтобы мы с ней держались как можно дальше друг от друга. Кажется невероятным, что этот аморфный призрак округа Эссекс без явных следов присутствия в социальных сетях и есть Ребекка.

Я пытаюсь соотнести образ из своего воображения со стоящей передо мной женщиной, но данных слишком много, и слишком много моих догадок успело незаметно превратиться в факты. Поправки я вношу неохотно, удивляясь красоте ее ступней. В остальном она совершенно обычная, все в ней настолько невзрачно, что кажется почти зловещим – волосы цвета грязный блонд обрамляют лицо, помятое загаром, мальчишеская худоба, плавный переход бедер в икры и общее впечатление, что, сними она одежду, тело под ней окажется таким же гладким и невыразительным, как ил.

Я поворачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. Она снимает перчатки. В какой-то момент кажется, что она собирается меня ударить. Она движется на меня с настолько ровной спиной, что это было бы даже забавно, если бы ее нарочитая неторопливость не выглядела бы такой жуткой. Мне не то чтобы страшно, но сама мысль о том, чтобы говорить развернутыми предложениями и слушать ее в этой комнате с неубранной постелью, беспорядку которой я же и поспособствовала, кажется невыносимой. Я разворачиваюсь и бегу вниз по лестнице, оглядываясь, – она следует за мной и лучи солнца скользят по ее волосам. От унизительности ситуации, в которой мы оказались, у меня внутри все сжимается; через кухню мы выбегаем на задний двор, – и она падает, поскользнувшись на мокрой траве.

Теоретически мой путь свободен, но, обернувшись, я вижу грязь на ее коленях и смотрящего на нас из бассейна соседского ребенка. Мне становится стыдно за пошлость происходящего – гардении, непристегнутые велосипеды, и я стою, тяжело дыша, над чьей-то женой. Так что я подхожу к ней, беру ее за влажные ладони и помогаю подняться.

– Я знаю, кто ты, но не желаю это обсуждать, если позволишь, – говорит Ребекка, отряхиваясь. – Я просто не закончила тебя разглядывать. Не ожидала, что ты настолько юна. Это ужасно.

– Ужасно?

– Да, для тебя, – отвечает она. Соседский ребенок вылезает из бассейна и бежит в дом.

– Уже поздно. Тебе стоит остаться на ужин, – произносит она, потирая проступающий на руке синяк. Я бы предпочла любой другой вариант, но затем понимаю, что это не настоящее приглашение, а всего лишь возможность подтвердить очевидное: за ее уступку, проявленное ею самообладание, я теперь у нее в долгу.

Ребекка ведет меня в гостевую спальню с отдельной ванной, оглядывает с ног до головы и хмыкает: «Жарко сегодня, не так ли?», намекая на то, что мне и без нее известно – пот течет с меня ручьями. Я смотрю в зеркало и вижу лоснящееся лицо. Она показывает мне на полотенце и предлагает принять душ.

Когда я выхожу из ванной, на кровати меня уже ждет василькового цвета платье, при одном взгляде на которое я понимаю, что, вероятно, никогда бы не смогла себе такое позволить; это символ царства, где цены – набор случайных чисел, царства настолько гипотетического, что когда я думаю о том, что мне нужно сделать, чтобы стать его частью, в голову приходит только напоминание о студенческом долге, и я представляю грустного сотрудника отдела кредитования, нависающего надо мной во сне.

Пытаясь надеть платье, я начинаю подозревать, что Ребекка старается меня унизить. Оно настолько узкое, что я еле втискиваюсь в него, пожертвовав возможностью дышать. Эта преднамеренная издевка так похожа на неуклюжую вежливость, что я чувствую себя обязанной подыграть. Я подумываю, не сбежать ли через окно, но замечаю припаркованные на улице машины и непрекращающийся поток гостей, стремящихся в дом. В толпе я замечаю Эрика, вернувшегося с работы: он приветствует приглашенных у дверей. Он кидает взгляд на часы и хмурится. Семь часов – видимо, в это время начинаются вечеринки для взрослых. Я напоминаю себе, что хотела продемонстрировать свою серьезность, показать, что я не та, кого можно игнорировать, даже если и паникую при мысли, что мне придется с ним встретиться. Но сейчас, когда я смотрю на него из окна, его агрессивная нормальность кажется мне оскорбительной. Я тоже могу быть нормальной.

Поэтому я направляюсь к лестнице и, едва переставляя ноги, спускаюсь вниз – малейшее движение угрожает целостности молнии на платье, скрывающей мою грудь от взора присутствующих. Хотелось бы мне знать заранее, что соберется так много людей. Тот факт, что Ребекка эту информацию опустила, еще сильнее заставляет меня утвердиться в мысли: она надо мной издевается. Ясно, что она своего рода ведьма: за то короткое время, пока я принимала душ и переодевалась, дом превратился в нарочитую декорацию для веселой, в понимании взрослых, вечеринки – буйство конфетти и блестящих воздушных шаров на фоне монашеского завывания нью-эйджа. Но самой хозяйки дома нигде не видно.

Я морально готовлюсь к встрече с Эриком, собираясь вести себя как ни в чем не бывало, но все равно сканирую толпу, чтобы не оказаться застигнутой врасплох. Обращаю внимание на детали, выставленные напоказ – натюрморт как из кабинета стоматолога, полки с хрусталем, фотография неулыбающихся Эрика с Ребеккой на фоне развалин Помпеи, – и на то, что предпочли бы спрятать от посторонних глаз: мусор на кухне, следы от пальцев на экране телевизора. Я беру крабовую котлетку с подноса официанта, чтобы чем-то занять руки; в конце концов, пора что-нибудь съесть, чтобы желудку было чем заняться помимо бесконечного вырабатывания подкатывающей к горлу желчи. В целом же мне настолько не до еды или чувствительности собственного желудка, что не удивляет даже тот факт, что все напитки на этой вечеринке, похоже, безалкогольные.

Стоящий рядом со мной мужчина, видимо, думает точно так же: лицо у него кислое, как спрайт в стакане. Он поворачивается, и я чувствую, как меня разглядывают, пытаются понять, что я здесь забыла – состав присутствующих настолько однороден, и я выделяюсь как бельмо на глазу. Обычно мне плевать, если на меня так пялятся, но сейчас я совершенно трезва, а платье мешает мне дышать.

– Откуда ты знаешь хозяев дома? – спрашивает он. В этот момент я замечаю кое-что на другом конце комнаты. Чернокожая девочка в розовом парике и топике делает вид, что курит конфету в виде сигареты.

– Кто это?

– Я тебя раньше никогда не видел.

– Что? – переспрашиваю я, оглядывая его одеревеневшее тело в поисках какой-нибудь подсказки, и когда вновь поворачиваю голову, девушки уже нет.

– Ты же не училась в Йеле, да? – уточняет он, и от моего внимания не ускользает формулировка этого вопроса. Не знаю, почему я всегда чувствую необходимость произвести впечатление даже на тех мужчин, с которыми не собираюсь спать, но мне бы не хотелось выслушивать слова сочувствия от этого человека, которого я не знаю и, вероятно, никогда больше не увижу. Так что я не говорю, что бросила школу искусств, предварительно отправив заведующему кафедрой несколько бессвязных стихотворений, набранных шрифтом Comic Sans. Я не говорю, что поступила в совершенной непримечательный государственный колледж, выбросила бóльшую часть своих картин и выпустилась, получив, возможно, еще более бесполезное образование.

– Я работаю с Ребеккой, – отвечаю я, и из всех возможных вариантов лжи это тот, поддержать веру в который я могу меньше всего. Мне кажется, что я замечаю в комнате Эрика, но это всего лишь лампа.

– Значит, воскрешаешь мертвых.

– Что?

– Ну, кто-то же должен делать грязную работу, верно?

– Ага.

– Не могу поверить, что они продержались четырнадцать лет.

– Кто?

– Ребекка и Эрик. – Он указывает на что-то над моей головой, и, повернув голову, я натыкаюсь на оставшийся незамеченным баннер с надписью «Кружевная свадьба». – Немного странно праздновать годовщину свадьбы. Хотя, наверное, это своего рода подвиг. Ты когда-нибудь обращала внимание на то, как они смотрятся вместе? Как будто животные разных видов, – продолжает он, и мы обмениваемся взглядами, пока до меня не доходит настоящий смысл разговора. Это тот тип беседы, который всегда зарождается на почве чужой удачи – шепотки недоверия, зависти. Поняв это, я расслабляюсь, улыбаюсь своему собеседнику и смешиваюсь с толпой.

Тусовщица из меня не очень. Вся эта музыка – обычно или выверенный до последнего трека плейлист в духе «А теперь то, что я называю музыкой», или подборка от кого-то, кто решил, будто это он открыл Portishead; все только и ждут, когда зазвучат медляки или начнется застенчивое пение в караоке, да оглядываются по сторонам, чтобы прикинуть число потенциальных участников, а под «Don’t Stop Believin’» или «Push It» оплакивают неизбежность регулярной колоноскопии. Все слишком близко и слишком мокро – крики в лицо, плевок в глаз от незнакомца, слюни в бокале, пролившееся вино, я пытаюсь избежать разговора с человеком, который особенно отчаянно старается не быть застигнутым на вечеринке в одиночестве. Это предрешено заранее – что я раз или два глубоко задену чьи-то чувства своими словами или выражением лица, и, конечно, буду об этом думать, когда поеду домой на метро, да и вообще буду вспоминать об этом постоянно, несмотря на то, что я старалась повеселиться и поддерживать легкий, ничего не значащий разговор, несмотря на то, что я не сплю и не могу просраться, а кто-то прямо в этот момент умирает – достаточно одной песни, которая выбивает у тебя почву из-под ног, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Я стою на обочине чужих профессиональных интересов, накрахмаленных будто тугие воротнички, и пытаюсь проследить сюжетную линию портфолио незнакомца. А потом, когда кто-то погружается в дебри отчета о ремонте веранды на заднем дворе, попутно заводя речь о симпатии, которую мы все должны испытывать к правоохранительным органам, девочка в розовом парике поднимается по лестнице, и я вижу ее коричневое лицо, похожее на мордашку с упаковки майонеза Kewpie. Она поворачивается и смотрит прямо мне в глаза, и тут же становится ясно: наш зрительный контакт был ошибкой: она бросила взгляд на толпу внизу и не ожидала, что я буду на нее пялиться. Тем не менее, выражение удивления сохраняется на ее лице недолго; она отворачивается и продолжает подниматься по лестнице. Будто из ниоткуда появляется Ребекка.

– Пойдем-ка, поможешь, – говорит она и тащит меня через всю гостиную на кухню. Оказавшись с ней наедине, я наконец отмахиваюсь от нее в попытке вернуть чувство собственного достоинства.

– С годовщиной, – произношу я, пока она чем-то громыхает.

– Спасибо, – отзывается Ребекка, бросая взгляд на часы и приподнимая бровь.

Я разглядываю ее, пользуясь моментом. Она, полагаю, сексуальна – в том смысле, в каком может быть сексуальным треугольник или прямой маршрут из точки А в точку Б; пропорции ее тела и лица не нарушают законов гармонии, логично и даже резко дополняя друг друга. Конечно, в движении, когда она поворачивается и наклоняется, чтобы открыть духовку, геометрия слегка нарушается.

Ребекка вынимает торт и захлопывает духовку коленом. Она открывает упаковку с готовым кремом, щелкает замком на разъемной форме и щедро зачерпывает крем лопаткой.

– Мой муж пьет?

– Что? – спрашиваю я, глядя на то, как она пытается обмазать торт, который все еще недостаточно остыл, чтобы крем хорошо ложился.

– Когда Эрик с тобой, он выпивает?

– Нет, – вру я, распрямляя плечи. Я прикладываю ладонь ко лбу и понимаю, что он весь сальный.

– Он не должен пить.

– Почему? – спрашиваю я, пытаясь вытереть ладонь об платье, но обнаруживаю, что ткань, из которого оно пошито, эта скользкая вторая кожа, ничего не впитывает.

Ребекка смотрит на меня сквозь свесившуюся на глаза прядь; на лбу у нее блестят бусины пота, одна из которых скатывается прямо на пушистую накладную ресницу. Пока она тянется к упаковке сахарной пудры и зачерпывает оттуда горсть, я думаю о том, как покраснел Эрик, когда толкнул меня на пол. Как бы мне хотелось, чтобы он сделал это вновь.

– Я знаю, что ты здесь уже была, – говорит Ребекка, укладывая коржи друг на друга, так что начинка начинает вытекать по краям. Она смотрит мне прямо в лицо, и я впервые замечаю, что у нее серые глаза.

– Ты была в нашей спальне, – продолжает она. – Я это почувствовала. Все было так аккуратно прибрано.

Она кладет руку мне на плечо.

– Я знаю, что тебе этого не понять, по тебе видно, ты никогда ничем не владела, – произносит она, а потом отстраняется и говорит, что пора подавать торт. Пожалуй, ничего менее аппетитного я еще в своей жизни не видела.

Она перекладывает торт на блюдо и выходит с ним из кухни. Следуя за ней, я замечаю рядом с кладовкой дверь, выходящую в темный переулок, озаренный только отражающимися в мокром асфальте фонарями. Ребекка уже почти в гостиной, напряжение между нами выдохлось; уверена, уйди я сейчас, это не будет иметь значения. Не знаю, почему я этого не делаю.

А вот и он, стоит посреди комнаты; свет гасят, когда Ребекка протягивает ему блюдо с тортом. Он неловко держит его, хмурится, когда мелькает яркая вспышка камеры из дальнего угла гостиной. Ребекка достает из-за уха свечу, спрашивая, не найдется ли у кого-нибудь огонька. Когда ей дают зажигалку, она поворачивается и отдает ее мне.

Несмотря на сосредоточенные попытки удержать торт, Эрик замечает меня. То, что с ним происходит после, эта внезапная и быстро подавленная вспышка истерической ярости, от которой с его лица сходят все краски, не доставляет мне и половины ожидаемого удовольствия. У него расстегнута ширинка, и стрижка какая-то бесформенная, – и я не знаю, как это охарактеризовать, но мне кажется, что вот такой он и есть настоящий, – и такой он меня ужасно бесит.

Я зажигаю свечу и отхожу в темноту комнаты. В это время мелькает еще одна вспышка, и Ребекка начинает петь в микрофон со шнуром, о который едва не споткнулся один из гостей, выходивший из туалета, при свете вспышки ее волосы кажутся платиновыми. Все замечают, что для исполнения Ребекка выбрала не стандартную слащавую песенку Beach Boys или Boyz II Men, а песню Фила Коллинза[9], возможно, самую его известную, которая поется практически без музыкального сопровождения, и Ребекка не допускает художественных вольностей, оставаясь верной изначальному ритму мелодии, пение в притихшей комнате превращается в своего рода испытание, вызывающее отчаяние слушателей. Ее голос немелодичен, и выбор песни, как и тесное пространство гостиной, приводят к тому, что все ее многочисленные огрехи обращают на себя внимание. Неясно, адресована ли ее песня кому-то конкретному, но Эрик изо всех сил старается быть хорошим слушателем, слабо улыбаясь на случай, если среди присутствующих кто-то будет фотографировать. Торт почти сползает с тарелки, когда он поворачивается, чтобы взглянуть на меня, а я смотрю на Ребекку, которая несмотря на обстоятельства, единственная выглядит как человек, который чувствует себя комфортно. Она поднимает руку над головой на словах «эта боль нам с тобой знакома», а после вся комната замирает в ожидании припева, который Ребекка исполняет, выдержав паузу настолько продолжительную, что я слышу, как кто-то на улице кричит: «Да где же эта собака!» Закончив петь, она включает свет и начинает себе аплодировать, и мы покорно ей вторим, хлопая в ладоши.

Все это время Эрик не сводит с меня глаз, в его замешательстве – обещание возмездия, которое я нахожу интригующим – наибольшее удовольствие от чужого гнева получаешь в самом начале, когда человек еще старается сдерживаться, так как думает, что он не такой, но ты-то видишь его насквозь. Когда Ребекка отрезает кусок торта и сует его Эрику в рот, комната наполняется смехом, и я ускользаю на второй этаж – отчасти чтобы сходить в туалет, отчасти для того, чтобы побыть в одиночестве.

Я просматриваю содержимое шкафчиков в ванной, и это занятие, на удивление, не приносит мне никакого удовольствия не только потому, что все найденные лекарства отпускаются без рецепта, но и потому, что я дошла до точки, в которой уже не способна переживать сильные эмоции, ведь цепочку процессов, отвечающих за клеточную регенерацию, закоротило.

Таков финал большинства вечеринок, на которых я оказываюсь; если недолго побыть в одиночестве в туалете, скорее всего, полегчает, хотя неизбежное присутствие зеркала может все усложнить. Даже если перед этим я произвела сложное мыслительное джиу-джитсу, чтобы убедить себя, что выгляжу как нормальный человек, посещение ванной комнаты – оно же возможность перевести дух – иногда может превратиться в нечто вроде просмотра пленочных фотографий с эффектом красных глаз или фото детей викторианской эпохи, сделанных с длинной выдержкой. Когда смотришься в чужое зеркало, всегда видишь несколько больше, чем хочешь. Последние три года я пыталась превратить лимоны в лимонад, глядя в такие зеркала и повторяя жизнерадостные аффирмации из интернета, но это не сработало.

Я достаю из шкафчика сироп от кашля и делаю глоток. Смотрю в зеркало и не испытываю ненависти к своему внешнему виду, – не то чтобы когда-то вообще испытывала, хотя я и обычно не самый красивый человек в комнате. Самая большая проблема, когда я смотрю в зеркало, – иногда лицо, которое я вижу, как будто бы и не мое.

– Я счастлива, что жива. Я счастлива, что жива.

– А что это ты делаешь? – раздается голос у меня за спиной. Я поворачиваюсь и вижу девочку в парике. Она жует кусок пиццы.

– Ты настоящая!

– Ну разумеется, – отвечает она. Иногда, общаясь с детьми, я с благодарностью думаю о собственном аборте; особенно сильны эти мысли бывают, когда попадается такая вот зануда.

– Разумеется, – повторяю я, закручивая крышку сиропа от кашля.

– Я тебя раньше никогда не видела.

– Вероятно, мы из разных кругов.

– В этом районе нет черных, – говорит она, и я ловлю свое отражение в зеркале и чувствую, как что-то сжимается в груди.

– Как тебя зовут?

– Акила.

– В этом районе действительно нет чернокожих? – спрашиваю я. В этот момент за спиной девочки появляется Эрик.

– Пожалуйста, уйди в свою комнату, – просит он. Акила пожимает плечами и исчезает в коридоре. Дождавшись, пока она закроет дверь, Эрик сокращает пространство между нами. Я смотрю на него и словно впервые его вижу: внушительный рост, напряженный взгляд, общее ощущение опасности. Каждый раз, когда мы встречались, мне как будто бы приходилось заново с ним знакомиться, но сейчас всё снова по-другому. В нашу последнюю встречу я первый раз увидела, как он кончает, – доля секунды, но так и просится на полотно – чем-то это было похоже на выражение, с которым он сейчас безуспешно пытается подобрать слова, беззвучно открывая и закрывая рот. Это мне нравится. Я напоминаю себе об этом, понимая, что ужасно нервничаю, и отмечая, как инородно этот гнев выглядит на его лице. Я не в силах угадать, во что это все выльется.

– Что ты делаешь в моем доме?

– Мои поздравления с годовщиной.

– Что с тобой не так?

– Да все не так, – отвечаю я.

В этот момент появляется Ребекка. Она молча смотрит на нас.

– Я думала, может, поиграем в настольную игру? – наконец произносит она, и я перевожу взгляд с нее на Эрика, пытаясь осмыслить их как единое целое, они действительно кажутся принадлежащими разным видам: Ребекка – одинокая плотоядная птица, Эрик – травоядное млекопитающее с короткой, полной страха жизнью.

– Я отвезу ее домой, – говорит он.

– Это вечеринка по случаю нашей годовщины.

– Да, я в курсе. – Он выуживает из кармана ключи, хватает меня за руку и тащит за собой вниз.

– Так вызови ей такси, – бросает ему вслед Ребекка.

– Столица штата Канзас – Топека. «Розовый бутон» – это санки, – успевает ответить он, прежде чем стащить меня по лестнице, вытолкнуть за дверь и запихнуть в машину.

В салоне автомобиля ничего не изменилось. Все еще слегка влажно, по-прежнему пахнет чем-то жаренным, машина слегка виляет на трассе; очевидно, что дорога из Джерси в Нью-Йорк дается ей непросто. Конечно, я не могу не вспомнить о той ночи, когда мы ехали не от него, а к нему, когда имя Ребекки вспыхнуло на экране его телефона, а мой палец завис над кнопкой «Сбросить». О той ночи, когда мы были под кайфом и не чувствовали стыда, о том, как он тащил меня наверх, бросив машину на обочине. Но когда происходят такие аномалии, когда все звезды сходятся, и ты нигде не притворяешься и не симулируешь хотя бы отчасти, верх такта – никогда об этом не упоминать.

Эрик лезет в бардачок и достает фляжку.

– Ты понимаешь, что это неправильно? Речь идет о моей семье, – начинает он, делая большой глоток. Я наблюдаю за ним, считая, сколько секунд он продержит глаза закрытыми. На мгновение машина виляет в сторону обочины. – Я тебе ничего не должен. Я с самого начала был предельно откровенен. У меня своя жизнь, работа, жена…

– И ребенок. Чернокожий ребенок.

– Какое значение имеет цвет ее кожи?

– Ты мог бы об этом упомянуть.

– Я об этом не сказал, потому что это не имеет значения. Тема моей семьи закрыта.

– А твоя жена… Господи Иисусе.

– Она не всегда была такой.

– Что ты несешь? Не надо выгораживать передо мной свою жену.

– Брак – штука сложная, – неуверенно произносит он таким тоном, как будто отрепетировал эту фразу.

– Настолько сложная, что ты не можешь ответить на сообщение?

– Это проблема твоего поколения – все всегда должно происходить сию же минуту. Были времена, когда невозможно было постоянно быть со всеми на связи.

– У меня в жизни, может, и не все так серьезно, как у тебя. Но я тоже человек.

– Ты значишь для меня не больше, чем я для тебя.

– Что?

– Тебе со мной удобно. Вывожу тебя на свидания и еще на один вечер избавляю от необходимости заводить знакомства с парнями твоего возраста.

– Я в тебе не нуждаюсь.

– Конечно, не нуждаешься, в этом-то, черт побери, и смысл, – взрывается он, свернув не туда и попав на улицу с односторонним движением. К счастью, она оказывается короткой, и мы сворачиваем в мой квартал, в тумане вырисовываются очертания моего дома.

– Мы удочерили ее два года назад. Ей очень тяжело, и я не знаю, что делать, – говорит он, паркуясь на обочине.

Я думаю об Акиле и ее больших, внимательных глазах, о том, как она слонялась по дому словно невидимка.

– Мне жаль, – произношу я.

Он поворачивается ко мне. Его лицо пылает.

– Извини, что я сказал, что люблю тебя. Ужасно себя из-за этого чувствую.

– Ерунда, я не восприняла это всерьез.

– Давно я этого не говорил, – он медлит, вытаскивает ключ из замка зажигания. – На тебе платье моей жены.

– Ага. Тебе это кажется диким?

– Не диким, просто… – Он задумчиво ведет пальцем по шву, и мне не по себе от того, что для него это платье имеет свою историю, которую я не знаю.

– Я хочу сделать тебе больно, – внезапно выдает он, поправляя на мне воротничок.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу тебя ударить.

– О’кей.

– Что это значит?

– Хорошо, – отвечаю я, но то, как он закатывает рукав, кажется мне странным; предумышленность этого жеста, его прагматизм намекают на то, что Эрик заранее все обдумал. Мы не устанавливали никаких правил, ничего не обговаривали, но я откуда-то знаю, как повернуть лицо, знаю, что нужно закрыть глаза.

Боль от первой пощечины звенит в ушах раньше, чем где бы то ни было еще, глазные яблоки закатываются, а голова разворачивается как у совы. Я подношу ладонь к щеке, как если бы ожидала, что боль сконцентрируется именно там, но она как будто повсюду.

– Еще, – произношу я, и этот раз дается мне тяжелее.

На этот раз я не закрываю глаза и восхищаюсь его сосредоточенностью, и мне неважно, что побуждает его вложить в удар такую силу – высокое мнение обо мне или низкое. Впрочем, есть что-то даже немного невежливое в том, с какой охотой он исполняет мою просьбу. Никаких сомнений или первоначальной нерешительности, только его широкая, грубая ладонь и мои зубы, принявшие на себя удар. Всё это время мы были пристёгнуты, – но теперь снимаем ремни; я оглядываю улицу, желая убедиться, что поблизости нет полицейских, а затем усаживаюсь к нему на колени, дёргаю за рычаг и откидываю сиденье. Это корыто и его внутренности способны убить любое желание; когда сиденье со скрипом опускается назад, нос Эрика тыкается мне в глаз и он стонет – я задираю это невыносимое платье его жены, опускаюсь на него и тут же выскакиваю из машины.

Платье я расстегиваю на ходу и к двери подхожу уже наполовину раздетая. Сидя голой в комнате, я съедаю половину курицы-гриль прямо руками. Проверяю телефон и вижу на автоответчике сообщение с незнакомого номера. Хотя я и была готова к тому, что это окажется Ребекка, все равно не ожидала такой фамильярности. Я была не готова услышать, как она называет меня по имени, как шум слегка искажает ее голос, когда она мягко говорит: «Была рада знакомству; давай как-нибудь встретимся еще».

4

А вот как моя мать познакомилась с мужчиной, которого я называю отцом.

Бабушка моя была южной красавицей из Кентукки, выросшей в тепличных условиях. Она принадлежала к тому типу высоких желтолицых женщин, которые верили, что за свою светлокожесть должны благодарить случайно затесавшиеся гены коренных индейцев. На деле же бабушка была, как и многие из нас, живым доказательством существования системы рабовладения и обыкновенного сексуального терроризма: так кофе и оказался разбавлен сливками, а бабушкина семья приобрела стойкую верность принципам колоризма.

В общем, братание с чернокожими бабушку не прельщало. Но однажды она устроилась стенографисткой в Квинсе, где и познакомилась с моим дедом, пройдохой из Вест-Индии, только что сошедшим с корабля. Он был одаренным пианистом с пальцами диспластика и прирожденным артистом, все образование которого сводилось к росчерку пера на состаренном чаем дипломе, который и помог ему сойти с трапа и получить иммиграционные документы. Как-то раз он увидел бабушку, выходившую из «Вулворта» – и все было решено. Против воли семьи бабушка затемнила, так сказать, родословную и родила мужу одиннадцать детей. Моя мама была шестой и знаменовала собой переход от высоких и черных как смоль мальчиков к дерзким кудрявым девчонкам.

Дед давал окружающим много поводов для беспокойства. Главным из них было его разрушительное очарование типичного тринидадского мужчины. Предания разнились от острова к острову, но народная мудрость гласила, что нет мужчины, способного сильнее погубить женщину. Говоря «погубить», я имею в виду оба значения слова – «погубить», глагол: 1. Растоптать планы и надежды, устроить феерическую мясорубку (см. «Помпеи»); 2. Неспособность другого мужчины сравниться с бывшим (напр. «Дон Омар погубил меня для других мужчин». Напр. «Эх, ниггеры!»). Тринидадских мужчин отличают не только длиннющие ресницы; есть в них нечто более глубинное, что не обнаруживает себя, пока не бомбанет, – и вот ты уже застряла на Ямайке в Квинсе с одиннадцатью детьми, пока он бьет по клавишам в труппе бродячего цирка.

Иными словами, дед исчез. Детство моей матери было таким, каким оно может быть у человека с десятью братьями и сестрами, которые спят в кровати по трое, таскают с улицы кошек и прячут их по щелям, которые бабушка и не надеялась обнаружить; мама была одной из огромного вест-индского выводка, который год за годом становился все более похожим на деда. Проще говоря, все они были отмечены катастрофической склонностью к занятию искусствами и тому, что оправдывает для человека творческого риск нищеты – сексу и наркотикам.

В шестнадцать лет мой дядя Пьер умрет в ночлежке в Краун-Хайтс, сжимая в руках свой тромбон. В двадцать три моя тетя Клаудиа покинет небольшой гарлемский культ, члены которого верили в активные галактические ядра и целебные свойства гималайских кристаллов, и бросится на рельсы метро на ветке D. С остальными все будет в порядке: кто-то переедет в Швецию, а кто-то в Кейптаун, чтобы петь в опере и писать эротические портреты коряг. Моя мать, однако, пойдет по иному пути. Она обратится к своему телу – к этой темной, властной, пышной фигуре – и распространит его власть на весь город. После того, как бабушка вышвырнет ее из дома за дерзость и распущенность, мама начнет торговать палеными наркотиками – от Бушвика до Шипсхед-Бэй, натирая мозоли на своих больших плоских ступнях, периодически заглядывая к поставщику в Коннектикут, где к тому же у нее жила подруга, которая не любила обдалбываться в одиночестве. Из-за этой-то подруги мать постепенно начнет все меньше продавать и все больше употреблять, пока не сторчится окончательно на диете из газировки и греческих мужчин. Потому что несмотря на все свое безрассудство, она не зайдет настолько далеко, чтобы встречаться с островитянами.

Так продолжалось, пока не появился мой отец – бывший моряк, грубиян с проседью в выпрямленных волосах и золотыми фиксами во рту. Он заметил мою мать в баре и оплатил ее лечение в реабилитационном центре: там она пришла к Иисусу и завязала с наркотиками. Только когда они переехали на север штата и обосновались в небольшой церкви адвентистов седьмого дня, моя мать заметила его педантизм: то, как он стоял перед зеркалом и репетировал улыбку; то, каким он был самовлюбленным аккуратистом, особенно когда дело касалось стрелок на брюках и его волос. Переодеваясь в церковное облачение, он повторял проповедь себе под нос. Он тщательно взвешивал каждое слово и искал особо эффектные обороты, на которых можно было бы сделать акцент. Подобно комику, он выходил, готовый работать с переменчивыми настроениями толпы – в церкви ее составляли преимущественно женщины. Они склонялись перед моим отцом, испытывая трепет перед его ужасающими с рассказами о войне. Они отчаянно боролись за его благосклонность, – а он и рад был поощрить наиболее уязвимых. К тому времени от моей матери осталась одна оболочка, а мне исполнилось семь лет, и я уже выглядела так, как буду выглядеть всегда, – то есть как будто у меня был лишь один биологический родитель, будто отец никак не поучаствовал в моем создании. В каком-то смысле так и было.

Просыпаясь по утрам, я смотрюсь в зеркало и вижу в нем только материнские черты. Но я так свыклась с фактом нашего сходства, что вновь фокусировать на этом внимание кажется чересчур фрейдистским, как будто я еще наполовину во сне. Когда мама умерла, у меня были сотни шансов заново изучить свое лицо – например, в туалете «Фрэндлис», – или поводов начать и вовсе избегать его отражения – так было в примерочной «Мэйсис». Теперь, спустя семь лет, порой я не вспоминаю о ней целыми днями, но потом в три утра ревет сирена, облако в форме легкого сжимается за моим окном, – и я вновь слышу ее голос.

Утром обнаруживаю на лице синяк, еще больше усиливающий мое сходство с матерью, и мне становится не по себе. Я иду к себе в комнату, убиваю парочку тараканов, делаю пару снимков своего лица и набрасываю несколько этюдов акрилом. Мне никогда не удавалось закончить автопортрет, но в оттенках пурпурного и сиены жженой, которые я подбираю для тона кожи в этот раз, отчетливо угадываются синяки, – и это наполняет меня облегчением.

В метро я снова и снова переслушиваю голосовое сообщение от Ребекки. В офис я захожу, уже заучив ее интонации. План на день выглядит так: утвердить дату выхода новой книжки о тщеславном жирафе и провалиться в кроличью нору поисков в интернете Ребекки Уокер, которая воскрешает мертвых.

Распорядок дня у меня всегда один и тот же. Я выскакиваю из метро и немедленно бегу мыть руки в офисном туалете. Пользуюсь бесплатным кремом, который работодатель стал выставлять в уборных после того, как выяснилось, что женщины в компании (составляющие колоссальные восемьдесят семь процентов от числа всех сотрудников) все равно получают меньше мужчин. Крему для рук удалось слегка поднять боевой дух несмотря на то, что по качеству он сравним разве что с тем дьявольским какао-маслом из аптеки, от которого кожа сохнет еще сильнее. Я публикую в «Твиттере» очередную шутку про ветку L в метро и удаляю ее, когда вижу, что никто не лайкает. Собираю волосы в хвост, слушая, как за перегородкой блюет беременная ассистентка пиарщика (последнее время это всегда случается в промежутке с 9:03 до 9:15). Прихлопываю на кухне таракана, беру остывший кофе и сажусь за свой стол, – но, прежде чем приступить к работе, сначала просматриваю фотографии друзей, у которых дела идут получше моего. Затем пробегаю глазами статью о чернокожем подростке, которого убили на 115-й авеню – он держал в руках оружие, впоследствии идентифицированное как насадка для душа; потом статью о чернокожей женщине, которую убили в Гранд-Конкорсе – она держала в руках оружие, впоследствии идентифицированное как сотовый телефон; потом читаю комментарии и залипаю в интернет-магазинах – то есть кладу в корзину четыре платья в качестве сугубо теоретической прикидки, а потом жду, когда истечет время ожидания покупки и платья исчезнут.

Потом я приступаю к работе. Просматриваю запланированные на вторник публикации, утверждаю обложку, сортирую письма на почте от паникующих ассистентов продакт-менеджеров и редакторов, пытающихся успокоить взволнованных авторов быстрыми правками оглавления или указателя. Изменения эти пустяковые до абсурда – длинное тире, французские кавычки «елочки» вместо английских двойных, «Спасибо моей собаке» вместо «Спасибо моей жене» в посвящении; может быть, это покажется удивительным, но у меня это все неплохо получается. В общем-то, большого ума здесь не требуется, но если приступаешь к монотонной работе, ожидая неизбежного унижения, то велик шанс не угодить в силки надежд и всю энергию направить на то, чтобы стать безжалостным роботом. Можно быть наперсником для писателя, который часто звонит поболтать о тонкостях ихтиологии в серии книг о камбале, которую обижают другие обитатели морского дна. Можно вести войну с крупными корпорациями, алгоритмы которых проверяют продающиеся там книги на предмет ошибок, но плохо справляются с языком научной фантастики – и тогда приходится ругаться с ними, повторяя: «Это не ошибка. Это человеческая речь, это называется стиль».

Сегодня в офисе тихо, но что-то как будто бы не совсем так. Из-за того, как устроен офис, я обычно постоянно чувствую на себе глаза менеджера, но сегодня она откровенно меня избегает. Помощники редакторов слишком увлечены работой. Вскоре появляется Арья с коробкой пончиков. Это могло бы стать поводом для празднования, если бы не человек, который придерживает для нее дверь, – это Марк. Я вижу его руку с неровными ногтями и широкими костяшками, а затем перевожу взгляд на выключенный экран своего телефона, в котором отражается мое покрытое синяками лицо. Нужно было их замазать, вдруг понимаю я, – но куда сильнее меня тяготит тот факт, что Арья и Марк, по всей видимости, общаются не по работе, потому что я точно знаю, что их должностные обязанности никак не пересекаются.

Я подслушиваю их разговор, что в офисе вроде нашего даже не считается подслушиванием – ты просто принимаешь свою роль молчаливого участника любой беседы; они говорят о комиксе, который я никак не могу выпустить, Марк в типичной для него манере предваряет каждую свою мысль фразой «тебе нужно понять, что», и Арья принимает его снисходительность, едва ли не затаив дыхание, – ну не прелесть ли. Когда он уходит, я посылаю ей многозначительный взгляд, который она игнорирует.

Я пытаюсь найти в интернете что-то про Ребекку, но тут мне приходит письмо из отдела кадров. Обычно в начале августа начинается аттестация сотрудников, и я уже заготовила дипломатичный способ сказать, что я ненавижу всех в офисе, но письмо, похоже, не об этом. Это расплывчатое приглашение на встречу в 16:00.

Я выхожу на улицу выкурить косяк; повсюду снуют интерны, сияющие от счастья, чрезмерно вырядившиеся, готовые работать за бесценный опыт. Я пытаюсь понять, не выглядела ли слишком несчастной, не забыла ли использовать режим «инкогнито», когда сидела на SugarBabees.com. Любой мог бы выполнять мои обязанности при надлежащей подготовке, и, свались я с эскалатора в магазине Forever 21 на Таймс-сквер и сломай себе позвоночник, в офисе и глазом бы не моргнули.

Я беру пончик и прихожу на встречу на две минуты раньше. Сотрудник отдела кадров улыбается мне и просит закрыть дверь. Рядом сидит моя начальница, маленькая белкоподобная редакторша, которая пришла из отдела продаж и частенько снует за моей спиной, настойчиво пытаясь взглянуть на мой экран. Я улыбаюсь ей и стараюсь сделать вид, будто забыла о том, что она против абортов. Подаюсь вперед, чтобы продемонстрировать свою заинтересованность, стараясь нацепить маску исполненного благодарности сотрудника, получившего работу благодаря квоте на чернокожих. Они начинают с парочки комплиментов, которые я охотно принимаю. Да, я упорядочила цифровой архив. Да, я выпустила адаптированные для пятого класса биографии Майи Анджелу и Фриды Кало, в которых были опущены факты сексуального насилия и автокатастрофы по настоянию ряда родителей Прово[10]: они не были готовы к тому, чтобы их дети увидели кровь и боль, через которые этим женщинам пришлось пройти ради творчества.

– Однако вы дважды оставались на испытательном сроке, – говорит кадровик, стараясь не смотреть на синяк на моем лице.

– Я упала с велосипеда в Центральном парке, – отвечаю я, похоже, только привлекая к синяку большее внимание. Моя начальница и сотрудник отдела кадров переглядываются. – И да, у меня было два испытательных срока, но на второй меня оставили из-за какого-то недоразумения. В одной из наших электронных книг для средней школы оказалась ссылка на сайт HorseGirls.com, но домены со временем меняются. Кто-то из родителей позвонил в редакцию по поводу контента для взрослых, и я всего лишь хотела проявить должную осмотрительность. Мои слова сопровождаются покашливанием начальницы – одним из тех нарочитых язвительных «кхе-кхе», от привычки к которым большинство людей избавляется после двенадцати лет. Я не могу вспомнить ни одного момента, когда она была бы со мной откровенна, и даже сейчас она все ткет паутину из слов вроде «толерантность» и «инклюзия», пока не переходит к сути и не говорит, что некоторые сотрудники – как мужчины, так и женщины, – считают, что мое сексуальное поведение неприемлемо. Видно, что для обеих это очень непростая тема; они явно расстроены тем, как это все выглядит, и подбирают для описания ситуации такие осторожно-нейтральные слова, что в каком-то смысле мне даже становится их жалко.

В общем, меня увольняют. Есть электронная переписка. Фотографии, которые пересылались по корпоративной почте. Жалобы, разглашать содержание которых они не вправе.

На ум мне приходят несколько встреч, гениальные анатомические кульбиты, которые, конечно, случились в рабочее время. Коллеги с замысловатыми, переходящими все границы фантазиями, для исполнения которых я была достаточно мертва внутри. И, конечно, был Марк.

Когда я пытаюсь объясниться, у меня начинает дрожать голос. Я пытаюсь вернуть самообладание, но я чувствительна к власти даже тех людей, которых презираю. Я закрываю глаза и приказываю себе не плакать, – но я была так близка к тому, чтобы позволить себе тратить на обед одиннадцать долларов. Все, на что меня хватает, – это достать из сумки пончик и целиком запихнуть его в рот. Я встаю, зная, что вот-вот расплачусь, иду в туалет, закрываю кабинку, и меня рвет.

Желание расплакаться куда-то исчезло. Я представляю, сколько людей встретится мне на обратном пути, и пытаюсь выдавить из себя слезу сейчас, пока я еще в одиночестве, но ничего не происходит.

Когда я подхожу к своему столу, оживленная беседа мгновенно обрывается. Я собираю ручки, выкручиваю лампочку из настольной лампы и бросаю ее в сумку. Я забираю розовые стикеры, сменку и блокнот, в котором начала историю о волке, который не может найти подходящую пару очков. Кто-то оставил для меня пакет, и это так мило, что на секунду у меня перехватывает дыхание.

Убирая в сумку термос с джином, я вспоминаю, что в первый рабочий день Том показал мне, как отмечаться в системе и брать отгулы и отпуска; после работы в тот день я поехала домой по живописному маршруту – в одном районе заходило солнце, над другим уже виднелась луна, и мне хотелось помахать рукой, словно я перед объективом туристической камеры, и сказать: «Остановись, нет времени снимать».

* * *

Мне кажется, будто бы все в комнате видят эти две версии меня, «до» и «после». Версия «после» еще и толще. Мне хочется что-то сказать перед уходом, но я никогда не была сильна в прощальных речах и нервничаю, когда на меня что-то давит. Поэтому я говорю только «Пригласи меня как-нибудь на обед, пожалуйста» одному из ассистентов редактора, который нравился мне больше всего.

Закрывая дверь, я хочу взять эти слова обратно.

Я возвращаюсь в туалет и вновь пытаюсь заплакать. Ничего не получается, и я заново прослушиваю голосовое от Ребекки и трогаю синяк на лице. Я думаю об изголодавшемся выражении на уставшем лице Эрика, о нервной дрожи, которая пробивает меня, когда я отрываюсь от него и захлопываю за собой дверцу машины, – так, должно быть, чувствуешь себя, когда последнее слово остается за тобой. Мне хочется верить, что для него это было пыткой, но с тех пор он не выходил на связь. Я отправляю ему сообщение: «Скучаю по тебе», и увидев на экране многоточие, понимаю, что он его прочитал и начал набирать ответ. Но ответ не приходит, поэтому я делаю глоток джина из термоса и иду в кабинет к Марку.

Даже после необходимой подготовки меня все равно парализует на лестнице, и я пытаюсь отговорить себя от этой затеи. Я начинаю становиться сентиментальной при мысли о том, что оставляю позади – этот запах хлорки и чернил, стопка чьих-то самодельных журналов у раковины, сама эта лестница, на которой я столько раз просила отсрочки по студенческому кредиту и договаривалась о гинекологических осмотрах. Я прощалась достаточно раз, чтобы знать: уход способен по-своему приукрасить то, что в лучшем случае является медленной смертью, – но все-таки каждый раз я думаю обо всем, что теряю.

* * *

Когда я вхожу в его кабинет, какое-то время он делает вид, будто меня нет. Он копается в толстой папке с корректурами, что-то черкает на своем планшете и откидывается на спинку стула, мягко улыбаясь. Он выглядит расслабленным, что очень настораживает. Куда чаще от него исходили волны негатива, всякий раз грозившие обернуться припадком ярости, в котором он мог бы разнести репродукции азиатских художников или драгоценную коллекцию чайных чашек, игрушек и пузатых фигурок богинь плодородия. У этого задрота ими были заставлены и квартира, и офис. Усилия, скрывающиеся за его поведением, должны меня успокоить, но на самом деле это причиняет мне боль. А это не то, что я ожидала почувствовать. Я закрываю дверь и снимаю со стены катану.

– Помнишь, как мы ездили на Брайтон-Бич? Это был, наверное, единственный раз, когда мы где-то появились вместе.

– Пожалуйста, повесь ее обратно. Это церемониальный меч.

– На песке валялся использованный презерватив. И шел дождь. Я поскользнулась на дощатом настиле, и мне было жутко неудобно. Ты этого не знаешь, но я тщательно готовилась к этому дню. Все предыдущие разы мы встречались в темноте.

– Эпоха Муромати, – произносит он; а его спиной висит репродукция гравюры «Большая волна в Канагаве» – пенистый хребет самой высокой волны венчает его макушку словно блестящая корона. Когда я вынимаю катану из ножен, она издает такой приятный звук, что я засовываю ее в ножны и достаю вновь.

– Меня сегодня уволили.

– Что?

– Не надо этого. Веди себя так, как будто ты тут не при чем.

– Ты думаешь, что тебя уволили из-за меня? Эди, малышка…

– Я ни разу не сказала тебе «нет», на все соглашалась. Тот документальный фильм о норвежском кукольном театре длился три часа.

– Слушай, я на испытательном сроке с конца нулевых. Я ничего не выигрываю, рассказав кому-либо о том, что произошло между нами, – говорит он. Я поворачиваю катану в руках. Вес концентрируется в рукояти, и я на мгновение теряю равновесие. Внезапно в комнате как будто подкручивают настройки цвета и резкости, и я замечаю его старый шрам от бритья под губой, а руками чувствую остроту лезвия, которое, я думала, окажется незаточенным.

– Я делала все, о чем ты просил. Даже ту штуку с маской тэнгу[11].

– Дорогая моя, это проблема всего твоего поколения – незамедлительное удовлетворение зова плоти, – отвечает он, и, поскольку ему в среднем требовалось сорок три минуты для того, чтобы кончить, поскольку мне приходилось напяливать на себя уши и хвост и выучить текст песни «Покрасим их в красный цвет» из «Алисы в стране чудес», поскольку за все время наших отношений я выпила около двадцати двух литров клюквенного морса и в течение нескольких дней передвигалась только с тросточкой, с его определением «незамедлительного» я согласиться не могу. Но все-таки какая-то часть меня все еще реагирует на то, с какой легкостью он произносит это «дорогая моя» – обращение, которым, пока мы были вместе, он заканчивал просьбы открыть дверь и передать ему пульт.

– Ты думаешь, что должна получать то, что хочешь, и когда хочешь, а жизнь так не работает. И искусство так не работает, и именно поэтому ты не настолько хороша, как могла бы быть, – произносит Марк, и от того, что он, похоже, говорит это без злости, бросает мне это оскорбление как практический совет, у меня сводит внутренности. Значит, вероятно, причина моего внезапного увольнения действительно не в нем.

В свете этого факта в деле возникают десятки новых подозреваемых, с которыми у меня случились короткие интрижки, – но их слишком много, чтобы докопаться до правды, так что я провожу лезвием катаны между пальцами и вдавливаю его в кожу. Сразу после этого мир становится таким ясным и четким, комнату как будто раздувает в стороны; я сжимаю ладонь в кулак и смотрю, как между пальцами течет кровь. Крик Марка настигает меня только через несколько секунд, но я все еще ничего не чувствую. Единственное подтверждение моего присутствия здесь – расплывающееся на ковре кровавое пятно в форме улыбки.

Я спускаюсь в лифте с двумя пиарщиками, сжимая в руках рабочие тапочки. Пиарщики склонились над списком с датой выхода книг и обсуждают сигнальный экземпляр, оказавшийся в центре третьего за год скандала в издательстве. Этот кошмар любого редактора связан с нишевым импринтом, экспериментирующим с нестандартными кулинарными книгами, который в прошлом специализировался на рецептах для мультиварки и серии книг о пирогах, эксплуатирующей образ типичной протестантской бабушки. Чтобы освежить бренд и привлечь к нему интерес, импринт предложил популярному шефу, известному своим мороженым с жидким азотом, написать для них книгу. Правда, потом жена шефа пропала без вести, а позже была найдена ее замороженная нога.

В вестибюле разложены книжки на тему расового разнообразия; можно взять какую-нибудь домой. Я пробегаюсь по ним взглядом и обнаруживаю несколько новинок: рабовладельческий роман о рабыне-полукровке, сражающейся за долю наследства отца; рабовладельческий роман о дружбе беглой негритянки и белой школьной учительницы, которая самоотверженно учит ее читать; рабовладельческий роман о мулатке трагической судьбы, которая могла поднять и мертвых из могил своими волшебными пирогами со свиными потрохами; бытовая драма о чернокожей горничной, которая, словно кот Шредингера, одновременно жива и мертва, чье невидимое заботливое присутствие ощущается только в четырех стенах дома ее хозяина; городской роман, где все погибают от рук местных бандитов; и история о кантонском ресторане, которая могла быть написана белой женщиной из Юты, потому что характеристика персонажей основана главным образом на их отношении к блюдам из риса.

Я беру последнюю книгу и выхожу на улицу, Арья курит у стены. Она бросает на меня скучающий взгляд, достает из сумки еще одну сигарету и дает прикурить.

– Мне предложили твою должность, – произносит она, выдыхая дым.

– Я знаю, – отвечаю я, вглядываясь в ее мягкие черты лица и понимая, что меня словно бы заменили на более красивую и послушную модель.

– Знаю, о чем ты думаешь, – продолжает она. Вокруг ее глаз видны следы вчерашней туши, и на контрасте с ее строгим белым жакетом это кажется мне куда более неприятным зрелищем, чем бездомный, который мочится рядом с нами. – Ты думаешь, что я сучка.

– Я так не думаю. – Разумеется, именно так я и считаю, но сейчас, когда она произносит это вслух и я вижу выражение ее лица, меня терзают угрызения совести.

– Мы могли бы подружиться. Мне был очень нужен здесь друг. – Она отворачивается, чтобы выбросить окурок, и я замечаю заколки, на которых держится ее искусственный хвост. Хоть я и сама когда-то настолько истязала собственные волосы, что в итоге была вынуждена обрить голову, лишь бы предотвратить неизбежное облысение, теперь мне хочется за шкирку потащить ее в хороший магазин париков. Я бы и рада на нее обидеться, но у меня рука истекает кровью, а она слишком очаровательна (по этой же причине наши белые коллеги открыто говорят с ней о своих фискально-консервативных[12] взглядах) – это милое смуглое кукольное личико, полные губы и добрые, старательно прикидывающиеся пустыми глаза.

Не знаю, можно ли признаться в этом, не показавшись сумасшедшей, но эта гипотетическая реальность, в которой мы могли бы стать друзьями, никогда не была для меня исключительно гипотетической. Чтобы пережить стремительное увядание дружбы, последовавшее сразу же за ее расцветом, я несколько месяцев страдала над черновиками так и не отправленных электронных писем. Невозможно встретить чернокожую женщину, поднимающуюся вверх по социальной лестнице, увидеть это тонкое кружево, которое она плетет ради того, чтобы ее восприняли всерьез, и, будучи чернокожей самой, хотя бы немного в нее не влюбиться.

Но между нами не было ничего общего.

– Ради бога, я была для тебя не более чем помехой, – говорю я, задерживая в горле дым.

– Ну, в общем, да. – Она закуривает еще одну сигарету и улыбается. – Но не в том смысле, в котором ты думаешь.

– Ты снова собираешься рассказать мне, о чем я думаю?

– Ты считаешь, раз ты расхлябанная и не в состоянии контролировать свои порывы, то ты типа черная пантера, все делаешь белым назло. Но ты именно такая, как они ожидают. Я понимаю желание протестовать против этих ожиданий. Но они могут быть посредственностью. Мы – не можем.

– Посредственностью?

– Я не могу позволить ассоциировать себя с этим. Окно возможностей, пока они еще не знают, до какой степени ты черная, захлопывается очень быстро, и в него нужно успеть попасть. Нужно стать среди них своей, и, если понадобится, я пойду по головам, пока не получу желаемое.

* * *

Только когда я оказываюсь в метро, рука начинает по-настоящему кровоточить. На дворе один из тех ранних августовских дней, когда пахнет «Драккар Нуаром», старой пыльцой и разогретыми мясными консервами. Это один из тех дней, когда на ветке М полно итальянских туристов, заряженных энергией после целого дня в Banana Republic, и три остановки спустя мой пот становится их потом, а рядом со мной пышет жаром какой-нибудь Федерико. Следы крови повсюду, но я хотя бы могу положиться на свой город – здесь на это никто не обратит внимания… хотя вот ребенок у дверей вагона показывает на меня пальцем, так что я отворачиваюсь и утыкаюсь в телефон. Между Манхэттеном и Бруклином, когда сеть вновь начинает ловить, Эрик присылает мне фотографию монаха, убегающего от бабуина. Он пишет: «увидел сейчас рукопись на архивной конференции в торонто. страницы набухли, переплет рассыпается. жизнь этой штуки близится к концу. запах гнили буквально осязаем».

Я-то уже была в процессе архивирования воспоминаний о нем, хороня их рядом с другими мужчинами, испарившимися после того, как продолбили мне шейку матки, поэтому сейчас я испытываю облегчение и – да, стыд. Хочется сказать, я не такая, не удобная и не увивающаяся за недоступным и, вероятно, незаинтересованным во мне мужчиной. Ну а если все-таки такая? Что ж, в жизни существуют вещи и похуже – промышленное сельское хозяйство, христианский рок и трехмерный анимированный мистер Пропер. Потому что я, может, и не хочу быть крутой. Может, я хочу нравиться всем. Может, я не умею притворяться равнодушной по отношению к мужчинам, которые безразличны ко мне. Поэтому я пишу ему сообщение на двести слов обо всем, что знаю о бабуинах, и вновь переслушиваю голосовое от Ребекки.

* * *

Когда я захожу домой, то пальцы уже не разгибаются; пол начинает кружиться перед глазами. Говоря «кружиться», я имею в виду тараканов, которые разбегаются, пока я ищу перекись и бинт. Но, конечно, ничего из этого нет. У нас даже детектора дыма нет. В баночке из-под лекарств мы держим ибупрофен, ксанакс и алка-зельтцер с истекшим сроком годности; у нас есть кокосовое масло, на котором мы жарим бекон и которое втираем в волосы, и три ножа для масла, один из которых продолжает время от времени появляться в душе. Ни я, ни моя соседка не очень-то подготовлены к разного рода происшествиям, поэтому большую часть времени мы ладим, а крупно ругаемся только в случае настоящей чрезвычайной ситуации – обычно по поводу мышей.

Я мою руку с мылом и ищу туалетную бумагу, но бумага у нас закончилась. Думаю, не обмотать ли мне руку футболкой, – но чистых вещей у меня нет, стирку я все откладывала, надевая купальник вместо нижнего белья. В недрах шкафа я нахожу обрывок холста, заматываю им руку и выношу свои картины вместе с мусором.

* * *

Я захожу в магазинчик на углу, трачу $5.65 на упаковку хорошей, мягкой туалетной бумаги и $3.89 на большой морковный торт из кулинарии. Подумываю, не купить ли лейкопластырь, но даже самый простой стоит больше, чем я готова выложить.

Раздевшись и оставшись в купальнике, я отдаю $3.25 в прачечной за стандартную стирку и сушку и делаю несколько звонков по поводу своих студенческих ссуд. Я записываю суммы последних платежей маркером на тыльной стороне ладони, пока машинка запускает цикл полоскания, и что-то в том, как эти цифры вытягиваются в ряд на моей руке, заставляет меня поверить, что я справлюсь. Когда я возвращаюсь домой, мышь уже отъела кусок моего морковного торта, так что я завариваю овсянку и ухожу в свою комнату, где слушаю, как моя соседка и ее парень-феминист очень мило занимаются сексом, проговаривая каждое свое действие.

Я полирую резюме: вставляю туманную должность «специалиста по коммуникациям» в области продаж шампуня без парабенов для собак и, рассчитывая показать характер, описываю месяц в сырном магазине «Мюррейс», где я работала в отделе мягких сыров. Я подбрасываю парочку откровенно лживых фактов, предварительно убедившись, что любые несоответствия можно будет с легкостью объяснить, как только я войду в офис и вооружусь достаточным количеством разведданных на своего интервьюера, чтобы либо иметь возможность поддержать разговор о корпоративной культуре, либо сыграть на чувстве вины белого человека. Я хорошо прохожу интервью, несмотря на волнение, – но хоть мне бы и хотелось записать это себе в заслуги, но способность сохранять человеческий вид и производить хорошее впечатление связаны только с цветом моей кожи. Ожидания от меня в этих условиях обычно настолько низки, что не превзойти их невозможно. Я откликаюсь на несколько вакансий, оборачиваю руку туалетной бумагой и засыпаю на несколько часов.

Мне снится сон, будто кости в моем черепе разжижаются. Просыпаясь, я вижу свою корзину с бельем, осознаю неизбежность грязной одежды, кожного сала и выделений и ограниченное количество четвертаков, которыми можно расплатиться в прачечной, – и начинаю паниковать. И это еще не самое худшее. Иногда я лежу по ночам вовсе без сна и смотрю, как небо выворачивает свои внутренности наизнанку, отчего я ощущаю себя беспомощной, а иногда и вовсе как будто у меня по лицу ползет паук, – но сегодня все было иначе. Сегодня я застряла в зловещем состоянии между сном и явью: японский демон сидит у меня на груди, изо всех вытягивая шею, и раздвигает длинные ягодицы, демонстрируя торчащий между ними самый настоящий глаз.

* * *

Я думаю о своих родителях, но не потому, что скучаю по ним, а потому, что иногда видишь чернокожего старше пятидесяти на улице и просто знаешь: он-то повидал дерьма. Ты знаешь, что он преуспел в искусстве раздвоенного сознания, осторожного управления яростью под пристальным наблюдением внешнего мира и время от времени случающимся насилием. Ты знаешь, что он говорил «спасибо», истекая кровью, и получается, что несмотря на тараканов, овсянку быстрого приготовления и синяки на лице, тебе все еще повезло больше, чем ему, так что потерять несложную работу в издательстве – это не только смешно, но и оскорбительно.

Утром оказывается, что никто из потенциальных работодателей со мной еще не связался, зато Эрик присылает сообщение и картинку серафима со стояком. Он пишет: «взгляни на эту зелень. цвет называется “вердигри”, раньше его получали путем кипячения меди в уксусе», но я не отвечаю, потому что не могу заставить себя сделать ничего, кроме как подняться в туалет, и даже на это приходится себя уговаривать; хоть я ни разу не обмочилась в сознательном возрасте, именно сейчас как будто бы самое время наконец это попробовать.

Несколько дней спустя, когда я наливаю себе воды, Эрик присылает мне фотку химеры с языком в форме звезды. Он пишет: «в традициях гротески, декоративно-прикладного искусства, из которого родилось искусство гротеска. но как же круто, а. а ведь изначально “гротески” были лишь разновидностью орнамента». Я откликаюсь еще на несколько вакансий и иду в душ, и начинаю брить ноги, – но едва заканчиваю с первой, как гаснет свет. Я оказываюсь в полной темноте с бритвой в руке и ощущением, что вселенная мне на что-то намекает.

Эрик отправляет мне новые фотографии горгулий и вагины дентаты[13]; никто не перезванивает даже несмотря на то, что я вношу изменения в резюме каждый день и уже потратила $28.09 на брючный костюм из «Маршаллс».

К тому моменту, когда я чувствую, что наконец снова могу поддерживать диалог, становится очевидно, что это не диалог. Он явно не намерен вспоминать ни о том, как ударил меня кулаком в лицо, ни о той ужасной разоблачительной ночи, что я провела у него дома. Сообщения приходят с перерывами и не похожи на приглашение к разговору; обычно Эрик отправляет их около полудня или в полночь, – то есть, видимо, думает обо мне преимущественно во время обеда или когда он в постели.

В промежутках между этими сообщениями я хочу спросить его о том, что он ест. Я хочу спросить, почему он не спит. Но потом я начинаю опасаться, вдруг он вспомнит, что на другом конце телефона – я, и переписка прекратится совсем. Так было, когда наши отношения существовали только онлайн. Мы рассказывали друг другу вещи настолько ужасные, что были вынуждены избрать шутливый тон, хотя одно только это усилие выдавало нашу серьезность. А потом мы встретились. Потом я села к нему в машину и мне пришлось добавить его образу объем, наделить его ресницами и прорисовать вены на руках и родимое пятно на подбородке – и внезапно признать, что наши разговоры оказались непристойными. Поэтому, когда он присылает изображение сатира, с которого сдирают шкуру, и пишет: «обнаружили шафран и сусальное золото. мы используем синтезированный раствор, чтобы раскрыть поры», я ничего не отвечаю.

Несколько дней спустя мне подфартило: я еду на интервью для какой-то офисной подработки в Лонг-Айленд-Сити, но, добравшись туда, я узнаю, что это просто фирма по подбору кадров: собеседующая меня женщина говорит, что ее клиент ищет специалиста по обращению с отходами. Когда я появляюсь на свалке, августовское солнце печет настолько неумолимо, что стрелки, которые я нагладила на брюках теряют форму прямо на глазах. В офис я добираюсь уже в жидком состоянии; интервьюер спрашивает меня, какой вес я могу поднять, и я преувеличиваю свои реальные возможности на пятьдесят фунтов. В комнате чувствуется легкая ку-клукс-клановая атмосфера. Потом я иду в туалет и понимаю, что за время интервью у меня потекла тушь, и по моим щекам все еще катятся крупные черные слезы. Вот о чем я хочу написать Эрику, но из-за огромной экономической пропасти между нами не знаю, как рассказать об этом так, чтобы это не выглядело просьбой о помощи.

Поэтому я отправляю свой идентификационный номер налогоплательщика на электронную почту одной популярной компании с головным офисом в Силиконовой долине; они занимаются доставками через приложение. Через три дня мне присылают фирменную кепку и термосумку, чтобы еда оставалась теплой. Я получаю доступ к карте, на которой показаны районы города с наибольшим спросом. Густонаселенные районы окрашены в темно-красный, а менее населенные остаются розовыми до обеда, пока спрос не вырастает даже в сонных кварталах Куинса.

Я доезжаю на велосипеде по адресу в Сансет-парке; клиентка открывает дверь, выхватывает у меня пакет с вафлями-фри и не дает чаевые. Большую часть времени я нахожусь в Бруклине. По дороге приходят первые заказы на доставку апельсинового сока без мякоти и шампанского. По пути я заезжаю в еще пару мест за жидкостью для электронных сигарет, газировкой и памперсами. «Базой» я выбираю кладбище Святого Креста, чтобы отдыхать в относительной тишине, а также потому, что оно располагается прямо посреди Флэтбуша, отсюда удобно откликаться на заказы со всего района. Теоретически мне запрещено перевозить что-либо, что может быть квалифицировано как стимулятор, но школьники просят привезти Баббл Ти и «Мальборо», догситтеры хотят вино в коробках и подробно объясняют, где его оставить, кормящие мамочки выходят с фермерского рынка, отчаянно нуждаясь в глотке джина. Все рады меня видеть, да и я вообще-то тоже рада им: привычно заторможенным жителям Бенсонхерста, владельцам браунстоунов[14] из поколения Х, которые по каким-то причинам пользуются приложением для заказа пиццы, жителям Кони-Айленда, которые хотят насладиться поздним завтраком, выходцам из Вест-Индии, которые берут аки с рыбой и кокосовый хлеб и всегда платят наличными. В те дни, когда я ношу фирменную кепку и приезжаю раньше, чем обещает приложение, мне достаются щедрые чаевые; иногда я переезжаю через мост, чтобы поработать на Канал-стрит, изо всех сил пытаясь укрыть блюда из морепродуктов от палящего солнца.

* * *

Тем не менее, ни одна из моих коммуникаций не выходит за рамки простого «привет». Я стараюсь избежать разговоров о погоде даже с теми немногими, кто решается поддержать диалог; кроме обсуждения жесткого графика работы и сна, меня больше ни на что не хватает. Поэтому в дороге я слушаю радио, надеясь почерпнуть новые темы для беседы. Я натыкаюсь на выпуск о журналистке, которая в 2009 году получала электронные письма с угрозами. Она читает кусок одного из них и смеется: «Он писал мне первого числа каждого месяца и говорил что-то вроде “ты, <отредактировано> шлюха, как мужчины вообще находят тебя <отредактировано>”, и я думала – черт, ну это просто неконструктивно. Если тебя не устраивает моя подача как журналиста, это другой разговор». Затем в эфире появляется мужчина, отправлявший эти письма, и говорит: «Извините, у меня выдался тяжелый год».

Если я и возвращаюсь домой, то обычно из-за туалета, который я знаю и люблю, – хотя в Грейвсенде есть семейный тайский ресторанчик с прекрасным туалетом только для посетителей, и управляющие так благодарны мне за то количество зеленого карри с курицей, которым я их снабжаю, что разрешили пользоваться им бесплатно. Я стараюсь не брать те заказы, где с высокой долей вероятности окажется суп, и пытаюсь соблюдать правила дорожного движения, хотя иногда случается свадьба, парад или убийство, из-за которых мне приходится спешить и оставлять велосипед в неположенном месте. С новой диетой, состоящей из детского пюре с грушей и разваренной лапши, я почти даже свожу концы с концами, хотя немалую роль в этом сыграла и компенсация, которую мне выплатили при увольнении. Но потом я узнаю, что мне повышают арендную плату.

Новость об этом приходит в коричневом, заляпанном жиром конверте, и, поскольку пишут мне обычно только мошенники, обещающие быстрое погашение студенческих кредитов, и компании, предлагающие моментальные кредитные карты (чтобы привлечь внимание малоимущих чернокожих, рекламируют их старые звезды рэпа), я едва не пропускаю это письмо. Соседка пишет, что нам надо встретиться, когда я падаю с велосипеда прямо на чизкейк клиента. Не успеваю я подняться по лестнице, как уже вижу, что она стоит в дверях с чемоданом, сообщая, что переезжает в отремонтированную высотку в Гарлеме со своим парнем, и в этот момент на экране моего телефона загорается эсэмэска: «пришли мне фотку своей киски».

Пока я провожаю взглядом свою уже бывшую соседку, сама мысль о том, что у меня есть киска, кажется весьма нелепой. Затем я принимаюсь блуждать по квартире, пытаясь примирить существование у себя клитора с оставшимся от соседки запахом брокколи.

Смыв с волос остатки чизкейка, я возвращаюсь на маршрут; мужчины на улице напоминают мне, что да, технически киска у меня и вправду есть – и до конца своих дней я буду дрожать за ее сохранность. Тем не менее, после большого заказа на специи из «Халяль Фуд» я захожу в туалет пекарни Au Bon Pain и выполняю просьбу Эрика.

Потом я прихожу в свой недавно опустевший дом, гуглю комнаты на одного в социальном жилье в Бронксе, в стоимость которых уже включены коммунальные платежи, и ставлю клизму; затем смотрю «Сайнфелд», прочесываю профиль Джейсона Александера на IMDb – и наконец отправляюсь на Манхэттен, чтобы немного подзаработать. Переехав на велосипеде через мост Куинсборо, я мою лицо и подмышки в туалете магазина «Прэт», а потом проверяю приложение: окраины уже темно-красные, от Гарлема до Пятьдесят девятой и Лекс требуют матчу, растительное молоко, конопляные семена, продают которые огромные кофейные корпорации, явно глумясь над адептами здорового питания. Вереница из велосипедов на Манхэттене выглядит устрашающе уже в одиннадцать утра; курьеры обоих полов врываются в поток машин с порциями жареного риса, но без желания жить (кто-то, впрочем, развозит заказы ради удовольствия и кубиков брюшного пресса); туристы делают селфи посреди дороги и проверяют, не загадили ли голуби их чемоданы.

Похоже, обмена фотографиями гениталий не предполагается. Эрик присылает свою фотографию с флакончиком серебряного порошка в руках, и несмотря на его бумерский подход к искусству селфи и дурацкие перчатки архивариуса, я все равно его хочу. Я искала повод, чтобы покончить с этим; надеялась, что за две недели, в течение которых мы не разговаривали, я смогу взглянуть на ситуацию объективно и обнаружу, что с ним что-то не так. Но единственное, чего я хочу после всего случившегося за этот месяц – это чтобы меня целовали. Иногда я прошу клиентов назвать мое имя якобы для того, чтобы убедиться, что приехала по нужному адресу, но в основном ради того, чтобы просто его услышать.

Пять упаковок кейла для покупателя на восьмом этаже Флэтайрон-билдинга. Флакон розовой воды для покупателя из Гринвич-вилладж, чей лабрадудль сбивает меня с лестницы. Лейкопластыри и сигариллы для покупательницы, которая выбегает из книжного магазина «Стрэнд», зажав в руках туфли на шпильке. Постоянно заказывают буррито и всегда без бобов. Три парика из черных малазийских волос для покупательницы из Бауэри с наполовину бирюзовой головой. Мокрые почтальоны из Челси с усталыми блуждающими глазами, белые наркодиллеры в Сперри, машущие проезжающей мимо полицейской машине, курьеры, развозящие пиццу и цветы, – все мы повязаны между собой особым чувством, не дающим нам провалиться в разверстые пасти города. Впрочем, сейчас, проходя по вентиляционной решетке метро, я была бы не прочь провалиться вниз – несмотря на многонациональную толпу, от которой рябит в глазах, марширующих на моем пути бизнесменов, мешанину из стекла, стали и страшных деревянных поездов в игрушечных магазинах Верхнего Ист-Сайда, я не чувствую, что куда-либо двигаюсь. Я все меньше заморачиваюсь насчет мест для парковки, когда заказов становится больше, и, выходя из печальной студии рядом с Центральным парком почти в час ночи, я обнаруживаю, что мой велик не то чтобы украден, а просто разлучен со своими колесами. Так что я беру корзинку и звонок и держу их на коленях, сидя в вагоне сначала на ветке F, потом на ветке L, а потом пересаживаясь на предсмертный пердеж, именуемый автобусом B60, засыпая еще до того, как упаду в кровать, и просыпаясь, когда в дверях нарисовывается хозяйка квартиры, она же йогиня, сосущая подавляющий аппетит леденец, и требует либо заплатить за жилье, либо свалить, намасте, до того, как я приму ледяной душ и возьму в прокат один из тех монструозных городских велосипедов, которые, как правило, не рассчитаны на девушек ростом ниже пяти футов двух дюймов, и которые, как правило, не способствуют доставкам заказов вовремя и не уберегают от того, чтобы не облиться чьим-то гаспачо или не растянуться на перекрестке, смирившись с гибелью той части себя, которая еще уцелела после выступления мариачи на ветке M.

Я просыпаюсь, когда угрюмые славяне выставляют мои вещи на тротуар, и вынуждена в семь утра пререкаться по поводу своего тостера, из-за которого приходится брать такси и ехать на склад в Бедфорд Парк. На моей карте город окрашен розовым: заказов особо нет, несмотря на ливень, очистивший улицы. Одинокая женщина выскакивает из метро с полиэтиленовым пакетом на голове; продавец зонтов смотрит на нее из своего угла и недовольно цыкает; потоки воды перекрывают Грейт-Джонс-стрит, и это одна из тех редких ночей, когда все сидят по домам со всеми нужными соусами и лекарствами, и мои услуги никому не нужны.

В надежде найти заказ я спускаюсь чуть ниже по карте и останавливаюсь перед несколькими популярными кафешками. Захожу в одну из них, чтобы попросить стакан воды, и, поскольку персонал меня знает, они угощают меня ньокки алла водка за счет заведения. Они обслуживают меня как посетителя, кладут на стол сложенную тканевую салфетку и посыпают блюдо пармезаном. Это похоже на шутку, потому что я все еще в велосипедном шлеме, а на телефоне в приложении открыта карта. Я смотрю на еду, оглядываю пустое кафе и чувствую, что теряю аппетит. Извинившись, я сажусь на свой велосипед из городского проката и уезжаю из центра, чтобы подышать свежим воздухом, но это не помогает. Такое чувство, словно на мне свинцовый фартук, а конечности отказывают одна за другой. На карте я замечаю два моста. Затем приходит первый заказ. Это стандартная покупка в супермаркете, – хотя, когда я добираюсь до магазина и пролистываю список покупок (ватные шарики, хрустящая арахисовая паста, биск из лобстера из отдела готовой кулинарии), то вижу, что меня просят заехать еще в одно место, в армейский магазин на 45-й авеню, и купить там хирургическую пилу для костей.

В супермаркете помимо меня только три человека, и один из них – кассир. В отделе морепродуктов мне улыбается женщина, но в ее улыбке читается немой вопрос: а где все? Я чувствую глупость нашего положения, свою зависимость от густонаселенности этого города, – я столько времени ненавидела ее, но она оказалась последней преградой, отделяющей меня от какого-то немыслимого уровня одиночества.

Переливая биск в контейнер, я стараюсь сосредоточиться исключительно на супе, а не на мыслях о собственных зубах, коже и остальном теле, постепенно превращающемся в прах. В армейском магазине продавец не задает никаких вопросов, и я не задаюсь вопросами насчет покупки, пока не оказываюсь на полпути к месту своего назначения – это больница. Через четверть мили какая-то машина игнорирует знак «Стоп», я резко торможу и проливаю весь суп. На этом этапе своей карьеры я способна сообщить практически любые плохие новости о судьбе супа, но уже подходя ко входу, замечаю остатки лобстера на своих ботинках. В ту же самую секунду из больницы выходит Ребекка в халате и резиновых сабо.

На мгновение я думаю, может, еще успею отжать носки до того, как она подойдет ко мне, – но уже слишком поздно. Если она и шокирована, то на ее лице это никак не отражается. Она снимает перчатки и заглядывает в пакеты; внимательно рассматривает пилу и вздыхает. После этого она просит меня зайти внутрь.

Мы идем через приемный покой; в воздухе отчетливо ощущаются запахи всех телесных выделений. Не помогает и освежитель воздуха с запахом ананаса на стойке регистрации, где выпрашивает обезболивающее мужчина с протезом руки и плавает в собственных отходах огромных размеров золотая рыбка. Мы заходим в лифт; я пытаюсь затронуть тему супа, но Ребекка останавливает меня одним движением руки.

– Неважно, – говорит она.

Мы доходим до кафетерия, где она выдвигает стул и просит меня присесть. Сама она устраивается напротив, достает арахисовую пасту, вынимает из кармана ложку и вытирает ее об халат.

– Почему ты не перезвонила? Я оставила тебе голосовое, – интересуется она, открывая банку с пастой и окуная палец в собравшееся наверху масло.

– Я была занята, – отвечаю я, и в памяти всплывает это сообщение, скрытый смысл ее слов и осенившая меня догадка, что в момент записи она, возможно, улыбалась. Сейчас голос у нее другой. Он мог бы принадлежать любой женщине ее возраста. – В приложении заказ был на имя Бекки Абрамов.

– Девичья фамилия. – Она облизывает палец и хмурится, глядя в банку. – Это опасная работа для женщины. Откуда ты знаешь, кто окажется по другую сторону двери?

– Этот город больше не такой опасный, – бросаю я, наслаждаясь вкусом давно затертого клише. Что-нибудь в этом духе я сказала бы своему отцу, когда он еще был жив и пытался заставить себя позвонить мне. – Я потеряла работу, – продолжаю я, думая, что почувствую облегчение, и немедленно понимая, что ошибалась.

– Мне жаль. – Ребекка пододвигает ко мне банку арахисовой пасты и протягивает свою ложку.

– Для чего пила? – Я поворачиваю ложку, чтобы взглянуть на себя, и, хотя я знаю, как преломится отражение, оно все равно застает меня врасплох.

– Я работаю здесь, в госпитале для ветеранов, судмедэкспертом. У парня, которого привезли сегодня, самый крепкий череп из всех, что я когда-либо встречала. Мой муж не рассказывал тебе, чем я занимаюсь?

– Мы не говорим о тебе, – отвечаю я, раздумывая, будет ли ей больно это слышать. Меня возмущает, что она в принципе предположила, будто мы станем о ней разговаривать, но это длится лишь до тех пор, пока я не вижу разочарование на ее лице.

– А мы о тебе говорим, – произносит Ребекка, и мне кажется, будто она ожидает, что я спрошу, о чем именно, поэтому я воздерживаюсь от вопроса. Но узнать мне хочется. Я хочу знать, что он сказал обо мне, и когда она улыбается, я понимаю: все написано у меня на лице.

– И тебе это нравится? Нравится слушать о том, чем мы занимаемся?

– Не то чтобы нравится. Но я предпочитаю располагать информацией. Держать руку на пульсе. Я знаю, что это не про тебя.

– Откуда тебе это знать?

– Оттуда, что тебе плевать, кто окажется по другую сторону двери.

Она на мгновение замолкает и смотрит на меня отстраненным, изучающим взглядом.

– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – зовет она, закручивая банку и направляясь к лифту, который обклеен листовками, вопрошающими: «Нужна помощь? Война вернулась домой вместе с тобой?»

Мы спускаемся на этаж ниже подземного паркинга и заходим в комнату, залитую флуоресцентным светом, которая напоминает выставочное пространство в «Икее», только с уже побывавшей в употреблении мебелью: все простое, хоть и слегка кривоватое, небольшой письменный стол, заваленный листами розовой перфорированной бумаги, одинокий компьютерный стул без подлокотников, в углу маленькая, вся в известковом налете, душевая. Ребекка роется в пластиковом контейнере и достает серый защитный костюм.

– Вот, надень это, – говорит она, сбрасывая свой белый халат и завязывая волосы в хвост обычной резинкой. Когда она раздевается, я замечаю у нее на шее татуировку: «благодарная». – Тебе не обязательно снимать одежду. Это я просто не выношу жару.

Не то чтобы я напугана видом ее тела, но мне действительно не хотелось бы перед ней раздеваться – сейчас, когда я видела это тело, мраморную плоть, ноги, которые кажется, заканчиваются у шеи, скучный бежевый бюстгальтер и трусы с высокой талией и надписью «Среда». Ей совершенно безразлично, что ее видят такой. Я выставляла тело напоказ и за меньшее – за чаевые, обед, за пальцы мужчины, чьего лица я даже не вижу. Но теперь, взяв костюм, я понимаю, что постирать трусы руками было недостаточно. Я чувствую, как внимательно Ребекка инспектирует места, в которых побывал ее муж. В итоге я решаю не раздеваться и натягиваю костюм поверх одежды.

Ребекка протягивает мне респиратор с фильтром из активированного угля и вставляет две батарейки в транзисторный радиоприемник, а затем моет руки и натягивает фиолетовые перчатки. Она просит меня включить радио, но бархатный голос из динамика произносит только «Холл и Оутс[15]» и немного погодя: «Время ваших звонков».

Размяв шею, Ребекка направляется к металлической двери. Я хочу попросить ее остановиться.

– Ты когда-нибудь видела труп? – спрашивает она, входя в комнату, где нас уже ждет вскрытое тело черного мужчины с аккуратно снятым скальпом.

– Да, мамин, – вырывается у меня прежде, чем я успеваю о чем-либо подумать. Она останавливается, хотя до этого увлеченно обвязывала синюю резиновую трубку вокруг своей руки.

– Я этого не знала, – произносит она наконец, возвращаясь к своему занятию. – А Эрик знает?

– Нет.

– Это хорошо, – кивает Ребекка, переворачивая тело на бок и убирая прилипший к ногам мусор. – Оставь хоть что-нибудь для себя. – Она вставляет ватные шарики трупу в анус.

Я стараюсь не отводить взгляда от тела. Это обычное дело, убеждаю я себя, в закромах моей памяти есть уже целый каталог таких вот лежащих на спине мужчин. Но этот открытый рот, эти гениталии, бледные ступни – это для меня слишком.

– Как он умер?

– Его сбила машина. Семья потеряла его след. Деменция.

Она распутывает шнур от пилы.

– Включи радио, ладно?

Когда я увеличиваю громкость, тот же самый голос говорит: «…успешное белое этно-государство. Следующая песня прозвучит для Герты из Уильямсбурга. Пристегните ремни, “Private Eyes”!». Начинает играть музыка, и Ребекка приступает к черепу, с которого уже снята кожа. Она запускает пилу и касается ею кости.

– Зачем ты мне звонила? – спрашиваю я, главным образом для того, чтобы не стоять молча.

– Не знаю. Думаю, я пыталась понять.

– Понять что?

– Почему он выбрал тебя, – тихо отвечает она, полностью сосредотачиваясь на том, чтобы извлечь мозг.

Когда она его достает, он выглядит и меньше, и не таким розовым, как я ожидала. Она внимательно оглядывает череп, нажимает пальцем на шов. С этого места она выглядит как сгусток мышечной памяти, как артиллерист в атаке в защитном костюме; долото и энтеротом так и мелькают у нее в руках.

Мое тело вскипает под костюмом, но я не знаю, как сдвинуться с места. Я могу что-то упустить; я не ухожу из-за незаметного шва на веке и влажных волос на шее у Ребекки, из-за того, что через час этот человек без мозга будет выглядеть как спящий. Мы не разговариваем, но я знаю, что нужна именно там, где стою сейчас, увеличивая или уменьшая громкость радио согласно ее приказаниям. Ей явно нравится песня «Rich Girl» – она тихонько отстукивает ритм ногой. Мы раз за разом слушаем одни и те же рекламные ролики снова и снова, а когда она заканчивает, возвращаемся в ее кабинет.

Пока Ребекка принимает душ, я снимаю костюм и переключаю радио на АМ-волну. Голос говорит: «Примите Христа как своего истинного…»; снова появившись в комнате Ребекка накидывает на плечи куртку и выключает радио.

На улице почти нет машин. Мы делим одну сигарету на двоих, потому что ей кажется, что так эта сигарета не считается. Она говорит, что понимает, как это иронично – быть судмедэкспертом и курить, но несмотря на все почерневшие внутренности, которые она перевидала, вскрыть грудную клетку ветерана какой-нибудь войны и обнаружить там здоровые легкие кажется ей куда более пугающим.

– Представь себе жизнь, прожитую настолько осторожно, что не осталось никаких отметин о том, что ты вообще жил, – говорит она. – Я думала, что стану хирургом. Потом, на первом курсе медшколы, у нас было первое вскрытие, и внутри оказалось так много нового. Можно быть уверенным, что пациент соврет о том, сколько он пьет или курит, но его труп расскажет об этом наверняка. – Она закуривает еще одну сигарету и вздыхает. – Это как залезть в дом незнакомца и перетрогать все его вещи.

– Мне очень жаль, – произношу я, но она смеется в ответ.

– Нет, это не так. – Ребекка бросает на меня долгий взгляд и нажимает на кнопку на брелоке, заводя машину. Я смотрю, у какого автомобиля загорятся фары, и это оказывается серебристый внедорожник. – Ты видела нашу дочь. Когда осталась на ужин, – наконец произносит она, и в этот момент мне становится ясно: несмотря на всю эту прелюдию длиной в целый вечер, Ребекка, – и это вполне естественно для людей вроде нее – видит во мне не человека, который только что наблюдал за тем, как она препарирует мертвеца, а человека, который черный, и поэтому нуждается в ее поддержке.

– Да.

– Что ты о ней думаешь?

– Не знаю. Выглядела неплохо, – отвечаю я, хотя, разумеется, она так не выглядела. Девочка казалась одинокой, как будто с последнего раза, как ей кто-то заплетал косички, прошло много-много лет.

– У нее нет друзей, – говорит Ребекка, забыв про сигарету в руке.

– О, – мычу я, стараясь показать свою незаинтересованность, но сам принцип наших отношений с Эриком предполагает, что я не должна знать ничего о его семье, но это не отвлекает меня от мыслей о выражении глаз Акилы. Желание сопротивляться попытке Ребекки провести параллель там, где ее нет, напрягает меня меньше, чем чувство неловкости перед ее дочерью, которая, может, и хотела бы обзавестись друзьями, но точно бы оскорбилась, узнав, что мать обсуждает ее с посторонними. Но потом я смотрю на лицо Ребекки, на тлеющую в ее руке сигарету, и сейчас легко поверить в то, что женщина, которая гналась за мной по лестнице, и женщина, которая распилила восемь миллиметров черепа, – это один и тот же человек, человек, склонный решать проблемы любыми средствами. Очевидно, мне это не близко.

Я позволяю себе позлорадствовать, но в целом вынуждена признать, что она права, и это важно; я думала об этом, потому что сразу увидела, как сильно изолирована от обществ их дочь – это сразу бросилось в глаза, я и сама такая, одновременно очень заметная и невидимая: чернокожая и одинокая. Тем не менее, мне как будто нужно посоперничать с девочкой за то, у кого трудней жизненная ситуация, – и поэтому я говорю ей, что мне некуда идти. Я собиралась просто сухо констатировать этот факт, но вырвавшиеся у меня слова звучат жалко, а засохшие остатки супа под ногтями на ногах только подчеркивают весь мой нескончаемый позор. Мое признание Ребекка встречает без удивления и без сочувствия; она докуривает сигарету, рассматривая свои руки, а затем выдерживает паузу – примерно как тогда, после караоке, – выбрасывает окурок и велит мне садиться в машину.

* * *

И вот я засовываю велосипед в багажник, и мы в молчании едем в сторону ближайшей док-станции. Мы выезжаем за пределы города; меня поражают кондиционер, мягкие оранжевые огни на приборной панели, запах фреона и вишни в салоне новой машины. Я засыпаю под шипение радио и тянущиеся мили неба цвета серы в окрестностях Уихокена, ненадолго открывая глаза в туннеле. Когда Ребекка паркует машину и выходит к почтовому ящику, с ходунками в руках, я уже наполовину проснулась, но в этом действии столько обыденного шарма, что я снова притворяюсь спящей.

Она ведет меня по лестнице наверх, в гостевую спальню, где стелет новую простынь, бормоча что-то насчет туалетных принадлежностей, органической зубной пасты и соседской собаки. Я выдавливаю вынужденный смешок, который звучит громко и сухо, усугубляя вымученность наших совместных усилий вести себя как ни в чем ни бывало. Я прекрасно осознаю размеры дома, хотя и стараюсь занять как можно меньше места в пространстве. Я знаю, что у комнаты есть владелец; здесь посчитан каждый квадратный метр и, вероятно, нет мышей. В этой комнате, где никто не спит, все равно видны признаки жизни: фотокартины из супермаркета с видами булыжных мостовых под дождем и фруктов без косточек, мрачные курящие женщины Хельмута Ньютона, шторы того же лилового оттенка, в который моя мама красила кухню в тот день, когда покончила с собой, слишком симметричные складки и морщины на обивке мягкой мебели. Вся эта готовность украшать свой быт, зная, что превратишься в прах, вызывает у меня одновременно ненависть и понимание. Хочется даже забрать свой тостер из хранилища и наконец найти дом, где я смогу его поставить.

Меня утешает то, что Ребекке, похоже, тоже некомфортно, потому что даже когда она наклоняется, и я наконец прихожу к выводу, что выгляжу лучше, я все равно чувствую ее превосходство, ее удовлетворенность своей благотворительностью, даже несмотря на то, что она стоит в дверях с хмурым лицом и говорит: «Это только на время» так, как если бы она просто смирилась с моим присутствием у себя дома, а не инициировала все это. Она стоит в дверях, пока я скидываю обувь и снимаю носки. Я распускаю волосы и стараюсь не встретиться с ней взглядом. Потом она проходит в комнату и начинает говорить, сжимая руки и глядя в сторону.

Она говорит, что она прогрессивная женщина, что это спорный вопрос о том, насколько нам как виду свойственна моногамия, и что открытый брак, может, и хорошо звучит в теории, но на практике Эрик не силен в тайм-менеджементе, так что не могли бы, пожалуйста, эти отношения с ее мужем как-нибудь прекратиться. После этого она выходит из комнаты, очевидно, испытывая такое же облегчение, как и я.

Какое-то время я лежу в темноте, размышляя о том, как буду себя чувствовать, если прекращу отношения с Эриком. Ответ, который тут же приходит на ум – отлично, и не только потому, что он все равно взят взаймы, но и потому, что тогда за мной останется последнее слово. Он может быть единственным мужчиной за последнее время, который заставил меня кончить, но у него даже «Твиттера» нет. Я могла бы найти себе ровесника. Ровесника, который аккуратно подстрижен, не пьет и говорит о Боге в женском роде, чье развитие как личности можно легко проследить онлайн. Но потом я думаю обо всей работе, что уже проделала с Эриком. Я думаю о нашей переписке, горячих утренних исповедях, которыми мы обменивались без стыда. Когда он звонит в полночь и говорит: «Я не жестокий человек», то уже не имеет значения, так ли это на самом деле. И когда он добавляет «Я знаю, что ты личность» и кладет после этого трубку, мне не важно, что у него заплетается язык. Значение имеет только след, отпечаток – звонка, разговора, девушки на другом конце.

5

Утром приходит сообщение от Эрика: «буду дома через четыре дня. у меня есть сюрприз». Я ничего не отвечаю; сидя в кровати и чувствуя на зубах утренний налет, я вдруг слышу звуки чьих-то занятий тай-бо на первом этаже и вспоминаю, где нахожусь. Я вспоминаю, как Ребекка просила вернуть ей мужа; теперь, поспав дольше четырех часов, я чувствую себя менее готовой удовлетворить эту просьбу, чем прежде.

Моя мать любила включать Бруклинский табернакальный хор в пятницу вечером, когда моей единственной целью было залечь в ванной, а сейчас Ребекка, словно еще один пассивно-агрессивный будильник, ритмично хлопает под Билли Бланкса. Пора вставать. Впрочем, в этот раз я выспалась и рада, что мое тело все еще способно само вырабатывать дофамин. Потом я замечаю в углу свои уделанные кроссовки и вспоминаю, что мне должно быть стыдно. Я стараюсь понять, что в комнате не так – но, оглядываясь по сторонам, вижу – придраться не к чему; все хоть и не то чтобы красиво, но тщательно продумано. На прикроватной тумбочке лежат кусок мыла в форме розы, новая зубная щетка, спортивные штаны и футболка с надписью «Фестиваль тюльпанов в Хадсон Вэлли». На мгновение я заставляю себя подумать, что это моя комната, и вжимаю лицо в подушку. Когда я поднимаю голову, то вижу в дверях Акилу.

Хоть мы и одной породы, мне трудно проникнуться сочувствием к ребенку, звук шагов которого едва различим. Я даже не слышала, как она открыла дверь. Как и у матери, ее молчание агрессивно в своей непринужденности, и, хотя я обычно нелегко иду на контакт с чужими детьми, ее бесстыдство придает мне храбрости, и я позволяю себе рассмотреть ее хорошенько. У нее блестящие смуглые щеки, насупленный взгляд, футболка с принтом из «Времени приключений», копна торчащих волос и стиснутые кулаки. Поскольку когда-то от меня никак не могли отстать многочисленные тетушки и настоятельницы нашей адвентистской церкви, которых ужасно беспокоили моя неоформившаяся подростковая грудь и индекс массы тела, я не хочу лезть не в свое дело и обращать внимание на волосы Акилы. И все же этот взрыв у нее на голове одним своим видом осуждает ее тонковолосых родителей, которые явно пытались что-то предпринять, но потерпели неудачу.

– Ты подружка отца, – спокойно заключает она – без негодования или осуждения в голосе, но от этого ее утверждение почему-то звучит еще хуже.

Я хочу встать с постели, но ночью сбросила с себя одежду. Мое вывернутое наизнанку белье валяется на полу посреди комнаты. Это я здесь взрослая. Я плачу по счетам. Я не буду рабом своего гипофиза. Но требовать от нее уважения ко мне настолько нелепо, что слова застревают у меня в горле.

– Ага, – отвечаю я, и она хмурится и захлопывает дверь.

В душе отличный напор воды. Я испытываю неожиданное благоговение перед своими новыми туалетными принадлежностями. Я пользуюсь мылом, но стараюсь не сгладить рельеф лепестков. Я чищу зубы новой щеткой и наслаждаюсь жесткими щетинками и мерзким привкусом соды в пенсионерской пасте, которая кажется мне закономерным переходом от моей обычной сладкой пасты «Пеппа Пиг». Я не могу вспомнить, когда в последний раз чистила зубы, поэтому в этот момент чувствую себя ответственным человеком.

Натягивая штаны и футболку, которые оставила для меня Ребекка, я решаю, что единственный способ отплатить ее за помощь или уйти отсюда с хоть каким-то подобием достоинства – это ни к чему не прикасаться и быть как можно более незаметной.

Я привожу комнату в первоначальный вид. Из-за окна доносится приглушенный загородный шум: мягкий гул электрокаров, сдержанный лай сторожевых собак, смех чистеньких детей, щелканье магнитных застежек от сеток на дверях и звон жуков, усердно старающихся натрахаться до смерти. Спокойствие убивает мою перистальтику, но куда важнее сейчас подключиться к вай-фаю, поэтому я спускаюсь вниз, где отжимается Ребекка. Она бросает на меня взгляд, но ничего не говорит и вообще-то очень зло выглядит – хотя, может, именно так она и выглядит, когда тренируется. Я какое-то время надеюсь, что она начнет разговор, но она настолько сфокусирована и за этим так неловко наблюдать, что я ретируюсь на кухню, где ест кукурузные хлопья Акила.

Девчонка меня игнорирует, и я стараюсь тоже не обращать на нее внимание, но я не знаю, где у них хранятся чашки. «Где у вас чашки?» – спрашиваю я тихим голосом, который удивляет меня саму. Акила вздыхает, плетется к шкафчику и, игнорируя все нормальные стаканы тянется к кружке с выцветшим логотипом Капитана Планеты. Я споласкиваю ее и наполняю до краев. Мне бы хотелось забыть наш предыдущий диалог, но что-то в ее скучающем виде, типичном для подростка, не дает мне перестать думать о том, что я хоть и старше, но занималась ерундой, – и еще видела пенис ее отца. Однако я так поражена прозрачностью воды, что на мгновение и вовсе забываю о присутствии Акилы, наливая себе второй, а потом и третий стакан.

Когда я спрашиваю пароль от вай-фая, она указывает на холодильник. Между фотографиями Эрика в Греции и Акилы в костюме подсолнуха висит бумажка со словом «темнопурпурный». Я забиваю его в телефон, а затем перевожу взгляд на фото Акилы, на длинные желтые лепестки вокруг ее маленького несчастного лица. Я замечаю, что на ней футболка с изображением Супермена.

– Тебе нравится Супермен? – спрашиваю я этим же ужасным тихим голосом. – Мне нравится.

– Супермен не нравится никому, – отвечает она с сердитым пренебрежением, от которого у нее каким-то образом проясняется лицо.

К счастью, на кухню заходит Ребекка, держа на руках их, как я полагала, кота. Он вырывается у нее из рук и пулей вылетает за дверь, и, помимо удивления от того, что этот полосатый толстяк оказался чужой собственностью, резкую боль мне причиняет узнавание: этого же кота, свернувшегося у ног Эрика, я видела в ту, первую ночь.

– Ну и замечательно, проваливай, – говорит Ребекка, открывая морозилку. Это напоминает мне о матери, о первых годах нашей жизни в Латэме, о том, как ей всегда было слишком жарко. Когда первый снег превращался в лед под моросящим дождем, она брала машину и нарезала круги на парковке перед «Волмартом». Даже будучи трезвой, она постоянно потела и увлекалась теми активностями, от которых потела еще сильнее – капоэйрой, дзюдо, техниками диафрагмального дыхания, которые она осваивала по кассетам.

Ребекка вытаскивает голову из морозилки, выпивает литр воды и берет пачку кукурузных хлопьев.

– Не забудь сегодня выйти на пробежку. Пробеги хотя бы милю, хорошо? – говорит она, когда Акила пытается ускользнуть из кухни. Затем берет йогурт, смотрит на меня и уходит, не сказав ни слова.

Вернувшись в гостевую спальню, я подключаю ноутбук к вай-фаю и продолжаю откликаться на вакансии. Я расширяю горизонты, отправляя резюме на должность корректора в оружейном магазине на Стейтен-Айленде и секретаря в школе для клоунов в Джерси-Сити.

Я возвращаюсь на кухню и замечаю, что Ребекка обувается. Увидев меня, она вздрагивает, но быстро приходит в себя. Она сообщает, что уходит за продуктами; это звучит очень странно. Нет никаких причин, по которым мне следует знать, куда она собирается, но это одно из многих печальных последствий нашего сожительства. Я уже чувствую, что должна чрезмерно информировать ее о своих телодвижениях, заверять, что я ищу работу, – и вот теперь нарочно шуметь, сообщая о своем приближении. Я вижу, она тоже чувствует абсурдность этой необходимости отчитываться передо мной.

Перед выходом она решает показать мне, где у них хранятся бутилированная вода и витамины, и делает это так, как будто злится на меня. Она открывает шкафчик, сопровождая это фразой «если понадобится», и резко захлопывает дверцу.

Когда она уходит, я отправляюсь бродить по дому, чтобы сориентироваться на новой местности. Включаю свет на кухне и рассматриваю высокотехнологичные приборы, которыми она нашпигована: плавные линии, светящиеся циферблаты. Мне никак не удается привыкнуть к ощущению ковра под ногами; в каждой комнате я отмечаю его мягкость.

Пока я изучаю кулинарные книги, с пробежки возвращается Акила. Не обращая на меня внимания, она достает из холодильника газировку, проверяет ее калорийность и возвращает бутылку на место.

– Как побегала?

– Не знаю. Странно.

– Странно? – переспрашиваю я, пока она берет яблоко и на мгновение задумывается над ответом.

– Люди таращатся на меня. Когда я выхожу на улицу.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, иногда, когда я бегаю или катаюсь на велосипеде, я замечаю, как кто-нибудь из соседей за мной наблюдает.

– Тебе стоит рассказать об этом родителям, – говорю я. Она кладет яблоко обратно и пристально на меня смотрит.

– Нет. Я не хочу, чтобы они думали… Я здесь только два года.

– Это твой дом.

– Ну да, а до него у меня было еще три, – отвечает она, и мне кажется, что этого просто не может быть. Акила выглядит слишком юной.

– Сколько тебе лет?

– Двенадцать. Почти тринадцать уже. А тебе, года двадцать два?

– Двадцать три.

– И тебе негде жить?

– Нет, больше нет, – киваю я.

Ее лицо смягчается.

– У тебя должен быть запасной план.

– Зачем?

– Ну знаешь, на случай, когда закончится вся эта история с моим отцом.

Я выхожу подышать свежим воздухом, стараясь не думать о том, что сказала Акила. В этом районе все чужеродно; воздух ароматен, а мейплвудские домики окружены мягкой изумрудной травой. Здесь, похоже, через каждые полмили поля для гольфа, кишащие всякой невероятной живностью вроде журавлей и зайцев, снующих по лужайкам вокруг маленьких белых гольф-каров. От слепого дождя у меня начинают еще сильнее виться волосы.

Летит какая-то диковинная птица, точно не голубь. Через щель в заборе за мной наблюдает пожилая белая женщина. Я проверяю свой банковский счет: после автоматического списания по студенческому кредиту на карте осталось тридцать долларов.

Я оставляю на холодильнике записку, сажусь в автобус и выхожу в Ирвингтоне, где, согласно моей карте, сейчас наибольший спрос. Под спросом я имею в виду заказа два в час. Велопроката здесь нет, поэтому приходится идти пешком, – а на полпути во время моей первой доставки, покупатель отменяет заказ.

Следом приходит большой заказ на доставку вареников. Это кажется спасением, но когда я прихожу за ним в кафе, владелица рассказывает мне анекдот, пока я расплачиваюсь, и выглядит очень оскорбленной, когда я не смеюсь в ответ. После этого никакое дружелюбие не способно загладить моей вины, и она продолжает с характерным акцентом отпускать шпильки насчет «приложения», проходясь, насколько я могу понять, по всему поколению миллениалов, а в конце и вовсе тыкает в меня пальцем и произносит «Обама». Само по себе это, конечно, не повод для беспокойства, но я нервно оглядываюсь и замечаю краснощеких восточно-европейских мужчин; надо смываться.

Отягощенная варениками, я пробегаю две мили до нужного адреса и обнаруживаю, что одна подъездная дорога к дому занимает еще полмили. В дверях клиент протягивает мне руку для рукопожатия; она оказывается мягкой, словно бы совсем без костей. Я понимаю, что это доктор Хаверманс, выдающийся дерматолог из Парк-Слоуп, чьей низкопробной рекламой поезда на ветках R, Q, и M обклеены с 1995 года. В жизни он ниже ростом и с темными кругами под глазами, но я прежде никогда не встречала знаменитость, и когда он спрашивает, не хочу ли я пройти внутрь, я, конечно же, соглашаюсь.

Он дает мне триста долларов и просит снять обувь, и я кладу деньги в карман и делаю, что велено – а велено мне давить голыми ногами помидоры и сырые яйца, пока доктор слушает Арво Пярта. На прощание он вручает мне крем для лица с экстрактом морских водорослей, и хотя эта ситуация и близко не напоминает худшее, на что мне приходилось идти ради денег, чувствую я себя так же паршиво.

* * *

Я доезжаю на метро до склада, и забираю из своей ячейки пару кистей, слабительные свечи, какие-то простенькие шмотки из Forever 21 и тюбик бирюзовой краски. На обратном пути до меня доходит, что я, возможно, не смогу попасть в дом. Интересно, не было ли слишком дерзко с моей стороны просто оставить записку? Должна ли я была появиться к ужину, на который теперь опаздываю? Большую часть жизни мне не приходилось ни перед кем держать отчет о своих перемещениях. Я могла обойти весь Бродвей, не моргнув и глазом. Я могла бы погибнуть в пожаре, и меня бы не хватились, пока пожарный не наткнулся бы на мои зубы на пепелище.

От станции я иду пешком и, подойдя к дому, задерживаюсь на крыльце, чтобы насладиться густым августовским воздухом. Кажется странным, что всего три месяца назад Эрик написал мне, указав на пропущенную запятую в описании профиля.

Я стучу в дверь и, когда никто не отзывается, прохожу в дом. Минуя комнату Акилы, я вижу, что она сидит за туалетным столиком и сражается с волосами. «Начни с концов», – советую я, но в ответ она только молча закрывает дверь. Я ретируюсь в гостевую спальню и достаю из носка яичную скорлупу; удаляю из телефона приложение по доставке, выдавливаю бирюзовую краску и начинаю подмалевок автопортрета, но всякий раз что-то идет не так. В дверях появляется Ребекка в длинном халате, сама по цвету сливающаяся с шелком.

– Эта собака не утихает весь день, – жалуется она, будто обращаясь к кому-то другому. Манера, с которой она подается вперед, ожидая ответа, свойственна обычно уже завязавшейся беседе, где собеседники могут себе позволить риторические реплики. Я чувствовала себя куда комфортнее, когда Ребекка меня игнорировала. Когда я думала, что она жалеет, что пригласила меня пожить у них.

– Я ничего не слышу, – отвечаю я, и она хмурится.

– Помоги мне кое с чем, – заявляет она, и мы направляемся в их спальню.

Я стараюсь не выдать своего знакомства с обстановкой дома, но знаю, Ребекка наблюдает за мной. Я чувствую, как на моем лице появляется выражение узнавания, хотя свет приглушен, а на полу валяются газеты.

Она протягивает мне один конец простыни на резинке.

– Представь себе, я уже полчаса пытаюсь застелить постель! – возмущается она.

Нет, я не могу это представить. Я смотрю на кровать и представляю их вместе, – и это зрелище кажется ужасным не потому, что я хочу, чтобы Эрик принадлежал только мне, а потому, что жизнь у них, должно быть, невыносимо скучная: просмотр телевизора допоздна, несвежее дыхание по утрам и сонный, машинальный секс в позе на боку.

Немного помучившись, мы решаем, что проще всего будет поставить матрас вертикально и натянуть на него простынь.

– Ты не сказала ему, что я здесь, – удивляюсь я, когда она ложится на середину кровати в позе морской звезды.

– Как-то к слову не пришлось.

Наутро Эрик присылает мне сообщение: «три дня. даже не спросишь, что за сюрприз?». Я не отвечаю: хочу избежать неловкости угадывания и насладиться его явным недовольством от того, что я молчу. На свидания я хожу не так уж и долго, всего несколько лет, но, конечно, подарки уже получала; большинство из них были в спешке куплены в дьюти-фри, способствовали ожирению, пагубно влияли на вагинальный pH или переоценивали мой интерес к Линдону Б. Джонсону[16] или Нью-Йорк Метс[17]. Я никогда не принимала такое на свой счет, – но с Эриком-то все по-другому. Он знает, что я делала со своими куклами. Он знает, что я позволила мальчику, в которого была влюблена во втором классе, вырвать себе три молочных зуба. Так что даже если он подарит мне виски из аэропорта, мне придется принять это на свой счет.

– Мне назначили интервью, – сообщаю я Ребекке, получив письмо из клоунской академии.

Я не готовилась, но раздел «О нас» на их сайте вполне информативен, даже намеренно вальяжен: там полно слов вроде «дерзость», «разрушение» и «Анакин, офисный пес».

Ребекка склонилась над орхидеей с парой серебряных ножниц в руках. Когда она поднимает голову, я с удивлением замечаю, что она в очках.

– Ты в этом пойдешь? – спрашивает она, опять переключая внимание на цветок, на солнце линзы ее очков темнеют. Она похожа на сумасшедшего ученого; изогнутые ножницы на фоне длинного тонкого стебля орхидеи выглядят пугающе.

– Просто хотела сообщить, что скоро уберусь с твоих глаз, – поясняю я, пока она срезает один из самых больших цветков.

– Черт побери, – произносит она, откладывая ножницы. – О чем ты вообще?

– Меня пригласили на собеседование, – отвечаю я, и теперь, когда она смотрит на меня, становится ясно: не было ни одной причины, по которой мне бы требовалось поделиться с ней этой информацией.

Я надеялась, что она обрадуется, поймет, сколь кратким окажется мое пребывание в ее доме, и что, возможно, никогда не расскажет Эрику о моем пребывании здесь. Невозможно представить ни один вариант развития событий, в котором он хорошо бы к этому отнесся. Я пользовалась мылом Ребекки и оставила ороговевшие клетки кожи на ее гостевых простынях, так что, возможно, неблагодарно было бы называть ее гостеприимство ловушкой. Тем не менее, теперь между нами есть секрет. Теперь я видела жену и дочь Эрика на разных стадиях наготы; мы не смогли остаться в двух разных, непересекающихся мирах. Признаваться друг другу в ужасных вещах онлайн легко, поскольку это все еще сфера гипотетического, а вот остаться без работы и ходить в джинсах его жены – это уже реальность.

Когда раздается звонок, Ребекка снимает очки и идет открывать дверь. Возвращается она в компании парня, держащего в руках стопку книг.

– Это Прадип, – говорит она, когда он поправляет футболку-поло и присаживается за стол. Меня она не представляет. Она зовет Акилу раз, затем второй. Когда девочка так и не спускается, Ребекка идет наверх, оставляя нас наедине.

Парень не смотрит на меня. Он ставит на стол стакан кофе со льдом, открывает три книги на загнутых страницах и раскладывает их в ряд. Мне не нравились мальчики-подростки, даже когда я сама была подростком, но сейчас я отчаянно хочу ему понравиться, хотя и думаю, что штаны хаки с ремнем – это полная жесть.

Он допивает кофе и протягивает мне пустой стакан.

– Не могла бы ты выкинуть? – говорит он, не глядя на меня. По лестнице спускается Акила, на этот раз в зеленом парике. Ребекка идет за ней следом; она выглядит помято, но я замечаю, что она накрасила ресницы и распустила волосы.

– Прошу прощения, Прадип, – извиняется она, широко улыбаясь. Я понимаю, она флиртует; от этого настолько некомфортно, что я возвращаюсь в гостевую спальню, где пытаюсь унять разыгравшиеся перед интервью нервы с помощью серии «Соседства мистера Роджерса». Это ненадолго помогает. В царстве притворства король Пятница выступает в роли судьи на художественном конкурсе, но леди Элейн Фэйрчайлд не соглашается с результатами его судейства. Она заявляет, что искусство субъективно, и, в общем, в этом и заключается мораль эпизода, хотя также подразумевается, что все в королевстве считают ее творчество бесталанным, с чем – если она творит, желая продемонстрировать результаты своих трудов публике – уж, извините, придется считаться. Стало быть, раз все как один находят твое искусство бесталанным, значит, оно субъективно плохое. Затем мы отправляемся с мистером Роджерсом на фабрику по производству цветных мелков, и когда две оторванные от тела руки заливают желтый воск в ванночку с отверстиями под аккомпанемент фортепьяно, я думаю, что такое уже чересчур.

Я останавливаю серию и нахожу статью в Википедии про шпицев, чтобы поддержать разговор на интервью, если речь зайдет о собаке из офиса; согласно «Википедии», она относится к чрезвычайно похотливой породе. В гостевой спальне жарче, чем в других комнатах, поэтому я спускаюсь вниз, чтобы собраться, но на лестнице слышу, как Прадип говорит: «С этим справится даже обезьяна». Правда, со своего места я не вижу ничего, кроме затылка Акилы, вокруг которого парит облако зеленых синтетических волос.

– Я стараюсь, – отвечает она дрожащим голосом.

– Ты не стараешься, это элементарная математика, – заявляет он. Я захожу на кухню и начинаю искать кружку с Капитаном Планетой, хотя это просто повод задержаться. Я бросаю взгляд на Акилу; она выглядит расстроенной, и я чувствую, мое присутствие только усугубляет ситуацию.

– Знаешь, – я поворачиваюсь к Прадипу и снова говорю этим тихим голосом, – ты не можешь…

– Можешь перестать? – просит Акила, и я затыкаюсь.

Собрав вещи, я еду на автобусе в Джерси-Сити. Клоунская академия занимает приземистое здание в неоклассическом стиле, которое по сравнению с пекарнями и коворкингами, выглядит слишком мрачным, будто пришелец из другой эпохи.

Интерьер напоминает убранство храма, расписанного на новый лад. Приглядевшись, можно увидеть, что накаченные герои библейских сюжетов – клоуны. Над столом секретарши красуется табличка с надписью: «Клоун, стоя на голове, видит мир таким, какой он есть». Секретарша – роскошная азиатка с длинными руками в татуировках – похоже, болеет. Конечно, это яркое пятно в ее лице меня ободряет, но когда она проводит меня в приемную, то чихает и говорит, что я одета недостаточно официально. Это еще мягко сказано.

Бегло просмотрев раздел «Наша миссия» на сайте и увидев упоминания о сухом бассейне с шариками, комнате отдыха со столом для пинг-понга и офисной собаке, я решила, что это компания без строгого дресс-кода. Но когда я захожу в приемную, в ней уже сидят пятеро других кандидатов, судорожно роющихся в своих записях. Все они одеты в брючные костюмы – и все они азиаты. Я сажусь и открываю сайт школы на телефоне.

Когда интервьюер называет мое имя, его взгляд скользит по мне с растерянным безразличием, и это унизительно, но я чувствую смутную обязанность довести дело до конца. Так что я захожу в кабинет, сажусь, и тут же возникает обоюдное ощущение, что мы просто должны отыграть свои роли, хотя интервьюер, белый мужчина, выряженный в костюм от Томми Багама, просит меня называть его «Маэстро» и рассказывает об истории школы с момента основания, параллельно успевая пройтись по «Цирку братьев Ринглинг, Барнума и Бейли» и примитивным фокусам, которые включают в себя использование игральных карт, доставание букетов из рукава, но не, подчеркивает он, сложное искусство скручивания воздушных шаров. Похоже, это интервью для него возможность выговориться, но я не в претензии, потому что, очевидно, не могу стать фаворитом в этой гонке. Чем больше он рассуждает об историческом типе итальянского паяца, тем больше я осознаю, что неверно поняла требования на эту должность. На мгновение я думаю, что само собеседование – это шутка, а успешный кандидат должен разоблачить обман, – но Маэстро разражается тирадой о перчаточных куклах и возмутительном заимствовании чисто клоунских ритуалов мимами, и я разочаровываюсь в себе из-за того, что так отчаянно нуждаюсь в этой работе, из-за того, что я настолько черная и при этом пришла на собеседование неподготовленной.

Он рассказывает мне, что нынешнюю секретаршу увольняют за то, что она слишком эксцентрична в общении с посетителями. Я отвечаю, что думала, будто клоунада – это про веселье. Он откидывается назад и закрывает глаза – чересчур драматично для такого банального замечания. В затянувшейся тишине я обращаю внимание на шпица Анакина, который стоически сидит в углу, по-видимому, совсем не возбужденный.

Маэстро наклоняется ко мне и кладет на стол клоунский нос. Он просит меня на него взглянуть и спрашивает, не хочется ли мне рассмеяться. Когда я отвечаю, что нет, он улыбается и говорит, все потому, что клоунада – это исследование внутреннего состояния человека, это искусство, серьезная вещь. Он говорит, что искусство, которое имеет вес, – это искусство, которое создается и потребляется с большим трудом. Смеяться, добавляет он, легко; когда веселье ставится во главу угла, клоунада перестает быть искусством и становится развлечением. Затем мы обмениваемся крепким рукопожатием, и он сообщает, что мое время истекло.

На обратном пути в автобусе я все думаю о клоунском носе. О том, как странно он выглядит вне контекста. Снисходительность Маэстро меня не обидела; я не могу вспомнить, когда в последний раз смеялась.

* * *

Когда я подхожу к дому, на улице уже темно. В гостиной Ребекка занимается йогой под видео с выключенным звуком; мне хочется забиться в свою комнату и не чувствовать вообще ничего, но на входе в дом я вижу диван, и он манит меня сильнее, чем лестница.

Плюхнувшись на диван, я смотрю на Ребекку, на ее аккуратную тадасану и уттанасану, на ее безупречную планку. У нее получается хорошо, но не идеально; она держит баланс, но все же слишком сосредоточена на том, чтобы сделать все правильно. В позе полумесяца она начинает дрожать и, потеряв равновесие, падает на коврик. Она бросает на меня взгляд, но уйти не просит. Когда она переходит в следующую позу, я понимаю, что надеялась на то, что она меня прогонит. Из-за этого я опять вспоминаю, как она раздевалась в морге, и завидую ее безразличию к собственному телу.

Ее тело несовершенно; у меня фигура лучше, хотя она и меньше меня на размер или два. Наконец мне становится скучно нас сравнивать, да и немного противно тоже, но я отмечаю, что она удивительно спокойна. Меня прямо-таки напрягает, что она не носит более красивое нижнее белье, что ее брак запутан, да и я сама как-то очутилась внутри него.

Я опускаюсь на колени рядом с ней; правда, даже это небольшое движение вызывает неприятный шум. Ребекка двигается, чтобы освободить немного места, но на меня не смотрит. Мы ложимся рядом в позах трупа, и я слышу ее короткое прерывистое дыхание и понимаю, как много усилий она прикладывает. Это очень интимное ощущение – конечный запас кислорода, запах соли и дрожжей, дезодоранта и шампуня, тела вообще: оно ведь может потеть и разлагаться.

Вместе с ней я встаю в нечто под названием «поза дельфина»; она кажется мне ужасно глупой, пока не начинают гореть мышцы.

Когда-то мы тренировались вместе с мамой. По почте приходило новое руководство по питанию или нож для соковыжималки, и потом мы целую неделю питались простым капустным супом. На следующей неделе мы следовали кошерной диете Аткинса[18], и мама выходила из кладовой адвентистов седьмого дня со стейками из растительного мяса. Мы покупали продукты оптом, но всегда ели очень мало: одну неделю – только кофе со сливочным печеньем, другую – только зеленые и желтые продукты. Пока отец приглашал женщин к себе в кабинет, мы спускались в гостиную в лайкровых купальниках и занимались зумбой, делали восьмиминутные тренировки на пресс или ягодицы – или что там было доступно на заре спутникового телевидения, – то с плаксивыми, прежде толстыми гуру барре или белыми бодипозитивными энтузиастами, вещавшими об энергии йони, то с более классическими мотивационными ораторами: такие бьют по голове коробкой печенья и заставляют приседать до смерти. Мы были связаны обоюдной ненавистью к своим телам, хотя моя ненависть была скорее подростковой, а ее – бесконечно более зрелой, отчасти проистекающей из уловок ее протрезвевшего мозга, который нашел в еде замену наркотикам, прежде поддерживавшим ее стройность.

К тому моменту, когда мама покончила с собой, она все еще весила на одиннадцать фунтов больше своей цели.

После очередной шавасаны я иду за Ребеккой на кухню и принимаюсь смотреть, как она отмеряет ингредиенты. Она подталкивает ко мне зубчик чеснока и передает нож лезвием вперед. Касаясь его, я вдруг хладнокровно думаю: а ведь я могла бы убить ее и продолжить жить свою жизнь. Честно говоря, она сама была бы виновата в том, что пригласила в дом незнакомку и доверила ей нож. Ее самообладание бесит.

Я начинаю говорить, что когда мы трахаемся с ее мужем, вся работа на мне одной. Но этот порыв проходит, и я принимаюсь смешивать чеснок и оливковое масло. Затем настает черед стейка; когда Ребекка вынимает из духовки противень с картофелем, одна из прихваток соскальзывает и падает на пол. Она посасывает обожженный палец, но недолго: нужно попробовать мясо. Принимая от нее вилку, я следую ее примеру: стейк получился с кровью, сочный. Это лучшее, что я ела за последние несколько недель.

Я ненадолго прикрываю глаза, а открыв их, вижу, что она улыбается.

– Как давно ты знакома с Прадипом? – спрашиваю я. Она склоняет голову.

– Не знаю, несколько лет. Он хороший мальчик, – отвечает она, и на словах «хороший мальчик» ее голос звучит мягче.

– Он тебе нравится.

– Он молод. Еще не успел разочароваться в жизни. Иногда я забываю, на что это похоже – ну, знаешь, оптимизм, – говорит она, и я подавляю желание спросить, сколько ей лет. – Почему ты спрашиваешь?

– Мне показалось, он слишком резок с Акилой.

– Ей нужна твердая рука, – произносит Ребекка, переставая и есть, и улыбаться.

– Это не было похоже на твердую руку. То, как он с ней разговаривал… это звучало очень специфически, – говорю я. Для того, что я пытаюсь передать, нет подходящего слова; у меня нет способа объяснить, что я имею в виду. Я чувствую себя словно в риторическом аду. Повседневные унижения столь часты, что кажутся обыденными. Едва ли не слишком обыденными для употребления слова на букву «Р», потому что в случае с определенной категорией людей, с Хорошими Белыми, обвиняющий совершает действие более возмутительное, чем оскорбляющий.

Мне следовало бы закричать: «Расизм!» – закричать, потому что я уверена, Ребекка в любом случае воспримет это как слово с большой буквы, – и я уже представляю, во что это все выльется. Правда в том, что проявления расизма стали настолько нам привычны, что иной раз как будто медленно сходишь с ума и отказываешься верить собственным глазам. Мне понадобилось много времени, чтобы прийти к этому, чтобы научиться отмечать: «Да, именно это сейчас и произошло. Так это и выглядит». Но когда Ребекка поворачивается и соскребает остатки еды с тарелки в мусорку, я вновь чувствую себя ничтожеством.

Она поднимает на меня глаза, любой намек на дружелюбие, мелькнувший между нами, забыт.

– Я ее мать, – твердо произносит она, хоть в ее голосе и слышится легкая дрожь, а лицо краснеет. – А ты гостья.

Она вылетает из комнаты. Мне очень смешно: я попала сюда как будто бы отчасти из-за абсурдного предположения, что я знаю, что делать с Акилой – просто потому, что мы обе черные. Теперь же, когда я исполнила роль Черного Доверенного Лица несообразно вкусу хозяйки дома, мне дали резкий отпор.

Я возвращаюсь в гостевую спальню и собираю свои вещи. Еще немного, и меня вышвырнут на улицу. Лежа обутой в полной темноте, я раздумываю, стоило ли вообще открывать рот, прикидываю все, что могла бы сказать, будь я умнее и соображай быстрее.

К полуночи я мысленно откомментировала джоинт Спайка Ли и написала целый трактат о заговоре угнетателей, – но к часу, отрепетировав все аргументы, разбив возможные возражения цифрами и фактами и переиграв в голове наш разговор таким образом, чтобы мистеру Лютеру Кингу не было за меня стыдно, я внезапно решаю, что Ребекка может идти на хуй, что мой интеллектуальный труд должен быть профинансирован, и что в обязанности угнетенного не входит считаться с чувствами угнетателя.

Утром, приняв душ, я выглядываю в окно и вижу, как она тащит по двору мешок с подкормкой. Меня снова охватывает чувство вины. Ох уж эти ее массивные, устрашающего вида кроссовки и чертов профессионализм во всем до мелочей! В окнах соседних домов еще не загорелся свет; она сейчас единственный человек на улице. Она чертовски погружена в себя и производит в высшей степени отвратительный шум. Я понимаю, насколько она одинока.

Я слоняюсь по дому и стараюсь оставаться расово-нейтральной, избегаю Ребекку как могу, хотя кажется, что она повсюду – моет посуду, занимается пилатесом, возится с электродрелью. В попытках определить ее местонахождение я обнаруживаю, что она очень шумная. Не знаю, играет ли мне это на руку, но этот шум слышен даже из другой части дома и уже начинает походить на агрессию – она вечно ходит на каблуках и кричит «да!», занимаясь спортом по DVD-урокам, и это, если честно, жутко. В основном я сижу в спальне и просматриваю вакансии.

Я смотрю на предложения в Нью-Йорке, но даже если меня пригласят на интервью, – где буду жить и как добираться до работы? На сайте по поиску недвижимости почти каждый район в моем ценовом диапазоне кишит извращенцами. Чисто в порядке эксперимента я решаю проверить, что будет, если продолжать поиски в пределах Джерси. Строю маршрут из дома до небольшого издательства учебной литературы в Хобокене – отлично, в яблочко! Интересно, каково было бы пользоваться общественным транспортом исключительно в пределах Нью-Джерси, где загаженных вагонов куда меньшее, чем на ветке G.

Я читаю требования на позиции начального уровня – они больше похожи на просьбы о том, чтобы соискатель обладал «хорошим чувством юмора» и базовой технической грамотностью – и это для зарплаты в сорок одну тысячу долларов в год. В очередной раз поправляя резюме, опускаю из названия должности на последнем месте слово «координатор» и разворачиваю свои обязанности в сторону большего взаимодействия с авторами. Я подчеркиваю степень своего редакционного участия, хоть автор серии книг о камбале и перестал мне звонить после того, как я собрала для него плейлист.

Я поднимаю нашу переписку и нахожу тот плейлист. Я отправила его почти в два ночи после того, как автор написал мне, что у кальмаров мозг в форме пончика. Просматривая список треков, я гадаю, где ошиблась. «Через мозг кальмара проходит пищевод. Если кальмар переест, он рискует повредить мозг». Не слишком ли много говорит обо мне этот плейлист? Может, я слишком понадеялась на Mazzy Star?

Закончив откликаться на вакансии, я ищу какой-нибудь сайт вебкам-моделей с неплохой репутацией, хотя у меня проблемы с подключением аккаунта к PayPal, да и трафик сейчас низкий. За полчаса, которые я просиживаю в лифчике перед камерой, подключается только один клиент. Большую часть времени он просто сидит и читает газету, но потом складывает ее и отправляет в чат сообщение следующего содержания: «Иди убейся, негритянская сука». Я закрываю сайт и думаю о клоунском носе.

Выглядываю в окно: Акила с Ребеккой что-то делают в саду в широкополых шляпах. Они стоят на коленях перед единственным кустом томатов и на мгновение кажутся совершенно одинаковыми; растение – это точка притяжения, центр их безмолвной коммуникации. Акила снимает перчатку и покачивает единственный созревший томат, словно ребенка. Они поворачиваются друг к другу и смеются.

Я пытаюсь понять, что их насмешило, но не могу и отправляюсь в хозяйскую ванную и заглядываю во все шкафчики. Там находятся только обычные лекарства, в основном просроченные, за исключением опиоидов. Я выпиваю две таблетки оксикодона и решаю приберечь на будущее фентаниловый пластырь. На всех флакончиках указано имя Ребекки, кроме триазолама, который выписан на ее среднее имя – Мун. Под раковиной лежит теплая на ощупь старая косметичка для банных принадлежностей. Внутри оказывается скромный фиолетовый вибратор с тремя скоростями, ватные шарики, перекись водорода и черный лак для ногтей.

Я достаю лак. Не могу представить себе Ребекку, красящую ногти, но зато могу представить, как она сидит в ванной и делает спринцевания. В моем воображении она лишена отличительных черт; ее вагина бросает вызов всей этимологии, это не киска и не писечка, а абстрактная агрессия, как пятно Роршаха или ксеноморф.

Что до меня, то у меня выбора не было. В тот момент, когда я вышла из дома Клэя, моя вагина стала пиздой.

Подойдя к окну и убедившись, что они все еще в саду, я несколько раз их фотографирую, а затем удаляю слишком засвеченные снимки. Сметаю мусор под кровать: там лежат коробки настольных игр, нераспакованная мягкая красная глина и шахматная доска. Внутри оказываются две королевы и мешочек семян тюльпанов. Странно, что такие вещи хранят под кроватью; странно, что у них вообще есть настольные игры. Все это слишком обычно, слишком приторно. Не могу представить себе Ребекку, которая, забыв свой скептицизм, делает ход, не могу представить Акилу, спокойно слушающую подбадривания отца, – и тем не менее, вот они, копаются в саду, смеются.

Моя мать была не из тех, кто часто смеется. Она не смеялась, потому что (1) видела, что все, слышавшие ее смех, неприятно удивлялись, и (2) после переезда на север ничего смешного в нашей жизни не было. Так-то да, она рассказывала о курсах домоводства, которые им предлагали в реабилитационном центре, о том, как они вручили ей суккулент в форме руки и научили новому способу складывания вещей в чемодан, – и эти истории были не лишены юмора. Мама улыбалась, когда рассказывала о камере предварительного заключения в Гарлеме, о полицейских в штатском, которые сидели возле ее квартиры в машинах без опознавательных знаков. Она говорила мне, что ковбоями могут быть и женщины, и чернокожие. Она смотрела исключительно ситкомы, оставляя телевизор включенным на ночь, но убавив звук; в своих смутных снах я вечно старалась проникнуть в суть этого витающего в воздухе закадрового смеха. Она была разочарована, обнаружив, что я унаследовала ее уродливый гортанный смех, и советовала мне не смеяться в полный голос.

Мы ходили в церковь, где тихо хлопали инструментальной версии «Он жив! Он жив!», носили простую бесформенную одежду и омывали друг другу ноги. В менее строгом приходе в миле от нас пастор читал проповедь, сидя за барабанной установкой; у нас же мама все пыталась подружиться с напуганными вегетарианками, которые крутили носом от городского духа.

Заходило солнце, и включался телевизор. Мы ходили в книжный магазин «Вальденбукс», где она покупала мне альбом для рисования на неделю. Сама она обычно стояла в отделе selfhelp-литературы, запустив руку в волосы. Дома она постоянно крутила клип на «Dancing Queen», где под песню ABBA Сюзанна Сомерс выходит из душа, а Джон Риттер успокаивает хозяина квартиры.

Моя мать танцевала и говорила так же, как было принято в 1977 году, когда ей исполнилось семнадцать лет. Она ложилась на пол и говорила: «Все скучно, когда я не под кайфом» – и лопасти люстры-вентилятора кружились над ее головой.

Убирая на место шахматную доску, я замечаю за ней еще одну игру в грязной сетчатой коробке. Открыв ее, я сразу понимаю, что это «Монополия», любимая игра моего отца. В нее он всегда выигрывал – потому что всегда играл против меня.

Отец верил в честное соперничество. Он не считал, что ребенок заслуживает победы только на том основании, что это ребенок. Он сгребал мою игровую недвижимость и улыбался, обнажая золотые коронки. Однажды посреди ночи я даже спрятала несколько голубых долларов в свой кукольный домик.

Теперь я ищу любимую фишку отца, серебряный ботинок, – но в коробке нет ни поля для игры, ни фишек, а вместо них лежит Глок-19. Это была одна из любимых моделей Клэя. У него их было три; один всегда лежал под рукой прямо в квартире. Когда он держал его, казалось, что это игрушка. Сам по себе пистолет уродлив. Он тяжелый и неизящный, но взяв его в руку, я вижу, насколько это смертоносная, гениальная вещь.

Ребекка отправляет мне сообщение, что они с Акилой идут за школьными принадлежностями; до меня вдруг доходит, что на дворе уже сентябрь. Встав у окна, я наблюдаю, как они отъезжают со двора. Затем перевожу взгляд на пистолет – и тут замечаю, что мне звонят.

– Эрик, – произношу я, смущенная явным облегчением, проскользнувшим в моем голосе.

– О, жива, – говорит он. Я чувствую его раздражение. Оно должно бы меня обрадовать, но в жизни его гнев отличается от теоретического, и меня охватывает паника.

– Прости, пожалуйста.

– Я думал, тебя уже нет.

– Серьезно?

– Нет, конечно. Но я волновался. Я переживаю за тебя, пока ты там.

– Ты волновался за меня? – переспрашиваю я. Мне нравится сама мысль о том, что кто-то там задается вопросом, жива ли я еще, хоть он в этот момент и звучит как типичный белый. Очевидно, что он просто пытается заставить меня почувствовать себя виноватой из-за того, что я не отвечала, но даже это постановочное беспокойство кажется мне приятным. – Это всего лишь Бушвик.

– Ты видела карту преступлений по районам? Она регулярно обновляется. В твоем районе много случаев насильственной содомии. Восемь лет назад Ребекку ограбили, когда она выходила из супермаркета в двух милях от дома. Грабитель забрал у нее кольцо, и мне пришлось покупать новое.

– Как конференция?

– Хорошо. Одни ботаники из Национального управления архивов и документации. Чувствую себя в своей стихии. Но я скучаю по тебе.

– Я тебе не верю, – говорю я, переводя звонок на громкую связь, чтобы удобнее было держать в руке пистолет.

– Нет, правда. У меня здесь было полно времени на размышления. Знаешь, когда заселяешься в отель, в номере тебя ждут жесткие полотенца и унитаз, опечатанный наклейкой? Вот это Торонто. Чисто. У всех отличная кожа.

– О чем ты размышлял? – спрашиваю я, потому что никогда не была в отеле.

– О разном. Я работал с негативами на стеклянных фотопластинках. Т. Э. Лоуренс. Они были настолько испорчены, что уже в отеле я обнаружил в перчатках хлопья пленки. Я начал рассматривать их на свету; в основном, конечно, все было размыто, но на одном или двух все еще можно было разглядеть пустыню, песок. И я почувствовал, что вот же, блядь, именно это со мной и происходит, ну знаешь, на клеточном уровне, – Эрик издает смешок, и я чувствую, что он смущен. На мгновение мне кажется, что я его люблю. Я держу пистолет обеими руками.

– Прекрасно понимаю.

– Я мог бы бросить жену, – говорит он.

– Что?

– Я бы мог от нее уйти. Легко.

– Понятно.

– Слушай, мне нужно идти, но я буду дома через три дня. Давай тогда и поговорим об этом? – он вешает трубку.

Какое-то время я просто сижу с пистолетом на коленях; затем открываю галерею в телефоне и смотрю на фотографии Ребекки и Акилы в саду. Прячу пистолет обратно в коробку, засовываю ее под кровать и отправляюсь бродить по дому – представляю, будто все это мое. Но даже когда я позволяю себе расслабиться, когда нахожу апельсин и съедаю его, стоя над раковиной, – меня не покидает чувство, будто я занимаю чужое место.

Если Эрик уйдет от жены, нам придется переехать в другой город, какое-нибудь захолустье, где две единственные школы конкурируют между собой. Завалы вощеной бумаги и бананов в крошечной квартирке, одна на двоих подержанная машина, ряды нашей обуви в прихожей, забитый полиэтиленовыми пакетами шкаф и нервная старая псина, которая будет любить его сильнее, чем меня, – я бы могла на это пойти, но бросая кожуру в мусорку, где уже скопилась куча хлопьев и ошметки куриного жира, понимаю: это заявление всего лишь удочка, ради которой разевают рты простодушные любовницы, – то есть полная чушь. Вот чего-чего, а веры в то, что он и правда уйдет от Ребекки, я совершенно точно могла избежать, – но затем я замечаю его фотографию из Греции: пятна пота под мышками, сумочка для документов, отпускная щетина, – и ведусь на его слова как самая настоящая дура.

У меня уже месяц не было секса, и заводит буквально все вокруг: журнальные модели в рубашках из ткани шамбре, делающие вид, что поливают цветы; автопортрет Рембрандта, – тот, что с поднятым воротником; актер из рекламы страховой компании Allstate[19] и Стрингер Белл[20]… С того момента, когда мы последний раз трахались с Эриком, прошло тридцать дней, и я в агонии. Я снимаю его фотографию с холодильника и поднимаюсь в свою комнату, – но по дороге замечаю, что дверь в комнату Акилы открыта.

Внутри пахнет маслом для тела и полуфабрикатами, как будто зажгли воняющую как подросток свечку «Янки Кендл», но в остальном это самая фантастическая комната в доме. Миленькая табличка «Не входить» на двери кажется теперь неуместной, если не ироничной: это не бочка стоика, но пещера преданного фаната, стены оклеены плакатами с драконами, викканской[21] инфографикой и изящными корейскими мальчиками; в стратегически важных местах развешаны кристаллы кварца и грязноватого цвета цирконий; на покрывале вышиты лесные феи в готическом стиле, а на стойке с семью париками, разложенными по цветам радуги, висят стимпанковые очки. На телевизоре стоит несколько фигурок; из них я узнаю только Робин и миниатюрную копию девушки Такаси Мураками[22] со струей брызжущего из груди молока. Когда я была подростком и училась в художественной школе, то часто наблюдала таких девушек вблизи: они до безумия любили кошек, носили миллион заколок загружали свои видеопробы на сайт SuicideGirls[23] прямо через школьные компьютеры, ходили по магазинам одежды для готов со своими хныкающими желтушными мальчиками, застенчивыми поклонниками аниме и D&D. Теперь, конечно, все стало куда сексуальнее и мрачнее.

Как ни странно, я едва обращаю на все это внимание. Я заглядываю в ее шкаф и чувствую себя просто ужасно: там обнаруживается тайник с блокнотами, просмотрев которые, словно бы заглядываешь ей в душу – там и жестокие, страстные портреты ее одноклассников, и педантичный подсчет калорий, – а одна совершенно невзрачная на вид тетрадь вся исписана фанфиком про Бэтмена. Я даже залипаю на какое-то время, написано и правда хорошо. Характеры выписаны правдоподобно: Брюс Уэйн слоняется по Готэму в привычном амплуа плейбоя и посещает аукцион, где выставляют последнюю модель пистолета, из которого убили его родителей, но его опережает черная всеведущая фея, в которой явно угадывается альтер-эго Акилы. Дальше на передний план все больше выходит Кларк Кент, который ошивается вокруг Бэт-пещеры после разрыва с Лоис Лэйн, которая не воспринимает его всерьез ни как журналиста, ни как мужчину. Но я совершенно не ожидаю, что это станет историей о том, как Кларк вновь обретает свою мужественность, – как не ожидаю и подробного описания мыла в форме летучей мыши в ванной Брюса. Здесь у персонажа начинаются метания: восклицательным знакам в репликах Бэтмена веришь меньше, чем пронзающим его сексуальному трепету и ревности: он всего лишь парень в необычном поясе, а Кларк – межгалактический софтбой с безграничной силой.

Эта история настолько захватывающе-развратна, что я не замечаю Акилу, пока та не выхватывает тетрадь у меня из рук. Она прижимает ее к груди и опускает глаза. Когда я вижу ее, вижу стыд, проступающий на ее лице, то чувствую себя так, словно посмотрела рекламу «Олив Гарден» после двух тарелок феттучини. Не стоило так вторгаться в ее личную жизнь, от существования которой я все это время отмахивалась, воспринимая саму Акилу как продолжение Ребекки, – ну конечно же, нельзя было так делать. Акила в контексте своей комнаты – уязвимый, осязаемый, реальный человек.

Она молча убирает блокноты туда, откуда я их достала. Странно, что даже у этого тайника есть свое место. Если я разрушу этот брак, то разрушу и все это.

– Можешь, пожалуйста, уйти? – не поворачиваясь ко мне, фальцетом произносит Акила.

Я выхожу из комнаты, иду на улицу и закуриваю сигарету. Я урод. У меня не работают кишки и, весьма возможно, и что-то другое внутри мертво, – но вокруг меня так много жизни; помидоры вот, например, не поддаются насекомым и гниют, все ожидая, когда же их сорвут.

Я смотрю на закат. Не уверена какое сегодня число. Технически, начало сентября – еще не осень, но листва уже облетает. Через дорогу все та же белая старуха наблюдает за мной через жалюзи; я машу ей, и она исчезает. Выходит Ребекка. Глядя на меня, она выуживает из сумочки ключи.

– Пришло тело. Мне нужно на работу, – говорит она.

Я чувствую, как повисают в воздухе отголоски нашего последнего разговора. Она бросает взгляд на мою сигарету; я думаю, что сейчас меня попросят не курить, но она спрашивает, не найдется ли у меня еще одной. Я протягиваю ей зажигалку.

– У Акилы через час тхэквондо, – говорит она, поворачиваясь к машине. – Можешь взять «Вольво». Студия в миле отсюда, в торговом центре.

Она садится в свой «Линкольн» и вылетает на дорогу. Я возвращаюсь в дом, где меня ждет уже одетая в кимоно Акила.

Мы идем к машине. Акила бросает спортивную сумку на заднее сиденье, и мы обе молча забираемся внутрь. Только оказавшись за рулем, я понимаю, что это машина Эрика.

Я завожу двигатель и стараюсь не думать о последнем разе, когда я сидела на этом месте, опустив голову ему на колени, от воспоминаний о его кулаке у меня темнеет в глазах. В бардачке лежит упаковка арбузных леденцов и фляжка; я быстро захлопываю его и бросаю взгляд на Акилу: увидела? Нет, смотрит в окно, милосердно притворяясь, что меня здесь нет.

Я не была за рулем три года. Выехав на дорогу и затормозив на светофоре, я поворачиваюсь к Акиле – и вижу, что за ней стоит самый настоящий олень. Я опускаю окно и кричу на него: и так нужно следить за кучей машин на дороге.

Акила поворачивает голову, уставившись на меня; потом ее лицо смягчается, но вместе с тем на нем растет выражение тревоги. Я знаю, это оттого, что она видит, как я нервничаю, но легче от этого не становится.

– Ты вообще умеешь водить?

– Да, – отвечаю я, но тут начинается дождь. Я судорожно начинаю искать, как включить дворники. Акила спокойно протягивает руку к переключателю. Я сжимаю руль и сосредотачиваюсь на дороге.

Семь мучительных минут спустя мы подъезжаем к торговому центру. Доджанг[24] находится между плохо освещенным супермаркетом «Мортон Уильямс» и маникюрным салоном, который уже закрывается.

Акила берет сумку и заходит внутрь. Я паркуюсь и какое-то время размышляю, что будет выглядеть более странно: если я останусь в машине или появлюсь на тренировке. В итоге я все же иду на занятие: очень хочется в туалет. После этого я подсаживаюсь к группе злобных родителей, которые иногда отрываются от своих телефонов и аплодируют отпрыскам.

Тхэквондо настолько структурированная практика, что кажется практически лишенной насилия. Мастер, коренастый, устрашающего вида мужчина, кружит вокруг учеников, пока они выполняют удары ногами, упражнения на включение пресса и выносливость. Счет ведется на корейском. Среди учеников есть и несколько взрослых, строящих особенно трагические лица во время растяжки.

Доджанг пахнет как грязь из пупка, но уже через пятнадцать минут я чувствую только запах дезинфицирующего средства и подержанного снаряжения. Учеников подбадривают инструкторы, – по большей части невзрачные, но один из них черный; когда я ловлю его взгляд, он останавливается и улыбается мне. Как и у большинства чернокожих мужчин с гиперсимметричными чертами лица, его улыбка представляет собой обезоруживающую демонстрацию контрастов, закрепленную в данном случае парой совершенно непристойных ямочек на щеках. Я улыбаюсь ему в ответ и с горечью думаю о своем воздержании. У него добрые, ясные глаза, поэтому я, конечно же, представляю наших детей, нашу квартиру и наш мирный развод, который потребуется ему, чтобы двигаться вперед. Студенты в это время босиком бегают по циновке, отрабатывают рубящие удары, удары в форме полумесяца и легкие удары, – а мастер одобрительно хмыкает, отмечая наиболее чистое исполнение. Из динамиков играет саундтрек из фильма «Матрица: Перезагрузка».

* * *

Акила бьет по мишеням уверенно и не без изящества, ее место в иерархии понятно, даже если не знать, что обозначает темно-фиолетовый цвет ее пояса – такой же есть только у еще одной ученицы. Она настолько сфокусирована, что на нее почти неловко смотреть; когда приносят сосновые дощечки и она разбивает три за раз, у меня перехватывает дыхание.

Затем мастер подводит к ней спарринг-партнера, тоже с фиолетовым поясом, маленькую белую девушку с глубоко посаженными темными глазами, и весь класс садится на колени, когда они начинают борьбу. Все заканчивается быстро. Не считая короткого падения на спину, Акила сдержанна, меньше заинтересована в силовых приемах и больше – в точности удара, который она наносит, едва прикасаясь к сопернице, она тщательно ведет подсчет очков, – это ужасно бесит ее партнершу, которая хороша, но слишком подавлена самообладанием Акилы.

– Кажется немного нечестным ставить их в пару, вы только посмотрите на нее, – говорит один из родителей.

Разумеется, ничего нечестного тут нет. У них один пояс и они примерно одного возраста. Акила протягивает ей руку, но девушка ее игнорирует.

В машине Акила жадно пьет воду и достает телефон, чтобы внести в приложение сожженные калории.

– Ты была восхитительна, – говорю я, но она только прибавляет громкость. Я рада, что попадается песня «Sister Sledge».

– Ненавижу это, – огрызается Акила и подключает к радио свой телефон. Начинает играть что-то вроде японского ска-панка. Мы едем молча.

Я бросаю на нее взгляд, но она вновь отвернулась к окну. Сейчас Акила кажется меньше и больше напоминает ту девочку, прижимающую к груди тетрадь. Песня длится более шести минут, и она совершенно маниакальная: трубу и ревущие басы перебивает скоростной японский речитатив.

– Мне показалось, она была хороша, – произношу я, когда мы подъезжаем к дому.

Акила уже почти вылезла из машины.

– Кто? – спрашивает она.

– Твоя история, – отвечаю я. Девочка останавливается и смотрит на меня; ее взгляд смягчается. Потом она разворачивается, закидывает сумку на плечо и, не говоря ни слова, заходит в дом.

Ребекки по-прежнему нет, поэтому я не торопясь разглядываю содержимое шкафчиков. Найдя банку сухого молока, я отношу его к себе в комнату, размешиваю в кружке с Капитаном Планетой, а затем добавляю немного бирюзового. Достаю свою палитру и смешиваю еще несколько оттенков голубого; нахожу в телефоне фотографию Акилы с Ребеккой и вырываю страницу с выходными данными из какой-то книги в гостиной.

Я работаю до трех, пока мать и дочь, склонившиеся над одним-единственным помидором, не переносятся на обрывок пожелтевшей бумаги. Мне снится, как Кларк Кент в одиночестве прибывает на свою планету и купается там в богатстве, а в это время в Америке милая семья со Среднего Запада усыновляет юного Брюса Уэйна. Бэтмена нет, но есть Супермен, бесчувственный Сверхчеловек, навязывающий землянам свое представление о безупречном.

Утром я просыпаюсь в холодном поту. Дело не только в том, что Эрик возвращается домой через день, но я до сих пор не нашла способа уйти или рассказать ему, что здесь живу. Я кое-что забыла.

Я умываюсь и набрасываю одежду. Внизу Ребекка спит на диване в куртке; на мгновение я останавливаюсь и смотрю, как она тихонько посапывает, приоткрыв рот.

В электричке до города я прицениваюсь к мужчинам. Все они дремлют; так необычно, что никто не двигается и я могу спокойно рассматривать их шеи и ногти. В вагоне тихо, на полу валяется мусор: газета, раскрытая на странице с фотографией учеников из чартерной школы, играющих в софтбол в Дитма-парке, вывернутый наизнанку зонт, похожий на алюминиевый цветок. На каждой станции заклинивает двери, но новые пассажиры так и не заходят. Во время долгой остановки мимо вагона пробегают два шведа с бирюзовыми чемоданами; какой-то усталый скрипач отодвигается от стены и зажимает скрипку подбородком, но потом передумывает и опускает руки.

Я приезжаю в свою старую квартиру, но не испытываю и капли ностальгии. Лестничная клетка по-прежнему гниет, а тараканы (или кто у нас вместо них) все еще способны летать. Моя квартирная хозяйка находится в той комнате, которая на плане указана как прачечная, но на самом деле там расисты-обдолбыши торгуют коксом, а в стенах живет колония выносливых городских пчел.

Я слышу их рой, когда говорю с ней. Я говорю хозяйке, что забыла кое-что ценное, и поскольку я была не лучшим арендатором, то заранее приготовилась дать ей небольшую взятку, – две пятидолларовые купюры, – но, оторвавшись от взбивания матчи, она говорит всего лишь: «Иди забирай». А после этого добавляет: «Нам стоило почаще веселиться вместе» и улыбается, – вот это новости, оказывается, в какой-то момент я была заметной достаточно для того, чтобы захотеть провести со мной время. Еще у нее нет одного зуба.

Я пытаюсь придумать какой-нибудь ответ, пока она роется в ящике с ключами. Мне становится стыдно за то, что я избегала ее всякий раз, когда подходило время очередного платежа; это сколько же разных наркотиков мы могли бы попробовать, – а потом я бы держала ее волосы в уборной. В это время она говорит: «Отстой, что пришлось тебя выселить».

Я поднимаюсь наверх: в комнате только что зашпаклевали и покрасили стены, и из-за еще не просохшей краски цвета экрю на мгновение кажется, что где-то за зарешеченными окнами и кирпичной стеной скрывается солнце. Я закрываю глаза и наслаждаюсь бьющим в ноздри запахом свежей краски и синтетической смолы. Здесь ничего не напоминает обо мне, и это своего рода облегчение.

Я шарю рукой за шкафом и, честно говоря, надеюсь, что картины там не окажется. Но она по-прежнему там, и когда я возвращаю хозяйке ключи, то стараюсь держать холст лицом к себе. В поезде это становится не так-то просто. Несколько пассажиров отрываются от своих телефонов и пристально на меня смотрят, а в углу сидит мужчина, который уставился на картину так, как будто никогда раньше не видел мертвой женщины.

Домой я возвращаюсь уже ближе к вечеру. Акила заперлась в своей комнате с корейской дорамой. Ребекка не спит; на полу лежит влажный от пота коврик для йоги. Она выходит из ванной с рулоном фольги, смотрит на мою картину, но никак ее не комментирует – только спрашивает, не могу ли я помочь ей покрасить волосы.

Когда я начинаю наносить краску, она поправляет полотенце на шее и смотрит на себя в зеркало с таким пренебрежением, что мне кажется, будто я не должна этого видеть. Наши взгляды пересекаются в зеркале, и я не отвожу глаза, хотя прямой зрительный контакт может очень быстро стать недружелюбным. На любой другой женщине потрепанная махровая накидка и ирокез из фольги выглядели бы знакомо и располагающе, но Ребекка в них смотрится устрашающе.

Я прошу ее опуститься на колени, наклоняю ее голову над ванной и придерживаю за шею. Она прикрывает лицо полотенцем, и я смываю краску; блондинка превращается в брюнетку. Черный делает ее бледнее, и смотрится это так, словно возрастная актриса решила сыграть роль Белоснежки.

Ребекка смотрит на себя в зеркало и улыбается, а затем исчезает в своей комнате и выходит одетая во все черное. Она спрашивает, есть ли у меня планы на вечер, хотя, разумеется, это не то чтобы вопрос. Мы выходим на улицу, где зло алеет закат.

Мы молча садимся в машину. Ребекка переключает радио на АМ-волну, где сонный голос рассказывает об акустике подводных лодок, подробно описывая, как звуковые волны проходят сквозь толщу воды и заменяют капитану зрение. Она открывает окно и распускает волосы, и к тому моменту, когда мы заезжаем на небольшую круглосуточную парковку, в небе уже зажигаются звезды. После того, как она зашнуровывает ботинки и вставляет в хрящик уха три гвоздика – сердце, кулак и звезду Давида, – мы минуем склад боеприпасов и едва освещенную стоянку школьных автобусов, пробираемся сквозь мокрые от дождя деревья и оказываемся на поле, где на сцене стоят трое патлатых мужиков.

Ребекка предлагает мне стакан виски и выпивает свой с решимостью, от которой у нее немеет лицо; вокруг нас однородная толпа, – в основном белые мужики, испытывающие облегчение при мысли, что у них есть право на агрессию. Впрочем, по их тщедушности видно, что они осведомлены о своих возможностях, но чтобы компенсировать эту травму, нанесенную им господом богом, сейчас они как следует оторвутся и помесятся друг с другом; кто-то, может, даже пару зубов потеряет.

При виде толпы Ребекка делает разочарованное лицо. Она поворачивается ко мне и сообщает, что все вокруг старые, но она не понимает, когда это успело случиться. Она предлагает мне напиток, похожий на речную воду, утверждая, что это мартини. На вкус – так себе, в смеси вермута и джина плавает жир от, как я теперь понимаю, оливок, нафаршированных сыром. Бумажный стаканчик уже намок и теряет форму.

Ребекка снимает обручальное кольцо, кладет его в карман и просит меня не придавать этому большое значение. Не все на свете Что-то Значит, говорит она, – на самом деле, многие вещи не значат ничего; это все от музыки, от музыки хочется почувствовать мускулы. Под мускулами она имеет в виду силу и скорость.

Перед сценой – завеса тумана, – скорее всего, от осветительных приборов и запрятанных по бокам дымовых машин, но пока гитарист предается воспоминаниям о транспортной системе Хельсинки, я чувствую в этой дымке и нечто человеческое: углекислый газ, слюни, взвесь из соли и волос.

Когда начинается следующая песня, Ребекка говорит, что раньше ходила на эти концерты преимущественно в качестве чьей-то девушки. Это значило, что ей не разрешалось иметь свое мнение и было положено только наблюдать за демонстрацией предпочтений своих парней. Для тех в меру трэшовых ребят из Гайд-парка, которые ей нравились, это означало в основном самодельные татуировки, умение поддерживать постоянный запас булавок, марли и клея, разговоры о тиранах и буржуазии в биотуалетах, а также недовольство увеличением количества белых мальчиков с севера Нью-Йорка, носящих пирсинг и ругающих своих родителей, банки и общество. Слово «общество» она произнесла так много раз, что стало казаться, будто они сами его и придумали. В пятнадцать Ребекка стерла пятна крови со своих мартинсов и осознала, что на самом деле ей плевать на капитализм, плевать на подлинность и самовыражение. На этих концертах, где кричали про трагедию уподобления и слияния с толпой, каким-то образом существовал дресс-код; единственное, что в них было хорошего – это грубая сила, рев музыки в ушах, энтропия и не знающая границ концентрированная общая ярость.

Она откидывает волосы с лица и говорит, что Эрик подвернулся как раз вовремя. Это был парень, который называл шипучку газировкой, парень, который не любил пирсинг и всерьез слушал кислотную жесть под названием диско; он казался искренним, в отличие от других ее бойфрендов, которые устроились работать, разумеется, в банки.

Я вижу, как Ребекка смотрит на медицинскую палатку, где укладывают на носилки какого-то мужчину. Она усмехается и заказывает в баре еще выпивки, а потом мы идем прямо в толпу, где Ребекка скалит зубы и срывает с себя футболку. К нам бросается какой-то фанат, выхватывает ее и исчезает. Похоже, Ребекка не против. Она втягивает меня в мош[25], снимает лифчик и бросает его на сцену. Я стараюсь с пониманием отнестись к этому порыву и не слишком пялиться на ее грудь – красивую, маленькую и слегка несимметричную. Это именно та грудь, которая нужна, если ты планируешь танцевать на панк-концерте, и пока гитарист обводит пальцем толпу и командует: «Налетай!», Ребекка со своей милой, неподвижной грудью заводит меня все глубже. Повсюду раздается невеселый хруст и треск, две стены из рук движутся навстречу друг другу, я даже маткой чувствую, как меня сдавило; мужчина в футболке Американской Ассоциации Пенсионеров подходит ко мне и тянет за волосы на землю, в жесткую коричневую траву, где валяются окурки, пластыри и раздавленные бумажные стаканчики.

Я тянусь обратно наверх, чтобы глотнуть воздуха, оглядываюсь по сторонам и понимаю, что потеряла Ребекку; пока я лежала на земле, кто-то наступил мне на шею своими тяжеленными говнодавами. Не могу сказать, что прям трепещу от злости, и хотя музыка откровенно плоха – плоха, как кривая носовая перегородка, как кислотный рефлюкс, как лапа обезьяны, – необъяснимое удовольствие находишь в том, чтобы схватить какого-нибудь мужика за ухо, опустить его на землю и наступить на его лучащееся согласием лицо. Впрочем, мое ликование длится недолго: я замечаю Ребекку, она где-то рядом со сценой, с засохшей грязью на груди, – в полном порядке. В этот момент мы, возможно, на одной волне. Но все временно, и уже через час она покупает новую футболку с символикой группы.

Мы молча идем к машине; холодок в воздухе напоминает, что скоро осень.

– Я отказалась от услуг Прадипа, – произносит Ребекка, когда мы уже тронулись. – Поговорила с Акилой. Я не знала. Думала, она просто ненавидит математику.

Я разглядываю свои ногти, под ними – грязь.

– Могу я спросить, что именно ты слышала? Что он ей сказал?

– Он сказал, с этим может справиться даже обезьяна.

– Господи, – тихо произносит она. Какое-то время мы едем в тишине, затем сворачиваем на дорогу к Мэйплвуду. – Та твоя картина, что на ней было?

– Это портрет моей матери.

Мы выходим из машины, и она прикрывает лицо: на горизонте загораются фары. Повернувшись, мы видим, как на обочине останавливается такси. Представляю, как мы выглядим: грязь на лицах, трава в волосах, следы запекшейся крови на одежде. Она смотрит на меня и мрачно улыбается.

Когда он выходит из такси, на мгновение за ним вспыхивают фары, и он словно подвисает в темноте, приехавший на день раньше: почти не узнать, тень, а не человек.

6

Дома я во всей полноте вижу последствия того, что произошло с Ребеккой на моше. На шее у нее красуются отпечатки чьих-то пальцев; правда, в полумраке эти синяки выглядят скорее как ожерелье.

Мы все голодны. Эрик выворачивает карманы, но его руки дрожат, и он роняет на пол несколько канадских купюр. Он на пару секунд замирает перед холодильником, а потом выкладывает на тарелку остатки стейка. Ребекка достает авокадо и жестом просит меня уйти. Поднимаясь по лестнице, я слышу, как Эрик говорит: «Что ты сделала с волосами?»; то, что он отказывается замечать мое присутствие, только еще раз напоминает, что в общей перспективе я лишь ненадолго прилагаюсь к их ипотеке, к парным банным халатам и двум припаркованным рядышком машинам.

Я сажусь на верху лестницы и принимаюсь подслушивать. Их диалог звучит очень вяло, по-деловому: они обмениваются репликами вроде «да, я понимаю тебя», «да, ты имеешь право так чувствовать», как пара инопланетян, которые насмотрелись фильмов о вторжении на землю и хотят подчеркнуть, что они пришли с миром. По правде говоря, такое пугает гораздо больше прямого объявления войны. Их приглушенные голоса звучат вежливо и неестественно; усилия, которые прикладывает Эрик, гораздо более очевидны, чем усилия его жены. На середине лирического отступления о прохождении таможни, он говорит: «Что она здесь делает, что ты делаешь», – и это все, что мне нужно знать, поэтому я иду в гостевую спальню и начинаю собирать вещи. Я проверяю часы работы ячейки для хранения, пытаясь разобрать, что написано мелким шрифтом о правилах проживания на этом складе, но ничего не ясно.

Когда я выхожу с сумкой в руках, Акила открывает дверь своей комнаты и жестом приглашает меня внутрь. Она забирает у меня сумку и просит разуться.

– У тебя ужасные ноги, – бросает она, не глядя на меня, и включает телевизор.

Я сажусь на пол и стараюсь спрятать свои плоские ступни с вечно потрескавшимися пятками так, чтобы они не попадались ей на глаза.

– Это на всю ночь.

– Что?

– Их разговор, – отвечает она слегка раздраженно, как будто ожидая, что я пойму ее с полуслова. – Они этому в терапии научились – радикальная откровенность. – Она скрещивает пальцы в форме креста. – Это ось. Еще есть губительное сочувствие, манипулирующая неискренность и вызывающая агрессия.

– Я не знала, что они проходят терапию.

– Ага. Иногда мы ходим все вместе, и это ужасно.

Она убирает звук на телевизоре и поворачивается ко мне с серьезным лицом.

– Здесь не идеально, но жить можно. Пожалуйста, не испорть все.

– Слушай, я появилась не для того, чтобы разрушить твою жизнь. Все произошло само собой, – отвечаю я. Она берет телефон, заходит в «Твиттер» и издает короткий безрадостный смешок. Какое-то время она листает ленту, прежде чем снова обратить на меня внимание.

– Если мне опять придется переезжать, я просто хочу быть к этому готова. У меня ненадежный паттерн привязанности, и я только начала называть их мамой и папой. Школа ужасная, но у меня есть своя комната, и мне разрешают закрывать дверь. Я понимаю, что тебе, вероятно, все равно, но…

– Я не монстр, – перебиваю я.

– Я этого не знаю, – пожимает плечами она. – Не могу быть в этом уверена. Но я уверена в другом – в том, что ничего не стоит все это разрушить. Моя последняя семья была по-настоящему счастливой. У меня даже был аквариум в стене. Так что казалось, это надолго, даже несмотря на то, что еще длился испытательный срок. А потом Кэрол съездила в какой-то ретрит[26] в лесу, а когда вернулась, то решила, что брак больше не для нее. Ничто не предвещало беды, – а я обычно чувствую такие вещи.

– Мне очень жаль, – говорю я.

Она ставит игру на паузу и поворачивается, чтобы на меня взглянуть.

– Это так странно звучит. Что тебе жаль, – отвечает она. – Я просто не хочу вновь через это проходить, понятно?

– Понятно, – киваю я.

Она возвращается к игре. Это аниме с субтитрами: картинки яркие и быстро сменяют одна другую. Все персонажи живут в отдаленной восточно-европейской деревне, которую взяли в осаду голые гиганты. Все кричат. Один гигант прорывается в деревню и ломает ногой дамбу. Конница, состоящая исключительно из подростков, переходит в наступление, а затем появляется второй великан и закидывает себе в пасть одну из лошадей. Остальные тревожно ржут. Внезапно женщина-полковник высоко подпрыгивает, задирая юбку, и взмахивает двуручным мечом: кровь из рассеченной шеи великана брызжет на лица стоящих рядом кузнеца и свечных дел мастера. У меня закрываются глаза.

Семь часов спустя я просыпаюсь на полу в комнате Акилы. Она спит в кровати, зажав в руке джойстик. В комнате темно, не считая синего света от телевизора, на котором зависла заставка. Я выключаю телевизор и кладу джойстик на приставку. Взяв сумку и кроссовки, спускаюсь вниз; в пять утра свет еще мягок и сер, и идиллическую картину спящего дома нарушает только грязный след от ботинка на полу. Сами ботинки – это Ребекка их сбросила – застыли в том же положении, в котором она их оставила, – не расшнуровывая, упершись пыльным носком одного в пятку другого. Я выпиваю несколько стаканов воды и бреду в нижнюю ванную, полагая, что она будет пуста, – но за дверью обнаруживается Эрик, который бреется под прогноз погоды.

Я вижу, что он заметил меня в зеркале, и хочу что-то сказать, но все извинения и обвинения сплетаются в один глухой нечленораздельный звук. Он отводит взгляд и промывает бритву, делает громче прогноз и возвращается к бритью, как будто меня здесь нет; меня это удивляет, а немедленно вслед за удивлением наступает разочарование от того, что меня застигла врасплох вещь совершенно не удивительная. Бросив взгляд на свое отражение, я вижу, что начала дышать ртом.

Я возвращаюсь в гостевую спальню, встаю под горячий душ и пытаюсь забыть о том, как я выглядела. От грязи с концерта вода становится коричневой, из волос вымывается больше травы, чем представляется возможным, – но даже весь этот мусор, кружащийся вокруг сливного отверстия, не способен удержать меня от того, чтобы лечь в ванную. Я исполнена жалости к себе, поскольку унижение такой силы требует страданий в тишине.

Я даю себе такую возможность и выхожу из душа уже в следующей стадии обиды. Это отрицание.

* * *

Я разбираю сумку и вновь раскладываю свои вещи по комнате, а затем спускаюсь на кухню и пью кофе из кружки с Капитаном Планетой. Появляется Ребекка с мокрой головой. На кончиках ушей у нее все еще видна краска. Она складывает фрукты в контейнер, убирает его в бумажный пакет и подписывает: «305 калорий». Акила сбегает по лестнице, забирает пакет и выскакивает за дверь. На улице я вижу старуху, которая за мной следила. Она открывает газету и смотрит, как одна из страниц взмывает в воздух, подхваченная ветром. Эрик спускается по лестнице с чемоданом и кусочком салфетки над губой. Он игнорирует мое присутствие, и я иду к себе в комнату и клею фентаниловый пластырь. Там же я наугад достаю книгу из маленькой библиотеки в гостиной. Тридцать страниц спустя герцог, паршивая овца неблагополучного валийского герцогства, обучает близорукую служанку этикету аристократов, давит ее очки ботинком и притягивает ее заново расцветшее лицо к себе.

Я стараюсь чем-то себя занять: отжимаюсь; расставляю книги по алфавиту; обыскиваю холодильник, делаю несколько бутербродов из того, что удалось найти, и заворачиваю один из них в пергаментную бумагу. Я сажусь в поезд до Манхэттена и прихожу в библиотеку, исполненная сожаления. Из-за фентанила у меня разболелся живот, и мне нужно в туалет.

Я дохожу до небольшой выставки, посвященной языкам долины реки Нил и переносу генов[27] в Нубии, прежде чем понимаю, что попала не туда. Ненадолго задержавшись, я рассматриваю коллекцию, потому что мне нравится запах этого места. Здесь представлена большая инфографика о типах мтДНК с примерами разных народностей. Есть нубийский рисунок человека; цвет воды вокруг него передан так старательно, что я думаю об устойчивости этого пигмента из ляпис-лазури, сохранившегося сквозь века.

До нужной библиотеки я доезжаю на автобусе. Внутри царит запах естественного гниения, брожения, клея, бечевки и кожи, бумаги, которая разлагается и выдает свое древесное происхождение. В библиотеке малолюдно: немногочисленные присутствующие погружены в работу, группа студентов колледжа просматривает картотеку раздела «О – П», женщина склонилась над аппаратом для микрофиш.

Я обхожу каждый этаж, пока не добираюсь до выставки «Когнитивный диссонанс военного времени и физиология инакомыслия». За кратким посвящением дарителям следует вереница касок, треснувших, взорванных, исписанных именами жен, детей и яростными богохульствами, выставлен вьетконговский велосипед, подсвеченный теплым оранжевым светом, развешаны фотографии солдат, протирающих очки и настраивающих транзисторы. Объектив камеры то и дело заслоняют лопасти вертолета и кусты в джунглях; там и тут виднеются то обнаженные дети и акты самосожжения, то военнопленные, которых покидают силы; вот ромашка в дуле пистолета, вот неестественная улыбка солдата, выдающая отсутствие связи между реакцией «бей или беги» и лимбической системой. Мой отец только так и улыбался, словно каждое утро ему приходилось натягивать маску и придерживаться кодекса поведения, смысла которого он, высоко-функциональный набор патологий со шрапнелью в спине, больше не понимал.

Он был уже много лет как в отставке, когда я потеряла его «Пурпурное сердце»[28], но во время праздников и служб в церкви было видно, насколько он отличался от других на каком-то молекулярном уровне, – как будто у него отсутствовал или вышел из строя важнейший элемент, делающий человека человеком. Четвертое июля или слишком тихо вошедший в его комнату человек могли вызвать у него настолько неадекватную реакцию, что маленькой мне бывало трудно осознать причины его слепой ярости и периоды отстраненности. Но когда мы с мамой шли смотреть салют, а его с нами не было, я понимала: что бы ни удерживало его от того, чтобы присоединиться к нам, это точно должно быть нечто ужасное.

К тому времени, как мой отец стал солдатом, префронтальная кора его головного мозга еще не до конца сформировалась. Он не смог отрастить густые усы и вернулся домой с тростью и самодельной татуировкой с женским именем. Трость была главным образом для показухи. А набил он имя своей первой жены. Брак с моей матерью стал для него третьим.

Он рос в разных домах Библейского пояса[29] с мрачными тетками, которые могли проследить свое американское происхождение вплоть до договора о купле-продаже. Он разводил цыплят, пока его мать, о которой ее сестры старались помалкивать, медленно сходила с ума в Луизиане. Словарный запас моего старика не имел ничего общего с медицинским тактом DSM-5[30] – он использовал слова вроде «психушки», «безумие» и «крауты» (вместо «немцев»). У его матери не было химического дисбаланса; она страдала от чего-то изменчивого, женского и поэтому вернулась к нему с удаленной лобной долей. Он боялся ее, как я однажды начну бояться его, потому что дети подобно собакам чувствуют признаки надвигающейся бури. Он стал мужчиной, у которого всегда были девушки, но они не очень-то ему нравились; он был моряком-здоровяком, слегка тянущим гласные, с напомаженными, зачесанными назад непослушными волосами. Потом – война, дерьмо и грязь, эпицентр кораблекрушения, аксон, переставший направлять импульсы от тела нейрона, – и вот мой отец на гражданке, пугает соседей полуночными прогулками, сверкает медалями и пытается провести врачей тщательно отрепетированной хромотой.

Хотя он и получил инвалидность, этого было недостаточно, и он совершал то, что совершает большинство животных, – только не все из них потом скорбят, – он убивал и убивал за свою страну, которая, едва он вернулся домой, страна напомнила ему, что истинные патриоты могут быть контуженными, могут обрести покой в арлингтонской[31] земле, – но ни в коем случае не могут быть черными. После запекшейся детской крови под ногтями банки, церкви, женщины на родине были для него ерундой. Он увидел, что на родине люди не видели среди себя чернокожих вроде него, что они не были к такому подготовлены. Единственное, что могло помочь ему выжить в Нью-Йорке, была его уверенность, – и после двух умерших жен на углу Бродвея и 143-й ему явилась моя мать, – хорошенькая, молоденькая и обдолбанная.

В конце выставки я понимаю, что зал особых коллекций находится на минус первом этаже. Я спускаюсь на лифте, понимая, что у меня трясутся руки. Снимаю фентаниловый пластырь и кладу в сумку.

Выйдя из лифта, я смотрю в зал через толстое стекло и насчитываю дюжину архивистов. Это исключительно женщины. Они не носят униформу, но двигаются в унисон, одними пальцами держа негативы на микропленках и стеклянных пластинах, сканеры и фотокамеры озаряют их лица всполохами света. Позади них Эрик снимает маску и натягивает хлопковую перчатку. Он раскрывает книгу под лампой; видно, что страницы почти прозрачные, словно луковая шелуха. Он кивком подзывает ближайшую к нему сотрудницу и показывает на переплет. Она снимает маску и улыбается. Он кладет ей руку на плечо; разве это не замечательно, что в этом захудалом библиотечном подвале он такой теплый и вовлеченный, вероятно, один из тех начальников, который не враг своим подчиненным.

Обернувшись, я вижу сидящую за еще минуту назад пустовавшим столом женщину. Она темнокожая, яркая и явно верит в сверхъестественное: на шее у нее кристалл дымчатого аметиста. Она спрашивает, не нужна ли мне помощь. Я отвечаю, что мне нужно поговорить с Эриком, но когда поворачиваюсь, чтобы найти его взглядом в зале, его уже нет. Я говорю ей, что принесла ему сэндвич; она оглядывает меня с ног до головы и сообщает, что он вышел.

Я уношу сэндвич с собой и на обратном пути захожу в аптеку – покупаю бутылку холодного чая и упаковку пробиотиков, которая может похвастаться содержанием тридцати пяти миллионов активных культур. Прошу списать часть суммы баллами. Затем проверяю почту, где нахожу письмо от пекарни «Панера Брэд», которое гласит: «Несмотря на то, что в настоящее время у нас нет открытых вакансий, мы будем рады рассмотреть ваше резюме в будущем»; письмо из министерства образования; из «Банка Америки»; от хозяйки моей предыдущей квартиры, у которой плохие новости насчет депозита; письмо от нигерийского принца, разыскивающего родственников, и от «Блю Крос Блю Шилд», которые напоминают мне, что срок действия медицинской страховки, оформленной моим предыдущим работодателем, истекает через одиннадцать дней.

Сидя в автобусе, я смотрю на дорогу. На улице ливень, вдоль обочины бежит мужчина с канистрой в руке. Я думаю о матери, которая сочувствовала всем и каждому: паучьим растениям коричневого цвета, котам с алопецией, а особенно людям, испытывающим проблемы с автомобилем. Не было ни одного автостопщика, которого бы она не подбросила, ни одного человека с дымящимся «Саабом», которому не захотела бы помочь. Всякий раз, когда я оказывалась с ней в машине, я умоляла ее не останавливаться и ехать дальше. Мне было тревожно рядом с этими людьми, и я не знала, о чем с ними говорить. Но за то время, пока мама успела побывать торговкой наркотиками, наркоманкой и ревностной прихожанкой церкви адвентистов седьмого дня, длительное употребление веществ смягчило ее и одарило той харизмой, которая встречается у семидесятилетних рок-звезд, чьи записанные уже под конец жизни средненькие альбомчики не устают напоминать всем о том, что они еще живы; харизму, которая возникает вместе с принятием. Последнее, кстати, является догматом общества анонимных наркоманов и веры адвентистов, согласно которой смерть неизбежна и окончательна. Правда, я, будучи набожным ребенком, не могла спокойно относиться к смерти. Я читала Книгу Екклесиаста и мысль о смерти как небытии вселяла в меня ужас.

Как-то мы подобрали на трассе мужчину с Библией в руках. Моя мама была в восторге от такого совпадения, но когда через некоторое время я обернулась на заднее сидение, то увидела, что он трогает себя.

* * *

К полудню я возвращаюсь домой и располагаюсь в саду, где ковыряюсь в земле и обнаруживаю гладкий серый камень. Помыв его в ванной, кладу себе в рот. В конце концов я оставляю камень на подоконнике.

Я иду в свою комнату и яростно мастурбирую на фотографию Эрика в Греции, но легче от этого не становится, и я брожу по дому. Ребекка спит с открытой дверью, и какое-то время я наблюдаю за ней. После фотографирую разные предметы в доме – миксер, миску с орехами, преимущественно бразильскими, ящик, где лежат старые пакетики с кисло-сладким соусом и ручки. Я беру несколько шариковых ручек и пару листов бумаги из принтера, который ни разу не включали за все время моего пребывания здесь. С ними я ухожу к себе и стараюсь как можно реалистичнее перенести фотографии на бумагу.

В три я слышу, как со школы приходит Акила. К тому времени, когда домой возвращается Эрик, у меня уже вырисовывается миксер, хотя венчик все же выглядит немного странно. В доме тихо. В отсутствие Эрика распорядок дня Акилы и Ребекки был четким, но не скоординированным, и дом полнился звуками: льющаяся вода и звон стекла, плюхающийся в ведро липкий мусор, сборы спортивной формы и скрип дверей, разбухших от жары, доносящиеся с улицы голоса почтальона и агитатора за демократ-социалистов, все туалеты во власти целого дома женщин, сенсорная кульминация спутанных украшений, заколок для волос и линолеума, аниме в дубляже и лай соседского пса, звуки тока и электроприборов. Когда Эрик дома, ничего подобного нет. Я прислушиваюсь к движениям в доме, но не слышу ничего конкретного. Краны не подтекают, половицы не скрипят под ногами. Мы все словно просто материализуемся в пространстве.

Отмокая в душе, я внезапно замечаю силуэт Эрика, замаячивший на занавеске. Я не слышала, как он вошел, но отчетливо различаю звук закрывающейся двери. Он молча стоит в ванной, пока я мою голову. Когда я выхожу из душа, его и след простыл.

По утрам тихо, и все вечера похожи на вечер пятницы, то есть на начало шаббата, который, несмотря на весь мой гедонизм, накрепко в меня впаян.

Когда я соблюдала шаббат, у меня еще не выросла грудь. Зато были видеокассеты с набожными анимированными огурцами и мамины рисунки Сатаны, которые волновали меня до тех пор, пока у меня не расширился словарный запас и я не узнала, что это называется возбуждение. Я была счастлива разъяснить догматы веры адвентистов в своей новой государственной школе. Я признавала, что один из первых наших духовных лидеров[32] изобрел кукурузные хлопья для лечения онанизма, но он же заявлял о том, что медитация в естественной среде является формой любви к себе. Прошел год, прежде чем я поняла, что вопросы моих одноклассников были насмешкой. Я не принимала это на свой счет. Я старалась еще сильнее и приходила в школу с уже заготовленными аргументами. Мальчик из старшей школы, атеист на четыре года старше меня, указал на противоречия в моих словах, – придя домой, я придумала еще больше доводов. Шаббат соблюдался неукоснительно.

Конечно, я пользовалась лазейками в правилах. Иногда я спала весь день, чтобы спастись от скуки, иногда часами напролет каталогизировала двенадцатичасовые записи христианского рока. Но даже несмотря на то, что мне не разрешали танцевать (а я знала, что все веселятся), мне все-таки нравились эти тихие, томные часы дня, когда ты смиренен и исполнен благодарности за все, что было создано в размеренности – сетчатка глаза, репа, густые скопления звезд, вещи настолько сложные, что я едва ли могла передать их на бумаге.

Хотя некоторые вещи сложными не были. Они попадали в категорию несчастных случаев, как было указано в отчете страховой компании в тот день, когда моя мама разбила машину. Она не выходила из своей комнаты четыре дня. Когда я зашла к ней, в пропитанную вонью комнату, мама сказала, что Бог мертв. Отец отвел меня в кафе. Он держал меня за руку, когда официантка уронила поднос с сандеем[33], и крепко сжал мои пальцы, услышав грохот. Периоды кататонии моей матери он назвал «настроениями». Отец не посмел предложить, чтобы мы подняли ее дух молитвой. Хотя он и потчевал каждую лунатичную дьяконессу рассказами о работе, которую выполнял за границей, со мной он никогда не притворялся. Мой отец ни во что не верил, и я была единственной, кто об этом знал. Для всех остальных мой отец оставался богобоязненным человеком, харизматичным слугой Господа с проблемной женой и даром заставлять женщин почувствовать себя услышанными. Пятничными вечерами эти женщины вереницей тянулись к нам в дом, и тогда дверь его кабинета закрывалась.

Я трепалась с тем атеистом по телефону: сначала о домашнем задании, потом и о других вещах. Когда я пришла к нему домой, он включил King Crimson, и я рассказала ему, что моя мать не верит в Бога. Я поцеловала его в губы, но он не ответил на мой поцелуй. Я поняла, что серьезно увлеклась кем-то, кто увлекся мной только в моем воображении, и почувствовала себя настолько этим униженной, что больше мы никогда не разговаривали.

Теперь я другая. Я научилась не удивляться, когда мужчина внезапно отстраняется. Это традиция, которая держится на таких мужчинах, как Марк, Эрик – и мой отец. Поэтому я терплю молчание Эрика, даже когда наши пути пересекаются утром или посреди ночи. Я не пытаюсь его нарушить, хотя чем больше это длится, тем сильнее меняется палитра чувств. Сначала это кажется смешным, потом становится даже слегка эротичным, будоражащим, удушающим, заставляет меня осознать, сколько времени прошло с тех пор, когда до меня дотрагивались в последний раз. Я могла бы найти мужчину, готового мне с этим помочь, но кажется, что на это уйдет слишком много сил. Я уже проделала эту работу с Эриком. Он знает, когда у меня начались месячные, а я знаю, что он вежлив с официантами, а мне не интересно сосать член у незнакомца, который может заставить официантку расплакаться. Не так много я могу сделать, чтобы сохранить лицо. Я живу под их крышей и ем их еду. У меня заканчиваются деньги, и я не знаю, как долго они позволят всему этому продолжаться.

Я стараюсь не попадаться на глаза; дни напролет рисую небольшие натюрморты из предметов, которые подвернутся под руку, и играю в видеоигры с Акилой: ей нравятся те, где женщины потрошат друг друга голыми руками. Она учит меня играть, но не поддается новичку, – победу я должна заработать. Мы выбираем амуницию и оружие для наших персонажей, – а потом она вырывает мне хребет.

Через неделю у меня появляются мозоли на больших пальцах. Я изучаю биографии персонажей по буклету; каждая история начинается всего лишь с одного разблокированного героя, – в буклете приводится только силуэт. Пока мы ищем этот силуэт, Акила рассказывает мне, что не любит сентябрь в Луизиане, потому что это время ураганов. Она говорит, что ее мать унесло наводнением. У нее в шкафу висит куртка от FEMA[34], которую она раньше носила постоянно, но, походив на терапию, теперь надевает ее раз в год.

Я нарезаю круги по улице, долго вишу на телефоне с «Салли Мэй»[35]. Мне удается отсрочить платежи по студенческому кредиту и записаться на прием к гастроэнтерологу в Хакенсаке. В ожидании очереди я изучаю требования на оказание государственной помощи, а когда наконец попадаю к врачу, он засовывает палец мне в задницу и говорит, что, по его мнению, нам нужно сдать больше анализов. Когда я отвечаю, что моя страховка истекает через четыре дня, он прописывает слабительное, которое можно добавлять в чай, и просит вернуться, как только я снова буду застрахована. Эта просьба настолько искренна, что придя в аптеку за лекарством, я брожу по ряду с витаминами и плачу.

Я испытала облегчение, обнаружив, что здесь не принято ужинать всей семьей. Это напоминает мне о доме, где каждый ел у себя в комнате. Акила ест внизу перед телевизором, Ребекка – стоя на кухне. Несколько раз я видела, как Эрик кладет себе еду на тарелку и исчезает в подвале – единственном месте в доме, где дверь запирается на замок. Ребекка присоединяется ко мне по утрам за кофе, но мы не разговариваем. Большую часть времени она либо спит, либо проводит в морге. Когда Эрик дома, она словно угасает, точнее, ведет себя очень запрограммированно, кажется настолько хрупкой, как будто способна рухнуть под натиском одного неверно подобранного слова.

Я хочу поговорить о том, что было до возвращения Эрика. О том, как прошли две недели с тех пор, как я смывала краску с ее волос, – между плитками в ванной до сих пор остались черные подтеки.

Когда в доме никого нет, я снова фотографирую ее вещи. На последние тридцать долларов я покупаю набор из двенадцати цветных карандашей и плотную бумагу. Ночью я открываю окно и рисую по фотографиям, работаю со стеклом, металлом, шелком – материалами, определяемыми главным образом через их непостоянство при освещении. Передать их так же трудно, как руки и ступни; ее духи – это ограниченная палитра холодных оттенков, украшения – много теплых цветов, а в одежде есть немного и от того, и от другого. Зернистая текстура ткани не так уж сильно отличается от волос.

В этих эскизах проглядывает их дом. Обшивка, латунь, дерн – я вижу Уокеров даже в этих материалах, но не могу увидеть себя. Впервые мне поддаются суставы пальцев и пластик, хотя с собственным лицом все еще не ладится – я до сих пор не могу написать автопортрет. Стоит мне только взяться за него, и возникает какой-то сбой в работе синапсисов, размолвка между мозгом и рукой. Я пробую по-другому. Закрываю дверь, переворачиваю комнату вверх дном и фотографирую получившийся беспорядок. Воодушевленно берусь за работу, но на получившемся рисунке меня нет.

В следующий раз, оставшись одна, я иду противоположным путем и затеваю уборку – выношу мусор и фотографирую мусорные мешки на обочине, прибираю ванную и фотографирую комок волос, выуженный из сливного отверстия, – ночью я перерисую его, понадеявшись увидеть себя хотя бы в этом. Это не удается, и настает черед серии рисунков, изображающих стопки постиранного белья и затирку плиточных швов, но меня нет и в ней, так что я продолжаю убираться.

Однажды утром, когда я натираю кран, Ребекка сообщает, что она готовит вечеринку и хотела бы попросить меня о помощи. Это вечеринка по случаю дня рождения Акилы, – но сама Акила против. Она прямо так мне об этом и заявляет, когда мы проходим новую игрушку, пошаговую RPG, главный герой которой – армейский почтальон с амнезией. Его единственное воспоминание – это мальчик из небольшой альпийской деревушки. Когда приближается первый бой, на базу ложится длинная тень с гор. Неигровые персонажи не обнаруживают особой встревоженности по поводу происходящего. Полковник, чьи карманы мы опустошили до этого, указывает на тень и спрашивает: «А она здесь раньше была?».

Пока мы лезем на гору, Акила рассказывает, что Ребекка устраивает для нее вечеринку. Она говорит, что предпочла бы провести день в одиночестве. Джойстик вибрирует у нее в руке. Вибрация сигнализирует о новом воспоминании почтальона: о женщине, которая пытается потушить пожар.

Но отговорить Ребекку невозможно. В воскресенье мы забираемся в ее внедорожник и едем на каток, а там паркуемся у черного входа и заносим внутрь праздничную мишуру. Судя по всему, катком владеет какая-то счастливая семья. Рост каждого члена семьи не превышает пяти футов. Отец упражняется в дружелюбии, пока Эрик возится с баллоном гелия, но задача настолько усложняется, что деланый смех Эрика, изначально простой жест вежливости, превращается в отчаянную просьбу оставить его в покое.

Ребекка ведет себя немногим лучше – несмотря на то, что это была ее идея. Она грызет ногти, пока один из подростков объясняет правила пользования комнатой для вечеринок. Когда я раскладываю салфетки и бумажные тарелки, она тихим угрожающим тоном общается по телефону с матерями гостей Акилы, которые, похоже, отказываются от приглашения в последнюю минуту.

Акила все это время помогает развешивать украшения. Она наклоняется, чтобы надеть коньки, и у нее слегка сползает парик. Эрик подходит к ней и помогает их зашнуровать; хотя мои отношения с отцом нельзя было назвать идеальными, я узнаю этот взгляд, которым они обмениваются, – заговорщический, временно нарушающий границу между ребенком и родителем во имя признания какого-то общего страдания. В данном случае им является вечеринка по случаю дня рождения, на которой никто из них не хочет присутствовать. Побочным продуктом этого союза были чувства второго родителя, которого подставляли под удар, хотя, разумеется, именно это и радовало в детстве. Когда я была маленькой, я не понимала, как это жестоко. Ремарки моего отца насчет настроений матери или ее чтения Библии казались безобидными, разряжающими атмосферу в доме, его двусмысленное отношение к Богу представлялось желанной легкомысленностью, а не тем, чем оно было на самом деле – дырой в том месте, где раньше для Бога находилось место. За те годы, что он убивал во имя своей страны, он убил и Бога, и домой вернулся с горячим желанием сотворить своего собственного.

На праздник в итоге пришло только двое детей. Они появляются почти одновременно и смотрят друг на друга, пока до них наконец не доходит, что они единственные гости – это с учетом того, что они еще и опоздали. Ребекка с обкусанными до крови ногтями и конфетти в волосах выбегает ребятам навстречу и приглашает их пройти внутрь, где уже сидит Акила в синем праздничном колпаке. Напротив проходит еще одна вечеринка, на ней одни старперы и они ужасно шумят. Когда Ребекка подходит узнать, не могли бы они праздновать потише, они отвечают, что нет, не могли бы. Члены счастливой семьи владельцев продолжают заглядывать и спрашивать, ожидаем ли мы еще гостей, и после того, как этот вопрос задает самый младший сын, из темного угла появляется Эрик и говорит: «Нет, это все. Ясно?» – он не повышает голоса, но он здоровый, и выглядит это сурово.

Двое пришедших ребят предпринимают отважные попытки заговорить с Акилой, но разговор очевидно не клеится. Они начинают переговариваться между собой. К тому же выясняется, что никто не знает, что такое пиньята. Акила три минуты бьет по ней палкой, и хотя я видела, с какой легкостью она пробивала доски на тренировке, пиньята ей не поддается. В конце концов Ребекка просто срывает ее с потолка и разрывает голыми руками. В этот момент заходит мать счастливого семейства и вносит торт с неверным количеством свечей. К этой минуте растущая ярость Ребекки становится настолько очевидной, что, увидев оплошность со свечами, вся комната задерживает дыхание. Ребекка застывает перед тортом. Через несколько секунд Эрик вдруг разражается смехом. Вслед за ним смеется Акила, – и вот уже вся комната следует их примеру.

Уклонившись от пули на этот раз, мы все надеваем коньки и отправляемся на каток. Пенсионеры уже там, у них веселье в самом разгаре – на часах только три, а они уже в стельку пьяные. Акила катается одна, и я подъезжаю составить ей компанию, но она чувствует, что это акт благотворительности, и отъезжает прочь. Старики все подсовывают диджею шоколадные батончики, поэтому между «Спайс Герлз» и Дрейком звучат мелодии Пола Анки и Ната Кинг Коула. Ребекка делает вид, что отлично проводит время. Она кружит вокруг Эрика, заставляя ей подыгрывать, но он очень неуверенно держится на коньках и старается кататься поближе к бортикам.

Конечно же, играет диско: большие хиты – «YMCA», «Bad Girls» и «Ain’t No Stoppin’ Us Now», песни, которые вышли за рамки жанра и превратились в символы, песни, которые вы не столько слушаете, сколько помните наизусть, песни настолько фашистски-радостные, что когда звучит «That’s the Way», у меня не остается другого выбора, кроме как бросить взгляд на Эрика, чтобы увидеть, вспоминает ли он о том же, о чем и я. Нет, не вспоминает. Он стоит на краю катка, уставившись в телефон.

Когда «Smoke Gets in Your Eyes» сменяется «Whip It», с потолка спускается блестящий диско-шар. Но что-то идет не так. Трос натягивается, и когда я смотрю на счастливое семейство, то замечаю, что все они вытянулись над приборной панелью и судорожно тыкают в кнопки. Все останавливаются, чтобы поглазеть, и когда трос обрывается, это похоже не столько на техническую ошибку, сколько на проявление уважения к нашей коллективной воле. Акила стоит, вытянув руки. От силы удара у нее сгибаются колени. Она прижимает шар к груди и смотрит в его зеркальную поверхность. По толпе проносится ошеломленный ропот, и никто не двигается, пока девочка скользит на коньках мимо всех присутствующих; ее лицо покрыто пятнами света, отражающегося от пластин на шаре. Это заставляет вспомнить меня о том вечере, когда я увидела ее в первый раз и она показалась мне тогда слегка не от мира сего, этаким сбоем в системе, с этими ее темными глазами и блестящими синтетическими волосами.

Теперь этот диссонанс усиливается еще больше. У меня щемит в груди, когда я смотрю, как она доезжает до края катка, кладет шар, снимает коньки и спрашивает, может ли она пойти домой.

Дома мы расходимся по комнатам. Подарки Акилы, которые забрали с катка и положили обратно в машину, остаются на кухне. Сама Акила стучится ко мне в полночь; она говорит, что у нее есть все основания полагать, что женщина, пытавшаяся потушить пожар, – это мать почтальона. Поскольку сам почтальон не принимает прямого участия в бою, его очки здоровья полностью зависят от успешного управления его настроением. Чтобы оно оставалось ровным, мы посещаем палатку-столовую и разговариваем с неигровыми персонажами до конца их ветки, хотя неверный выбор может иметь куда более разрушительные последствия, чем если бы мы вообще ничего не делали. А если мы выберем кофе вместо чая? А если подойдем к лейтенанту, и он покажет нам фотографию своего пса? Я предлагаю вскрыть письмо, но настроение у почтальона недостаточно хорошее, чтобы пережить незаконность этого действия, и это мгновенно его убивает.

Я встаю, собираясь уходить, но Акила окликает меня по имени. Она смеряет меня оценивающим взглядом, снимает парик и кладет его на пол. На бирке красуется надпись: «Товары для вечеринки». Я смотрю на Акилу, и на мгновение мне кажется, что на ней шапочка под парик, но это ее голова, обнаженная и покрытая химическими шрамами.

– Ты передержала, – говорю я.

– Я думала, оно и должно гореть, – отвечает она, и это тоже часть нашего общего языка. Как и сам гидроксид натрия[36].

В первый раз я лишилась волос, когда мне было десять и никого не было дома. Перчатки из набора оказались слишком велики для моих детских рук, и средство для выпрямления волос, тайно купленное в провинциальном магазинчике с косметикой, сожгло мне затылок. Я спрятала выпавшие волосы в мусорке возле городского бассейна, и как только моя мать поняла причину моего неожиданного интереса к шарфам, то не разговаривала со мной неделю.

Я иду к себе в комнату и отыскиваю масло ши, масло жожоба и шелковый шарф. Вернувшись, я усаживаю ее между своих колен, чтобы рассмотреть кожу головы поближе, и замечаю, что оставшиеся волосы по-прежнему кудрявые. Она признается, что запаниковала. Что захотела сменить имидж для вечеринки. Когда я заканчиваю и повязываю ей шарф, я уже слишком хорошо изучила ее голову: знаю, как выглядит ее череп, как хрупки эти тринадцатилетние кости. Я оставляю ей на комоде масла и, уйдя к себе, долго не могу заснуть. Ей тринадцать, и я помню, каково это. Помню, как думала, будто знаю людей, и с гордостью носила печать одиночества. Но даже со стороны ее одиночество ощутимо почти физически, и я думаю: «Она слишком маленькая».

Игнорирование продолжается. Правда, Эрик наносит мне еще один визит в душевую, и в этот раз я не слышу его до тех пор, пока не гаснет свет. Я не могу понять, насколько близко он стоит к занавеске и в комнате ли он еще вообще, но веду себя так, словно он здесь. Я ласкаю себя и думаю, слышит ли он.

На протяжении нескольких недель я продолжаю свою серию «автопортретов». Уношу к себе я только то, пропажу чего семейство вряд ли заметит: лампочку, тарелку, варежку; вещи, которые я могу разбить или сжечь. Эти портреты из осколков и пепла в итоге кажутся мне менее правдивыми, чем изображения тех уголков дома, которые я тщательно вычистила. Я стараюсь не привлекать внимания, но однажды ночью, когда я прокрадываюсь в помещение с отопительно-вентиляционной установкой с зубной щеткой в руках, ко мне спускается Ребекка в медицинской форме и говорит, что такое же помещение есть и в другом конце дома. Я не могу понять, она это всерьез или это разоблачение, так что приостанавливаю свою деятельность на несколько дней.

Когда наши пути пересекаются вновь, я стараюсь понять по ее лицу, этого ли она ожидала. Но в конце концов я все-таки оказываюсь в другом конце дома, вычищая пыль из вентиляционных решеток.

На следующее утро, обнаружив на своем комоде деньги, я закрываю дверь и пересчитываю их. Я кладу деньги в карман и покупаю больше художественных принадлежностей – холсты, подрамники, грунт – и масло чайного дерева для Акилы.

В автобусе до библиотеки я пересчитываю сдачу. Как и кость, деньги – бумага, никель, цинк, – кажутся величинами еще более непостоянными, когда держишь их в руке. Они кажутся исчерпаемым ресурсом, годящимся только для одной цели, и это унизительно. Впрочем, оказаться совсем без них не менее унизительно.

Я спускаюсь в отдел специальных коллекций и наблюдаю за архивариусами сквозь стекло. Они работают над созданием трехмерной модели позолоченной урны по фотографиям. Урна стоит на пластиковом колесе между софтбоксами и отражателями; один сотрудник вращает колесо, второй фотографирует. Но та, которая управляет колесом, старше, и у нее трясутся руки. Где-то на обороте в шестьдесят градусов она теряет фокус. Эрик выходит из своего офиса, улыбается и продолжает работу с того места, где она остановилась. Через какое-то время он смотрит через стекло, выдерживая мой взгляд, а потом разворачивается и исчезает в своем кабинете.

Я поднимаюсь наверх и роюсь в свидетельствах о смерти. Среди них есть документ на имя человека, который выпал из окна, пытаясь доказать группе туристов, что оно было сделано из небьющегося стекла; документ на имя человека, который упал в аппарат на текстительной фабрике и задохнулся в восьмистах ярдах шерсти; документ на имя человека, которого раздавил уплотнитель отходов, когда он искал свой телефон в мусорном контейнере, ну и так, обыденное – инсульты, рак, самоубийства. Я ищу свидетельство о смерти своего отца, но его нет, зато я нахожу сразу четырех человек с тем же именем, – Айван Дарбонн – умерших в Нью-Йорке в период с 1975 по 2018 годы. Все они умерли в Бруклине.

Жизнь моего отца оборвалась в Сиракузах, через пять лет после смерти моей матери. Мы не разговаривали полгода – отчасти потому, что наши пути (удобно) разошлись, отчасти потому, что его новая жена контролировала мои звонки. В последний раз мы виделись за два года до его смерти: он приехал в город, и мы сходили на утренний сеанс нового фильма Аронофски. Потом пошли пообедать; он все твердил, как все дорого, лишь изредка прерываясь, чтобы рассказать мне, о чем, по его мнению, был фильм. Отец отказался от сахара и повсюду таскал с собой бутылку «химически измененной» воды, которую мне пришлось запихать ее себе в сумку. Он стал худым и легковерным. В конце концов у меня сдали нервы, пока мы ждали поезд в метро, и я принялась кричать ему про электролиты. В вагоне мы ехали молча. А потом, несколько лет спустя, я проверяла «Фейсбук» и заметила вереницу соболезнований на его странице.

На пару недель я перестаю убираться, но деньги в запечатанном белом конверте все равно появляются. Сумма при этом каждый раз меняется. Сотня долларов. Сорок восемь долларов пятнадцать центов. Триста долларов в ту неделю, когда я не делала ничего вообще. Я тихо вношу их на счет, но часть трачу на пачку дорогого полиэтиленгликоля.

Я отвожу Акилу на ее первый салонный уход. Мы садимся на электричку до Нью-Йорка и на 125-й улице находим африканскую парикмахерскую, где заплетают косички. Внутри пахнет так, как и положено, – волосами яки, маслами гибискуса и лаванды. Над пучками из малазийских волос висит телевизор – показывают тринидадскую мыльную оперу. Щебетанье актеров напоминает летний бриз. С шевелюрой Акилы возятся сразу три женщины. Они вплетают в ее родные волосы яки и нежно переговариваются друг с другом на чистейшем английском. Каждые полчаса заявляется мужчина и требует наличные. Когда он уходит, одна из парикмахеров просит меня заплатить до того, как он вернется. Она говорит, что это ее парень. Четыре часа спустя женщина выходит с кастрюлей кипятка, чтобы запечатать кончики сенегальских косичек. Пока мы едем обратно, футболка Акилы слегка намокает, и дома ей приходится переодеться.

– Новый образ! Очень здорово! – восклицает Эрик, проходя мимо комнаты Акилы. Он ненадолго задерживается в дверях и спрашивает, сколько времени заняло плетение, а потом шутит о том, какой тяжелой теперь должна быть ее голова. Он упоминает свою чернокожую коллегу, которая постоянно меняет прически, и забрасывает Акилу назойливыми вопросами, сохраняя очень радостно-извиняющееся выражение лица. Через подобные диалоги я проходила больше раз, чем могу сосчитать, но мне сложно сказать, старается ли Эрик так потому, что он белый, или потому, что он ее отец.

Когда он уходит, Акила смотрит на меня и смеется.

Я рассматриваю свои автопортреты и ни на одном из них не нахожу себя, но я уже хорошо знаю каждый угол в доме. Привычка сформирована. Я мою окна, полирую серебро, а после выкуриваю парочку сигарет. Я лежу в темноте и в полудреме вижу все эти яркие сны: скорость, шоссе, неровные края утесов и раскинувшаяся пустыня. Я брожу по дому после полуночи и обнаруживаю, что дверь в спальню Эрика и Ребекки слегка приоткрыта; они занимаются тем, что в их случае метко именуется половым актом. На порно это не похоже, да и описанию не поддается: Эрик огромный и прямоугольный, Ребекка дикая и гибкая. К сожалению, они красивы, и их воркование и осторожные движения свидетельствуют о том, что они все-таки чуточку влюблены друг в друга. Я делаю несколько снимков на телефон и проверяю, который час. Хочется лечь спать, но я чувствую, что обязана остаться до тех пор, пока они не закончат. Когда это наконец происходит, Ребекка переворачивается и включает телевизор.

Я возвращаюсь в свою комнату, просматриваю фотографии и набрасываю три эскиза. Я ласкаю себя и пытаюсь представить, каково это – заниматься удобным, привычным сексом, когда тебя долбят так же нежно, как Джеймс Корден произносит свои монологи. Я просыпаюсь днем, прохожу две мили до катка пешком, покупаю мороженое и кормлю претцелем голубя с больной лапкой. Я иду в торговый центр, играю на автоматах в зоне фудкорта и, перекинувшись парой слов о вездеходных шинах с сотрудником магазина одежды, покупаю синее платье.

Дома я надеваю платье и впервые за долгое время чувствую себя человеком, которого могут захотеть поцеловать. Я сажусь перед зеркалом и начинаю краситься; рука дрожит, и я слишком ярко подвожу глаза. Ребекка уезжает, и я спускаюсь в подвал, где Эрик стоит у самой большой коллекции виниловых пластинок, которую я когда-либо встречала.

Когда я его вижу, у меня перехватывает дыхание, и я замираю на лестнице, раздумывая, не повернуть ли обратно. Он смотрит на меня и вытаскивает пластинку из толстого пластикового конверта. Вся коллекция аккуратно разложена по странам и подписана; пластинки запакованы в термоусадочную пленку, а сама комната выглядит как убежище ретрограда: старомодный ремонт, деревянные панели, грязная шкура на полу и темно-зеленое кожаное кресло с подставкой для ног. Он опускает иглу, и да, винил звучит тепло и лампово, но для человека вроде меня, который в этом не разбирается, особой разницы нет.

Он протягивает мне стакан джина и вытирает с моего лица помаду тыльной стороной ладони. Джин теплый, пластинка бразильская, солирует терменвокс. Эрик наливает джин и себе и нарезает круги по комнате, останавливаясь только для того, чтобы повозиться с проигрывателем, который, конечно, очень красив, но уж очень сильно выбивается из общего стиля своими электронными цифрами и гладкой алюминиевой декой. Ни одна из песен не кажется ему подходящей. Спустя две минуты Эрик меняет одну пластинку на другую, а потом снова ставит следующую, причем интервал все уменьшается; когда он пробует пятую пластинку, музыка даже не успевает заиграть, слова смазываются, как только он переворачивает диск.

Найдя наконец мелодию, которая его удовлетворяет, Эрик пересекает комнату и толкает меня к стене. Закатав рукава, он хватает меня за горло, – задумчиво, поначалу слегка сжимая, словно рука ему не принадлежит. Затем пробует схватить меня другой рукой; левая, кажется, нравится ему больше. Он говорит: «Ты этого хочешь», и сначала это звучит как вопрос, а потом как утверждение, и самым прямым следствием из нашего двухнедельного молчания является тот факт, что я забыла звук его голоса, который теперь кажется одновременно слишком мягким и слишком высоким. Вблизи каждая деталь будто уменьшается. Мы изучаем друг друга. Он ослабляет хватку, исследуя мое лицо в поисках того места, которое он забыл сильнее всего, а потом сжимает сильнее, намеренно и неторопливо; каждый палец стиснут, все происходящее крайне анатомично: я чувствую каждый хрящ гортани, слюнные железы, дыхание уже сдавлено и режет грудь. Не сразу становится понятно, что я не могу дышать. Эти замедленные мгновения вмещают и открывшуюся дверь наверху, и ресницу на его щеке, и прежде, чем окончательно сдавить мне горло, Эрик забирает у меня из рук стакан с джином. «Спасибо», – едва ли не произношу я. Но мой голос пропадает, пропадает сама комната; перед тем, как отключиться, я слышу потрескивание заедающей пластинки.

7

В последующие недели все иначе. Предпринимается попытка извинения, которое он не имел в виду, а я не хотела слышать; потом мы стоим у окон по разным комнатам и ждем, пока Ребекка уедет. Он заходит ко мне, и мы набрасываемся друг на друга. Прикосновения неточны, поцелуи испорчены страстью, наполнены воздухом и сталкивающимися зубами, но я просто рада, что ко мне прикасаются. Мы улучаем моменты, когда Акилы и Ребекки нет дома, но пыл – это своего рода халатность. Комнаты выбираются наобум, а двери иногда не закрываются должным образом. В октябре дни короче, и мы по полной извлекаем выгоду из ночей.

Мы не говорим о том, что нас привело в эту точку, не говорим о висящей между нами попытке удушения. Все напоминает сон, действие которого происходит в условиях пониженной гравитации. Мы встречаемся только в темноте, и все эти лишенные оригинальности, слишком щедрые слова, которые мужчины склонны произносить перед тем, как кончить, звучат искренне и красиво. Нежные глупости. Весь этот набор, который ты принимаешь как подачу в матче, и отбиваешь с закрытыми глазами. Когда дело сделано и он наклоняется, чтобы поднять с пола штаны, за дверью ждет мир с корью и пробками на дорогах, и в нем нет места этим опрометчивым, оптимистичным словам.

Мы ужинаем в Принстоне и Хобокене. Я рисую ему якорь на предплечье, и остаток вечера мы притворяемся, будто он скоро уйдет в море. Мы едем в Паулюс Хук в Джерси-сити и наблюдаем за нарядными теплоходами, нарезающими круги вокруг плоских коричневых барж; когда вода успокаивается, он обещает писать мне письма каждый день. Возвращаемся мы всегда по отдельности. Если Ребекка дома, то мы едва обмениваемся парой слов – всегда о чем-то совершенно незначительном, о погоде или о том, нужно ли помыть кофейник, – но чем сильнее развивается этот осторожный, будничный язык, тем интимнее он становится. Разговоры о стирке и ничего не значащие фразы, случайно брошенные за столом, полны иронии и смягчают выражение его лица, когда он стягивает с меня платье.

Конечно, я жду, когда разразится буря. И она не заставляет себя ждать – в порыве страсти мы разбиваем стеклянную вазу. Мы ползаем по полу в трусах и пытаемся собрать все осколки. Эрик обещает придумать какое-нибудь объяснение, но Ребекку оно, похоже, не удовлетворяет. Она утверждает, что осколок впился ей в ногу, и не унимается всю неделю. Она говорит, что не может его достать, и посылает меня в магазин за перекисью и бинтами. Когда я разглядываю ее ступню, то ничего не вижу. «Присмотрись лучше», – требует Ребекка, и когда мы с Эриком снова выбираемся на ужин, я предлагаю снять комнату.

* * *

Я чувствую, как Ребекка переосмысливает мое присутствие в их доме. Пока я училась пользоваться шваброй и обучала их дочь укладке волос по методу «ананаса» и прочим азам жизни афроамериканки, то так часто редактировала свое резюме, что успела превратить свою карьеру в книгоиздании и торговле мягкими сырами в карьеру в научной журналистике. Разговаривать по телефону о клинических испытаниях на аквариумных рыбках данио, ведущихся в Мемориальном онкологическом центре имени Слоуна – Кеттеринга, легко, но при личном общении сложней – особенно когда человек, проводящий собеседование, оказывается дальним родственником Джонаса Солка[37] и хочет поговорить об этических последствиях скармливания кокаина мышам.

Во время собеседования в одной из аптек сети CVS я стараюсь, чтобы мои заверения о том, что советовать подросткам таблетки для экстренной контрацепции всегда было частью моего плана на ближайшие пять лет жизни, звучали убедительно, – но после собеседования иду на парковку, чтобы выпить сиропа от кашля, и замечаю, как один из менеджеров наблюдает за мной из машины.

А деньги продолжают появляться на комоде, всегда без указания дарителя. Я трачу их на краски, а остаток кладу на счет. Когда я с Эриком, велик соблазн спросить, не его ли это рук дело. Если это так, я опасаюсь, что наши отношения станут товарно-денежными, но не в том смысле, в каком они уже таковыми являются из-за моей киски двадцати с небольшим лет и его укорачивающихся теломер, а в том, что тогда мне, вероятно, придется соотнести нерегулярные суммы платежей (четыреста долларов в одну неделю и жалкие пять в другую) с уровнем, который я демонстрирую в постели.

Эрик взял выходной, чтобы мы смогли отправиться на пикник. Я замечаю его раньше, чем он меня. Он стоит на четвереньках, разглаживая складки на одеяле, и есть в этом что-то настолько нелепое, что я иду на автобусную остановку и, выждав десять минут, возвращаюсь, когда он уже ждет меня с бутылкой вина. Я сажусь рядом с ним; он берет мое лицо в ладони, и я чувствую в них хорошую зарплату, сорок с лишним лет относительного комфорта. Он раскладывает по тарелкам крудо и сыр, а я сворачиваю неплотно набитый, сухой косяк. Когда мы его поджигаем, бумага начинает гореть слишком быстро, и мы торопливо передаем косяк друг другу. Эрик притягивает меня на колени, и днем, когда он видит мое лицо, все кажется немного страннее.

Я падаю на одеяло и чувствую солнечные лучи на руках. Я раздумываю, не спросить ли его о деньгах, но он целует мне ладони и рассказывает о семейном пикнике, когда он обнаружил, что у него аллергия на серебро. Мы допиваем бутылку, и он говорит, что его родители живы и все еще вместе, а в пригороде Милуоки, откуда он родом, жила настоящая ведьма, которую в норвежской традиции называют вёльва, и она подарила ему его первую гитару. Я делюсь с ним воспоминаниями о последнем подарке на день рождения, который я получила от мамы, о полароиде, и стаскиваю кольцо с его пальца и кладу его в рот. На мгновение он смотрит, зардевшийся и счастливый, пока я пробую на вкус золото и пот, но потом выпрямляется и говорит, что я всегда захожу слишком далеко.

С пикника мы уезжаем по отдельности и дома не разговариваем. Я не забыла о том, что хотела спросить его про деньги, – просто вдруг поняла, что надеюсь, что они от Ребекки.

В последнее время она почти не появляется дома. По утрам она добавляет снотворное в кофе и жалуется на соседского пса, а по ночам уезжает, стоит только медикам привезти в морг очередного ветерана. Случаются моменты, когда я чувствую ее чуткость – в моей ванной появляются органические тампоны, на туалетном столике обнаруживаются объявления о работе и красная ручка. Но бывает, что мне напоминают: ее щедрость отмечена звездочкой – вопросы, которые на самом деле инструкции, сообщения, уточняющие, могу ли я не выходить из комнаты, пока она медитирует, расспросы, знаю ли, как пользоваться газонокосилкой, и хлопковая маска, которую она выдает мне, когда я жалуюсь, что от запаха свежескошенной травы меня тошнит. «Это предсмертный хрип, – говорит она мне, указывая на газонокосилку и поправляя резинку на маске, – трава возвещает о своем мучении», и весь оставшийся день я с накатывающей тошнотой думаю о ее словах, в газоне что-то гудит и трещит, в вине – уксус, а в капле росы – резня, и отовсюду доносятся запахи существ, которые хотят жить.

Я не иду спать до тех пор, пока телевизор не остается в моем полном распоряжении, но на полпути киномарафона «Новая жизнь Рокко» с работы приходит Ребекка. Она засыпает рядом со мной, прямо в обуви и медицинской форме. В час ночи, когда на канале появляется черно-белая заставка, а Рокки и Бульвинкль улетают на воздушном шаре, я придвигаюсь ближе к Ребекке; она пахнет формальдегидом и сигаретами, волосы у нее влажные, и уже отрастают светлые корни. Я вспоминаю въевшеюся в кожу краску после того, как покрасила ей голову, убавляю громкость и рассматриваю ее.

Она выглядит так же, как я, – обычная, склонная к растяжкам, правда, в отличие от меня, когда она выглядит плохо, то словно истончается и приобретает лихорадочную викторианскую бледность. Когда в сетку вещания возвращаются мультики и Джейн Джетсон отправляется в космос, я встаю, собираясь уходить, но Ребекка хватает меня за запястье. «Ты должна быть благодарна, – говорит она, пока свет от экрана телевизора освещает ее лицо, – в твоем распоряжении все время на свете».

Когда в доме тихо, я иногда стелю на пол газеты и смешиваю краски. Я включаю эпизод «Соседства мистера Роджерса» про почту и готовлю рамы под холсты. Иногда я выключаю телефон в надежде, что когда включу его обратно, то прочту ужасные новости о чем-то кроме убийств, которые я жду, затаив дыхание: что-то мчится в космосе, сошедшая с орбиты луна или гладкий космолет с цефалоподами, несущими смерть человечеству. Что до остального, – просто есть вещи, которые нужно нарисовать. Ботинки Ребекки и ее недоеденная упаковка крекеров, Ребекка в саду, шесть зернистых фото Ребекки и Эрика, которые я сделала месяц назад.

На снимках все выглядит еще менее абстрактно и еще более анатомично: просто его мошонка и ее колени, хотя в этом и сквозит и какая-то еле уловимая нежность, заставляющая меня приостановиться. Я пытаюсь ее передать, но ни один из набросков не отражает действительность. На холсте они выглядят смущенными и мертвецки-бледными. Мне доводилось видеть их обоих в разных состояниях раздетости – подкачанный торс Эрика и его гетеросексуальное нижнее белье, Ребекку в том виде, в каком большинство из нас видят дома матерей – измученные фрагменты обнаженного тела между махровым халатом и лямками поддерживающего бюстгальтера – но это другое, это доказательство, что их связывает больше, чем кажется сейчас. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Каждый вторник в одиннадцать вечера на TBS идет шоу Конана О’Брайена. В эти ночи я прихожу в комнату к Акиле и надеваю наушники. Перезаряжаю винтовку и очищаю городскую церковь от немецких солдат. Я не могу выбраться из Нормандии. У меня непрокачанное оружие с высокой отдачей, и мой персонаж страдает от шума в ушах. После взрыва у меня блокируется управление, и мне приходится ждать, пока канонада не прекратится. Акила отрывается от компьютера и вздыхает: это ее пассивно-агрессивный способ напомнить мне, что существуют более благородные игровые занятия, требующие, например, ведения разговоров с сельскими жителями, которые просят меня постараться набрать отряд. Правда, у них нет ничего общего с моментальным удовлетворением от взрыва вражеского бункера. «Ниггер!» – кричит ребенок из Нидерландов, когда с неба падает десантник. Я снимаю гарнитуру, и мы с Акилой возобновляем подготовку к Комик Кону, до которого, как она часто мне напоминает, осталось всего две недели.

* * *

После того, как мы покупаем билеты, Акила объявляет, что пойдет на фестиваль в образе ифрита. Немедленно обнаруживается ряд подводных камней – мужской образ арабского повелителя огня нужно адаптировать под тело тринадцатилетней девочки, изготовить доспехи и рога и в целом не забыть о наличии умеренной дисморфии у новоиспеченного подростка. Акила клеит изображение ифрита на дверь и измеряет объем бедер. Наиболее распространенный вариант костюма представляет собой едва ли нечто большее, чем набедренная повязка, и даже с нашими корректировками одежды получается меньше, чем хотелось бы Ребекке с Эриком. Однако они, заметив растущее презрение Акилы к собственному телу, ничего ей не говорят, чтобы не усугубить ситуацию. Они встречаются в саду и шепотом обсуждают, являются ли их замечания антифеминисткими. Я сижу у окна и слушаю, как Ребекка выстраивает аргументы в пользу непрозрачных колготок, а Эрика беспокоит тот факт, что он белый, и необходимость поддержать Акилу. «Мы не можем позволить ей делать все, что вздумается, только потому, что она черная, – говорит Ребекка. – Это не интерсекциональный феминизм, это дурное воспитание». Несмотря на протесты Ребекки, изготовление костюма идет по плану, так как они с Эриком не хотят испортить создавшуюся атмосферу, из-за которой их мрачная дочь наконец начала улыбаться. Акила спускается на ужин и подробно рассказывает нам, как Стэн Ли боролся с издателями за Человека-паука, как те не верили, что супергероем может быть ребенок из низов Квинса; учет калорий она теперь ведет в блокноте с расписанием Комик Кона, которое представляет собой дотошный документ из тринадцати столбцов, заполненный ручками разных цветов.

Мы с Эриком едем в магазин товаров для хобби и творчества и покупаем четыре ярда кожи коричневого цвета и фунт поролона. Мы выбираем товары на ощупь, трогая жесткую парчу и пушистый кашемир, и изредка поглядываем друг на друга, чтобы убедиться, что думаем об одном и том же.

Мы пытаемся изобразить огонь. Эрик не художник, но он очень дотошный и так серьезно относится к делу, что не ложится спать, пока не дозвонится до китайского поставщика латекса, который прислал канареечно-желтый вместо желто-оранжевого. Мы запасаемся самыми разными материалами и красками в желтых и красных оттенках, размышляя, сделать ли огонь интерактивным или декоративным.

Эрик приглашает Акилу поехать с нами в архив в Махве, и когда мы туда добираемся, нас уже ждут двое архивистов с арабским манускриптом. Надев хлопковые перчатки, среди вязи мы находим изображение ифрита, разрушающего персидский город. Пока Акила рассматривает книгу, Эрик улыбается, а вернувшись в машину, кажется, и вовсе вздыхает с облегчением. Когда мы приезжаем домой и Акила выходит из машины, Эрик поворачивается ко мне и говорит: «Нужно, чтобы все получилось идеально». Он рассказывает, что Ребекка не хотела усыновлять ребенка, и его мучает, не чувствует ли это Акила. Мы перебираем возможные варианты имитации огня – картон, гирлянды, веревка из связанных носовых платков, – и видим Ребекку только мельком, когда она уезжает на работу.

На следующий день Ребекка не может найти свое обручальное кольцо. Они с Эриком некоторое время разговаривают в машине, и когда заходят в дом, она ликует. Но про Эрика так не скажешь. Каждому из нас он поручает участок дома, и мы начинаем тщательные поиски. Пока я ищу кольцо под диваном, с лестницы спускается Акила и смотрит на меня. Я поднимаюсь наверх и вижу, что Ребекка читает книгу в постели.

Позже на неделе Эрик вносит залог на изготовление нового кольцо. Он называет сумму, от которой у меня воздух выходит из легких. Он говорит, что не может себе этого позволить, но имеет в виду, что это заноза в заднице. А Ребекка знает, чего хочет: бриллиант формы огранки «Маркиз» на ободке из белого золота в обрамлении мусгравита и цитрина. В один из вечеров, когда ей нужно на работу, она просит меня сходить проверить кольцо, просто посмотреть, как продвигается процесс изготовления. Я прихожу к ювелиру, но никто не интересуется, не нужна ли мне помощь. Я спрашиваю про кольцо, и они отвечают, что не имеют права мне его показывать. Они внимательно следят за мной, пока я не ухожу.

Наутро я говорю Ребекке, что кольцо выглядит потрясающе.

Несколько дней спустя Эрик бронирует номер в «Мариотте» в Джерси-сити, и сразу несколько вещей, происходящих на первом этаже, портят ему настроение: конференция по конституционному праву и концерт учеников младшей школы, в котором принимает участие популярная белка из мультфильма. В вестибюле полно юристов и детей на поводках. Эрику звонит помощница, которая разбирается с фиаско, связанным с партией ацетатной пленки. «Вы хотите сказать, что мы имеем дело с “уксусным синдромом”?» – произносит он, пока я раздеваюсь.

Он кладет трубку и ставит ботинки у двери. Он изучает мое тело, скользя по нему ладонью, и я стараюсь не воспринимать это аккуратное исследование всерьез, но чувствую нарастающую неуверенность из-за своей груди, которая висит и кажется неживой, когда я не возбуждена. Эрик просит меня снять с него часы, и я неуклюже выполняю эту просьбу, пока он всматривается в мое лицо. Я стараюсь не беспокоиться о выражении его лица, но оно не исчезает и после того, как он снимает брюки; этот ищущий взгляд человека, который ничего не находит, создает впечатление, что ничего – это я. Прелюдия затягивается, мы обмениваемся залпом деловитых поцелуев, которые больше похожи не на поцелуи, а попытку настроиться на нужный лад, создать атмосферу. Но у него не встает. Я стараюсь как могу: нескончаемая работа рукой и убитый бицепс, унизительное, хотя и бесполезное в конечном счете присасывание, а главное – отчаянное желание, чтобы это все закончилось.

Когда этот момент наступает, я ложусь рядом и думаю о своих фотографиях, на которых запечатлено беззвучное спаривание мужа и жены. Я сжимаю его плечо, и когда он отталкивает мою руку, чувствую облегчение.

Спустя час попыток найти, что бы посмотреть по телевизору, мы все же спускаемся вниз и пробираемся на концерт. Детей спустили с поводков, и они толпятся на сцене под звуки мягкой техно-прелюдии к песенке «Лондонский мост рушится». Когда загорается свет, появляется Биг-Бен из папье-маше высотой в семь футов с огромными человеческими руками. Позади него мерцает проекция «Лондонского Глаза». Когда Эрик передает мне фляжку, я замечаю, что Биг Бен показывает верное время. В зале много родителей – кого-то вырубило, кто-то, наоборот, сидит как на иголках, не выпуская ребенка из виду; какой-то мужчина подписывает бумаги, используя спину супруги в качестве подставки, женщина сцеживает молоко рядом с тележкой с хот-догами.

Белка оказывается аниматронной куклой, при появлении которой зал взрывается, а нескольких особо впечатлительных даже детей приходится увести. Мы с Эриком пытаемся не обращать на это внимания, но пока мы передаем друг другу джин, выясняется, что песенка «Колеса у автобуса» не так уж и плоха на скорости сто пятьдесят ударов в минуту, и, хоть мы и не являемся целевой аудиторией, белка с темными, влажными глазами производит впечатление и на нас. Когда Эрик смотрит на меня, я понимаю, что у нас каким-то образом возникает одна и та же мысль: нынешние дети никогда и не видели прототипов этих кукол и больше не сталкиваются с эффектом «зловещей долины»[38].

В номер мы возвращаемся уже поддатые. Он открывает окно и включает радио, и мы выкуриваем косяк, который я нахожу на дне сумки. Эрик все время повторяет, что его не берет, а потом достает из портфеля расческу и начинает укладывать волосы на разные проборы. Он возвращается из ванны и берет меня за руки; я слышу, что все краны открыты и льется вода. По радио играет песня, которая ему нравится, какая-то стандартная мелодия вроде тех, что звучат в супермаркетах, большой хит восьмидесятых, и я прихожу к выводу: он уже под кайфом, а я нет. Он просит меня потанцевать с ним, но песня никудышная. Думаю, нужно было пожить в восьмидесятых, чтобы тебе нравилась такая музыка. С ней нужно иметь особую нейронную связь, испытывать ностальгию по молодости, которая подсластит эту бесполую, экстравертную и больше всего подходящую для торговых центров музыку. Тем не менее, я танцую с ним, хотя и не могу до конца расслабиться при включенном свете. Я пытаюсь двигаться забавно, но потом вижу разочарование на его лице и не знаю, куда деть руки. Эрик просит меня остановиться и велит лечь лицом вниз. Я спрашиваю, что не так, но он лишь рывком поднимает меня и берет сзади, пока сонный голос по радио представляет песню «Come On Eileen».

– Тебе некуда идти, – произносит Эрик. Он просит меня повторить эту фразу.

– Мне некуда идти, – говорю я.

Когда все кончено, он долго принимает душ, а после начинает извиняться. Он рассказывает мне, что в детстве страдал от иммунодефицита, из-за чего иногда был вынужден хранить своего плюшевого медведя в стеклянной банке, и именно этот иммунодефицит стал причиной нарушения выработки спермы. Это признание требует ответной откровенности, и я рассказываю ему, что сделала аборт примерно в то же время, когда научилась стрелять из пистолета. Я в подробностях рассказываю ему о полароиде, который получила в подарок от матери, о том, как неделями фотографировала деревья и телефонные провода, прежде чем навести объектив на нее. Мама охотно позировала, пока не увидела, как получается на фотографиях и не попросила меня перестать. Я считала ее сопротивление мелочным и показным, всего лишь скучной особенностью, которую я замечала за не самыми интересными взрослыми женщинами, а потом посмотрела на фотографии и поняла: она была права. Она была не просто нефотогеничной. Мама была настолько настоящей, что пленка не могла это передать и делала ее гротескной.

Дома мы делаем столп пламени из красного и желтого тюля. Акила набрасывает их на плечи и нарезает газету для папье-маше. Эрик приносит пластинки, и мы лепим рога под «Dancing Queen»; к тому моменту, когда мы начинаем делать нагрудник из пенопласта, уже давно звучат менее известные песни ABBA. После того, как высыхает горячий клей, мы выходим на улицу и красим нагрудник серебристой краской из баллончика. Акила показывает мне свою коллекцию комиксов, и разрешает брать все за исключением нескольких, к которым нельзя притрагиваться. Издания различаются давностью и степенью сохранности – от выпусков журнала «Girlfrenzy!», посвященных женским персонажам из вселенной DC, до более старых журналов, в которых едва ли не впервые появляется длинноволосый сын Брюса Уэйна – закомплексованный двадцатилетний юноша, стесняющийся ретро-стиля своего отца.

Мы с Эриком допускаем ошибки. В частности, Эрик в первый (и последний) раз называет меня «малышкой», пытаясь привлечь мое внимание, и я вижу, что он тут же жалеет о сказанном, потому что это звучит нелепо и потому что, как мы понимаем через мгновение, Ребекка находится в комнате.

На следующий день в обеденный перерыв мы встречаемся в отеле в Тинеке, и когда я возвращаюсь домой, то нахожу Ребекку с лопаткой в саду. Она проводит рукой по рядам фенхеля и лаванды, а затем внимательно разглядывает ладонь. Она говорит, что задумывала это как сад бабочек, но в этом сезоне что-то пошло не так. Цветы выросли с низкой концентрацией пыльцы, а популяция хищников увеличилась: любопытный олень; жуки и пауки поджидают бабочек, сидя на ромашках; стерильные лилии, не дающие семян, отпугивают колибри. Теперь в саду полно сорняков и раковин умерших беспозвоночных.

Ребекка берет лопатку и начинает пропалывать сорняки. Я спрашиваю, не нужна ли ей помощь, но она отвечает, что справится сама. Футболка на ней все мокрая, под мышками желтые пятна. Она разговаривает сама с собой, называет заросли «оппортуническим ростом»; потом берет ножницы и начинает подрезать траву вокруг лаванды, но добравшись до мяты, уже принимается выдергивать сорняки голыми руками.

– У меня такое чувство, что я единственная, кто слышит эту собаку, – произносит она, и только после ее слов я слышу лай. – Мы вывели их такими. Мы сделали их нуждающимися в нас и физически немощными. Раньше они были волками. Теперь мопсы страдают от астмы.

– Я никогда не понимала привлекательность мопсов.

– Я видела твои картины, – говорит Ребекка, доходя до мха. Она любезно держится ко мне спиной, но обед из обслуживания номеров все равно подкатывает у меня к горлу.

– Какие?

– Все, – отвечает она, и, естественно, на ум мне приходят только самые ужасные из них, те, которые я тщательнее всего старалась спрятать. Картины, изучающие ее, страстные, изображающие Ребекку в нарушенных пропорциях. В то же время я жалею, что меня не было рядом и я не могла увидеть выражение ее лица, когда она узнавала в этих полотнах себя.

– Что ты думаешь? – спрашиваю я, и Ребекка оглядывается. У нее злое и раскрасневшееся лицо. Невозможно разобрать, смотрит ли она на меня или на соседского пса.

– Я думаю, что тебе нужно над ними поработать.

Когда все засыпают, я разглядываю свои картины и ненавижу себя. Изо всех сил я стараюсь избегать Ребекку; это легко, потому что она почти не бывает дома. Ветераны из «молчаливого поколения» последнее время массово умирают, а когда она не на работе, она спит. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь, не вернулась ли Ребекка домой. А потом, когда я работаю над очередным неудавшимся автопортретом, внезапно понимаю, что у меня задержка. Я открываю свое приложение для менструации и прокручиваю вниз до тех пор, пока не нахожу последнюю алую каплю, внесенную шестьдесят два дня назад; под ней короткая заметка: «Сегодня ужасные новости. Хотела бы я быть мужчиной. Нужен еще грунт и ультрамарин».

Я подхожу к шкафу, беру несколько вешалок и разбираю одежду, валяющуюся на полу. Чищу палитру ногтями и выкладываю из засохших тюбиков акрила цветовой круг, в котором преобладают оттенки голубого. Я лежу в кровати и удивляюсь, как женщины не чувствуют наступления того самого момента, когда в их телах начинает зарождаться жизнь.

На следующей неделе Ребекка настаивает, чтобы я присутствовала на церемонии вручения поясов у Акилы, но и словом не упоминает о картинах. Когда я сажусь в машину, Эрик смотрит на меня так, как будто поехать было моей идеей. На церемонии он называет меня «Эдит» и садится как можно дальше. Акила не получает свой пояс. Сделав пятнадцать шагов, она забывает технику движений и уходит с мата. Ребекка подводит меня к тому единственному чернокожему инструктору и представляет как друга семьи. Разумеется, мы уже знакомы. Мы давно заметили друг друга и прибегли к телепатии, признавая, что мы оба здесь и мы оба черные. Несмотря на несколько оскорбительный мотив Ребекки, решившей нас познакомить, Роберт ей потворствует, и мы прохладно договариваемся о встрече, которую никто из нас всерьез не планирует.

Дома Акила расстраивается. Костюм завершен, и хотя его части в теории и по отдельности казались интересными, единый ансамбль на теле выглядит не очень. Девочка смотрит на себя в зеркало, и ее улыбка гаснет. Она бросает взгляд на Эрика, чей вклад в дело ей небезразличен, и произносит несколько вялых комплиментов; ее неловкость, как и наша, повисает в воздухе. Неясно, не хватило ли нам умения или это просто отрезвляющая реальность, в которой подобный костюм не может хорошо выглядеть на теле человека, а не мультяшного персонажа.

– Все в порядке, – говорит Акила, но в последующие дни так вовсе не кажется. Пробиотики и полиэтиленгликоль никак не помогают моему постоянно раздраженному кишечнику, хотя хронический запор и облегчается моей неспособностью удержать в себе съеденное. Меня постоянно тошнит. Я снова играю в Call of Duty и обрушиваю на того голландского пацана дружеский огонь. Затем иду в магазин и покупаю несколько тестов на беременность. Стригу траву, и когда вижу, как белая старуха вновь наблюдает за мной сквозь жалюзи, то подхожу к ее окну и смотрю ей прямо в глаза, пока не замечаю, что газонокосилка выезжает на дорогу.

* * *

Утром меня тошнит. Весь день я провожу в кровати и встаю только при ложных рвотных позывах. Ночью ко мне заявляется Ребекка и велит одеваться. Она не говорит, куда мы отправляемся, поэтому я надеваю платье в пайетках и самые высокие каблуки, что у меня есть. Когда я сажусь к ней в машину, она спрашивает, не холодно ли мне. Это, конечно, не вопрос, а комментарий по поводу моего внешнего вида. Но мой внешний вид – это такой же комментарий. Это способ сказать: «Твоя двусмысленность утомляет». Это способ сказать: «Вот, что происходит, когда ты оставляешь мне возможность интерпретации».

Она включает печку и радио «Топ-40», там всегда все одно и то же: капитализм на минималках, реклама помощи при заполнении налоговой отчетности и диванов, промо-ролики прощальных концертов старых звезд R&B и квайет-сторма. Что касается современной музыки, я не узнаю ни одну песню. До меня вдруг доходит, что я слишком долго просидела в Джерси. Мы уже практически в центре Нью-Йорка, а я только сейчас понимаю, что мы в городе, и когда я смотрю на 6-ю авеню, она выглядит как настоящий остров, осаждаемой желтой водой, медленно уходящей в грунт.

Потом мы оказываемся в больнице. Пока мы едем в лифте вниз, в морг, я и вправду чувствую себя немного странно. Когда Ребекка предлагает мне защитный костюм, я искренне ей благодарна, но полна решимости сохранять невозмутимое лицо. Она открывает шкафчик и достает мольберт, чистый холст, металлическую палитру, три кисти, мастихин и тюбики желтого, пурпурного и голубого. Я рассматриваю золотые буквы на ручках кистей. Ребекка открывает дверь в морг.

– Кисти из барсучьего волоса. Годятся?

– Да, – выдыхаю я, глядя на краски, такие же красивые, как и кисти. Натуральное льняное масло. Пока я роюсь в инструментах, Ребекка кружит у трупа, нервно теребя руки. Она выглядит так, как будто уже устала, но потом включает радио и берется за пилу. Она бросает на меня нетерпеливый взгляд, и я понимаю, что мне тоже нужно браться за дело. Я устанавливаю мольберт и готовлю холст. Смешиваю несколько третичных цветов, – все они выходят жгучими – и пурпурный, настолько яркий и теплый, что я не могу заставить себя его приглушить.

Быстро разобравшись с палитрой, я смотрю на труп, и у меня скручивает живот. Это не тело. Это публика. Ребекка работает, как будто меня здесь нет, но сосредоточившись на холсте, я все равно ощущаю на себе ее взгляд. Она велит мне подойти поближе и говорит, ни к кому конкретно не обращаясь: «Белый, мужчина, восемьдесят семь лет, хроническая окклюзия коронарных артерий». Затем вскрывает грудную клетку и вынимает сердце, блестящее, большое, с желтыми очагами некроза. Я набрасываю силуэт разбеленным голубым, но пока насыщаю внутренности цветом, понимаю, что Ребекка работает быстрее, чем я пишу. Вот тело еще целое, – а в следующее мгновение оно уже вывернуто наизнанку.

Картина получается мутная, нервическая, но что-то мне все-таки удается схватить, и после того, как Ребекка моется, мы едем домой. Шлейф из блестящих пайеток тянется до моей комнаты.

В следующий раз я надеваю джинсы и футболку. Я приношу графит и банку скипидара, добавляю в приемник несколько своих радиостанций: Ребекка не возражает. Когда мы заезжаем в туннель Холланда, на ее приборной панели вспыхивают огни. Она говорит, что это ерунда, ее машина уже два года поднимает ложную тревогу, но когда мы подъезжаем к больнице, двигатель издает абсолютно человеческий хрип.

Мы переодеваемся в защитные костюмы, и я достаю свои инструменты. Она открывает дверь, и пока я смешиваю краски, вынимает толстую кишку и кладет ее на серебряный поддон. Я подхожу ближе, и Ребекка сообщает: «Белый, мужчина, восемьдесят девять лет, рак простаты». Я изо всех сил стараюсь не думать об этом, но трудно не обратить внимание на шрамы от операции между прямой кишкой и мочевым пузырем, которые говорят о том, что белый мужчина восьмидесяти девяти лет пытался выжить, но потерпел неудачу. Конечно, за это Ребекка и любит свою работу – за истории, которые рассказывают тела. Она считает, что лучший способ узнать, как устроена вещь, – это разобрать ее. Она вспоминает, как в детстве разбирала все свои игрушки, и это беспокоило ее мать, но отец все понял и стал покупать ей вещи, которые она могла собирать с нуля – часы, машинки, модели самолетов.

Ребекка разрезает мозг и улыбается при виде моего рисунка. Мозг на нем выглядит как космический корабль или корнеплод. Мы слушаем радио, и во время рекламных пауз она рассказывает мне и другие истории в своей лаконичной манере. Звучат они примерно так: «В крематории случился взрыв. Кто-то забыл вынуть кардиостимулятор». Или вот так: «Да Винчи заполнил расплавленным воском полости мозга и получил их слепки».

Но я не изобретаю аппарат МРТ. Я сражаюсь с сухожилиями руки. Мастера были мастерами, потому что их анатомические словари были обширны, потому что они знали латеральную, постериорную и антериорную плоскости плеча, что в конечном итоге и помогло им реалистично изобразить Иисуса, распятого на кресте, но в одной дыхательной системе терминов больше, чем я когда-либо смогу запомнить.

Неделю спустя к Ребекке поступает ветеран Вьетнама, страдавший ожирением, с гипервентилированными легкими («белый, мужчина, шестьдесят три, приступ астмы»), и хотя она сильная, как только может быть сильной женщина, регулярно имеющая дело с весом мертвых тел, ей не удается сдвинуть его с места. Я отвлекаюсь от холста и, следуя ее указаниям, берусь за ноги. Мы передвигаем его так, словно поднимаем по лестнице диван.

Не считая этого момента, вся моя радость сконцентрирована под мастихином; складки на теле более выражены, и оттого рисовать их увлекательнее, палитра чрезвычайно бело-европейская, а потому немного нудновата, хотя внутри тела есть место для экспериментов с оттенками синего и темными, холодными оттенками красного. Трупы на картинах Рембрандта принадлежали сплошь преступникам. Объектами изображения на самом деле были образованные мужчины, обступившие тела. На моих картинах всегда присутствует смутный образ женщины, слишком подвижной, чтобы обрести цвет, склонившейся над телом с щипцами в руке. Если Ребекка себя и узнает, то не подает вида. Но случаются моменты, когда она заглядывает мне через плечо и одобрительно мычит; меня это возмущает, но вместе с тем отчасти и нравится.

Вторая самая распространенная после болезней причина смерти – это самоубийство, и именно о нем говорит мне Ребекка, когда мы видим следующий труп, принадлежащий молодому мужчине. Я берусь за краски, а она выключает радио.

После мы обе принимаем душ и садимся в машину с мокрыми волосами. Мы выкуриваем одну сигарету на двоих; за две мили до дома нам приходится съехать на обочину, потому что машина ломается. Ребекка осаждает звонками эвакуаторщиков, достает пистолет из бардачка и просит меня положить его в ее сумку. Я верчу оружие в руках, стараясь выглядеть так, как будто не видела его раньше, хотя, поскольку она видела мои картины, то должна быть хорошо осведомлена о том, до какой степени я дошла в своем стремлении каталогизировать вещи в ее доме.

Как и в тот раз, когда я впервые держала в руках оружие, пистолет кажется мне грубым; ствол толстый и квадратный. Я вынимаю патроны из обоймы и убираю пистолет в сумку Ребекки.

Когда подъезжает эвакуатор, мы стоим на обочине и ветер задувает ей волосы на лицо.

– Картина с матерью – твоя лучшая вещь, – говорит она, и я думаю о полароидной камере, о моем возбуждении, связанном с попыткой сфотографировать маму во сне, раз уж она отказывалась сниматься бодрствующей. Я думаю о фотографии и о женщине на ней, которая из спящей быстро превращается в мертвую.

В последние дни жизни мама не спала. Ее окружали только молитвенные кружки и аромамасла; адвентисты седьмого дня играли в гостиной гимн «Сила в крови Христа» на колокольчиках, пока мой отец, который хотел посмотреть, как играют «Янкис», мазал миррой тонкие коричневые запястья моей матери. За ночь до того, как мама убила себя, одна дьяконесса заставила меня исполнять партию фа-диез, и переходя от «О, благодать» к «Как Ты велик», я взглянула на маму и явственно увидела ее желание умереть. Когда какой-то человек, не попадающий в ноты, начал рассказывать историю Лазаря, наверху по телевизору показывали матч Мировой серии[39]. У команды из Бронкса исчезает мяч; человек восстает из мертвых, история всегда заканчивается этим – оптимистично, на середине, чудом настолько громким, что оно становится катализатором Распятия, которое технически является актом справедливого обмена жизни на жизнь, хотя за три дня до своей смерти Иисус вновь посетил Лазаря, и остается только гадать, что мог бы сказать Спаситель, увидев, что делает Лазарь со своей новообретенной жизнью. Начал ли сомневаться в том, за что умирает?

* * *

Когда мы с Ребеккой приезжаем домой, то обе медлим на пороге, на первый взгляд это кажется случайным совпадением, но потом я понимаю, что стараюсь продлить момент, и вижу, она делает то же самое. Тишина дома являет собой столь разительный контраст с нашими приключениями на дороге, что мне неловко даже взглянуть на Ребекку. Прежде чем ситуация становится совсем смешной, она наконец скидывает обувь и принимается просматривать почту. Я подхожу к ней, забираю у нее из рук письмо и вижу, что это по поводу повышения квалификации; не знаю, что с этим делать. На ее лице растет раздражение и любопытство, а также что-то более трудноопределимое; я обнимаю ее и тут же жалею об этом, пока она не отвечает на мое объятие и не торопится его разорвать. Ее тело шокирующе твердое на ощупь, и когда она притягивает меня ближе и проводит рукой по моим волосам, я чувствую все составляющие ее запаха – формалин, пепел, крем для кожи вокруг глаз.

На следующее утро мы с Эриком снимаем комнату в отеле. Мы оба усталые, и у него что-то не то со спиной. Когда мы поднимаемся в номер, ему звонит сотрудник Национального управления архивов и документации, и пару минут они говорят о состоянии какого-то полинезийского гобелена, который, как выяснилось, проела моль. Поначалу меня не беспокоили эти рабочие звонки, но по мере того, как они становятся все более частыми, я начинаю чувствовать, что они рассчитаны на меня, что это разговоры, которые должны продемонстрировать его занятость и мою удачу, – ведь ради меня он отвлекается от дел. Когда он заканчивает разговор, мы распиваем на двоих маленькую бутылку джина, и я делаю ему массаж спины ногами и обдумываю план на день. Мне приходит в голову, что, возможно, ничего интересного в нем нет и он просто старше меня; человек, который израсходовал все свои шансы на провал и гарантировал себе тепленькое местечко и пенсионные накопления. Мы занимаемся сексом, и это длится так долго, что где-то на середине, когда процесс становится все меньше о чувствах и все больше о том, чтобы просто поставить галочку, мы смотрим друг на друга и решаем, что все, достаточно. Я одеваюсь и говорю ему, что собираюсь вниз попросить немного льда, но вместо этого иду в тренажерный зал и поднимаю штангу столько раз, сколько получается. Когда я возвращаюсь в номер, то нахожу его лежащим в отключке на полу в ванной.

Я звоню на ресепшн, поднимается сотрудник отеля и говорит, что такое случается регулярно. Когда я забираюсь в машину скорой помощи, то вижу, как врачи пытаются осмыслить разительный контраст между нами. Они спрашивают, кем мы друг другу приходимся, чем мы занимались, употребляли ли при этом какие-нибудь наркотики. Когда они спрашивают дату его рождения, я отвечаю наугад. В больнице он начинает приходить в сознание. У меня нет другого выбора, кроме как позвонить Ребекке, и когда она приезжает, то предпочитает на меня не смотреть. Она задает медсестре несколько вопросов на профессиональном жаргоне, которого я не понимаю.

Мы ждем за занавеской, пока Эрик сдает мочу на анализ, и пришедший доктор говорит, что обмороки очень распространены и из-за замедленного сердцебиения Эрика ему нужно воздерживаться от резких подъемов; он должен сосчитать до пяти прежде, чем вставать с кровати. После того, как мы возвращаемся домой, от приязни не остается и следа. Эрик выходит из машины, и Ребекка смотрит на меня в зеркало заднего вида и говорит, что едет на работу.

– Я не виновата, что так вышло, – говорю я.

– А есть ли что-то, в чем ты виновата?

– Это не моя вина, – повторяю я.

– Лозунг твоего поколения.

– Почему сразу моего поколения? Почему это не может быть конкретно моей особенностью?

– Потому что у тебя нет особенностей. Все это когда-то уже было, – она бросает на меня взгляд в зеркало и достает сигарету из пачки. – Эта ситуация меня больше не устраивает.

– Что?

– У тебя есть месяц. После этого я хочу, чтобы тебя здесь не было, – говорит она и включает радио, и звучит песня, которую мы часто слушали в морге, но на ее лице не мелькает тень узнавания. Когда я выхожу из машины и стою, глядя ей вслед, ее внедорожник по-прежнему жалобно кряхтит.

Дома Эрик и Акила играют в «Марио Карт». Неудивительно, что он играет за Марио и не может оставаться на радужной трассе, не улетая с нее. Я думаю обо всех слабохарактерных мужчинах, которых возводила на пьедестал. Я иду к себе и погружаюсь в статью о религии на планете Татуин. Закончив свой костюм, я какое-то время сижу в темноте в металлическом бикини, – а утром иду в туалет и делаю тест на беременность. Мне хочется помолиться, но я не делаю этого из принципа. Бог не на стороне женщин. Бог на стороне плода. Он заставляет тебя желать, он делает из тебя грешницу, и пока ты спишь, сажает в твою утробу семя, которое появится на свет только для того, чтобы умереть.

8

В день Комик Кона Эрик возвращается с пробежки и говорит, что кто-то застрелил соседскую собаку. Район наводнен полицией. Старуха стоит на улице, держа собачью будку верх ногами, а полицейский пытается ее отобрать. Я смотрю в окно; на мгновение у дома мелькает макушка Ребекки, она вышла за свежей газетой. Когда я спускаюсь вниз, она вынимает из нее разделы, которые не хочет читать: политика, спорт, гороскоп. Я беру страницы с гороскопом; пишут, что соединение Венеры и Марса можно будет увидеть только на Восточном побережье. На улице мусоровоз пытается проехать через толпу полицейских. Издерганный водитель выходит из кабины, и один из офицеров сообщает ему, что сегодня он не сможет забрать мусор.

Ребекка разглаживает складку на странице раздела развлечений. Старлетка мертва. Старлетка кормит грудью на пляже. Рот у нее открыт, а глаза прикрыты. С тех пор, как Ребекка попросила меня съехать, я периодически представляю момент, когда между нами произойдет обмен последними, значительными словами, но ничего не происходит. Я хочу сказать ей, что рисую. Хотя я никак не продвинулась за последнее время в поисках работы или жилья, но что-то происходит с моими картинами: человеческие тела оживают, нарисованные глаза обретают зрачок и сетчатку и выглядят так, словно и впрямь могут видеть. Я штудирую подержанное издание «Анатомии человека для художников», начинаю с черепных костей и дохожу до зубов. Конечно, это не то же самое. Я смотрю, как она уезжает на работу, и думаю о выкуренной на двоих сигарете, о крохотной душевой кабинке в морге, об ее изящных ступнях, о снятой с производства медицинской пиле, разработанной специально для женщин. Я просыпаюсь ото сна, в котором Ребекка пытается запихнуть легкое в банку, которая слишком мала для него, и весь деньмне мерещится запах маринованных огурцов, хотя, вероятно, это всего лишь скипидар. Я смотрю дешевые студии в Ньюарке и Бенсонхерсте, но денег у меня хватит только на первые два месяца. Денег хватит только на первый месяц жилья и аборт, хотя насчет последнего я все еще сомневаюсь. Я сама не своя – активная, веду ночной образ жизни и склонна думать, что эта беременность является одной из причин, почему моя живопись неплоха. Я не могу спать, зная о том, что происходит внутри моего тела, а когда я не сплю, я рисую. Я еще никогда не была такой уставшей. Я еще никогда не была такой сторонницей движения «за жизнь». А если я запишусь на процедуру, и они спросят, делала ли я это раньше? А если я та женщина, которой придется пойти на это дважды?

Я иду в свою комнату, надеваю железное бикини и закрепляю цепочку на шее. Изучаю свой живот в зеркале и чувствую, словно кто-то внутри меня уже пытается выбраться наружу. Хотя он еще и размером с горошинку, тошнота выходит на новый уровень, и мне уже не удается унять ее, пожевав имбирь.

В комнату заходит Ребекка с чистящим средством и газетой. Она уже наполовину переоделась в свой костюм, один глаз у нее сильно подведен. С того момента, как она попросила меня съехать, она стала чаще наведываться в мою комнату – и всегда в те моменты, когда мне меньше всего этого бы хотелось, например, в раздражающе-ранние утренние часы, когда я еще не почистила зубы. Я оставляю картины на видных местах в надежде, что она их увидит, но она ничего не говорит. Теперь она проходит в ванную и начинает мыть зеркало, стараясь не встретиться со мной взглядом.

Я думаю, что могла бы оставить этого ребенка просто назло. Мои родители меня планировали – так посмотрите, что из этого вышло. Злоба – более прочный фундамент. Она дает тебе стимул стремиться что-то доказать, а что может быть лучше, чем доказать свою состоятельность через ребенка? Мой личный провал в жизни компенсируется таким героическим воспитанием, что мой малыш поймет все о жизни еще до того, как у него срастутся кости черепа. Гениальный ребенок, появившийся на свет благодаря злобе, будет сопровождать меня на похороны Эрика, где ссохшаяся Ребекка будет стоять под черной вуалью.

Я начинаю заплетать волосы и замечаю, что она наблюдает за мной, я стараюсь выглядеть равнодушной, но мысли о первом аборте не дают мне покоя; вообще-то я нечасто о нем думаю, – а иногда и вовсе забываю до тех пор, пока не открою «Твиттер» и не сцеплюсь с каким-нибудь молодым республиканцем. Мне было шестнадцать. Я не могла стать матерью. Женщины в моей семье, возможно, вообще не должны были становиться матерями. Это не столько осуждение, сколько констатация факта. Они умирали внутри собственных тел, и теперь вся эта мертвечина – мое наследство.

* * *

Когда все соседи разошлись по домам и полицейский наконец вырвал собачью будку из рук старухи, Акила пробралась в мою комнату с выпрямителем для волос и распустила волосы, которые за месяц прилично отросли. Она уже нарядилась в свой костюм члена «Звездного флота», который мы купили в магазине товаров для вечеринок в последний момент, чему она была не особенно рада. Пока я нагреваю выпрямитель, она вызывает Ухуру и практикуется в тамарском, ференги и, разумеется, клингонском. За последние пару месяцев методом проб и ошибок мы подобрали ей уход за волосами даже несмотря на то, что на этом пути нас постоянно подстерегали пригородные мини-маркеты, где в наличии имелись шампуни только для европеоидных волос. Однажды в Хобокене мы нашли единственную полку в самом низу со старой банкой помады для волос и застывшим кокосовым маслом. Мы несколько раз ездили в Бруклин за маслами и бальзамами ручной работы без парабенов; в условиях осенней влажности мы отказались от использования яблочного уксуса и вместо этого сделали ей протеиновую маску из яиц. Теперь мы придерживаемся строгого распорядка: кокосовое масло, мед манука и два узла банту перед сном.

Пока я выпрямляю ей волосы, я представляю себе, как будет меняться их вид в будущем – высокие тугие хвосты, гладкие прямые нарощенные волосы яки, мелкие радужные косички с канекалоном, непременно отрезанные волосы после расставания с парнем, – и мне любопытно, на чем из этого она в итоге остановится. Когда мы заканчиваем, приходит Эрик, интересуясь, чем это запахло; увидев источник запаха, он, похоже, понимает, что это что-то из Черной Культуры, и раскаивается в своем любопытстве.

* * *

Он уже переоделся в свой костюм и среди нас всех больше всего похож на выбранного героя: фигура у него – типичный перевернутый треугольник, и даже несмотря на обновленный вариант костюма из матового нейлона вместо блестящего спандекса, он напоминает Капитана Америку, которого заслужила эта страна, вступившая, в отличие от всего остального мира, в угрюмый переходный возраст. Пока он заваривает себе чай, я представляю нашего ребенка: телосложение Эрика, мой неработающий кишечник. Не сомневаюсь, что мальчик был бы красавцем. Девочке, возможно, пришлось бы преодолеть кое-какие трудности.

Когда Акила уходит, Эрик подливает в чай немного виски и пытается закрепить последний элемент своего костюма, шлейку, но он уже слишком пьян для этого. Я предлагаю ему помощь; он отмахивается, однако потом сдается и опускается на стул.

Эрик такой с момента близкого знакомства с неотложкой: нервный, склонный к внезапным проявлениям мачизма, менее осмотрительный в отношении количества выпитого. Когда мы только познакомились, казалось, что он пьет по случаю, пьет потому, что мы сидим в кафе или баре. Это казалось необходимой прелюдией, рутинное действие, вроде как надеть носок прежде, чем натянуть ботинок. Мне следовало раньше заметить, что некоторые действия не должны быть рутинными. При взгляде на него сейчас кажется, что невозможно было пропустить все звоночки.

Я вновь думаю о нашем ребенке, и на этот раз множество предрасположенностей подрывают великолепие этой решетки Паннета. Это будет ребенок, склонный к наркотическим зависимостям, с унаследованными травмами нескольких поколений, сомнительной биохимией мозга и качелями активности префронтальной коры длиною в жизнь, с моими плоскими, квадратными ступнями и нашей общей любовью к музыке диско, которая в 2045 году, вероятно, будет считаться еще менее крутой. Немецкие гены со стороны Эрика ничего не значат, если наш ребенок вырастет в Америке и будет объектом кортизол-ассоциированного расизма[40]. Единственная причина, по которой я хочу обо всем рассказать Эрику, – это невероятность этого события, поразительная случайность, ставшая возможной вопреки неспособности на нее наших тел, случайность, которая заставила меня чувствовать себя больной, но вместе с тем и мечтательной, словно что-то может сложиться иначе, по-новому.

Быть инкубатором не так уж и плохо. Кажется, что все, что я ем и пью, имеет какое-то значение. Устрицы, шоколад, манго, залитые острым чили-маслом – все прощается, потому что служит цели: знакомству с палитрой вкусов, которое я организовываю путем самых диких комбинаций сахара и соли. В то же время быть инкубатором ужасно. Кажется, будто все, что я делаю, должно что-то значить.

Пока я пытаюсь натянуть на Эрика шлею, спускается Ребекка, уже в образе; как и Эрик, она слегка изменила свой первоначальный наряд: на ней колготки в сетку и коротенькие шортики вместо костюма арлекина, хотя она и оставила молот вместо бейсбольной биты. Изначально их наряды задумывались как парные, но после того, как Эрик попробовал наложить джокерский грим, уснуть не мог никто. В любом случае Харли Квинн из Ребекки вышла настолько самодостаточная, настолько угрюмая, что она лучше смотрится в одиночку; сам этот образ с ней никак не вяжется, но ей не подошел бы и любой другой, в котором ей бы отводилась роль чьей-то напарницы.

Она кладет молот на стол, делает глоток из чашки Эрика и морщится, однако ничего не говорит. Высунувшись в окно, она распыляет розовую краску из баллончика на кончики своих косичек.

На улице полиция опрашивает соседей, а старуха бродит по двору в ночной рубашке. Комната наполняется воем сирен и соседской болтовней, но даже в этой какофонии я различаю завывания пожилой женщины. Ее громкие рыдания заставляют замереть Акилу, спускавшуюся по лестнице. Девочка подходит к окну и наблюдает за происходящим. Среди всего, что она потеряла во время шторма и последующего наводнения, она мимоходом упоминала собаку. Без сомнения, Ребекка тоже вспоминает об этом, и уводя Акилу от окна, провожает ее в машину.

Мы опаздываем, а по дороге в город к тому же пробки. Эрик вешает щит через плечо и открывает карту на телефоне: весь маршрут до 34-й улицы горит красным. Когда мы выходим, полицейский разговаривает с соседом через два дома, который за все время моего пребывания здесь ни разу не поздоровался. Ребекка машет полицейскому; садясь в машину, он смотрит на нее, на молоток, который она зажала между колен, и медленно машет в ответ.

В дороге каждый получает возможность ненадолго включить свою музыку: французский хаус Эрика, мрачное японское ска Акилы и загадочный выбор Ребекки, включающей болтовню по радио вместо музыки. Акила протягивает мне шнур, чтобы я тоже могла подключить свой телефон, и я стараюсь найти что-то подходящее, но все мои плейлисты не соответствуют моменту – у меня есть только музыка на случай тренировок и сэмплы тяжелого хип-хопа, под которые я теоретически хотела бы заняться сексом, но вместо этого обычно накуриваюсь и смотрю туповатые антиутопические мемы о том, как социальные сети меняют длину человеческой шеи. Я недолго ломаюсь, желая, чтобы мой выбор песни прозвучал как заявление, но для этого я слишком стара. Думала, у меня есть скачанная «Face Value» Фила Коллинза, но похоже, что нет. Вместо этого я включаю «In the Air Tonight», которую исполняла Ребекка на вечеринке, и наслаждаюсь реакцией присутствующих в машине. Акила демонстративно уставилась в телефон, Эрик сидит неестественно прямо и неподвижно, пока мы проезжаем через пункт оплаты на трассе. Конечно, реакцию Ребекки считать сложнее, но когда мы въезжаем в город, она поворачивает голову, смотрит в окно и улыбается. По прошествии трех минут пятнадцати секунд я жалею, что включила эту песню. Она напоминает мне о том, насколько чужим казался их дом и как быстро я стала чувствовать себя там своей.

Нью-Йорк испускает зловоние, словно адская кухня, словно гниющий гриб. Центр провонял плесенью и старым пекорино. За те два месяца, что меня здесь не было, я успела позабыть, каков этот город в дождь: экскременты животных и людей превращаются в крем-суп, текущий по трубам. Я приоткрываю окно и тотчас же ловлю на лице блики огней.

Я так соскучилась по тому, как меняется город к разным праздникам. Парад в честь Дня Пуэрто-Рико и платформы с оркестрами. Карнавал по случаю Дня труда и Восточный бульвар, усыпанный блестками. Парад Санта-Клаусов. Но сегодня в городе Комик Кон, и приближаясь к Джарвитс-центру, мы видим причудливо одетых людей, выскакивающих из двухэтажных автобусов, перетаскивающих ящики с оборудованием по 9-й авеню, выходящих из «Скайлат Дайнера» в очках и кринолиновых юбках, желающие рассказать друг друга о всех сложностях создания своих костюмов. По 10-й авеню прогуливается мужчина в костюме хлопкового бутона, и половина участников вечеринки в стиле видеоигры «Последняя фантазия VII» одобрительно кричат ему вслед.

Акила открывает окно и смотрит на происходящее широко раскрытыми глазами. Она расправляет свой костюм и крепит значок командира «Звездного флота»; когда мы останавливаемся на красный, рядом с нами тормозит машина с чернокожей девчонкой, которая косплеит Джорди Ла Форж. Когда она замечает нас, то снимает визор, высовывается из окна и тянется к руке Акилы. Но загорается зеленый, их машина сворачивает в переулок, и ее неистовый крик «Живи долго и процветай!» растворяется в городском шуме.

Мы нигде не можем встать. Все гаражи забиты черными внедорожниками, припаркованными просто друг на друге; сотрудники, помогающие припарковаться, выходят на улицу со знаками, показывающими, что мест больше нет; над губами у них блестят бисеринки пота. Ребекка одной рукой ведет машину задом через центр города, пока Эрик уговаривает проверить одно из трех мифических парковочных мест, которые всегда были открыты с 2002 по 2008 годы. Мы едем туда, но там оказывается пожарный гидрант. Акила с уже растрепанными и торчащими вверх волосами наклоняется с заднего сидения вперед к родителям и говорит, что первые мероприятия начнутся через десять минут. Ребекка подъезжает к главному входу и говорит, чтобы мы выходили, а она поедет искать парковочное место и присоединится к нам позже, и когда она подзывает меня к себе и поправляет верх моего железного бикини, у меня возникает чувство, будто луч солнца пробивается через свинцовые тучи над городом, и эти двадцать два процента света облегчают мои семьдесят восемь процентов тошноты. Она кладет руку мне на спину, говоря: «Ну вот, все», и когда я оглядываюсь, она уже отвернулась к рулю, сосредоточившись на поисках парковки. В это время мы с Эриком и Акилой уже движемся к стометровому туннелю перед входом в Джавитс-центр, рядом вейпит анимешный герой, а два Могучих Рейнджера в розовых костюмах вытаскивают из ботинок пачку сигарет.

Все, что я вижу с высоты своего роста, – это в основном чужие подмышки. Каждый волшебник в поле моего зрения явно жалеет о том, что надел плащ, так как на этих нескольких квадратных футах сконцентрировалась вся городская сырость; люди в толпе раскраснелись от жары и покрылись испариной – вернее, конечно, слезами единорога. Марио и Луиджи спорят из-за случившегося в Париже, и чья-то влажная лопатка прижимается к моей щеке. Возникает полное ощущение, что толпа стала единым огромным организмом, который удерживает на своих плечах какой-нибудь Дарт Мол. Внутри влажность меняет форму, приобретает специфический запах – так пахнет дом нового друга, которого ты впервые навещаешь; участники фестиваля разбредаются по павильону, надевают веб-шутеры и браслеты из драгоценных камней. Повсюду, куда ни глянь, кто-нибудь вносит последние штрихи в свой костюм.

Сегодня суббота. Некоторые особо преданные фанаты с фиолетовыми значками здесь уже с четверга; парочка таких ребят как раз сейчас беззаботно пробирается сквозь толпу, их лица выглядят не столько сонными, сколько сглаженными каким-то глубоким удовлетворением, которое мы, купившие билеты на один-два дня фестиваля воспринимаем как указание посторониться и пропустить их. В этой толчее и совсем маленькие дети. Одного малыша держат над толпой практически как Симбу, он зевает и дергает за, я так понимаю, шумоподавляющие наушники. Потом он исчезает из вида, и я, безо всякой на то причины, просто чтобы еще раз посмотреть на этот бодик Космического призрака, пытаюсь отыскать малыша взглядом, но в этот момент Эрик приподнимает меня и разворачивает лицом к себе, и хотя меня это раздражает, я знаю, что буду по этому скучать, когда все кончится: скучать по тому, как когда мы куда-то выходили и я уделяла ему недостаточно внимания, он вот так поворачивал меня к себе – выходка еще более грубая, чем щелканье пальцами перед носом, простительная только на первый раз.

Он достает небольшой пакетик, говорит, что собирается кайфануть, и спрашивает, не хочу ли я присоединиться. Я отказываюсь. Он пожимает плечами и отправляет в рот золотистые грибные шляпки, пока Акила стоит к нему спиной, а потом она ведет нас на первую пресс-конференцию в расписании. Мы взялись за руки и движемся сквозь толпу разбалансированной цепочкой: Акила впереди, Эрик сзади, жуя и держа над головой щит.

На полдороги нас останавливают тянущиеся руки: Эрик – Капитан Америка. Дети хотят с ним сфотографироваться, и отказать им значит противоречить самому духу мероприятия. Эрик берет ребенка на руки; за секунду до вспышки тот смотрит на него, и на лице у него мелькает неуверенность, словно он осознает притворство и понимает, что глаза под маской принадлежат архивисту из Нью-Джерси. Акила стоит поодаль и нетерпеливо смотрит на часы, которые она специально позаимствовала у Ребекки. На фоне ее полиэстеровой униформы «Звездного флота» часы бросаются в глаза; с этим взрослым украшением на руке она выглядит младше своих лет, но в то же время кажется, что благодаря часам у нее есть право командовать нами, хотя Эрик слишком наслаждается вниманием, чтобы поторопиться.

Когда мы добираемся до пресс-конференции, то опаздываем уже на пятнадцать минут. Мы застываем в дверях; эксклюзивный видеоролик подходит к концу, и Акила выдергивает у себя ресницу. Я хочу сказать ей, чтобы она так не переживала, что все в порядке, но не знаю, как с ней взаимодействовать. Мне казалось, что я уловила суть происходящего на прошлой неделе после того, как кто-то оставил злобный комментарий на ее фанфик из-за допущенной в каноне ошибки. В течение двух дней она была слишком подавлена, чтобы есть; ее фандом настолько жесток, что сейчас ситуация кажется взрывоопасной.

Лица присутствующих сияют, рты полуоткрыты, все смотрят на сцену, где сидящие актеры, сценаристы, продюсеры либо очень возбуждены атмосферой в зале, либо очень ею напуганы. «Это мой первый раз на Комик Коне», – замечает актер озвучки, и все остальные на сцене смеются. «Я смотрю этот сериал с мамой, и мне интересно, как ликантроп может выносить роботизированный плод», – говорит какой-то фанат, и в зале повисает тишина. В воздухе витает ощущение заговора, сбоя в матрице – все те же восемь фанатов, дорвавшиеся до микрофонов; злодеи, собравшиеся, чтобы полюбоваться собой; герои из разных вселенных стоят рядом; длинные саги кажутся бедными на персонажей: в одном только зале я насчитываю девять Сон Гоку и троих Кид Флэшей, некоторые костюмы выглядят настолько профессионально, что на мгновение веришь, будто бандикуты[41] могли бы носить джинсы. Особенно много Харли Квинн. Мне все кажется, что я вижу среди них Ребекку, но нет. Я дотрагиваюсь до плеча одной из женщин, и когда та оборачивается, я вижу, что она жонглирует тремя гранатами с веселящим газом. Сотрудница аттракциона виртуальной реальности протирает гарнитуру антибактериальной салфеткой и передает ее Акиле, а мы с Эриком заполняем документы. Мы подтверждаем, что у Акилы нет эпилепсии или пароксизмального позиционного головокружения, и Эрик делает вид, что внимательно изучает написанное мелким шрифтом предупреждение о том что компания не несет ответственности, если что-то пойдет не так. Когда запускается игра, Эрик поворачивается ко мне, его зрачки огромные.

– Это не то, что ты думала, – говорит он, приглаживая волосы.

– Нет, – отвечаю я, и он кивает, переключаясь на симпатичную сотрудницу аттракциона рядом с нами с синим ведром в руках, но потом кто-то зовет: «Вероника!» и девушка убегает. Когда мы смотрим за игрой Акилы, то кажется, что мы наблюдаем откуда-то издалека частный разговор, преувеличенная жестикуляция во время которого призвана компенсировать то, чего на самом деле нет. Странно и одновременно мило видеть, как она сдается и начинает верить в реальность того, что видит. Один из сотрудников дает ей в руки пистолет, и она стреляет из него в воздух.

Фестиваль в разгаре: штурмовики и маги, кристальные самоцветы из фандома «Вселенной Стивена» втекают с улицы и приносят с собой запахи города; бодипозитив настолько бросается в глаза, что кажется хвастливым, словно каждый на мгновение стал тем стариком в раздевалке спортзала, чью мошонку невозможно проигнорировать, – хотя чувствуется в воздухе и тревожность. Как и Акила со своими массивными, одолженными на день часами, все посматривают на время и кажутся обеспокоенными тем, что воскресенье уже на носу, а потому впадают в легкое безумие как будто под действием какого-то невидимого стероида и стараются взять от сегодняшнего дня все.

* * *

В нескольких футах от нас стоит робот, в раскрытой грудине которого видны сверкающие транзисторы. «Сердце робота – это мозг», – бормочет мне на ухо Эрик. Чей-то ребенок плачет. Сверху раздается безэмоциональный мужской голос, который произносит: «Вилькоммен!» Из толпы выходит Мрачный Жнец с блестящими черными крыльями; Акила снимает очки виртуальной реальности и гарнитуру и бежит ко мне, слегка пошатываясь. Она обнимает меня и говорит: «Я так счастлива». Я стараюсь ничем не выдать своего изумления, такого никогда раньше не случалось, и я неловко хлопаю ее по плечу, боясь, что при слишком восторженной моей ответной реакции она решит, что допустила ошибку. Такую же ошибку, какую допустил бы белый человек, забрав кошку из джунглей и вырастив ее в неволе, – какое-то время они будут приятелями, пока кошке не исполнится пять и она не осознает, что на самом деле является хищником. Если честно, все мои отношения были такими – попыткой разгадать намерения челюстей, сжимающихся вокруг моей головы. Шутит ли хищник или голоден? Все, даже любовь, есть насилие.

Прежде чем зайти в кабинку, я прошу Акилу присмотреть за отцом. Я надеваю гарнитуру и поначалу ощущаю только тепло подушки на лбу, тепло, как сиденье унитаза, которое только что освободили, – но вот я уже стою в чьей-то гостиной, а затем появляется подсказка, спрашивающая, не хочу ли я посмотреть телевизор. Я присаживаюсь на топорно смоделированный диван и смотрю три минуты эпизода из сериала «Закон и порядок: Специальный корпус» в пустом доме, где на кофейном столике стоят цветы, которые я вообще-то могу оборвать, что увлекает меня больше, чем Маришка Харгитей и Ice-T, допрашивающие в Хэмптонсе яппи, который почти наверняка насадил на колья головы всех этих женщин. В следующей демонстрации я хожу по пустой больнице, выкрашенной в один цвет, и сквозь вентиляционные отверстия выходит какой-то туман. Я иду в операционную, и обезьяна в забрызганном кровью фартуке достает из рукава пластинку Бинга Кросби. Когда начинает играть «White Christmas», я разворачиваюсь и бегу. Я запускаю последнюю демонстрацию, прогулку в космосе, во время которой я перемещаюсь между шестью из семидесяти девяти спутников Юпитера. На втором спутнике, Европе, покрытом льдом, другой путешественник выходит из темноты и направляется ко мне. Над моей головой начинает формироваться «звездная пустота». Когда путешественник подходит ко мне, демонстрация заканчивается, я снимаю гарнитуру и вижу рядом Ребекку. Она выглядит не очень, ее макияж потек.

– Эрику плохо, – говорит она сухо, и повернувшись я вижу его у одного из стендов, склонившегося над синим ведром. Пока отца рвет, Акила держит его щит и бросает нетерпеливые взгляды на часы.

– Грибы, – отвечаю я, и Ребекка кивает. Руки у нее дрожат. – Ты в порядке?

– В полном, – заявляет она, когда Акила убирает со щита руки. Не говоря ни слова, они уходят в толпу, и я подхожу к Эрику, который присел в зоне отдыха и пьет сок. Я нахожу в сумочке несколько старых таблеток от изжоги и даю ему.

– Что, не нравлюсь я тебе больше? – произносит он после долгого молчания. Это звучит так, словно какая-то приятная часть беседы уже позади, и вот мы дошли до главного. Он встает, чтобы пойти в туалет, и я захожу с ним внутрь. Эрик поворачивается и выразительно на меня смотрит, но на его право на приватность, как и на право Аквамэна у писсуара, мне плевать.

– Не знаю, нравился ли ты мне вообще когда-нибудь, – говорю я, и акустика в туалете усиливает резкость этих слов. Я сначала раскаиваюсь, а потом замечаю, что он стоит в одном ботинке, и снова чувствую это ужасное разочарование в себе, которое с радостью бы на нем выместила. Он – это самое банальное, что когда-либо со мной случалось; по всему городу подобное происходит с другими глупыми, не до конца сформировавшимися женщинами, которые заинтересовались мужчинами, сумевшими просто прожить чуть больше – ужасающая обыденность, которая происходит тогда, когда продолжаешь вставать по утрам, чистить зубы и идти на работу, игнорируя внутренний голос, который по ночам твердит, что умереть было бы легче. Так что, конечно, мужчина постарше – это чудо, потому что он тридцать восемь лет оплачивал программы для продолжающих обучение, страдал от пищевого отравления, видел отчеты о климатических изменениях и все еще не покончил с собой, но вообще-то, прожив двадцать три года в теле женщины, после перекрута яичников, студенческих кредитов и неонацистов в рубашках, застегнутых на все пуговички, я тоже все еще жива, и это, на самом деле, куда более примечательное достижение. И я позволила себе очароваться его посредственным знанием винной карты!

– Я не имела этого в виду, – говорю я по большей части для того, чтобы не чувствовать себя стервой, но еще и потому, что, несмотря ни на что, это правда. Когда-то, единожды, он действительно мне нравился, – когда возможность отношений между нами все еще была под вопросом; когда мы мчались на американских горках и ветер трепал его волосы.

– Я не обижусь, если это так. – Кажется, теперь Эрик наконец замечает, что стоит в одном ботинке. – Я вел себя с тобой слишком беспечно.

– Мне это нравилось, – отвечаю я, и он улыбается.

– Ага. Так что это вообще было?

– Не знаю. Наверное, это как-то связано с моим отношением к отцу.

– Хорошо, – смеется он. – В смысле, ничего хорошего. Не знаю, почему я так сказал.

– Слушай, ты когда-нибудь думал о том, чтобы походить на собрания анонимных алкоголиков или что-нибудь в этом духе?

– Я хотел бы сейчас побыть один, если не возражаешь, – говорит он.

Я выхожу в зал и брожу вокруг. Вечереет, субботние посетители подустали, растеряли элементы своих костюмов и таскают за собой мечи, кристаллы и игрушки из вспененного полиэтилена.

* * *

Ко мне подходит счастливая чернокожая семья и спрашивает, можно ли со мной сфотографироваться. «Черная принцесса Лея!» – восклицает мать семейства, настолько взбудораженная, что я пытаюсь искренне улыбнуться, хотя когда они просматривают фотографии, я вижу по их лицам, что снимки получились не очень. Я слоняюсь по павильону, пока не попадаю в Аллею Художников: я видела упоминание о ней на сайте и решила, что, вероятно, в этом месте будут стоять столы для подписи комиксов, но это куда круче – современные стильные портреты, повторяющие оригинальные граффити; гиперреалистичный фан-арт; художники, работающие прямо на полу, прерывающиеся только тогда, когда к ним подходят для покупки; зины[42] и карты таро; художники комиксов пытаюсь совладать с кассовыми аппаратами, пока посетители разглядывают только что купленные картины. Конечно, я завидую, но дойдя до конца, вижу стенд с невероятно классными принтами. Художница, совершенно обычная чернокожая женщина в шерстяном свитере, отвлекается от своего мороженого и рассказывает, что ее комиксы основаны на попытках найти адекватного психотерапевта. Я открываю одну из книг наугад и попадаю на изображение темной городской дороги. Не знаю, фактура ли это тротуара или единственное светящееся окно между деревьями, но мне вдруг становится трудно дышать.

– Ваши работы прекрасны. Простите, – извиняюсь я, надеясь одолеть это внезапно возникшее чувство, и выхожу из павильона на улицу. Стоит дождаться Акилу, Эрика и Ребекку здесь. По дороге к машине Ребекка говорит, что ей пришлось припарковаться на окраине; после того, как мы садимся в поезд на ветке А и доезжаем до 59-й улицы, она добавляет, что попала в небольшую аварию, – но когда мы доходим до машины, то оказывается, что бампер весь разбит, и выбиты два окна.

Мы не говорим о случившемся. Мы просто забираемся в машину и избавляемся от наименее удобных частей наших костюмов. К тому времени, как мы добираемся домой, район уже кишит полицией, а из машины начинает валить дым. Всю ночь мы заходимся кашлем. Когда все засыпают, я выхожу подышать свежим воздухом и проверяю среднюю стоимость подгузников, но даже это та степень оптимизма, которую я не могу себе позволить, поскольку маловероятно, чтобы у моего ребенка не было проблем со стулом.

И только поднявшись со скамейки и бросив взгляд на улицу, я замечаю стоящую с поводком в руке старуху, которая наблюдает за мной. Поднявшись в свою комнату, я выглядываю в окно и вижу, что она по-прежнему там.

Я закрываю шторы и ищу в интернете информацию о той художнице. Я нахожу ее «Линкдин», «Твиттер», «Инстаграм», и меня шокирует, что в настолько разных социальных сетях она рассказывает о себе одно и то же: четыре года учебы в Род-Айлендской школе дизайна, затем пребывание в шикарной психиатрической лечебнице и только потом создание графического романа. В одном из выпусков не самого удачного подкаста, посвященном тому, как избежать кидалова на фрилансе, она говорит, что в больнице закрепленный за ней терапевт все время засыпал, и когда я слышу ее смех, такой же громкий и уродливый как мой, я открываю ее сайт и через раздел контактов отправляю ей пылкое письмо.

Утром Ребекка заходит ко мне в комнату и начинает мыть окна. Перед тем, как уйти, она говорит, что я должна найти деликатный способ предупредить Акилу о том, что съезжаю.

Мне и в голову не приходило, что это нужно сделать, но пока я достаю из шкафчика свою кружку с Капитаном Планетой и завариваю кофе, все, о чем я думаю, – это о том, что Ребекка права. Я сижу в темноте и пытаюсь сообразить, как бы помягче сообщить Акиле о том, что я ее бросаю, что мы с ее отцом больше не занимаемся сексом и что ее матери все это уже надоело. Я знаю, ее характер сформировался главным образом из-за внезапного ухода людей, которым она доверяла, и не собираюсь нарушать эту традицию.

Я сажусь на поезд до Дамбо, чтобы пройти собеседование на одну вакансию, связанную с внутренними коммуникациями, и все это время гадаю, кто же будет помогать Акиле с волосами.

На следующий день я забираю ее с уроков, но девчонка не выглядит особенно воодушевленной. Она говорит, что у нее контрольная, и спрашивает, никто ли не умер. Я заверяю ее, что все живы и здоровы, и подбиваю на день шалостей. Мы садимся на автобус до торгового центра на Гарден-Стейт и я вручаю ей сто долларов. Она прищуривается при виде наличных и спрашивает, почему купюры влажные.

Я позволяю ей выбирать, в какие магазины мы пойдем; каждый раз она заходит, бегло осматривается и выскакивает за дверь. Я предполагала, что ее обрадует любой аксессуар в готическом стиле, но у нее, похоже, нет особых предпочтений в одежде, хотя я вижу, как она задерживается у пары резиновых сапог в магазине спорттоваров. Мы заходим в «Мэйсис», она снимает с вешалки бесформенное платье и говорит, что, похоже, оно бы мне пошло. Я стараюсь не воспринимать этот выпад близко к сердцу, но она проделывает то же самое в Mango, а потом в Gap. Я сдаюсь и примеряю одно из платьев, и оно и в самом деле неплохо на мне смотрится. Потом я замечаю на зеркале желтую засохшую корочку и чувствую, что меня сейчас стошнит. Меня рвет в туалете, а когда я выхожу, Акила становится намного сговорчивее.

Она отлипает от телефона, и мы молча идем по торговому центру, пока она не решает, что хочет купить нормальное нижнее белье. В ее возрасте я настолько стыдилась своей груди, что отказывалась признавать ее наличие. Под одеждой я носила купальник, чтобы грудь казалась более плоской, но из-за группки чрезвычайно пронырливых вест-индийских матрон в нашей церкви, единственной целью которых было наблюдение за половым развитием молодых женщин в приходе, мне недолго это сходило с рук. В примерочной мама попыталась запихнуть мою грудь в миленький, соответствующий возрасту бюстгальтер, но мое тело утратило ту детскую недооформленность, которую можно было бы назвать «милой». Вместо этого уже в тринадцать несчастных лет оно стало округлым, привлекающим мужские взгляды и нуждающимся в максимальной поддержке. И хотя у Акилы типичное для ее возраста противоречивое отношение к собственному телу, она другая. Она зовет меня в примерочную, меряет несколько бюстгальтеров, интересуясь моим мнением. «Выглядит хорошо», – отвечаю я, стараясь, чтобы это прозвучало максимально деликатно. Я помогаю ей подтянуть лямки; она пожимает плечами и сует белье в сумку. Все случается настолько быстро, что к тому времени, как мы выходим из магазина, момент уже упущен, и я не успеваю ничего сказать. В следующем магазине она проделывает тот же трюк, никакого четкого плана нет, но вскоре мы уже работаем в тандеме, складывая в сумки браслеты и пробники духов и распихивая всякую мелочь в ботинки. Через час мы останавливаемся у киоска «Оранж Джулиус», смотрим друг на друга и смеемся.

– И часто ты так делаешь?

– Иногда. – Акила вращает стаканчик в руках. – Ты уезжаешь, – констатирует она, словно уже знала и успела свыкнуться с этой новостью.

– Да. Прости.

– Не надо извиняться, – говорит она.

Мы заходим в кинотеатр, но попадаем уже на середину фильма, и я не могу понять, что происходит. Все в зале плачут, и когда я поворачиваюсь взглянуть на Акилу, то вижу, что она тоже плачет.

По пути к автобусной остановке мы без энтузиазма спорим, о чем же был фильм. Всю оставшуюся поездку мы молчим, а когда подходим к дому, то обнаруживаем, что Эрика и Ребекки еще нет, дверь закрыта. Пока Акила ищет ключи, рядом с нами останавливается патрульная машина. За последнюю неделю вечерние патрули стали обычным явлением, поэтому я предполагаю, что машина доедет до тупика и развернется. Когда из нее выходят два полицейских, становится ясно: предположение лишь выражало мою надежду. «Добрый вечер», – говорит один из них, и когда я здороваюсь в ответ, мой голос звучит так слабо, что приходится откашляться и повторить приветствие: во второй раз оно звучит хуже, настойчивее. Я чувствую, что совершила ошибку, потому что полицейские притихли, что-то прикидывая. Мне следовало подумать лучше. Попытка вести себя как ни в чем не бывало не выглядит естественно никогда – но как можно оставаться собой, стоя лицом к лицу с полицией? Не знаю, как можно не приготовиться к обороне. Я смотрю на их лица; перевожу взгляд на окна в переулке, и в одном из них вижу старуху. Спрашиваю: «Что-то случилось?» и на этот раз не пытаюсь скрыть дрожь в голосе. Но когда они интересуются, живу ли я в этом доме, я медлю с ответом. Тогда Акила скрещивает на груди руки и заявляет, что она живет, и ее интонации заметно менее заискивающие, чем мои. Один из офицеров разворачивается к ней, и я чувствую надвигающийся конфликт. Мой страх перед сокращением дистанции несколько даже смягчается нашим общим недоумением от того, что Акила отходит от сценария. Сложно сказать – это вызов, акт сопротивления, или она просто не знает, что должна отвечать. Я прошу ее встать у меня за спиной. Но она не подчиняется, и часть меня при виде ее непринужденности и самообладания расстраивается: никто не предупредил ее заранее. Но увидев, как решительно она отстаивает право на то, что принадлежит ей, я чувствую зависть. Когда полицейские просят меня показать удостоверение личности, я лезу за правами, но руки у меня трясутся, а в сумке полно украденных духов. «Это мой дом», – произносит Акила. Я знаю, что между тем, как чернокожий мальчишка стоит прямо и способен членораздельно говорить, и тем, как он лежит в луже собственной крови, проходит не больше секунды, во многом из-за того невидимого и неслышимого разговора, который случался уже много раз до него и стал частью общего знания. Я хорошо понимаю, что все происходит быстро и между нашим «здравствуйте» и вжатым в тротуар лицом проходит не больше пары минут, но в реальности, когда они прижимают Акилу к земле, каждая секунда кажется вечностью.

Когда это случается, все участники ситуации как-то резко теряют достоинство; грубая сила полицейских кажется абсурдной, прикладываемые усилия выставляют их жалкими, а Акила, испуганная, изумленная, неуклюжая, кажется таким ребенком, что я, не задумываясь, бросаюсь к ней и пытаюсь стряхнуть с нее полицейских. Ее глаза блестят при свете фонаря, а один из стражей правопорядка прижимает меня к траве и приказывает: «Прекратить сопротивление», что для моих ушей звучит как фраза на греческом, но одновременно рождает и дежа-вю, потому что даже в последний миг своей жизни я не могу не вспомнить все те видео в интернете, в которых подобные приказы на полном серьезе отдавались умирающим афроамериканцам. Сопротивляться я перестаю только тогда, когда больше не различаю голос Акилы. На мгновение я слышу только гогот гусей на улице и где-то вдалеке мелодию приближающегося фургончика с мороженым. Но тут раздается крик Ребекки, которая подъезжает к дому, и когда я поворачиваю голову, ее машина дымится, брошенная посреди улицы, а сама она бежит в своей медицинской униформе, размахивая руками и произнося слова, которые я не могу разобрать. Полицейские отступают почти синхронно. Ребекка спешит к Акиле, и когда она поднимается с земли, двое офицеров поправляют рубашки.

– Мы хотели побеседовать с владельцем дома. По поводу инцидента, который произошел в начале недели.

– Собака.

– Да, мэм. – Акила встает и идет к заднему входу в дом, и когда я пытаюсь пойти с ней, она отталкивает меня. – Вы знакомы с мисс Мойнихан?

– Не близко, нет.

– У вас хранится в доме огнестрельное оружие?

– Конечно, нет, – говорит Ребекка, наши взгляды ненадолго встречаются, прежде чем я ухожу в дом.

Акила заперлась в своей комнате. Я стучу в дверь, и когда она открывает, я вижу, что у нее разбита губа. Когда я обращаю ее внимание на кровь, она удивляется. «Я ничего не чувствую», – говорит она, прикрывая губу рукой, и когда я беру аптечку и занимаюсь раной, она повторяет это вновь, тихим, бесцветным голосом.

– Я не должна была ничего говорить в ответ, – наконец произносит она. – Я чувствую… – она мгновение медлит, собираясь с силами, – чувствую себя очень глупо.

– Нет, мы ничего не смогли бы сделать. Так всегда.

– Это что, должно меня как-то утешить? – спрашивает она низким, напряженным голосом.

Я помню, как мои родители пытались объяснить мне, как устроена жизнь, – то был единственный миг единодушия за весь их несчастный брак. Должно быть, каждому чернокожему ребенку странно слышать, когда главные авторитеты в его жизни сообщают ему, что представители власти лгут. По иронии судьбы, я им не поверила. Мне пришлось убедиться в их правоте на собственном опыте.

– В этой ситуации тебя ничего не утешит и лучше ты себя чувствовать не станешь, – говоря я. – Ты будешь очень долго злиться, и у тебя есть на это полное право.

– Хорошо, – отвечает она. – Хорошо. Я не хочу больше об этом говорить.

Какое-то время мы сидим молча, а потом возобновляем видеоигру – там надо готовить гамбургеры для ненасытных любителей фаст-фуда. Но мы никак не можем синхронизировать действия. Она не успевает раскладывать соленые огурчики, а я все время роняю майонез. Когда уровень перезагружается, экран темнеет, и мы видим в нем свои отражения, – и даже когда мы продолжаем игру, наши лица, потрясенные их выражения, повисают в комнате. Во время перерыва я поворачиваюсь и обнимаю ее, и она позволяет мне это сделать, прежде чем мы возвращаемся к игре.

* * *

Сегодня первый раз, когда мы ужинаем все вместе. Эрик и Ребекка обеспокоены тем, что Акила почти не притронулась к еде. Девочка спрашивает, можно ли ей вернуться в свою комнату. Эрик порывается за ней, но Ребекка кладет ему руку на плечо.

Позже я пытаюсь рисовать – сажусь перед зеркалом и набрасываю эскиз и впервые вижу в этом сделанном наспех автопортрете себя. Ну, или, по крайней мере, нечто похожее на меня, хотя момент выбран неудачно.

Среди глупых утешительных банальностей, которые я могла бы сказать Акиле или самой себе, есть и правда. Она заключается в том, что когда полицейский прижал руку к моей шее, какая-то часть меня думала: «Ну что ж». Ну ладно, так и быть. Какая-то часть меня всегда готова умереть.

Ребекка мнется в дверях, пока я наконец не приглашаю ее войти. После двух месяцев назойливых вторжений эта внезапная вежливость кажется абсурдной. Она закрывает дверь и смотрит на два мусорных мешка, в которые я собрала все свои вещи. Она садится на пол, снимает обувь, прислоняется к двери.

– Ты в порядке?

– Ага, – отвечаю я и, подняв на нее глаза, замечаю ее блестящий и неподвижный взгляд.

– Временами я надеялась, что с тобой произойдет что-то плохое. – Она смеется. – Разве это не чудовищно?

– Это неважно, – говорю я, и по мере того, как в комнате становится темнее, ее лицо расслабляется и выглядит иначе, почти неодушевленным. Я быстро рисую его, пока свет не уходит совсем, а когда наступает ночь, мы сидим в тишине, пока я не засыпаю.

Проснувшись, я вижу ее лежащей на полу. Но что-то не так. Я иду в туалет и, включив свет, понимаю, что вся в крови. Мой первый порыв – вымыть руки, но намыливая их, я смотрю на себя в зеркало и останавливаюсь. Туалетная бумага заканчивается, и когда я тянусь за душем, у меня начинаются ужасные рези в животе. Я бужу Ребекку, но слова, которые я произношу, лишены смысла. Я одновременно благодарна и напугана, увидев, как быстро она просыпается и приходит в состояние полной боевой готовности, словно маленький мрачный компьютер. Заметив окровавленную пижаму у меня в руках, она сразу достает чистые спортивные штаны и торопит меня вниз, сажает в машину и дает упаковку прокладок. «А как же сиденья», – это единственная связная фраза, которую я произношу с момента пробуждения. Выезжая на дорогу, она издает сухой, невеселый смешок.

Разгорается рассвет, дорога и небо то появляются, то исчезают перед моими глазами, темнота, в которую я проваливаюсь, мягче и теплее, чем кондиционер, который Ребекка направила прямо на меня, но в темноте мне не нужно об этом думать. Мне не нужно думать о том, что происходит внутри меня.

* * *

Пока она помогает мне дойти от парковки до больницы, я слышу, как начинается день – шум машин, птичий щебет, ветер в листве. Мы заходим в приемный покой, и Ребекка усаживает меня в зеленое кресло. Я вспоминаю, что у меня нет медицинской страховки, и закрываю глаза, а когда открываю, – она уже занимается оформлением документов, пишет мою дату рождения своим небрежным почерком правши. Я не спрашиваю, откуда она знает эту информацию. Я знаю, перед встречей с Эриком меня тщательно проверили, и я в курсе, что Ребекка не любит сюрпризы. Но когда она заполняет детали моей истории болезни и отдает бумаги вместе со своей кредитной картой, я чувствую себя заложницей ситуации.

* * *

Кровотечение не останавливается. Когда за мной приходит медсестра, мне стыдно подняться. На кресле остается пятно, и когда меня уводят, я оборачиваюсь и вижу, как Ребекка пытается его оттереть. Все происходит быстро – меня переодевают в бумажный халат и крепят на руку тугой браслет с моими данными. Над упаковкой с фиолетовыми перчатками висит репродукция Уайета. Спортивные штаны, залитые кровью, вывернуты наизнанку. Холод геля на животе и тарахтение аппарата УЗИ. Я не могу не думать о том, как неуместно здесь выглядит эта картина. На ней изображена женщина, ползущая в высокой коричневой траве. Она была соседкой Уайета и страдала нейродегенеративным заболеванием, повлиявшим на ее способность ходить. Эта картина висит в комнате, где врач сообщает мне, что мой ребенок мертв и что нужно будет сделать чистку.

Мне дают таблетку для смягчения шейки матки и щадящее седативное. Медсестра называет это поверхностным наркозом. Когда она рассказывает, что будет происходить во время аспирации матки, я не могу избавиться от ощущения, что когда-то она обслуживала мой столик в кафе во Флэтбуше, и хотя, вероятно, с тех пор у нее в жизни многое изменилось, я не могу отогнать беспокойство, слушая, как она объясняет последовательность процедуры и проводит осмотр с зеркалом.

Когда медсестра спрашивает, чем я занимаюсь, я отвечаю, что ничем. Но когда они подключают аппарат, мне кажется важным оставаться честной, – я хватаю ее за руку и говорю, что вообще-то я художник. Признаваться в этом неловко несмотря на гаснущий в комнате свет, но когда я просыпаюсь и мне выдают подгузник, это заявление ничем не отличается от заявления о том, что я ждала ребенка, – эти слова я прокручивала в голове, осторожно, отчаянно. Мне снится залитый солнечным светом сон, где мне получше удалось устроиться в жизни, где нет никакого биологического отца, и мы с дочерью переезжаем на север штата; иногда я кричу на нее, помогая с домашним заданием, но мы все равно друзья, и я всегда могу с ней поговорить: неуравновешенная, серьезная, оставляющая по дому тарелки с хлопьями, в детский сад она убегает со стоящими торчком волосами, и, как и всем чернокожим матерям, мне приходится перебарщивать с заколками. И, может быть, не все гладко, и мне как матери-одиночке не очень удается совмещать работу, воспитание ребенка и попытки потрахаться; может быть, я привожу в ее жизнь слишком много мужчин, и она хотела бы знать, кто ее отец, а я отвечаю ей, что не знаю, поскольку месяцы в Джерси были похожи на короткий солнечный удар; может быть, она слишком похожа на меня, на мою мать, и будет в подростковом возрасте балансировать на грани, пока не вырастет в женщину, которой я никогда не стану, – женщину с незапятнанной репутацией и надеждой, женщиной, которая убеждена, что она может быть, кем захочет.

– Я ведь даже не хотела быть матерью, – говорю я, когда мы уже на полпути к дому.

– Я тоже, – отвечает Ребекка, и когда мы подъезжаем и Эрик проходит мимо окна на кухне, я переживаю случившееся вновь. Я вожусь с ремнем безопасности и кондиционером, и Ребекка позволяет мне делать вид, что я никак не могу выпутаться из ленты.

Мне хотелось бы принять душ и истекать кровью в одиночестве, но резкий послеполуденный свет меняет дом, заставляет его казаться слишком неподвижным, позволяя мне свыкнуться с тем, что случилось так быстро и закончилось так трагично. Через год, возможно, все будет в порядке. Но сегодня на мне подгузник для взрослых, и нет ни Бога, ни ребенка, ни гипотетической фермы на краю этого поля жесткой коричневой травы. Есть только переработка отходов и белая обшивка дома, залитая солнцем.

Мы с Ребеккой час сидим в машине. Она старается не выпускать меня из вида даже внутри дома. Я не просила ее об этом; меня даже слегка раздражает ее наглость, но мы будто заключили временное перемирие, призывающее нас забыть обо всех противоречиях в свете этой кровавой нелепицы.

Несколько дней мы молчаливо держимся поблизости; ромашка и ибупрофен появляются в моей спальне на комоде из ниоткуда, как в прежние времена, когда мы были осторожнее и казалось, словно в доме ограниченный объем воздуха, на всех не хватит. Ребекка оставляет мне мюсли и обезболивающее; я ищу студии в Бедфорд-парке и Грейвсенде, и когда пытаюсь рассмотреть один из домов на гугл-картах, он оказывается огромной дырой в земле. «Новый ремонт!» сказано в рекламе. Тогда я перехожу на сайт объявлений и нахожу несколько квартир, которые выглядят чуть более гостеприимно по отношению к женщинам, но каждая сопровождается рядом витиеватых описаний о том, как дружны и близки между собой уже живущие, и требованием к потенциальным соседям по комнате: им полагается быть или «веселыми», или верующими.

* * *

За неделю, потребовавшуюся для восстановления, я использую несколько упаковок толстых прокладок и чувствую себя как главный источник пищи какого-нибудь вампира: если в первые дни из меня выходят только темные сгустки крови, то потом начинается такое безжалостное кровотечение, что я начинаю считать себя богоравной хотя бы на том основании, что осталась в живых. В день, когда это прекращается, я получаю должность по внутренним коммуникациям, на собеседование для которой я ездила несколько недель назад, должность, которую я отчаянно не хочу, – но компания предлагает оплачиваемый отпуск по болезни, медицинскую страховку и бесплатный матрас, а менеджер по подбору персонала, чернокожая женщина, в середине разговора прямо говорит, чтобы я торговалась за зарплату, прежде чем согласиться, и поэтому я называю цифру примерно на пять тысяч больше, чем я, как мне кажется, стою, и она говорит только: «Очень хорошо».

Пока я жду оформления всех документов, мы с Ребеккой делаем еще больше шагов навстречу друг другу; пока мы буквально бок о бок проживаем последние дни, наша близость кажется смущающей, но вместе с тем необходимой нам обеим, даже несмотря на мою уверенность в том, что она рада, что ребенок не выжил. Даже в эти мгновения наибольшей близости всегда слышно эхо тикающих часов и ничто не вызывает чувства беспримесной радости. Я просыпаюсь утром и на секунду думаю, что я – это какой-то более счастливый человек, – а потом вспоминаю, где нахожусь.

Потом в течение дня мы все время где-то рядом друг с другом, наш язык общения скрытен и груб; говорим мы только когда остаемся наедине, и обе чувствуем, будто выстраиваем хрупкий замок из стекла. Иногда это кажется ужасным: мы как будто общаемся только потому, что знаем: скоро это закончится.

Я еду в Нью-Йорк и наблюдаю, как риелтор в спортивном костюме демонстрирует опцию слива в только что установленном унитазе. Застреваю в метро, пока другой риелтор ждет меня в Форест-Хиллз. На ветке F по моим ногам проползает крыса. И, конечно, повсюду младенцы. Измученные родители носят коляски вверх и вниз по лестницам в метро.

Когда я возвращаюсь в Нью-Джерси, у меня болит между ног.

Я распаковываю краски и натягиваю холст. Не тороплюсь с грунтом, разбавляю его водой, чтобы убедиться, что нет комков. Я решаю сделать прохладный фон, и пока он сохнет, чувствую, как начинаю нервничать; слишком внимательно выбираю кисти, на которых за время моей короткой беременности засохла краска.

Я сижу в темноте и думаю о врачах, проводивших чистку, и представляю, как дома они шлепают своих детей и курят сигареты. Интересно, часто ли незадолго до того, как подействует наркоз, пациентов спрашивают, чем они занимаются; действует ли он как сыворотка правды или нет. Мне хочется думать, что, когда я сказала, что я художник, это была не ложь. Но когда я начинаю писать, все как-то не так; я уже привыкла к ритму, который держала во время бессонницы, вызванной беременностью, когда прятала банки с маринованными артишоками под кроватью, чтобы устраивать безумные живописные марафоны до рассвета, который я во всех деталях и оттенках описывала ребенку, у которого еще даже не было ушей – «оранжевый, желтый, розовый». Сейчас я делаю то же самое почти на автомате и злюсь, когда себя на этом ловлю.

На рассвете я спускаюсь на кухню, накладываю в тарелку артишоки, прохожу по дому и выбираю несколько вещей, которые хочу забрать с собой: кружку Акилы с Капитаном Планетой, виниловую пластинку Эрика с песнями группы Bumblebee Unlimited и наполовину использованный флакон духов Ребекки с ароматом имбиря и бергамота. Я заворачиваю хрупкие вещи в джинсы и в девять утра тащу свои мешки к машине Ребекки. Утро серое и мрачное, кондиционер в машине сдох. Мы останавливаемся выпить кофе, рубашка на спине у Ребекки потемнела от пота. Я пытаюсь завязать светскую беседу, но она надевает солнцезащитные очки и бормочет: «Ага, да», хотя я не задаю вопросов, да и солнца нет. На радио на всех станциях одно шипение, и только когда мы доезжаем до Крайн-Хайтс и Ребекка глушит двигатель, я слышу голос, говорящий: «Только сегодня вечером». Мы поднимаемся в квартиру на шестом этаже, с новым туалетом и слишком дружелюбным котом. Я счастлива, что моей соседки, которая спрашивала, есть ли у меня аллергия на орехи, нет дома.

Ребекка проходится по квартире и возится с кранами. Опрыскав комнату аэрозолем от тараканов, я выхожу в коридор и обнаруживаю, что она все разобрала: хромированные, резиновые и силиконовые части аккуратно разложены на уже промокших бумажных полотенцах. «У тебя тут ужасный напор воды», – говорит она, и меня так и подмывает сказать, что ей следовало платить мне больше. Меня подмывает спросить, почему в ее эпизодических платежах было так много монет.

Чуть позже напор воды улучшается, но я не могу избавиться от ощущения, что любая попытка совладать с жильем в старом фонде Нью-Йорка была бы абсурдна. Моя новая двуспальная кровать, которая стоит на первом этаже у лестницы два дня, уже провоняла. Нам требуется какое-то время, чтобы занести ее наверх, и пару раз Ребекка падает. Мы не препираемся, но сразу после удачного завершения операции яростно умываемся и выкуриваем одну сигарету на двоих на улице. Она дотрагивается до внутренней части моего запястья, и я чувствую, что могу расплакаться. «Не говори ему», – прошу я, и вернувшись в комнату, мы распиваем небольшую бутылку водки, которую я украла из мини-бара в «Мариотте»; пользуюсь проигрывателем соседки, чтобы включить пластинку, которая, несмотря на все предосторожности Эрика, деформировалась от жары. Пока мы пьем, то постоянно поправляем иглу, а когда темнеет, сдаемся; когда вместо музыки начинает звучать только потрескивание, мы обе замечаем, что сами неосознанно перешли на шипение. Изо рта у нас вылетают все более неразборчивые слова, пока мы кружимся вокруг друг друга как магниты с противоположным зарядом. Я сдерживаю в себе это раздражение, пока мы вновь не оказываемся на противоположных концах комнаты, и тогда я приказываю: «Не двигайся» – пожалуй, слишком громко. Когда она подчиняется, мне кажется, это удивляет нас обеих. Сразу после этого в воздухе повисает ожидание; слова, которыми мы обмениваемся, сведены к минимуму – мягкие, полные томление глаголы, горячие, жесткие спряжения. Я говорю ей раздеться, но велю не торопиться, отчасти потому, что готовлю краски, отчасти потому, что хочу провести время с телом, которое месяцами меня дразнило и открывалось понемногу. Когда Ребекка остается без одежды, я все еще ощущаю прежний порыв к сравнениям, но в целом ее тело похоже на кинжал, на тело женщины, которая провожает мертвых в последний путь. Она держится как человек, которого не интересует его собственная анатомическая драма, демонстрирует полное пренебрежение к своему телу. Это похоже на вызов. Я смешиваю краски, глубокие, сложные цвета: ржавчину, пепел, грязную бирюзу, – а потом беру ее лицо и растягиваю ей рот пальцами, чтобы увидеть зубы.

* * *

Она не протестует, и я сажаю ее в нужную мне позу; укладываю руки, сгибаю ноги, пока она не натягивается как струна. Здесь нет места застенчивым, затянувшимся прикосновениям, хотя я чувствую, что именно их она ждет, когда я прижимаю ладонь к ее спине, заставляя выгнуться. Меня поражают мягкие изгибы ее позвоночника, то, каким послушным кажется ее тело, сам возраст ее кажется чем-то ярким и вызывающим зависть. Я вижу ее самоотдачу, когда она приподнимается на цыпочки, – я специально выбрала сложную позу, – но когда я беру в руки палитру и занимаю свое место на полу, такое положение тела кажется слишком вымученным; не уверена, что даже в этом случае смогу верно его передать. Но потом я замечаю серьезность Ребекки, вижу, что она остается в том же положении, в которое я ее усадила, и работа начинается сама по себе.

Ее нагота великолепна и, перенесенная на холст, не кажется непристойной. В процессе свет в комнате меняется, и тени на картине начинают друг другу противоречить. Когда я поворачиваю холст, чтобы показать ей результат, она опускается на пятки и подносит руку ко рту. «О», – выдыхает она, а потом начинает медленно одеваться. Я отворачиваюсь, чтобы ее не смущать, но еще и потому, что на нее внезапно становится тяжело смотреть. Зазор между потворством желаниям и его последствиями настолько мал, что кажется неприличным наблюдать за тем, как она зашнуровывает ботинки. Но когда она готова, она не церемонится.

Не говоря ни слова, Ребекка покидает комнату.

Когда она уходит, я убираю картину куда подальше, чтобы не натыкаться на нее постоянно, и на мгновение мне кажется, что я разучилась быть одна. Это не значит, что мне нужна компания; просто хочется, чтобы мое присутствие замечала еще одна пара глаз. Приемлемое время переживаний по поводу того, что я брякнула врачам, прошло, но я по-прежнему размышляю о том, что имела в виду, когда сказала: я художник. Я думаю о картине в клинике и о волокнах холста, скрученных под слоем масла. Обо всех ингредиентах для красок, которые кто-то собирает ради того, чтобы они превратились в свет и тень на холстах. О пигментах, которые получают из песка и колоколов Кентерберри, о саже, вырвавшейся из огня и осевшей на гладких стенах пещер. Мы всегда находим способ задокументировать то, как нам удалось выжить, – или, в некоторых случаях, как не удалось. Я старалась запечатлеть непостижимое. Я превратила свой голод в ремесло; каждого, вошедшего в мою жизнь, сделала объектом пристального и даже неуместного наблюдения. И когда я остаюсь наедине с собой, вот чего я жду, – жду, что кто-то проделает то же самое со мной, безжалостно, сознательно перенесет меня на холст, чтобы, когда меня не станет, осталась хоть какая-то запись. Доказательство того, что я жила.

Благодарности

Эта книга была бы невозможна без поддержки моей семьи и друзей. Спасибо маме, папе и Сэму за ваши свет и одобрение. Дагу – за то, что дал мне первую книгу, которую я полюбила. Даймиону – за то, что подарил мне мой первый альбом для рисования. Эвану – за то, что был потрясающим другом и партнером. Каждый день я испытываю трепет перед вашей добротой.

Спасибо литературным журналам, которые публиковали меня, когда я только начинала писать. Спасибо Нью-Йоркскому университету, где я получила степень магистра гуманитарных наук и встретила друзей и наставников, которые открыли мне новые горизонты и помогли не сдаться. Моим одногруппникам, которые стали моей семьей и сделали меня лучше – как писателя и как человека. Кэти, Зэди, Джонатан, Дебора, Ханна, Джон, – спасибо за то, что разглядели меня и подталкивали. Элен и Марта, – спасибо за вашу заботу и отстаивание моих интересов. Спасибо моему фантастическому редактору Дженне, которая придала этой книге законченный вид. Спасибо На Ким за прекрасную обложку. Спасибо всей команде издательства «Фаррар, Страус и Жиру» за их профессионализм и энтузиазм. Спасибо вам всем за то, что помогли мне воплотить мечту в реальность.

Об авторе

Работы Рэйвен Лейлани публиковались в Granta, The Yale Review, McSweeney’s Quarterly Concern, Conjunctions, The Cut, New England Review и др. Лейлани получила степень магистра гуманитарных наук в Нью-Йоркском университете и была резидентом-писателем в Axinn Foundation. «Жажда» – ее первый роман.

Примечания

1

«Соседство мистера Роджерса» – культовая в США телепередача, на которой выросло не одно поколение американцев.

2

Йоземит Сэм – персонаж мультфильмов «Луни Тюнз», заклятый враг Багза Банни.

3

Хельга Патаки – героиня мультипликационного сериала «Эй, Арнольд!»

4

«Сон жены рыбака» – ксилогравюра Кацусики Хокусая, изображающая двух осьминогов, ласкающих обнаженную женщину.

5

Мэтт Грейнинг – американский мультипликатор, создатель мультсериалов «Симпсоны» и «Футурама».

6

Луддизм – критика влияния научно-технического прогресса на человека и общество; борьба с достижениями инновационных технологий.

7

Решетка Паннетта – визуальный инструмент, который помогает генетикам определять возможные комбинации генов при оплодотворении.

8

Танто – традиционный нож, известный в японской культуре как самурайский кинжал.

9

Речь идет о песне «In the Air Tonight».

10

Прово – один из крупнейших городов Юты, штата, который, среди прочего, известен тем, что в нем живут мормоны.

11

Тэнгу – японский могущественный дух гор и лесов, изображается в облике мужчины огромного роста с красным лицом и длинным носом.

12

Фискальный консерватизм – политическая и экономическая философия, выступающая за низкие налоги, сокращение государственных расходов и минимальный государственный долг.

13

Вагина дентата – мифологическая часть женского тела, влагалище с зубами, способное кастрировать мужчину во время полового акта.

14

Браунстоун – букв. «дом из коричневого камня» – дома, построенные из коричневого песчаника, который был распространенным строительным материалом в конце 19 –начале 20 вв. Жить в таком доме сейчас считается признаком достатка.

15

Холл и Оутс – американский поп-рок дуэт, образовавшийся в Филадельфии в 1970 году и состоящий из Дэрила Холла, вокалиста, и Джона Оутса, гитариста и бэк-вокалиста.

16

Линдон Бэйнс Джонсон – 36-й президент США от Демократической партии с 1963 по 1969 гг. и 37-й вице-президент США при президенте Джоне Кеннеди с 1961 по 1963 гг.

17

Нью-Йорк Метс – профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Квинсе, Нью-Йорк.

18

Диета Аткинса – диета, которая подразумевает включение в рацион блюд из белковых продуктов. Прием углеводов сводится до минимального.

19

Речь идет об актере Деннисе Хэйсберте.

20

Стрингер Белл – персонаж из сериала «Прослушка», которого сыграл Идрис Эльба.

21

Викка – неоязыческая религия, основанная на почитании природы.

22

Такаси Мураками – современный японский художник, живописец, скульптор и дизайнер.

23

SuicideGirls – американский веб-сайт и эротический интернет-журнал по продвижению альтернативной красоты (эротики).

24

Доджанг – спортзал для тхэквондо.

25

Мош – весьма агрессивный танец, происходящий в основном на хардкор-панк концертах. Часто используется как синоним слэма, но в отличие от него является танцем, имеющим определенные движения.

26

Ретрит – английское слово, вошедшее в русский язык как международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике.

27

Перенос (поток) генов – в популяционной генетике – перенос аллелей генов из одной популяции в другую.

28

«Пурпурное сердце» – военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

29

Библейский пояс – регион в США, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты.

30

DSM-5 – Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам, 5-е издание – использующаяся в США с 2013 года «номенклатура» психических расстройств.

31

Речь идет об Арлингтонском национальном кладбище – американском военном кладбище в пригороде Вашингтона, на территории которого захоронены участники войн, президенты, председатели Верховного суда и астронавты.

32

Речь идет о Джоне Харви Келлоге, американском враче, яростном противнике мастурбации, который активно участвовал в жизни общины адвентистов седьмого дня и стал изобретателем и производителем кукурузных хлопьев под известной и по сей день маркой Kellogg’s.

33

Сандей – десерт из мороженого, который обычно готовится из шариков мороженого, украшенных фруктовым сиропом или желе, измельченными орехами, шоколадом, взбитыми сливками и ягодами.

34

FEMA – Федеральное агентство по управлению в чрезвычайных ситуациях.

35

Салли Мэй – ассоциация студенческих кредитов.

36

Гидроксид натрия – наиболее мощный из трех возможных активных ингредиентов состава для химического выпрямления волос.

37

Джонас Солк – американский вирусолог, известен как один из разработчиков первых вакцин против полиомиелита.

38

Эффект «зловещей долины» – гипотеза, сформулированная японским инженером и ученым-робототехником Масахиро Мори, подразумевающая, что робот или другой объект, выглядящий или действующий примерно как человек, но не в точности так же, как настоящий, вызывает у людей-наблюдателей отвращение и неприязнь.

39

Мировая серия – решающая серия игр в сезоне Главной лиги бейсбола.

40

Автор, вероятно, имеет в виду опубликованную в Nature Communications в январе 2017 года работу команды английских ученых, которые пытались найти биологическое объяснение социологическим данным, полученным в США, о том, что безоружные чернокожие американцы становятся жертвами полицейских в два раза чаще, чем люди с белым цветом кожи. В ходе исследований оказалось, что люди во время учащенного сердечного ритма, вызванного работой гормона кортизола, на 10 % чаще воспринимают безобидный предмет в руках чернокожего как оружие.

41

Бандикут – австралийское сумчатое млекопитающее и персонаж видеоигр.

42

Зин – мини-журнал, издаваемый непосредственно автором.

Content

Рэйвен Лейлани
Жажда

1

2

3

4

5

6

7

8

Благодарности

Об авторе

Примечания